Барбара Мецгер

Санта-Клаус, или Отец на Рождество

Барбара Мецгер «Санта-Клаус, или Отец на Рождество», 2012

Оригинальное название: Barbara Metzger «Father Christmas», 1995

Перевод: Dinny

Коррекция: София, Elisa

Редактирование: Dinny

Худ. оформление: Elisa

Аннотация

У Грейс-Энн, вдовы героя войны, остались два драгоценных трехлетних мальчика-близнеца, без которых она не представляет себе жизни. Но герцог Уэр решил забрать у нее одного из детей. В конце концов, рассудил герцог, ему нужен наследник – а вдова может поделиться с ним одним мальчиком. В ответ Грейс-Энн собирается сражаться с ним изо всех сил.

Но все-таки дело происходит под Рождество, а это время для всепрощения. И, хотя джентльмен просто очарователен, нет никаких шансов, что мать отдаст ему свое дитя – или свое сердце – несмотря на подозрение, что Уэр замышляет похитить и то, и другое…

Барбара Мецгер

Санта-Клаус, или Отец на Рождество

От переводчика

Немного о том, почему перевод называется именно так.

В оригинале роман имеет название "Father Christmas" и, как и многие названия у Барбары Мецгер, имеет двойной смысл.

Во-первых, в переводе с английского "Father Christmas" означает "дед Мороз, рождественский дед, Санта-Клаус" и в самом конце романа эта версия будет обыграна.

Во-вторых, "Father Christmas" содержит намек на пробудившиеся отеческие чувства у герцога, и на то, что произошло это именно на Рождество.

История происхождения Санта-Клауса (Википедия).

Прообразом Санта-Клауса является общехристианский святой Николай Мирликийский (Санта – «святой», Клаус – «Николай»), известный по житию своей благотворительностью (помощью бедным людям в виде тайных подарков). Первоначально именно от его имени дарились в Европе подарки детям в день почитания святого по церковному календарю – 6 декабря.

Однако в период Реформации, выступавшей против почитания святых, в Германии и сопредельных странах Святой Николай был заменен в качестве персонажа, вручающего подарки, на младенца Христа, а день вручения подарков был перенесен с 6 декабря на период рождественских ярмарок, то есть на 24 декабря. В период Контрреформации в Европе персонаж Святого Николая снова стал дарить детям подарки, однако это стало происходить в конце декабря на Рождество. Но, например, в Нидерландах, где имя святого Николая произносят как Синтерклаас; от его имени детям дарят подарки либо на 5 декабря, либо на Рождество, либо на оба праздника.

Именно благодаря голландским колонистам, основавшим в 1650-х годах поселение Новый Амстердам, ныне известное как город Нью-Йорк, образ Святого Николая попал на североамериканский континент. При этом необходимо отметить, что английские пуритане, также осваивавшие Северную Америку, Рождество не отмечали.

В 1809 году в свет вышла «История Нью-Йорка» американского писателя Вашингтона Ирвинга, в котором тот рассказывал о голландских временах города, упомянув и обычай чествования Святого Николая в Новом Амстердаме.

В развитие истории Ирвинга в 1823 году Клемент Кларк Мур выпустил в свет поэму «Ночь перед Рождеством, или визит Святого Николая» („A Visit from St. Nicholas“ или «В Ночь перед Рождеством»„The Night Before Christmas“ либо, по первой строке, „Twas the Night Before Christmas“), в которой рассказал о некоем персонаже, дарящем детям подарки – Санта-Клаусе. Эта поэма впервые описала, как выглядит Санта-Клаус, как он передвигается (летит по небу на санях, запряжённых оленями, также упоминаются имена восьми оленей) и что, собственно, происходит, когда он посещает дом с подарками в Сочельник.

Эта поэма значительно повлияла на представления о Санта-Клаусе во всем англоязычном мире. До сих пор «В Ночь перед Рождеством» является одной из наиболее любимых Рождественских сказок в Америке.

На самом деле, более верно было бы вместо "Санта-Клаус" написать "Святой Николай", но уже с начала 19 века персонаж, раздающий детям подарки, перестал ассоциироваться со святым. Поэтому и в этом переводе – как и в его названии – я буду везде именовать его "Санта-Клаус".

Глава 1

Герцог Уэр нуждался в наследнике. Словно школьная дразнилка, эта отвратительная фраза то и дело мелькала в его сознании, всплывая на поверхность на волне бренди. И хотя его светлость обычно вел воздержанную жизнь, сегодня он был лишь пьяной тенью самого себя. Но потребуется нечто большее, чем тень, чтобы заставить его отправиться в «Олмак».

– Ад и все дьяволы! – Лиланд Уоррингтон, пятый и на данный момент, вероятно, последний герцог Уэр, снова посмотрел на часы. Десять часов, а все знают, что патронессы «Олмака» запирают двери в одиннадцать. Даже главный холостяк Лондона, обладающий богатством, титулом и приятной внешностью, не сможет попасть туда после колдовского часа.

– Проклятые ведьмы, – еще раз выругался Уэр, со стуком поставив бокал на столик, весьма кстати располагавшийся рядом с его очень удобным кожаным креслом в «Уайтс». – Будь оно проклято.

Его компаньон встрепенулся и выпрямился в кресле, обращенном к креслу герцога.

– Что такое? Вино испортилось? – Достопочтенный Кросби Фэншоу осторожно пригубил жидкость из своего бокала. – На мой вкус оно отличное. – И он заказал еще одну бутылку.

Баронет, которого с любовью называли Кроу [1] за далеко не мрачную манеру одеваться, выглядел намеренным контрастом своему давнему другу. Герцог был одет в лучшее, что мог предложить Уэстон: строгий вечерний черный с белым костюм, облегавший его широкие плечи и мускулистые бедра, тогда как тщедушная фигура Кроу Фэншоу была украшена малиновыми панталонами, шафрановым жилетом, лимонно-зеленым сюртуком с узкой талией. Герцог ответ взгляд. Фэншоу никогда не попадет в «Олмак» в подобной экипировке. Кроме того, Фэншоу и не нужно попадать в «Олмак».

– Нет, это не вино, Кроу. Это жена. Мне нужна жена.

Баронет просунул палец с маникюром под завязанный сложным узлом шейный платок, чтобы ослабить петлю, образовавшуюся при одной мысли о браке. Он вздрогнул.

– Дьявольские создания эти жены.

– Я выпью за это, – проговорил Уэр, и сделал это. – Но мне все равно она нужна, если я собираюсь произвести на свет следующего герцога.

– Ах. – Кроу понимающе кивнул, стараясь не потревожить свои напомаженные кудри. – Положение обязывает и все такое. Священная обязанность сословия пэров: произвести на свет других маленьких аристократов с голубой кровью, которые продолжат род. Я благодарю Небо за то, что титул носит мой брат. Пусть Верджил беспокоится насчет преемственности и поместий.

– Учитывая, что ты его наследник, ему следовало заняться этим. – Кроу Фэншоу не сумеет отличить кормовую свеклу от навоза, и они оба знали об этом.

Баронет не стал обижаться на замечание друга.

– Портить свои сапоги в грязи? Мой камердинер уволится, и что я тогда стану делать? Кроме того, Верджил сумел отлично заполнить свою детскую: у него два мальчика и девочка. Затем есть еще выводок сорванцов моей сестры, если ему понадобятся дополнительные силы. Я в безопасности. – Он поднял бокал, провозглашая тост. – Мои соболезнования, старина.

Уэр нахмурился, его густые темные брови нависли над карими глазами. Кроу легко смеяться, ведь в его душе не был выгравирован фамильный девиз Уэров: Semper servimus. Мы служим вечно. Вечно, черт бы все побрал, без необходимости напомнил себе герцог. Его наследие, все, для чего он был рожден и выкормлен, во что он верил – все это требовало наследника. Этого требовали последующие поколения, все эти акры земли и люди, зависящие от него, требовали это, тетя Юдора требовала этого! Бог, Король и Страна, вот чему служат Уэры, настаивала она. Что ж, Лиланд делал пожертвования церкви, занимал утомительное место в Парламенте, и служил в качестве дипломата, когда министерству иностранных дел требовались его услуги. Этого было недостаточно. В Библии написано «Плодитесь и размножайтесь», цитировала его бездетная тетушка. Королю, да благословит Бог его сумасшедшую душу, нужно было больше верных пэров, чтобы советовать и направлять его возмутительных потомков. А вся страна, если верить Юдоре Уоррингтон, придет к полному разорению без ватаги маленьких Уоррингтонов, подготовленных управлять обширными имениями и инвестициями Уэров. По крайней мере, под угрозой могла оказаться ее ежегодная рента.

Лиланд снова посмотрел на часы. Десять минут одиннадцатого. Герцог ощущал себя так, словно ему нужно было отправляться выдергивать зуб: одновременно и страшась этого момента, и желая, чтобы он поскорее завершился.

– Сколько времени на твоих часах, Кроу?

Кросби неловко затеребил многочисленные цепочки, пересекавшие его узкую грудь.

– Послушай, должно быть, у тебя назначена важная встреча, раз ты не сводишь глаз со своих часов. Кто же это может быть: эта новая рыжеволосая танцовщица из оперы или та эффектная вдова, которую ты вчера катал в своем фаэтоне? – Пока герцог свирепо смотрел на него, Фэншоу вытащил свой лорнет, затем печатку с фамильным гербом, и, наконец, добрался до кармашка для часов. – Пятнадцать минут одиннадцатого.

Уэр застонал.

– «Олмак», – вот все, что он смог произнести. Этого было достаточно.

Фэншоу уронил часы и схватил лорнет за ручку, украшенную драгоценностями, свисающими лентами и цепочками, после чего начал изучать своего друга в поисках признаков маразма.

– Мне послышалось, что ты произнес «Олмак».

– Я так и сделал. Говорю тебе, мне нужен наследник.

– Но «Олмак», Ли? Боже, должно быть, ты совсем спятил. То есть напился до потери рассудка. – Он отодвинул бутылку так, чтобы герцог не смог достать ее.

– Я еще не настолько пьян, – ответил его светлость, подвинув вино на место и заново наполнив свой бокал. – Я пообещал тете Юдоре, что взгляну на последний урожай наивных дебютанток.

Кросби осушил свой бокал в знак сочувствия.

– Я понимаю насчет наследника и все такое, но должен же быть более легкий путь, клянусь Юпитером! Я имею в виду, дочь моего брата дебютирует в этом году. У нее прыщи на лице. А все ее подружки хихикают. Подумай об этом, старина, ведь им сколько лет? Семнадцать? Восемнадцать? А тебе тридцать один!

– Тридцать два, – проворчал его светлость, – как мне не устает напоминать тетушка.

– Даже хуже. Ради всего святого, что у тебя может быть общего с одной из этих пустоголовых малюток?

– А что у меня общего с той рыжеволосой из оперы? Ей только восемнадцать, и единственная проблема, которую ты видишь – это то, что она пребывает в моей постели, а не в твоей.

– Но она же твоя любовница! Тебе не нужно разговаривать с ней, не то, что с женой!

Герцог поднялся, как будто бы собрался уходить.

– Поверь мне, я не собираюсь проводить с той женщиной, на которой женюсь, больше времени, чем это понадобится для зачатия сына.

– Если сын – это все, что тебе нужно, почему бы тебе не усыновить кого-нибудь? В конечном итоге это будет намного легче, да и удобнее тоже. У моей сестры детей в избытке. Я уверен, что она будет рада избавиться от одного или двух, ведь она всегда пытается свалить их на мою матушку, чтобы посетить тот или иной загородный прием.

Герцог проигнорировал предложение друга о том, что следующий герцог Уэр окажется вовсе не из рода Уоррингтонов, но все-таки сел в кресло.

– Это еще не все: моего сына не будут растить няньки, гувернеры и школьные учителя, которым мало платят.

– А почему нет? Нас воспитывали точно таким же образом, и мы выросли не такими уж и плохими, не так ли?

Лиланд снял воображаемую пушинку с рукава сюртука из первоклассной ткани. Не такими уж и плохими? Но при том не такими уж и хорошими, подумал он. Кроу стал добродушным бездельником, в то время как он сам вырос распутником, искателем удовольствий, украшением общества. О, герцог был добросовестным землевладельцем, по большей части – отсутствующим, и умудрялся появляться в Палате Лордов для всех важных голосований. В других случаях, его собственные развлечения – женщины, карты и спорт – имели для него первостепенное значение. В его жизни не было ничего полезного. Лиланд намеревался сделать из своего сына лучшего человека.

– Я собираюсь быть хорошим отцом мальчику, советчиком, учителем и другом.

– Это сумасшествие, вот что это такое. Пытаться стать другом какому-то сопливому сорванцу с ободранными коленками и червями в карманах. – Кросби вздрогнул. – Я знаю, какое лекарство нужно, чтобы избавить тебя от подобных бурлящих в мозгу идей. Почему бы тебе не поехать со мной на праздники в Фэншоу-Холл? Верджил будет счастлив поиграть с тобой карты и поохотиться, а моя невестка придет в восторг от того, что у нее гостит такой несравненный джентльмен. Племянница, которая выходит в свет в этом Сезоне, тоже будет там, так что ты сможешь увидеть, как безнадежны эти юные девчонки: сначала важничают и жеманничают, а через минуту – ударяются в слезы и вспышки раздражения. В самом деле, если тебе удастся поговорить с Розали о чем-нибудь, кроме безделушек и сплетен, то я съем свою шляпу. Но что лучше всего, моя сестра приедет в Холл со всем своим детским выводком. Нет, лучше всего будет, если вся эта орда подхватит свинку и останется дома. Но, клянусь, ты по-другому запоешь насчет этой отцовской ерунды, если проведешь хотя бы день с маленькими дикарями.

Уэр улыбнулся.

– Я не хочу оскорблять твою семью, но не умеющие себя вести сорванцы твоей сестры только доказывают мою точку зрения: весь этот процесс выращивания детей может быть усовершенствован, если его внимательно изучить.

– Поверь мне, Лиланд, маленькие дети совсем не то, что те новые сельскохозяйственные машины, о которых ты много читаешь. Приезжай и сам увидишь. По крайней мере, я могу пообещать тебе в Холле хороший винный погреб.

Герцог покачал головой.

– Благодарю тебя, Кроу, но я вынужден отказаться. Видишь ли, я по-настоящему устал проводить праздники с семьями других людей.

– Что я вижу, так это то, что ты страстно увлекся этой своей новой идеей. Продолжить род. Усеять провинцию своими копиями. Не успеешь опомниться, знаешь ли, как ты будешь толкать коляску вместо того, чтобы разъезжать в фаэтоне. Мне будет не хватать тебя, Ли. – Он вытащил кружевной платочек из рукава и приложил к глазам, в то время как герцог усмехнулся, глядя на это представление. Следующие слова Фэншоу превратили эту усмешку в такую свирепую гримасу, что менее храбрый человек – или менее верный друг – испытал бы искушение сбежать. – Не хочу быть неделикатным, но ты ведь знаешь, что брачные кандалы вовсе не гарантируют появление наследника.

– Конечно, я знаю об этом, черт бы все побрал! Я должен знать, ведь я уже был женат. – Герцог осушил свой бокал. – Дважды. – Он залпом выпил еще целый бокал, чтобы подчеркнуть то, что имел в виду. – И все понапрасну.

Фэншоу был не из тех, кто мог позволить другу пить одному, даже если его речь сделалась несвязной, а мысли – запутанными. Он снова наполнил свой бокал. Дважды.

– Не понапрасну. Оба раза ты получил хорошее приданое.

– В котором я не нуждался, – пробормотал его светлость в свою выпивку.

– И сбросил со спины мамаш-сводниц – до тех пор, пока не научился осаждать их амбиции, давая им ставший знаменитым отпор.

– Если бы я научился ему раньше, то не был бы сейчас в таком затруднительном положении.

Первый раз герцог женился по любви. Он влюбился в девицу, провозглашенную лучшей дебютанткой Сезона, а Карисса испытывала большую любовь к его богатству и титулу. Ее матушка сделала все возможное, чтобы Уэр никогда не разглядел скрывающуюся за красотой Бриллианта Сезона холодную мегеру с каменным сердцем, которая вовсе не хотела быть его женой: она хотела стать герцогиней. Не было таких причуд, которым Карисса не предавалась, рискованных удовольствий, которые она не позволяла бы себе, сумасшедших гонок, к которым она не присоединялась бы. До тех пор, пока она не сломала свою прекрасную шею во время скачек на двухколесных экипажах.

Второй брак герцога был заключен ради удобства, за исключением того, что никакого удобства в нем не было. Уэр тщательно выбрал спокойную, склонную к уединению девицу, чья бледная красота отличалась от яркости Клариссы так же сильно, как ночь отличается ото дня. Ее благородные родители сумели скрыть, торгуясь по поводу соглашения, что леди Флорис была болезненным ребенком, что своей воздушной внешностью она обязана слабому здоровью, а не какой-то элегантной красоте. Флорис была рада тому, что после их свадьбы осталась в тени – до тех пор, пока сама не превратилась в тень. А затем она и вовсе угасла. Уэр стал дважды вдовцом, так и не побывав в роли отца. Насколько ему было известно, он никогда даже не награждал ребенком ни одну из своих любовниц, но не хотел даже думать о том, что это могло означать.

– Сколько времени на твоих часах?

Кросби, моргая как сова, уставился на свои часы, а затем перевернул их правильной стороной вверх.

– Десять тридцать. Время еще раз выпить. – Он поднял свой бокал, пролив всего несколько капель на пышные кружевные манжеты. – За твою невесту.

Лиланд не смог сделать то же самое. Вино превратилось бы в уксус на его языке. Вместо этого он предложил собственный тост:

– За моего кузена Тони, именно из-за этого ублюдка я оказался в таком чертовом клубке.

Кросби выпил, но заметил:

– Если бы он был ублюдком, то тогда не имело бы значения, что этот глупец уехал и дал себя убить. Он в любом случае не смог бы стать твоим наследником.

Его светлость отмел это замечание в сторону элегантным, но слегка дрожащим взмахом руки.

– Все в порядке, Тони был настоящим Уоррингтоном, единственным сыном единственного брата моего отца. Моим наследником. Так что ему пришлось отправиться сражаться с Бони, когда военное министерство отказало мне.

– Они защищают герцогов, эти парни.

– И ему пришлось стать героем, везучему простофиле.

– Хм, не хочу быть чрезмерно скрупулезным, но везучие герои – это те, кто остались живы, а не мертвые.

Лиланд продолжил так, словно его друг ничего не говорил:

– И к тому же он оказался плодовитым героем. Старине Тони не пришлось беспокоиться о том, что он бесследно завершит свой земной путь. У этого обормота остались близнецы, мальчики-двойняшки, представляешь, а у Тони даже не было титула, чтобы передать его им или хотя бы акра земли!

– Мальчики-двойняшки, говоришь? Потомство Тони? Вот ответ на твой вопрос, Ли, а не какая-то легкомысленная юная мисс. Отправляйся и забирай юнцов, и расти их в своем стиле, если это то, что ты хочешь делать. Если хоть немного повезет, то они вырастут из пеленок, и ты сможешь отослать их в школу, как только устанешь от них. Это произойдет примерно через месяц, как я полагаю.

Уэр нахмурился.

– Я не могу отправиться и стибрить сыновей моего кузена, Кроу. Вдова Тони только что привезла их обратно с Пиренейского полуострова, вернувшись в дом родителей.

Фэншоу подумал с минуту, пожевывая нижнюю губу.

– Тогда женись на этой дамочке, говорю тебе. Ты получишь своих наследников с кровью Уоррингтонов, своих сорванцов, чтобы сделать из них настоящих английских джентльменов, и в придачу проверенную племенную кобылу. Кроме того, она не может быть страшной; у Тони Уоррингтона был вкус.

Герцог только поглядел на друга свысока, задрав свой нос с легкой горбинкой, и встал, чтобы идти.

– Она – дочь местного викария.

– Достаточно хороша, чтобы быть миссис майор Уоррингтон, ага? Но не годится в герцогини Уэр? – Баронет кивнул, не замечая, что уголки накрахмаленного воротничка рубашки привели в беспорядок его искусно уложенные кудри. – Тогда тебе лучше ковылять на Кинг-стрит, где высшее общество выставляет на продажу свои товары. Если только…

Уэр обернулся, словно утопающий, услышавший всплеск брошенной веревки.

– Если только…?

– Если только ты не попросишь у вдовы только одного ребенка. Она может пойти на это. Я имею в виду, много ли мужчин захотят взять жену, которой нужно содержать два памятных подарка в знак привязанности к покойному мужу? В любом доме викария, о котором я знаю, не так много места, да и ты сам говорил, что Тони не оставил после себя достаточно средств, чтобы прожить на них. Кроме того, ты можешь апеллировать к ее чувству справедливости. У нее есть два сына, а у тебя – ни одного.

Лиланд забрал у друга бутылку и бокал по пути из комнаты.

– Ты определенно слишком много выпил, дорогуша. Твои мозги ждут не дождутся, когда попадут на сушу.

А герцогу Уэру все так же был нужен наследник.

Вздымающиеся груди, трепещущие ресницы, льстивые ухмылки, стыдливое хихиканье – вот так выглядели полные надежд мамаши. Дочери были еще хуже. Тетя Юдора может отправиться кататься на коньках по Преисподней прежде, чем ее племянник вернется в «Олмак».

Уэр полагал, что он изучит урожай дебютанток с тактичного, ненавязчивого расстояния. Салли Джерси думала совершенно иначе. Вцепившись острыми, словно когти хищника, ногтями в его запястье, она таскала свою добычу от развязной красавицы к надменной наследнице, а затем – к увядшей, не пользующейся успехом девице. По окончании каждого мучительного, бесконечного танца, когда герцогу приходилось, волей-неволей, возвращать свою партнершу ее компаньонке, то ужасная Джерси уже поджидала свою жертву с очередной согласной жертвенной девственницей.

Герцогу Уэру потребовалось глотнуть свежего воздуха.

Он сказал привратнику у двери, что собирается выкурить сигару, но вовсе не волновался насчет того, пустит слуга его обратно или нет. Лиланд вышел не для того, чтобы курить. Он вообще не имел такой привычки, но подумал, что с таким же успехом, мог бы и обзавестись ей сейчас. Возможно, дурной запах, пожелтевшие пальцы и зубы, покрытые пятнами, смогут отпугнуть некоторых из этих гарпий, но он сомневался в этом.

Несмотря на влажный, холодный воздух, герцог оказался не один на внешних ступенях брачной ярмарки. Поначалу все, что он мог видеть в пасмурной ночи – это огонек едкой сигары. Затем из тумана выступил джентльмен моложе Уэра.

– Это вы, Уэр? Здесь, в «Олмаке»? Я не могу в это поверить, – воскликнул Найджел, отпрыск дома Эллерби, который, по слухам, слегка обветшал. Отсюда и появление юного барона в «Олмаке», пришел к выводу Лиланд. – Черт, жаль, что я не успел сделать ставку. – Очевидно, именно склонность к азартным играм была причиной стремительно пустеющих сундуков Эллерби.

– Ставку? Какую ставку?

– На то, что вы приедете в «Олмак», герцог. Ей-богу, должно быть, это какое-то известное пари! С кем вы его заключили? Как долго вам нужно оставаться здесь, прежде чем забрать выигрыш? Сколько…

– Нет никакого пари, – Уэр тихо вмешался в восторженный перечень вопросов юнца.

Сигара выпала из пальцев Эллерби. Его рот приоткрылся.

– Нет пари? Вы имеете в виду…?

– Я пришел сам по себе. Чтобы оказать услугу своей тете, если хотите знать.

Эллерби сложил два и два, и, к удивлению герцога, выпалил верный, приводящий в уныние ответ:

– Боже мой, подождите, пока акулы не учуют в воде свежую кровь. – Он мотнул головой, безвольным подбородком и всем прочим, в сторону величественных дверей позади них.

Лиланд поморщился.

– Слишком поздно, они уже почуяли запах.

– Господи, теперь девицы будут падать в обмороки в ваши объятия, и сваливаться с лошадей на ваш порог. На вашем месте я бы покинул город. Кроме того, если пройдет слух, что вы появились на рынке в поисках новой невесты, то вы нигде не будете в безопасности. Со всеми этими праздничными загородными приемами, вас просто засыплют приглашениями.

Герцог мог только согласиться. Так уж повелось на свете.

– Пожалуйста, ваша светлость, – прохныкал Эллерби, – не принимайте приглашение леди Карстейр. Я буду занимать слишком скромное положение за столом, если вы его примете.

Лиланд был тоже не из тех, кто медленно соображает, поэтому он кивнул в сторону закрытых дверей.

– Скажите мне, которая из них мисс Карстейр, чтобы я смог уклониться от представления ей.

– Девица наряжена в красновато-коричневый тюль, ее волосы – мышино-коричневого цвета, завиты в толстые колбаски, и к тому же она косит. – На недоверчивый взгляд Уэра, юный лорд добавил: – И у нее десять тысяч в год.

– Думаю, что смогу не поддаться чарам этой леди, – сухо заметил Уэр, а затем был обязан выслушать благодарность этого самодовольного хлыща.

– И я дам вам отличный совет, герцог: если вы примете приглашение на один из этих загородных приемов, то запирайте свою дверь и никогда не ходите никуда в одиночку. Все эти мисс и их мамаши крикнут «скомпрометировали» быстрее, чем вы сможете вымолвить хотя бы одно слово.

Лиланд серьезно поблагодарил лорда Эллерби за совет, надеясь, что барон не настолько поднаторел в компрометирующих ситуациях, чтобы попытаться поймать богатую жену подобным приемом негодяя. И так уже достаточно плохо, что он охотится за состоянием. Герцог пожелал ему удачи с мисс Карстейр, но отклонил предложение Эллерби о совместном возвращении внутрь. Его светлость был сыт по горло. И нет, заверил Уэр барона, он не собирается принимать ни одно из праздничных приглашений. Герцог Уэр собирался провести Рождество прямо там, где и должен – в Уэр-Холде, рядом с Уэрфилдом в графстве Уорикшир – вместе со своей семьей: престарелой тетушкой и двумя малютками кузенами.

Перед тем, как отправиться в постель этой ночью, Лиланд принял еще немного бренди, чтобы избавиться от головной боли, которую заработал. Он уселся за стол, чтобы написать своему агенту в Уэрфилд – известить домашних о его планах, а затем начал сочинять письмо вдове Тони, приглашая ее в замок. Однако перед тем как он сумел забраться намного дальше приветствия, последнее, пьяное предложение Кроу Фэншоу всплыло в его сознании: герцог Уэр должен получить свою справедливую долю.

Глава 2

– Из всех вопиющих, высокомерных, заносчивых…

Викарий Беквит откашлялся.

– Достаточно, Грейс-Энн.

– Нет, папа, отнюдь не достаточно. Этот… этот прохвост думает, что сможет просто заявиться в деревне Уэрфилд и забрать Уилли! Я что, его вассал как в феодальные времена, раз какой-то нечистый на руку герцог может потребовать моего перворожденного сына? Ей-богу, я ему не уступлю!

– Я сказал, этого достаточно, Грейс-Энн, – твердо заявил викарий. – Я не потерплю богохульства за обеденным столом, так же, как и непочтительного отношения к людям, превосходящим тебя, которое ты изливаешь в невинные уши Пруденс.

Превосходящим? Грейс-Энн вскипела, но посмотрела через стол туда, где сидела ее младшая сестра. Белокурая головка Пру была почтительно склонена, но не достаточно для того, чтобы Грейс-Энн не заметила усмешки на ее губах или злобного блеска во взгляде. Если за этим столом и была невинность, то у переваренного каплуна ее было больше, чем у семнадцатилетней Пруденс.

Когда Грейс-Энн уже была готова продолжить спор – в самом деле, она так разозлилась, что швырнула бы посуду, если бы все еще находилась в Португалии – но ее мать умоляюще проговорила:

– Пожалуйста, дорогая, мои нервы. – Миссис Беквит в кресле на колесах на другом конце скудно заставленного стола промокнула лоб клочком ткани.

Грейс-Энн утихла, и посвятила себя обезглавливанию вареного пастернака. Ей пришлось проглотить гнев, когда ее отец разгладил тисненую страницу, на которой было написано письмо Уэра – письмо, которое, как она не могла не заметить, было адресовано ей, миссис Энтони Уоррингтон, – и заявил:

– Претензии его светлости на Уэллсли вовсе не являются из ряда вон выходящими, дочь. Я должен подумать об этом.

Грейс-Энн опустила нож и вилку. Она ненавидела пастернак, а каплун на вкус напоминал опилки. Так спокойно, как только ей это удалось, подавляя желание закричать, она произнесла:

– Здесь не о чем думать, папа. Уэллсли – Уилли – такой же мой сын, как и Лесли. Я никогда не позволю кому-то другому растить кого-то из них, и не важно, герцог он или нет.

– Ты ведешь себя опрометчиво и эмоционально, дочь. – Викарий сумел выразить свое неодобрение, пережевывая зеленую фасоль. Но опять же, у викария никогда не было трудностей с тем, чтобы выражать неодобрение. – И эгоистично. Подумай о тех преимуществах, которые сможет обрести юный Уэллсли.

Грейс-Энн знала, что ее отец думал о преимуществах, которые он обретет, позволив Уэру забрать Уилли: благодарность богатого покровителя, и на одного маленького мальчика меньше – меньше шума, беспорядка и расходов для его скудного домашнего хозяйства. Кроме того, она подозревала, что ее отец считал идентичных близнецов ошибкой природы, чем-то дьявольским. Он с облегчением вздохнет, когда дьявольская примесь покинет его очаг.

Беквит все больше воодушевлялся.

– Я не должен напоминать тебе о том, что то, что я могу обеспечить в качестве дохода приходского священника, никогда даже не сможет сравниться с тем, что сумеет предложить Уэр. Подумай об образовании Уэллсли, его карьерных возможностях, о шансе улучшить свое положение в этом мире.

– О шансе стать прожигателем жизни, безразличным ко всему, как и его благодетель? О возможности сделаться распутником? Или, может быть, ты полагаешь, что трехлетний Уилли нуждается в уроках заносчивости? Это то, чего ты хочешь для своего внука?

Беквит обратил на ее возражения столь же мало внимания, сколько уделил бы протестам каплуна, не согласного с тем, что его едят.

– Я уверен, что, поразмыслив, ты не захочешь удерживать мальчика на основании глупых предубеждений и праздных слухов. Подумай, насколько дальше в направлении Лесли смогут растянуться наши ограниченные ресурсы, если герцог возьмет на себя воспитание Уэллсли. Да, настоящая мать отказалась бы от своих причуд, чтобы поступить так, как будет лучше для ее ребенка.

– Причуды? Вот как, я…

– Кухарка сказала мне, что Мэй Тернер заболела, Грейс-Энн, дорогая, – прервала дочь миссис Беквит дрожащим голосом. – Может быть, ты навестишь ее сегодня днем? Разумеется, я пошла бы сама, но…

– Конечно, мама. – Грейс-Энн вернулась к пастернаку, который бесцельно гоняла по тарелке, несмотря на сердитый взгляд отца. По крайней мере, ее возраст – двадцать три года, а также материнство и статус вдовы давали ей привилегию оставлять еду на своей тарелке. Бог свидетель, ей пришлось сражаться за каждое из всех прочих прав. Но ее дети? Нет, никто не сможет украсть их у нее.

– Я согласна с папой, Грейс, – заговорила Пруденс, хотя никто не спрашивал ее мнения. – Я думаю, что ты должна, по крайней мере, обдумать предложение герцога забрать Уилли. В конце концов, это ведь не означает, что ты никогда больше не увидишь его. Он будет жить по соседству, в Уэр-Холде. Ты сможешь приходить туда в любое время.

– И брать с собой младшую сестру, чтобы подбодрить его, особенно когда герцог будет в резиденции, или если случиться пригласить к себе гостей? В особенности, молодых и холостых гостей, которые обладают привлекательной внешностью? – Грейс-Энн не смогла удержаться от сарказма в голосе; Пруденс никогда не совершала поступков без эгоистичного мотива. Благополучие Уилли было настолько далеко от главных соображений Пру, что девчонка умудрилась потерять обоих близнецов, когда обнаружила молодого ирландца, с которым можно было пофлиртовать. Грейс-Энн не могла слишком сильно винить сестру, так как в Уэрфилде практически не было ни красивых молодых людей, ни веселых развлечений, которые викарий посчитал бы подходящими для своей дочери. Грейс-Энн хотелось бы разнообразить жизнь юной девушки, так как это, несомненно, подсластило бы ее характер, но не собиралась делать этого за счет Уилли.

– Что плохого в том, чтобы хотеть посетить замок? – пожелала узнать Пруденс. – В самом деле, его светлость может даже пригласить нас остаться – с тем, чтобы Уилли не скучал по дому.

Грейс-Энн улыбнулась при мысли о том, что Уилли будет утешать любящая тетушка, которая всего лишь вчера угрожала ему щеткой для волос за то, что он коснулся ее муслинового платья измазанными джемом пальчиками. Грейс-Энн перестала улыбаться, когда отец велел Пруденс прекратить глупые мечтания. Он никогда не позволит ступить даже на порог Уэр-Холда, когда герцог будет принимать своих распутных друзей, и не разрешит ей остаться там на ночь, и не важно, сколько вдовых сестер будет составлять ей компанию.

– Никогда.

– Твоя репутация, дорогая, – прошептала миссис Беквит, в надежде избежать очередного злобного взрыва, когда Пруденс поджала губы. Но ей стоило посмотреть на другую дочь.

– Что ты подразумеваешь под тем, что Пруденс не может остаться там? – разбушевалась Грейс-Энн. – Компания Уэра годится для твоего внука, но не подходит твоей дочери? Если ее доброе имя не сможет пережить даже присутствия этого распутника, то как это повлияет на моральный облик бедного Уилли?

– Тихо! – загремел в ответ мистер Беквит. – Я не потерплю подобной перебранки за своим обеденным столом. Извинись перед своей матерью, Грейс-Энн, и постарайся выказывать больше уважения к тем, кто старше тебя. Дискуссия окончена.

– Извини, мама, я не хотела расстраивать твои нервы. Давай я отвезу тебя в гостиную, до тех пор, пока не подадут чай. Может быть, Пру сыграет для нас. Ты же знаешь, это всегда успокаивает тебя.

Миссис Беквит удалось задремать возле камина, несмотря на то, как Пруденс выстукивала свое недовольство на фортепиано. Грейс-Энн взялась за свое вязание – яркие шарфы и варежки для нуждающихся детей прихода, включая ее собственных.

Спустя слишком короткий промежуток времени Пруденс повернулась на своем стуле и прорычала – достаточно тихо, чтобы мать продолжала спать:

– Это нечестно. Я никогда никуда не выезжаю и ничего не делаю!

– Но, Пру, тебе только семнадцать, – попыталась посочувствовать ей Грейс-Энн.

– Все другие девушки ездят на ассамблеи и вечеринки. Люси Макстон уже помолвлена, а она вовсе не старше меня! А теперь самый привлекательный джентльмен во всем графстве приезжает на праздники, и едва ли мне удастся встретиться с ним, если папа будет настаивать на своем. Говорят, что Уэр – отъявленный негодяй.

Грейс-Энн подняла глаза от вязания.

– Полагаю, что привлекательный и отъявленный негодяй – это не тот жених, которого заботливые родители ищут для своих юных дочерей. – Она нахмурилась, глядя на варежки у себя на коленях. – Но, тем не менее, ты сумеешь встретиться с ним. Он должен нанести нам визит, брюхатый червяк.

– А я полагаю, что ты устроишь ему настоящую шумную выволочку, – хихикнув, пробормотала Пру. – Надеюсь, что я буду рядом, чтобы услышать это, хотя и не знаю, откуда ты возьмешь смелость. Я имею в виду – он же настоящий герцог, Грейси.

– Он просто человек, Пру, даже если более упрямый и беспардонный, чем большинство.

– Тем не менее, я восхищаюсь твоей отвагой. Ты даже споришь с папой. Я помню, когда он не позволял тебе выходить замуж за Тони, но ты настояла на том, чтобы соединиться с мужчиной, которого любишь. Это была самые романтичные слова, которые я когда-либо слышала. В самом деле, все то время, пока тебя не было, я мечтала о красивом солдате, который приедет и украдет меня отсюда.

– Папа сдался потому, что его приход зависел от кузена Тони, Уэра, – заметила Грейс-Энн. – Кроме того, мой брак состоял не из одной романтики. Португалия была просто ужасной, а Тони всегда находился за многие мили от меня, подвергаясь опасности.

– Но у тебя все равно была великая страсть, невзирая на папу. – Пру вздохнула и продолжила брякать по клавишам. – Он не разрешит мне даже пригласить Лайама на чай.

– Мистер Халлоран – ирландец, Пру. Ты же знаешь, что папа не одобрит.

– Но это так несправедливо! В самом деле, папа назвал Лайама зазнавшимся грумом только потому, что он помогает сквайру создавать конюшню. Папа даже не стал слушать, когда я сказала ему, что отец Лайама владеет конюшней, где разводит скаковых лошадей, самой лучшей во всей Ирландии.

– Пру, скаковые лошади предназначены для того, чтобы делать на них ставки, а ты знаешь, что папа одобряет это не больше, чем еретиков.

– Лайам не еретик! – настаивала Пруденс. – Кроме того, папа ничего не одобряет! Ты знаешь, что наш дом – единственный во всей деревне, в котором нет ни единого рождественского украшения? В доме викария! Мы похожи на детей сапожника, которые бегают босиком. Даже в самом бедном коттедже на двери висит веточка остролиста!

– Папа говорит, что это языческая традиция, чтобы отгонять нечистую силу, и она не имеет ничего общего с настоящим празднованием Рождества, точно так же, как хождение по домам с пением рождественских песен или загадывание желания на рождественский пудинг.

– О, я все это знаю, – пожаловалась Пруденс. – Рождественское полено произошло от римских сатурналий [2], а омела – всего лишь повод для распущенного поведения, – продекламировала она, имитируя зычный голос отца.

Из-за смеха ни одна из девушек не услышала приближение отца, пока он не ударил кулаком по приставному столику.

– Я добьюсь уважения в этом доме! – заорал он, отчего его жена в испуге проснулась и спросила, не пора ли уже пить чай.

– Да, папа. – Пруденс вскочила и сделала торопливый реверанс. – Я пойду и помогу кухарке с подносом.

– Да, папа, – прошептала Грейс-Энн. – Я пойду проверю, все ли в порядке с мальчиками.

«Да, папа». Сколько раз в своей жизни Грейс-Энн произносила эти самые крошечные слова, которые, тем не менее, лишали ее личного мнения, своих желаний, да и самой себя тоже?

Она стояла в спальне сыновей, крохотной комнатенке под карнизом крыши, рядом с помещением для прислуги, где детские игры не могли потревожить викария или его болезненную жену. Мальчики сплелись вместе на матрасе, словно щенки, раскраснелись ото сна, их темные кудри все еще были влажными после ванны. Грейс-Энн все равно могла различать их, даже когда они спали, в одинаковых ночных рубашках с одинаковой вышивкой на воротничках. Больше никому в доме это не удавалось. Никто в доме ни разу не попытался сделать это за те три месяца, прошедшие после их возвращения с Пиренейского полуострова. Миссис Беквит была слишком слаба, Пру – поглощена собой, слуги перегружены работой, а викарий считал близнецов кощунством. А Грейс-Энн считала, что они – самое прекрасное, что она когда-либо видела. Иногда у нее наворачивались слезы, даже когда она просто смотрела на мальчиков – так они были совершенны. Если ей никогда не повезет увидеть небесного ангела, то она все равно сможет умереть довольной. Если ей никогда не обрести другого благословения в жизни, то Уилли и Лесли будет вполне достаточно. Они принадлежали ей. Никогда, ни за что Грейс-Энн не скажет «да, папа» и не позволит ему забрать у нее детей.

Грейс-Энн взбунтовалась только еще один раз за всю жизнь – почти шесть лет назад, когда ей было семнадцать, как сейчас Пру, когда она встретила Тони. Она угрожала сбежать с ним, если отец не даст разрешения на их брак. Грейс-Энн всегда подозревала, что викарий уступил, скорее всего, потому, что хотел заполучить в родственники герцога, а не из-за страха потерять старшую дочь. Опять же, сама она начала подозревать, что так упорно настаивала на этом браке больше ради того, чтобы покинуть дом, чем ради любви к Энтони Уоррингтону. О, Тони был так обаятелен и красив в своем новом алом полковом мундире, настолько переполнен жизнерадостностью и мечтами о том, что будет после того, как он разобьет Наполеона. Смогла бы хоть одна неопытная, слишком опекаемая девушка не влюбиться в него? А то, что он уезжал в полк через шесть недель, только добавляло драматизма к этим запретным романтическим отношениям.

Имена вступающих в брак были оглашены, преподобный Беквит провел церемонию, а мама плакала. Пру была просто восхитительна в роли подружки невесты, а образцовый герцог лично выступал в качестве шафера своего кузена. Вся деревня явилась, чтобы засвидетельствовать, какую отличную партию сделала маленькая мисс Беквит.

Розовый туман быстро развеялся, когда Тони получил предписание раньше, чем он сумел устроить проезд Грейс-Энн на Пиренейский полуостров. Без военных кораблей она не могла плыть в безопасности, так же, как не могла путешествовать в одиночку. К тому же ей и вовсе не удалось бы официально прибыть в штаб-квартиры, пока Тони не сумеет получить разрешение у командира, который был известен тем, что питал неприязнь к офицерским женам. Он полагал, что женщины отвлекают его солдат. Чем моложе и красивее, тем больше отвлечение.

Итак, Тони оставил свою новобрачную у хворой матери в маленьком арендованном домике на окраине Челтенхема, где болезненная женщина могла лечиться водами. У Грейс-Энн никогда не пропадало скребущее подозрение, что Тони женился на ней как раз по этой причине: чтобы обеспечить компанией свою лихорадочную матушку, а самому с чистой совестью уйти на войну. Она провела целый год в этом мрачном месте, полном допотопных инвалидов, в качестве бесплатной компаньонки при умирающей женщине. Ухудшающееся здоровье миссис Уоррингтон сделало Грейс-Энн еще более одинокой, чем она была в Уэрфилде, где, по крайней мере, у нее были приходские обязанности и младшая сестра. Тони писал нерегулярно, его отпуск домой вечно откладывался. Он сумел вернуться в Англию на похороны. Теперь уже не было причины оставлять жену дома – да и оставить ее было не с кем – поэтому Тони наконец-то согласился взять Грейс-Энн с собой, когда возвращался на Пиренейский полуостров.

В этот раз он поручил ее заботам жены британского посла в Португалии, за много миль от своей позиции на передовой линии. Иногда он пропадал днями – или неделями, и Грейс-Энн не могла охладить его энтузиазм к битвам своим беспокойством.

Однако ему нравилось выставлять ее напоказ перед своими товарищами-офицерами, и он делал это, когда удавалось приехать к жене в перерывах между боями. Грейс-Энн снабжала его горячими ваннами, хорошей едой и чистой одеждой, когда бы он ни приезжал. Через день-другой Тони целовал ее на прощание в лоб и называл ее лучшей женой, какую только может иметь офицер, перед тем, как уехать. Без сомнения, он любил ее, но еще Тони обожал войну. Он расцветал в моменты опасности, смеялся над риском, радовался товариществу коллег-офицеров и верных войск. Грейс-Энн ненавидела все, что было связано с войной: грязь, жару, раненых людей, друзей, которых удалось обрести и так быстро потерять. Она ненавидела ограниченный мир ставки главного командования, косное, узкое общество офицерских жен. Но больше всего она ненавидела бесконечный, всеохватывающий страх, который она испытывала за своего бесшабашного мужа. Она почти возненавидела Тони за все те случаи, когда он рисковал собой.

А затем у нее появились близнецы, и ничто другое не стало иметь для нее такого значения. Ее миром стала детская комната, а не поле битвы. А Тони стал еще больше гордиться своей молодой женой.

А затем он внезапно умер – ей принесли его алый мундир и шпагу для сыновей – и Грейс-Энн вместе с сыновьями и вещами погрузили на следующий корабль, сопроводив, волей-неволей, в дом приходского священника в Уэрфилде. Никто не спросил ее мнения, никто не дал ей выбора. Теперь она жила дома в деревне Уэрфилд, в графстве Уорик, вернувшись к роли послушной дочери своего отца, исполнительной компаньонки своей матери. Но Грейс-Энн все еще оставалась матерью Уилли и Лесли, и это никогда не изменится. Она сбежит в Америку вместе с мальчиками, прежде чем позволит какому-то надменному аристократу хотя бы положить руку на голову одного из них.

Конечно же, ее могут ожидать трудности и приобретением билетов, учитывая, как мало монет ей удалось отложить из жалких грошей, выдаваемых ее отцом. Она и ее сыновья живут за счет его благотворительности, не уставал замечать экономный викарий, и Грейс-Энн, естественно, верила в то, что это правда. Никто никогда не обсуждал с ней денежные дела, но она предположила, что ее вдовья доля оказалась ничтожной, так как у нее не было приданого. Тони обычно гладил ее по руке и заявлял, чтобы она не забивала свою хорошенькую головку такими скучными темами. Викарий сказал ей, что те деньги, на которые она могла иметь право, едва покрывали расходы, а совсем небольшая часть была отложена на образование детей.

Так что Грейс-Энн никогда не просила денег для себя. Она сшила траурные платья из самого прочного черного материала, с тем, чтобы они прослужили как можно дольше, и обходилась без всех тех безделушек, которые воспринимаются как сами собой разумеющие другими женщинами ее возраста. Вдова также пыталась отплатить услугами за те средства, которые так неохотно тратил ее отец. Она делала красивые копии проповедей викария, причем половина их была написана ею. Она взяла на себя приходские обязанности своей матери: навещала бедняков и больных, вела классы воскресной школы и женские комитеты. Грейс-Энн даже сделала попытку научить Пруденс благоразумию [3]. При этом она пыталась управлять скудно финансируемым домашним хозяйством с нехваткой слуг.

Между делом, она училась управлять своим неуживчивым отцом. Кажется, у викария всегда находились деньги для собственного комфорта и научных интересов, так что Грейс-Энн упражнялась в тонкой форме вымогательства.

У нее было бы больше времени помогать ему, объясняла Грейс-Энн, если бы она смогла нанять надежную няню для близнецов. В самом деле, она сможет даже начать составлять каталог его драгоценной коллекции религиозных книг. И если подумать, ведь с более внимательным присмотром, чем под блуждающим взглядом Пруденс, мальчики никогда не смогут снова забрести в его библиотеку, чтобы поупражняться в рисовании на последней проповеди. А что касается новой повозки с пони, которую просила Грейс-Энн, то, видит Небо, она смогла бы выполнять свои поручения среди прихожан и в деревне намного быстрее, чем если будет ходить пешком. Она сможет развести шесть банок супа тем, кто не выходит из дома, остановиться у мясника, забрать почту, убедиться, что братья Ригг знают об изменениях в репетициях хора и успеть вернуться домой вовремя, чтобы помочь кухарке приготовить ленч. И, самое главное, она сможет брать с собой тараторящих, непослушных маленьких обезьянок – своих детей. Грейс-Энн получила повозку. И деньги на карандаши и бумагу для мальчиков, чтобы они не пользовались принадлежностями викария, и пенни на лакомства, чтобы они так часто не путались под ногами кухарки в кухне. Конечно же, мальчикам следует теплее одеваться, ведь они приехали из более жаркого климата Пиренейского полуострова. Их дедушка не захочет, чтобы они подхватили инфекционные болезни, не так ли? Услуги доктора так дорого стоят.

Единственное, что Грейс-Энн не смогла выпросить у скупого священника, так это деньги на Рождество. В отличие от Пру, она хорошо знала, что не стоит становиться между викарием и его самыми твердыми убеждениями. Так что вдова вязала варежки и оставалась на ногах допоздна, выпекая имбирные пряники в форме человечков, а также доставала гирлянды остролиста из повозки до того, как они добирались до конюшни. Так или иначе, но у них будет Рождество. Она сумеет сделать это, точно так же, как научилась управлять отцом. А что касается этого ужасного герцога, то она сумеет справиться и с его надменной светлостью в Уэр-Холде тоже!

Глава 3

Герцог Уэр ненавидел те моменты, когда оказывался в глупом положении. Вот почему он так редко злоупотреблял вином. Алкоголь слишком часто заставляет человека забывать о своих манерах – или о моральных принципах, ослабляет связь между его мозгом и языком, до тех пор, пока один только Бахус ведает, что за бред начинает извергать пьяница. Вот почему в то утро после «Олмака», когда его светлость проснулся и обнаружил, что его голова лежит на столе в библиотеке, а во рту, по вкусу и ощущению, словно спрятался пересохший еж, первым его желанием было протянуть руку за путаным письмом, которое он предыдущей ночью написал вдове Тони. На самом деле, первым делом он уволил слугу, который раздвинул портьеры и впустил солнце, пронзившее гудящую голову герцога, как стрела, смазанная особенно едким ядом, тем, что вызывает у человека желание умереть и сделать это быстро.

Вторым делом он глотнул горячего кофе, принесенного услужливым лакеем, так что Ли снова нанял его на работу. Кофе лишь чуть-чуть помогло герцогу восстановить равновесие – но зато в его памяти всплыли все вчерашние события: «Олмак», предостережения Эллерби, тупоголовый план Кроу попросить у вдовы кузена одного из ее близнецов, и то, что идея Фэншоу не казалась такой уж дурацкой в три часа утра пьяному в стельку герцогу. Никому не нужна пара одинаковых мальчиков, логически рассуждал он. Другое дело – упряжка лошадей. Или пара дуэльных пистолетов. А мальчики – нет. Боже мой, он ведь на самом деле выразил эти высокопарные мысли в своем письме, вспомнил Уэр. Вот тогда-то он и потянулся за этим проклятым письмом.

Проблема заключалась в том, что герцог был щедрым хозяином, справедливым, но при этом требовал, чтобы его верные слуги работали расторопно. Они предвосхищали каждую его нужду и желание. Отсюда горячий кофе. И, как следствие, отсутствие письма. Увидев сложенное, запечатанное, присыпанное песком и франкированное письмо на столе его светлости, один из преданных слуг немедленно оправил послание по адресу.

В этот раз Уэр свалял первоклассного дурака.

Конечно же, он намеревался извиниться, когда приедет в Уэр-Холд, в Уорике. Естественно, это будет мучительно – извиняться за свое неджентльменское поведение перед деревенским ничтожеством, но эта женщина была вдовой его кузена, в конце концов. Герцог собирался исправить ситуацию, подняв содержание вдовы или что-то подобное. Но он вовсе не намеревался встретиться лицом к лицу с разбушевавшейся ведьмой спустя всего несколько часов после прибытия в родовое поместье.

Вдова Тони ворвалась в массивные двери древнего замка, словно Фурия [4], ищущая отмщения, уродливый черный плащ развевался позади нее, когда она увидела свою жертву, пересекавшую Большой Холл, и направилась к ней ожесточенными шагами.

– Вы! – закричала женщина, и ее крик, похожий на голос рока, эхом отозвался в комнате с высоким потолком, ошеломив герцога, его дворецкого, трех лакеев и горничную. Лиланд готов был поклясться, что вздрогнул даже один из комплектов доспехов.

Горгона [5] – или Грейс-Энн, потому что он наконец-то узнал жену своего кузена – надвигалась на Уэра. Лиланду пришлось напомнить себе, что джентльмен не бежит перед лицом опасности, особенно в присутствии своих слуг. Поэтому он отослал прислугу. Этот поступок оказался тактической ошибкой, потому что, как оказалось, миссис Уоррингтон сдерживалась до тех пор, пока они не остались наедине. У Валькирий [6] тоже есть свои правила. Теперь она набросилась на него, начав с бесчувственного и бесчеловечного, сделав небольшую паузу для заносчивого и деспотичного, прежде чем перейти к распутнику и повесе. Вдова не обвинила герцога в том, что он пристает к детям, но он мог видеть, что эти слова вертятся у нее на кончике языка. Она уже признала его виновным и, вероятнее всего, только дожидалась своего времени перед тем, как снять со стены одну из средневековых алебард и произвести казнь.

Пока миссис Уоррингтон ругала его на все корки на английском, испанском, португальском и простонародном кокни – плавание домой, должно быть, было очень интересным, догадался он, – Лиланд воспользовался этим временем, чтобы рассмотреть возлюбленную Тони. Возлюбленную, ха! Он помнил милую юную невинную девушку, которая тихо говорила, была простодушна и доверчива, прекрасна и нежна, как и ее имя. Уэр помнил, что счел Тони счастливчиком. Его кузену все еще везло; ему больше не придется иметь дело с этой мегерой. Кроме того, что она превратилась в грубую крикунью, Грейс-Энн похудела, ее кожа потемнела от испанского солнца – и она совсем отстала от моды. Ее траурное платье больше напоминало бесформенный мешок, а волосы были зачесаны назад в беспорядочный пучок, прикрытый черным чепцом, который даже под страхом смерти не надела бы его самая последняя судомойка. А ее нос покраснел от холода. Крошечная капля повисла на его кончике. Вдова была просто великолепна.

Уголки рта Уэра поползли верх, отчего Грейс-Энн едва не хватил удар.

– Ну-ну, смейтесь. Для вас все это – большая шутка, то, что вы можете разрушить целую семью! «Я хотел бы попытать силы в воспитании детей», – процитировала она фразу из злополучного письма. Лиланд поморщился, но прежде, чем он смог извиниться, вдова продолжила свою высокопарную речь: – Почему вы не можете остановиться на том, чтобы пробовать свои силы в рисовании картин маслом или сочинении стихов, как и все другие праздные, бесполезные дилетанты, принадлежащие к вашему классу? Подумать только, что Тони умер, защищая ваш образ жизни, когда французы, в конце концов, могли принести нам правильные идеи!

Теперь, когда ее грудь вздымалась, чтобы поспевать за этой тирадой, Уэр мог видеть, что Грейс-Энн похудела далеко не везде. В действительности, рождение детей вызвало не только появление безумного материнского инстинкта. Если ее прилично одеть…

– Вы можете склонить моего отца на вашу сторону, – кричала Грейс-Энн, – и попросить своего беспутного друга принца-регента защищать ваше дело. Вы можете потратить все свое состояние, до последнего пенса, подкупая юристов. Кто его знает, может быть даже Бог на вашей стороне, иначе Он никогда не привел бы вас сюда, чтобы издеваться надо мной. Но все это не имеет значения! Я клянусь всем, что мне дорого, что вы никогда не отберете у меня сыновей!

Уэр собирался предложить свои искренние извинения, в самом деле, собирался. Но вместо этого он услышал, что делает предложение совершенно иного характера:

– Так как вы не позволяете мне взять мальчика, моя дорогая, то, возможно, вы будете готовы приехать вместе с ним? На одной из сдаваемых в аренду ферм пустует коттедж. У вас будут все удобства, которые только можно купить за эти самые пенсы. Я могу быть очень щедрым.

– Вы можете отправляться к дьяволу!

Боже, каким-то образом он сумел забыть, что она – дочь викария, а не искушенная городскими удовольствиями вдова. Что еще раз доказывало, что прирожденный дурак может выставить себя на посмешище и без помощи алкоголя.

Грейс-Энн застыла на месте, ее рот открывался и закрывался, но она не издавала ни звука. По всей вероятности, она не могла придумать таких слов, которые сочла бы достаточно грязными для него. До того, как она сумела сделать это, Лиланд заткнул ей рот самым удобным – для него – из всех существующих способов. Ему уже целую вечность хотелось попробовать на вкус эти розовые губки. А теперь у него была причина. Следует признать, что причина была не очень основательной, но все же достаточно громкой, чтобы заглушить голос его совести.

Уэр думал, что ее губы будут горячими от пламени ее гнева, но они были такими же холодными, как и зимний день за окном. И они были крепко сжатыми, такими же неподатливыми, как сосулька. В целом, объятие оказалось не слишком многообещающим. Но от вдовы пахло сиренью, а несколько локонов ее волос выбились из стародевичьего пучка, с тем, чтобы он смог увидеть их медово-золотистый цвет. Пришлось удовлетвориться этим.

Лиланд отпустил ее и отступил, ожидая пощечины. Он заслужил этого, заработал – и вытерпит все как полагается мужчине. Но пощечина так и не последовала. Вместо этого толстый каблук прочного, прагматичного, немодного ботинка опустился на пальцы его ноги, обутой в бальные туфли, и это действие сопровождалось командой:

– Отправляйтесь искать женщину с такими же низкими моральными принципами, как и у вас, если сможете.

А затем, пока герцог прыгал на одной ноге, колено, обтянутое прочным, строгим и в высшей степени немодным платьем, ударило его между ног.

– Пойдите и сделайте собственных детей, если сможете.

Господи, Уэр забыл, что она к тому же была женой солдата.

Ну и ну, совершить самый дурацкий, самый безмозглый поступок из всех, какие только можно было сделать, упрекала себя Грейс-Энн, подбирая поводья пони, запряженного в тележку. Нанести визит одной в дом холостого джентльмена – конечно же, он подумал, что она какая-то потаскушка! А затем она еще и ударила его. Как она могла оказаться такой дурочкой?

А она-то считала себя такой умной, когда подкупила Джема, привратника Уэр-Холда, с просьбой послать одного из сыновей к ней в дом священника, как только Уэр приедет. Грейс-Энн собиралась добраться до герцога прежде, чем ее отец сможет прийти с ним к соглашению, точно так же, как он это сделал с ее брачным договором. Она собиралась дать его светлость время сменить одежду, освежиться, возможно, слегка перекусить. Затем она смогла бы вызвать его на разумный, продуманный разговор о его тупоголовой идее украсть ее сына.

Вместо этого Грейс-Энн проехала через английский парк мимо декоративного озера, где раньше был ров замка, прямо к парадной двери, где опускная решетка когда-то защищала от захватчиков, а два грума выбежали, чтобы подержать поводья пони, словно бедняжка Пози была горячим боевым конем. Третий грум подошел, чтобы помочь ей спуститься, и это оказалось такой небывалой процедурой, что Грейс-Энн едва не упала сама и не уронила его с собой. Затем массивная парадная дверь открылась задолго до того, как она смогла протянуть руку к дверному молотку, и дворецкий в парике поклонился ей. Два лакея в пышных ливреях молчаливо стояли по обеим сторонам дверного проема, словно подставки. Позади них Большой Холл сверкал ярче, чем декабрьский день снаружи: в два часа дня здесь горело больше свечей, чем в доме священника изводили за один зимний месяц. Грейс-Энн заморгала. Сделав два шага в вестибюль, она ощутила, как у нее потекло из носа от запаха выпекаемых фруктовых пирожков с пряностями, даже несмотря на то, что кухня должна быть где-то далеко отсюда. Еще один шаг – и ее замерзших щек коснулось приветственное тепло от огня, пылающего в двух каминах, достаточно больших, чтобы сжечь весь Шервудский лес, расположенных в двух концах похожего на пещеру помещения. На обеих каминных полках располагались огромные композиции из остролиста, плюща и звезд из мишуры, в то время как резные перила внушительной лестницы и каждая стена были декорированы гирляндами из веток ели и красных лент. А если верить сынишке Джема, то только герцог, единственный человек, приехал отпраздновать Рождество в этом доме.

А вот и Уэр, шагает по обюссонскому ковру, такому красивому, что он мог бы висеть на стене. Он выглядел безукоризненным, элегантным даже в неформальной одежде, что говорило о превосходном портном и требовательном камердинере. Тони назвал бы его первоклассным, стильным до крайности. А Грейс-Энн мысленно назвала его алчным.

У него было все, у его светлости герцога Уэра. А у нее были только ее сыновья.

Поэтому она и пнула его.

Нанести жестокое телесное увечье другому человеку было неслыханным, вульгарным, грешным поступком. Ударить мужчину, который обладал огромным влиянием и контролировал твою жизнь, было еще хуже. Это была глупость за пределами разрешимых действий. Грейс-Энн пожалела, что не может пнуть себя за то, что поступила как простушка. Вместо этого она постучала ногами о дощатый пол повозки. Пози с отвращением фыркнула.

– И я так думаю, – согласилась Грейс-Энн.

В самом деле, герцог мог устроить так, что папа лишится своего прихода, хрупкую миссис Беквит выбросят на мороз, красавицу Пруденс принудят к проституции, всю семью сошлют в Ботани-Бей [7]. Он может сделать все, этот всемогущий герцог Уэр – как только сумеет подняться с пола.

Теперь он будет всегда ненавидеть ее.

Как Грейс-Энн могла поступить так неделикатно? Маме будет стыдно, что ее дочь продемонстрировала отсутствие хороших манер. Тони было бы стыдно за жену. Нет, решила Грейс-Энн, прищелкнув языком Пози, чтобы лошадка перестала волочить ноги и перешла на иноходь, Тони не стал бы стыдиться ее. Он гордился бы ее умением защитить себя от нежелательных приставаний. Именно он научил ее этому, в конце концов. Тони беспокоился насчет грубых солдат, испанских крестьян, французской армии. Ему следовало бы опасаться собственного кузена.

Негодование Грейс-Энн перешло с ее собственной глупости на дурную славу герцога. Несомненно, его дурная репутация распутника была вполне заслужена этим негодяем. Опять же, честно размышляла она, легко было догадаться, что Уэр очень, очень хорош на избранном им пути к гибели. Впечатлительные женщины – конечно же, сама она к таким не относится, а просто пытается быть объективной – сочли бы привлекательными его смеющиеся карие глаза и красивой формы рот. Темные кудри герцога так и напрашивались на то, чтобы их взъерошили, а ястребиный нос только добавлял характера к прочим классически привлекательным чертам лица.

Уэр был не так красив, как Тони, лояльно подумала Грейс-Энн. Но красивая внешность Тони была скорее мальчишеской. Лиланд же имел крошечные морщинки, выдававшие зрелого мужчину. Плюс к этому он излучал достоинство и уверенность в себе, которые яркий Тони никогда так и не приобрел. Герцог к тому же оказался шире в плечах и выше ростом, чем ее муж, что не было очком в пользу Уэра, так как в его объятиях она ощутила себя побежденной, запуганной и слабой. Ей пришлось признать, что у его светлости хорошая фигура, даже по сравнению с молодыми офицерами в превосходном физическом состоянии, с которыми она раньше общалась. Да, Грейс-Энн могла понять, почему глупые женщины могут поддаться обаянию герцога, если не возражают оставаться при этом в тени.

Даже на их свадьбе Тони дразнил шафера за то, что тот выглядит великолепнее жениха. Господи, элегантный герцог был даже великолепнее невесты! Все деревенские девушки пялились на него, а матроны вздыхали. Было в Уэре что-то впечатляющее, командное, уверенное… аристократическое. За исключением того случая, когда она видела его в последний раз, стонущего на полу.

Грейс-Энн потуже стянула плащ вокруг себя. Никогда она так не скучала по Тони и не ощущала себя такой беззащитной – хотя, очевидно, не совсем беззащитной, – но уязвимой в своем положении, в роли женщины. И при этом не только физически. Женщины не могли обращаться с деньгами или посещать университет; они не могли занимать какие-то должности или иметь должностные полномочия. Если они посещали мужчину в одиночестве, то считались распущенными, а единственная область, где была им гарантирована безопасность – их детская – таковой вовсе не являлась.

Никто никогда не стал бы угрожать мужчине тем, что заберет у него детей. Никто не осмелился бы, даже если бы он плохо обращался с ними. В самом деле, ее отец часто проповедовал со своей кафедры о том, что нужно выколачивать порочность из детей, а мужчины среди паствы согласно кивали. Он даже угрожал применить свои проповеди к Уилли и Лесу, если те еще раз коснутся грязными руками его книг. А мальчики только искали в них картинки.

Эта последняя мысль напомнила Грейс-Энн о том, что сестры Макгрудер обещали заказать для нее несколько детских книжек с картинками на Рождество. Ей следовало проверить заказ, главным образом потому, что ее причиной для выезда сегодня днем были поручения в деревне. Викарий Беквит сказал ей, что кухарке понадобились какие-то особые травы и специи, как будто это могло улучшить ужасные кулинарные навыки этой женщины. При той низкой плате, которую предлагал викарий, было удивительным, что кухарка могла вскипятить воду для чая. Но папа оптимистично согласился и дал Грейс-Энн несколько шиллингов на то, чтобы совершить чудо. Грейс-Энн подхлестнула Пози, заставив лошадку перейти почти на рысь, с тем, чтобы они смогли добраться до деревни до наступления ночи.

Деревня была наполнена разговорами про герцога. Заметила ли миссис Уоррингтон флаги, развевающиеся над Холдом и сигнализирующие о его прибытии? А слышала ли она о том, привез ли герцог с собой компанию? Деревне не помешали бы покупатели.

В маленькой платной библиотеке старшая мисс Макгрудер была уверена, что герцог привез невесту домой на Рождество. Так романтично. Младшая мисс Макгрудер полагала, что он пригласил толпу единомышленников-распутников, чтобы устроить оргию. Жена бакалейщика заявила, что слышала – Уэр подыскивает себе жену; ее муж сказал, что запер дома дочерей. Никто не хотел говорить о репетиции хора или о рождественской пьесе воскресной школы.

Расстроившись еще больше, Грейс-Энн направила Пози обратно по тому пути, откуда они приехали. По дороге домой ей пришлось проехать мимо холма, с которого Уэр-Холд командовал окружающим ландшафтом. Замок выглядел мрачным и грозным, как и всякая старая крепость, которой он являлся, с зубчатыми башнями и бойницами вместо окон. С этого места Грейс-Энн не могла видеть озеро или сады или современное крыло, построенное на месте снесенной куртины. Все, что она видела – это неприступную твердыню, которая находилась здесь целую вечность. Ей сильно повезет, если она не окажется в подземной тюрьме одной из башен.

Грейс-Энн вошла в дом священника через кухню после того, как распрягла Пози. Кухарка спала в углу, сжимая в руке полупустую бутылку кулинарного вина. Мэг, деревенская девушка, которая выполняла обязанности няни, была по уши в муке.

– Хозяин приказал мне помочь кухарке сегодня днем, мэм. Мы должны сделать что-то особенное к чаю. Викарий сказал, что, без сомнения, его светлость нанесет визит, и мы должны быть готовы.

Если им нужно приготовиться, подумала Грейс-Энн, то следует запереть окна и двери и позаимствовать охотничьи ружья у сквайра. Вслух же она сказала:

– Я уверена, что ты постараешься как следует. А мальчики с моей сестрой?

– О, нет, мэм. Мисс Пруденс была так взволнована предстоящим визитом герцога, что ей пришлось пойти к своей подруге Люси и спросить у нее совета, что надеть. Но не беспокойтесь, я дала мальчишкам задание: помогать делать рождественские украшения. Только для детской, знаете ли, где преподобный не станет возражать. Я научила крошек делать цепочки из бумаги. – Мэг вытерла нос тыльной стороной ладони, перед тем, как вернуться к вымешиванию теста. – Я нашла ту цветную бумагу и клей, который вы использовали для создания костюмов для представления. И несколько кусочков перьев и блестящую краску, которые пошли на крылья ангела.

Грейс-Энн хватилась за край стола.

– Ты оставила трехлетних мальчиков одних со всеми этими вещами?

– Не надо волноваться, мэм. Я забрала у них ножницы.

Глава 4

У Грейс-Энн ушло два дня на то, чтобы отмыть детскую, коридор и спальни слуг от творчества ее дорогих крошек.

У Уэра тоже ушло два дня, чтобы поправиться после ее визита. Так как констебль, магистрат и милиция [8] не ворвались в маленький дом викария, чтобы арестовать ее, то Грейс-Энн, по крайней мере, знала, что она не убила герцога. По деревне Уэрфилд гуляли слухи, что его светлость восстанавливается после недавних лондонских пирушек; что он страдает от сифилиса, да это и неудивительно; что он был ранен разбойниками во время путешествия на север.

Грейс-Энн не предлагала сплетникам своего мнения. Она огрызнулась на Пруденс, заявив, что вся эта праздная болтовня – только потеря времени, которое лучше было бы потратить на репетицию Рождественского представления или выпечку сдобных кексов, на которых начал внезапно настаивать отец. Этого выговора было достаточно, чтобы Пруденс умчалась с кухни в потоке слез, прямо в дом к Люси – испытывать новые прически. Не принимая в расчет кухарку и Мэг, Грейс-Энн осталась одна – чтобы собрать корзинки с едой для бедных, сделать Рождественские угощения для детей и заняться выпечкой для гостя, который может никогда не приехать.

Булочки Мэг пришлось скормить цыплятам – никто в приходе не был настолько беден, чтобы съесть их – а горничной строго-настрого приказали повнимательнее следить за близнецами. Грейс-Энн хотела, чтобы Мэг все время держала мальчиков в приличном виде на тот случай, если их царственный родственник нагрянет с инспекцией.

– Я только горничная, миссис Уоррингтон, мэм, а не колдунья.

– Попытайся.

Она вернулась к работе, продолжив делать леденцы и миндальное печенье, покрытые медом имбирные орехи и марципановых ангелов. Также Грейс-Энн удалось выпечь несколько маленьких пирожков с начинкой из изюма и миндаля, которые должны были приносить удачу. На самом деле, этих пирожков оказалось целая гора. При таком количестве пирожков – и такой же громадной удаче – герцог может и вовсе никогда не заявиться к ним.

Он приехал на третий день и выглядел еще более элегантным, чем запомнила Грейс-Энн, и оказался совершенно не к месту в убогой гостиной. Герцог привез ананасы из оранжерей Холда для ее матушки и переплетенный в кожу том проповедей для отца. Конечно же, они пригласили его к чаю.

Конечно же, Уэр принял приглашение. Не стоило и надеяться, что он откажется, упрямец, только не тогда, когда Грейс-Энн трудилась на кухне, ее волосы были влажными от пота, а самое старое ее платье было покрыто пятнами. Назло ему, перед тем, как отправиться переодеваться, она выложила на тарелку рядом с чайным сервизом кухаркины лепешки вместо своих свежевыпеченных пирожков с малиной.

Наверху в своей бедной спальне, бросив взгляд в маленькое зеркало, Грейс-Энн решила, что другое платье ничем ей не поможет. Ей нужно принять ванну, помыть голову, и поспать, чтобы избавиться от темных кругов под глазами, которые появились там из-за беспокойства насчет махинаций этого негодяя. Однако более важным, чем ее тщеславие, было держать прохвоста подальше от ее отца. Кроме того, все другие платья могли быть чище, но они были черными, и имели столько же привлекательности, как и этот напоминавший мешок наряд, который сейчас был на ней. Грейс-Энн торопливо умылась из таза едва теплой водой, стряхнула красноречивые кухонные остатки с юбок, и запихала густые волосы под просторный черный чепец.

Она промчалась вниз по лестнице, а затем остановилась под дверями гостиной, чтобы перевести дыхание. Упаси Бог, чтобы отвратительный распутник подумал, что она так торопится увидеть его!

Герцог непринужденно сидел на протертом до дыр диване, выглядя так, словно только что шагнул с Бонд-стрит. Его белоснежный шейный платок являлся чудесным примером накрахмаленного совершенства, темно-серые панталоны не имели даже малейшего намека на складки, а блестящие, как зеркало, сапоги отражали все дыры в протертом ковре. Для ее глаз Уэр представлял собой портновский манекен – кого-то, кто не трудился ни одного дня в своей жизни.

Рядом с паразитирующим совершенством сидела Пруденс. Эта плутовка не имела права пить чай в компании, а тем более – делить узкий диван с признанным распутником. Казалось, Пруденс полностью состояла из розового муслина, кружевных лент и белокурых локонов – а также нарумяненных щек, если только Грейс-Энн не ошибалась. Маленькая особа сидела слишком близко к Уэру, ловила каждое его слово, глядела на него сквозь густые, темные ресницы, которых у нее не было еще этим утром. Не имело значения, какие банальности изрекал герцог, в ответ раздавался звенящий смех Пруденс, а на ее щеках появлялись ямочки. Грейс-Энн перевела взгляд на мать, надеясь, что та смотрит на развязные манеры Пруденс неодобрительно и с упреком, но вместо этого увидела, что у миссис Беквит новый кружевной чепец, нарумяненные щеки и трепещущие ресницы. Боже мой, не удивительно, что Уэр ожидал, что все женщины будут падать к его ногам! Благодаря небо за то, что она сделана из более прочного материала, Грейс-Энн поджала губы и шагнула в комнату.

Вот наконец-то и она, маячит в дверном проеме, как плохо вышколенный лакей. Лиланд размышлял, сколько еще ему придется отвергнуть вульгарных приманок от маленькой сестрицы, прежде чем поставить ее на место. Негодница была прелестной девчонкой, легкой добычей любого холостяка, насколько он мог видеть, хотя сам вовсе не собирался торговаться за эту неоперившуюся райскую птичку. Даже если бы мисс Пруденс и не была дочерью викария, то он всегда предпочитал флиртовать с более искушенными особами. Девственницы были сущим адом. Однако она составит желанную компанию в постели какому-нибудь мужчине – если только им не удастся вскоре выдать ее замуж. Очень жаль, что мисс Пруденс была слишком мала в то лето, которое Тони провел в Уорикшире; умаслить ее было бы гораздо легче, чем ту колючую женщину, на которой женился Тони.

Миссис Уоррингтон уже вытянулась в струнку, как только зашла в комнату, а герцог еще даже не поздоровался с ней. Лиланд вздохнул. Он знал, что задолжал извинение этой чопорной женщине – а может быть даже два или три. При этом герцог знал, что она ненавидит его и не доверяет ему, возможно, не без причины. Несносная вдова не собиралась облегчать ему жизнь. Уэр снова вздохнул, а затем встал и поклонился, потом взял руку, которую она протянула, но из осторожности не стал подходить близко.

– Я так и не выразил вам надлежащих соболезнований, кузина, – проговорил он, пытаясь не морщиться при виде очередного ужасного платья и отвратительного чепца. – Я уверен, что вам должно ужасно не хватать Тони, особенно в это праздничное время. Он был отличным человеком, хорошим солдатом и замечательным другом.

Викарий прервал ее произносимую шепотом благодарность.

– Да, да, но как вы сказали, это время веселья, а не скорби. – Лиланд не смог увидеть ни единого признака приближающегося праздника, не говоря уже о веселье, в этой мрачной комнате, но вернулся на свое место после того, как вдова быстро извинилась и вышла под предлогом помощи кухарке с чаем.

Пруденс немедленно подхватила нить разговора.

– А это особенное праздничное время для Уэрфилда, учитывая то, что вы, ваша светлость, после длительного перерыва снова находитесь в резиденции. Вы останетесь надолго? Если так, то, возможно, вам стоит подумать над тем, чтобы дать в замке бал. Моя подруга Люси говорит, что ее сестра помнит, как когда-то в это время года в Уэр-Холде постоянно были приемы.

– Довольно, Пруденс. Его светлость приехал не для того, чтобы ему докучали всем этим девическим вздором, – упрекнул дочь викарий. А потом спросил: – У вас уже была возможность просмотреть мой отчет о ступенях церкви, герцог? Я уверен, вы увидите, что я был прав насчет сухой гнили.

Лиланд позволил бессодержательной светской беседе влетать в одно ухо и вылетать через другое, время от времени кивая или вставляя ни к чему не обязывающее замечание. Болтовню ни о чем он мог вести даже во сне. Между тем, пока объект его визита скрылась с его глаз, герцог огляделся вокруг. Нет, здесь не было никаких украшений, ни даже веточки остролиста. Меблировка была скудная и затасканная, обивка выцвела, обои отклеились. Не было слуг, которые стоили бы упоминания, и он оказался единственным, кто пришел на помощь миссис Уоррингтон, когда та вернулась с тяжелым подносом. Угощение выглядело крайне скудным: поданные лепешки были твердыми как камень, и такими же аппетитными на вкус, а чай обладал низким качеством. Лиланд заметил, как миссис Беквит быстро повернула чашку, чтобы не видна была отбитая ручка. Ее одежда и наряд Пруденс выглядели более элегантными, чем одеяние вдовы, но определенно были сшиты в деревне и из не самой лучшей ткани.

Уэр знал – до последнего шиллинга – сколько зарабатывает викарий. Несмотря на его репутацию прожигателя жизни, герцог при этом был отлично осведомлен обо всех деталях своих загородных владений. В его владениях, несомненно, не проживало ни одного обнищавшего священника. Было ясно, что преподобный Беквит не тратил свое щедрое жалование на семью. Возможно, этот человек – игрок, или у него есть какой-то другой тайный порок. Но какого дьявола вдова Тони изображает из себя нищую? Вот она сидит с вязанием в углу, словно бесцветная маленькая мышь, которой, как он знал, эта женщина не являлась. Лиланд не мог представить, в какую игру все они играют, если только это не план с целью выманить у него побольше денег. Ничего у них не выйдет!

– Я пошлю своего главного плотника изучить церковные ступени, – предложил он, одновременно вынимая из кармана банковский чек. – Между тем я принес вам мое ежегодное пожертвование в кружку для сбора в пользу бедных. В конце концов, это же время, когда нужно делиться с ближними. Должно быть, вы и сами щедро раздаете милостыню, преподобный. – Это был довольно прозрачный намек на то, чтобы выяснить, куда уходят деньги, и при этом не слишком неуместный.

– В известной степени, ваша светлость, – ответил Беквит. – Моя дочь вяжет перчатки и варежки для нуждающихся, как вы можете видеть. И никто не уходит голодным. Мы развозим корзинки к Рождеству и к Пасхе.

– Из тех денег, которые кладут в кружку для бедных, папа, – проговорила Грейс-Энн из своего угла. – Его светлость должен знать, куда пойдут его средства. – И куда не тратятся средства Беквита. Итак, у мышки все-таки прорезались зубки, и она вовсе не собирается защищать сыр Беквита. Любопытно.

– Разумеется, разумеется. Кроме того, я верю, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. – Это высказывание, должно быть, прозвучало резко для христианского священника, пусть даже и такого, как Беквит, потому что он резко переменил тему: – Но пойдемте, герцог, может быть, вам захочется увидеть мою коллекцию.

– Я уверена, что у его светлости есть более важные дела, папа. Мы не должны задерживать его. – Грейс-Энн была решительно настроена удерживать этих двух людей порознь. Ее отец был так же решительно склонен побеседовать с титулованным лицом наедине.

– Это займет всего лишь минуту. Человек с такой интуицией, как у вашей светлости, несомненно, будет заинтересован в исторической ценности коллекции.

Уэр оглядел комнату. Миссис Беквит бессмысленно улыбалась, Пруденс поджала губы, а миссис Уоррингтон портила шерсть, превращая ее в настоящий беспорядок. Почему, черт побери, она снова нахмурилась, глядя на него? Лиланд не хотел выглядеть напыщенным, в чем она обвиняла его, так что сказал, что может уделить немного времени, к удовлетворению викария.

Беквит повел его по коридору к запертой двери – первой запертой двери, которую Уэр увидел в доме викария, потому что подобного не было даже в лондонских трущобах, где он бывал с благотворительными визитами. Если у священника нет веры в человеческий род, то тогда у кого она появится?

Заметив потрясение гостя в то время, пока он возился с ключами, Беквит объяснил:

– Сатанинские отродья шныряют повсюду.

Господи, Лиланд полагал, что этот тип всегда был религиозным фанатиком, но сейчас стало очевидным, что в молитвеннике Беквита отсутствует парочка страниц.

Но викарий знал свою Библию. Собранная Беквитом коллекция религиозных текстов была громадной. Некоторые тома были очень древними, большинство – очень ценными. Герцог не испытывал желания читать большую их часть, но смог признать цену этих книг. Здесь был даже иллюстрированный манускрипт, в еще одном запертом застекленном шкафу, который он с гордостью добавил бы к собственной библиотеке редких изданий. Не удивительно, что семья сидит на голодном пайке, если учесть, каким страстным коллекционером оказался Беквит, и на это указывало собрание книг. И если священник предпочитал именно так тратить деньги, то у Уэра не было никаких причин для недовольства, пока этот человек исправно крестил и хоронил местную паству. И до тех пор, пока дети Тони не сидят на хлебе и воде, чтобы поддерживать хобби Беквита. Герцог резко прервал лекцию викария.

– Может быть, теперь я смогу увидеть детей? – спросил он, когда они вернулись в гостиную. С таким же успехом Лиланд мог бы объявить, что у него оспа, судя по тому, как лицо миссис Уоррингтон лишилось немногочисленных красок, а все остальные предпочли чем-то заняться. Миссис Беквит объявила, что безделушки нужно помыть перед праздниками, так что она сложила себе на колени всех фарфоровых пастушек перед тем, как ее кресло выкатили из комнаты. Преподобный вспомнил, что его рождественская проповедь нуждается в доработке. Странно, но он взял с собой оловянную кружку, чашу с орехами и деревянную резную коробку для табака. Также викарий прихватил две миниатюры в рамках с круглого столика.

– Мои родители, – вот и все, что он произнес.

Даже Пруденс оказалась не против оторваться от Уэра.

– Если вы собираетесь развлекать маленьких зверенышей в гостиной, то я пойду учить свою роль в Рождественской пьесе. Вы ведь придете, не так ли, ваша светлость? В этом году я снова буду играть Марию. – Она тряхнула кудряшками для особого эффекта. – Конечно же, я достаточно взрослая для детской пьесы, но папа настаивает на том, что если мы хотим поставить инсценировку в церкви, то все должно быть величественно. Он не хочет видеть никаких маленьких девочек, которые будут хихикать и стесняться, так что я предложила свою кандидатуру.

– И я уверен, что вы будете выглядеть праведно и скромно. – На самом деле, Лиланд был уверен, что маленькая кокетка будет в восторге от выступления на сцене, пусть даже и в церкви.

Перед тем, как выйти, Пруденс положила свои журналы и рабочую корзинку матери на каминную полку, а потом опустила крышку пианино. Она забрала с собой две кружевные подушечки, сказав напоследок:

– Я попрошу Мэг немедленно привести их вниз.

Лиланд подумал, что все они немного не в себе, особенно когда миссис Уоррингтон, которая, как он полагал, была единственной из этой компании, обладавшей здравым рассудком, поднялась, чтобы передвинуть экран у камина. Затем она начала гасить свечи и перенесла масляную лампу на и так уже загроможденную каминную полку. Потом вдова снова передвинула экран, загнав его почти в сам камин. Наконец-то на ее щеках появилось немного краски, с восхищением заметил герцог, даже если она покраснела из-за странностей, творившихся в этом доме. Или от усилий, так как Грейс-Энн снова передвинула чертов экран. По крайней мере, розовый оттенок на ее щеках не имел ничего общего с банкой румян.

Однако весь румянец, преобразивший лицо Грейс-Энн сбежал с ее щек, когда минуту спустя вернулась Пруденс. Юная девушка неуверенно сделала реверанс Уэру, а затем зашептала что-то на ухо сестре. Он смог расслышать, как миссис Уоррингтон охнула, а потом прошептала в ответ:

– Но когда я сказала им, что хочу, чтобы везде было чисто для гостей, я не имела в виду камин в детской!

Глава 5

Черт побери, подумал Уэр. До сих пор ни одна женщина не боялась находиться с ним наедине. Судя по тому, как вдова сжимала кулаки, он вовсе не удивится, если она схватится за кочергу в следующий раз, когда метнется к камину. У нее в голове еще меньше мозгов, чем у остальной ее семьи, если она полагает, что Уэр возобновит свои неприличные поползновения после ее предыдущего ответа. Он откашлялся.

– Миссис Уоррингтон, я должен из…

Бог ты мой, беспокоилась Грейс-Энн, Уэр непременно решит, что все они сумасшедшие! Одно только Небо знает, что ему сказал папа, но герцог выглядел злым после того, как посмотрел коллекцию викария. Она могла судить об этом по его поджатым губам. Грейс-Энн также заметила, как он втихомолку разглядывал отсутствие удобств в гостиной – а сейчас они продемонстрировали ему еще и отсутствие вежливости! И, о Господи, ей так и не подвернулась возможность попросить у него прощения за собственное возмутительное поведение. Учитывая, как герцог хмурил густые брови, он, скорее всего, размышлял о том, как быстро могут быть составлены судебные бумаги, отдающие Уилли под его опеку.

– Ваша светлость, пожалуйста, простите… О, извините меня.

– Прошу прощения. Нет, леди пусть говорит первой.

Грейс-Энн облизала губы перед тем, как начать сначала.

– Ваша светлость, не могу выразить, как я стыжусь собственных ужасных слов и поступков, совершенных тогда, когда я нанесла визит к вам домой. Мне так жаль, что я…

Перед тем, как она смогла произнести, о чем же в точности сожалеет, Уэр поднял руку. Он сам прекрасно знал, о чем именно сожалеет вдова.

– Пожалуйста, ничего больше не говорите. Я тоже должен принести вам искренние извинения.

– У вас…

– Вы были спровоцированы. Моему далеко не благородному поведению нет никакого оправдания.

– Но я…

– Не оставить ли нам эти попытки извинений? Как вы думаете, мы с вами проглотили одинаковые порции унижения?

Грейс-Энн перестала заламывать руки.

– Они не очень аппетитные, не так ли, ваша светлость?

Он пробормотал:

– Даже хуже, чем лепешки к чаю, – это наконец-то вызвало улыбку на ее лице, которая так преобразила ее внешность, что тотчас напомнила Лиланду о том, почему он вообще сделал свое непорядочное предложение. Герцог улыбнулся в ответ. – Как вы думаете, можем мы начать все с начала?

Грейс-Энн пришлось напомнить себе, что «можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом [9]». Тем не менее, она кивнула, и Уэр как раз начал размышлять о том, что ему, в конце концов, все же удастся расположить к себе вдову, когда в комнату без стука вошла растрепанная девушка-служанка. Ее серое форменное платье было сырым и измятым, а в руках она держала извивающийся, завернутый в одеяло сверток.

– Вот первый, мэм. Я смекнула, что он ненадолго останется чистым, если я буду одевать другого, а за ним никто не присмотрит. – Она сгрузила ребенка на колени миссис Уоррингтон и выскочила за дверь.

– Привет, мой ангелочек, – проговорила Грейс-Энн, разворачивая одеяло и целуя влажные кудряшки. – Я хочу, чтобы ты поклонился его светлости так, как мы с тобой учились это делать.

Маленький мальчик отвесил поклон, глядя на Лиланда карими глазами, точно такими же, как и у него.

– Если вы – его светлость, – пропищал он, – то чья же светлость относится к маме [10]?

Грейс-Энн покраснела. Очевидно, они недостаточно практиковались.

– Моя светлость – Грейс – это часть моего имени, милый. А для герцога светлость – это форма обращения, часть его титула.

Мальчик сосредоточенно нахмурил лоб, и эта привычка показалась Лиланду знакомой. Возможно, Тони…

– Мой папа был майором, – торжественно объявил малолетний отпрыск.

Лиланд опустился на корточки перед ребенком и так же серьезно согласился с ним:

– Это очень почетное звание.

Сын Тони потрепал герцога по руке.

– Не волнуйся, может быть, однажды ты тоже станешь майором. Я собираюсь стать майором через вот столько лет. – Он поднял вверх две пухлые ручки и дважды растопырил пальцы.

– В самом деле? – спросил Уэр, усаживаясь обратно в кресло, обнаружив, что сидеть на корточках чертовски неудобно. – А разве ты не предпочел бы стать герцогом и жить в большом доме и…

– Достаточно, – проговорила Грейс-Энн, подхватывая мальчика и усаживая его к себе на колени. Тот немедленно сполз вниз и начал рассматривать кисточки на сапогах Уэра. Грейс-Энн следила за ним обеспокоенным взглядом, но продолжала: – Перестаньте забивать ему голову подобным вздором. Он никогда не будет герцогом.

– Он может им стать. Вы не можете знать наверняка. Что, если я завтра упаду с лошади. Честно говоря, это было бы в первый раз, но ведь меня может поразить молнией. Никогда не знаешь, что может произойти. Кроме того, что он – настоящий Уоррингтон, у мальчика есть все задатки герцога. Он уверен в себе, умен…

– И он не ваш наследник. Это ваш тезка, Лесли, родившийся на десять минут позже. А старший – Уэлсли, крестник сэра Артура. Уилли более спокойный.

Смутившись, герцог посмотрел вниз, и увидел, что одна из кисточек разворочена, а другой вообще нет!

– Дьявол! Хм, прошу прощения, проворный малый, не так ли?

Уставившись на свои совершенно новые сапоги, Лиланд пропустил попытку Грейс-Энн схватить Лесли, который исчез под диваном. Вместо этого она подняла золотистый шнур, чтобы посмотреть, не удастся ли ей восстановить расползшуюся кисточку. В любом случае, это было всего лишь напрасное стремление, подумала она, размышляя, сколько будет стоить заменить их. Но Грейс-Энн не должна позволить мелким расходам отвлечь ее от того, что она собиралась высказать:

– Даже если Уилли хотя бы на время стоит следующим в очереди наследования, я не могу понять, почему вы настаиваете на том, чтобы называть его своим наследником. Несомненно, учитывая ваш возраст, вы собираетесь жениться еще раз и завести сколько угодно сыновей. Следовательно… о, Боже, я не стала бы давать ему свои часы, чтобы поиграть с ними.

Лесли перелез через спинку дивана, и теперь стоят рядом с герцогом, рассматривая бриллиантовую булавку. Чтобы отвлечь мальчика и продолжить беседу с его матерью, Лиланд отцепил карманные часы с цепочки. Он попытался защитить свое невежество.

– Я думал, что детям нравятся часы.

– Они еще малютки, ваша светлость. Им нравится тиканье. Дети постарше стремятся быть… о, Господи. – Ей придется продать венчальное кольцо, чтобы возместить герцогу сегодняшний ущерб, если он вскоре не уедет отсюда.

Уэр спрятал разобранные на части дедушкины часы в карман и наблюдал за тем, как ребенок, который не был его наследником, хвала Небесам, пытается вскарабкаться по оконным портьерам. Изумленный кажущейся беспечностью, с которой вдова уберегла сына от несомненного бедствия, он попытался объясниться. Его светлость герцог Уэр не привык оправдывать свое поведение ни перед кем, меньше всего – перед коварной вдовой в бесшабашном доме. Однако он ощущал, что задолжал ей извинения после того, как послал то тупоголовое письмо.

– Я был дважды женат, миссис Уоррингтон, и оба брака не принесли мне детей.

– Но ваши жены умирали рано, так сказал мне Тони. Это всего лишь невезение. Ваша следующая жена может подарить вам близнецов. Я слышала, что такие вещи являются семейной чертой.

Лиланд поднялся, чтобы подхватить Лесли, который теперь попытался встать на голову на стуле для пианино. Повернувшись спиной к вдове, но проговорил:

– Я также никогда не заводил потомства вне брака.

– Вы имеете в виду, что вы не можете…? С вашей репутацией одного из величайших лондонских повес? – Грейс-Энн прикрыла рот рукой, когда осознала, насколько неприличный оборот принимает разговор. – Прошу прощения, ваша светлость.

Она просит прощения, потому что задала неделикатный вопрос или потому что сочла его импотентом? Он покажет ей импотента!

– Я не сказал, что не могу выполнить сам акт, – прорычал герцог, – только то, что в результате этого акта не появляется ребенок. Возможно, вы хотите, чтобы я продемонстрировал вам?

Грейс-Энн была спасена от необходимости давать какой-либо ответ на этот вопрос вошедшей Мэг.

– Вот и другой. Вы хотите, чтобы я вычистила золу или сначала вытерла пол, пока вода после ванны не просочилась сквозь потолок?

Уэр прослушал ответ миссис Уоррингтон, наблюдая за тем, как Лесли взял брата за руку и повел к гостю. Лиланд был готов к встрече с близнецами, но это было необъяснимо. Они были похожи, как две капли воды!

Он посмотрел на вдову, которая прищелкнула языком, привыкшая к такой реакции.

– Они всего лишь близнецы, ваша светлость, а не двухголовые поросята в шоу уродцев.

Лесли выполнил церемонию представления:

– Это кузен папы, Уилли, и мама говорит, что мы должны звать его «ваша светлость».

Теперь герцогу было видно, что по характеру мальчики вовсе не были одинаковы. Уилли поклонился, глядя в пол, а затем сразу спрятался за материнские юбки.

Его брат сказал ему:

– Не бойся, Уилли. Он всего лишь герцог.

– Почему бы вам не звать меня кузен Лиланд? Или Ли, если вы предпочитаете. Это относится и к вам тоже, мадам, если мне будет позволено называть вас кузиной Грейс-Энн.

Она кивнула.

– Кузен Лиланд.

– Ку-Ли! – объявил Уилли, все еще прячась в безопасном месте рядом с матерью.

– Нет, это по-собачьи, – ответил ему Лиланд. – Колли – собака, пасущая овец. Знаешь, гав-гав.

Уилли хлопнул в ладоши, упал на четвереньки и начал лаять и гавкать, ползая по комнате. Лесли немедленно последовал его примеру.

Уилли более спокойный?

Грейс-Энн призвала сыновей к порядку.

– Мальчики! У нас гость.

Лесли захотел узнать, не означает ли это, что им дадут вкусные пирожки к чаю, а не лепешки кухарки. Грейс-Энн увидела поднятые брови герцога и отвела взгляд. Между тем Уилли сменил тему, начав во весь голос скандировать «Колли-пирожок».

– Пирожки, мама, можем мы поесть пирожков? Мэг не давала нам есть весь день!

– Колли-пирожок, колли-пирожок.

Грейс-Энн обреченно повернулась к герцогу:

– Могу я на минутку оставить их с вами? У нас просто некого послать на кухню.

Герцог не сумел съесть и половину черствой лепешки, испеченной кухаркой.

– Конечно. Я и сам хотел бы увидеть «вкусный» пирожок.

Грейс-Энн нерешительно пожевала губу, но вышла, чтобы приготовить на этот раз приличный чай.

Когда она вернулась с переполненным подносом, то шейный платок кузена Лиланда висел, как тряпка, его сюртук из тонкой шерсти сидел криво и потерял пуговицу, а тщательно причесанные волосы выглядели так, словно воробей свил там себе гнездо. Он посмотрел на нее слегка потрясенным взглядом.

– А они довольно энергичные, не так ли?

– Это все холодная погода, – объяснила вдова, поставив поднос на пианино, где ее крошки точно не смогут дотянуться до него. – Им недостаточно физической активности. – Она расстелила потрепанную скатерть на полу и начала выкладывать тяжелые глиняные блюда и крепкие кружки с молоком. – Вот, мои дорогие, ваши любимые пирожки с малиной. И я принесла каждому из вас по пряничному человечку, если вы пообещаете вести себя хорошо, пока мы с кузеном Лиландом пьем чай.

Герцог с облегчением увидел, что на пол она поставила только два прибора. И с радостью заметил, что Грейс-Энн положила другие пирожки с малиной на красивую фарфоровую тарелку. Он тоже очень любил такие пирожки. Уэр поднялся, чтобы помочь ей, и попытался разгладить шейный платок, пока она стояла к нему спиной.

– Мне кажется, что с ними все в порядке.

– Да, но сегодня особенный день. Обычно им приходится играть наверху, чтобы не беспокоить научные занятия папы и покой мамы. А там не так много места, чтобы бегать и прыгать. – Грейс-Энн осознала, что дает ему еще больше поводов, чтобы посчитать дом викария неподходящим местом, так что торопливо продолжила: – Но мы довольно часто выбираемся на улицу. Просто сейчас на это практически нет времени, учитывая подготовку к Рождеству и все такое.

Лиланд не смог удержаться и огляделся. Судя по недостатку украшений, Рождество могло наступить еще через несколько месяцев, а не через неделю.

– Ваши приготовления и в самом деле несколько запоздали.

Рука Грейс-Энн слегка дрожала, пока она разливала чай.

– Да, что ж, хм, я имела в виду то, что я помогаю деревенским детям учить их роли в Рождественской пьесе и репетирую с хором. Один кусочек сахара или два, ваша светлость?

– Один. И я полагал, что мы перешли на «кузена».

– Кузен. – Она передала ему чашку и тарелку, а затем заняла свое место, после того, как поправила одну кружку, из которой проливалось молоко.

Лиланд тоже сел, откусив кусочек и в самом деле превосходного пирожка с малиной.

– Восхитительно, – объявил он. – Ваша кухарка, должно быть, так же неуравновешенна, как и мой французский повар. В один день он готовит амброзию, в другой – помои. Единственная причина, по которой я терплю его – это за то, что он умеет делать сладкую выпечку.

Очень довольная, Грейс-Энн призналась, что это она ответственна за более вкусную еду.

– Я научилась этому в Португалии, когда больше нечего было делать. К несчастью, моя выпечка к празднику тоже отнимает время у мальчиков. Пирожки со сладкой начинкой, круглые леденцы…

– Я помню, как еще мальчиком помогал размешивать рождественский пудинг, загадывая желание. Вы с детьми уже сделали это?

Грейс-Энн помешала чай.

– Боюсь, что папа не позволит ничего подобного, – проговорила она, ее голос был полон разочарования. – Вижу, вы уже заметили, что папа очень строг во взглядах на празднование. – Нахмурившись, она посмотрела на голые стены, на безрадостный букет выцветших шелковых цветов. – Должна вам сказать, что он очень благочестив и презирает вторжение языческих суеверий в религиозные обряды. И так как многие рождественские традиции являются пережитками друидских ритуалов во время зимнего солнцестояния, то папа пытается избегать всех этих ловушек.

– И всех тех прекрасных моментов, которые делают Рождество таким приятным, особенно для ребенка, – едва слышно пробормотал он, но Грейс-Энн услышала. Внутренне она согласилась с герцогом, но верность требовала, чтобы она защищала своего отца.

– Но у нас есть рождественская пьеса и хор, который будет петь гимны.

– Преподобный Беквит, должно быть, знает, что вся его аудитория откажется слушать проповеди, если он запретит и это.

– Прихожане церкви уважают религиозность моего отца, – ответила вдова. Но затем они отправляются домой, чтобы поддержать все старые традиции, но об этом она ему не скажет. Загадывать желания на рождественском пудинге, жечь рождественское полено для удачи в новом году, вешать остролист и плющ, чтобы отгонять злые силы, а омелу – для плодовитости. Господи Боже, неужели он знает…? Грейс-Энн торопливо продолжила: – И вы не должны думать, что мальчики лишены всех предвкушений и признаков праздника. Мы украсили детскую… – и пусть герцог никогда не узнает, каким образом, -… и у обоих близнецов есть небольшие роли в пьесе. – По большей части из-за того, что она не могла оставить их дома, когда проводила репетиции; это его светлости тоже незачем было знать; его нужно было убедить только в том, что ее сыновья не лишены праздника. – И, конечно же, у них будет особенное угощение и несколько маленьких подарков. – Она кивнула в сторону корзинки с вязанием, где сверху лежали варежки.

Мальчики получат на Рождество варежки? Даже дети его арендаторов получали лучшие подарки! И все же близнецы не выглядели подавленными или лишенными привилегий. Они казались здоровыми и бойкими маленькими проказниками, а матушка, безусловно, любила их до безумия. К тому же они были красивыми, по собственному мнению Уэра, которое не должно учитываться, ведь парнишки были похожи на него как две капли воды – когда он был в таком же возрасте. Конечно, ведь его с Тони часто принимали за братьев вместо кузенов – настолько они были похожи внешне. Но не настолько, как эти две горошинки из одного стручка, снова изумился герцог, наблюдая за тем, как Лесли и Уилли играют в солдатиков, или что они там делали со своими пряничными человечками.

Герцог не мог понять ни слова из их игры, как ни прислушивался, хотя для мальчиков, казалось, эта тарабарщина имела смысл.

Словно прочитав его мысли, Грейс-Энн пояснила ему, что они лепетали подобным образом задолго до того, как научились говорить на нормальном английском языке.

– На самом деле, я была просто в отчаянии, думая, что они никогда не смогут общаться с кем-то еще. И да, друг друга они понимают просто отлично.

– И они, кажется, так спокойно делятся друг с другом. – Лиланд наморщил свой аристократический нос, когда близнецы обменялись наполовину съеденными фигурками. – Я думал, что маленькие мальчики большие собственники, чем барсуки.

Грейс-Энн рассмеялась.

– Они не всегда так хорошо ладят друг с другом, но обычно если один упадет, то другой начинает плакать. Они всегда ведут себя так. Уилли разрешает Лесли брать свои игрушки, но Лесли отдает Уилли больший кусок пирога.

Она рассматривала чаинки, оставшиеся в чашке, жалея, что она не может прочесть там будущее. Ее будущее решалось сейчас. С глубоким вздохом Грейс-Энн произнесла:

– Будет жестоко разлучить их, ваша светлость. Кузен.

Он вздохнул.

– И вас с ними – тоже. Я вижу это. Пожалуйста, простите мне мою опрометчивость, это письмо, даже само предположение, что я могу забрать Уилли. Пожалуйста, поймите, что я был просто доведен до отчаяния. Я и в самом деле хотел бы завести собственных сыновей.

– Тогда вы не будете…?

Надежда засияла в голубых глазах вдовы. Лиланду отчаянно не хотелось гасить этот свет, но он должен был сказать ей.

– Уилли – Уэлсли – все еще мой наследник, и не важно, каковы ваши, мои или его желания. Ему нужно узнать о землях и людях, научиться ответственности, которая ждет его, точно так же, как я научился этому.

Грейс-Энн посмотрела на Уилли, по лицу которого был размазан малиновый джем.

– Если вы сможете научить его пользоваться салфеткой, то пока этого будет достаточно.

Герцог не улыбнулся шутке.

– Пока достаточно.

Грейс-Энн поняла, что дверь все еще открыта, угроза все еще висит над ними, но сегодня она выиграла небольшую передышку.

– Пойдемте, мальчики, вы должны отпустить его светлость, чтобы он мог заняться своими делами.

– Пока, Колли, – захихикали мальчики хором, и вылетели из комнаты после того, как быстро и неожиданно одновременно обняли его.

Герцог стряхнул крошки с панталон. Грейс-Энн безрезультатно промокнула салфеткой пятна от малины на когда-то белоснежной рубашке. Ее щеки окрасились более ярким румянцем, чем пятна, когда она поняла, что делает.

– П-привычка, ваша светлость.

– Я им понравился, – вот и все, что ответил, задумавшись, Уэр. Затем он спросил, может ли приехать еще раз.

Грейс-Энн пришлось переспросить.

– Простите, кузен?

– Я спросил, могу ли приехать снова, чтобы провести время с мальчиками?

Грейс-Энн от неожиданности уронила салфетку на пол. Господи, даже Тони никогда не хотел проводить время с мальчиками.

Глава 6

Его наследники были превосходны. Камердинер герцога укладывал вещи, чтобы вернуться в Лондон, но мальчики оказались просто чудом. Они могли быть чуточку сверхэнергичными, но нельзя же гнушаться их веселого настроения. Уэр всегда терпеть не мог этих миниатюрных восковых детей-кукол, которых его друзья выводили для обозрения и должного восхищения – леди всегда ворковали над ними – а затем ставили обратно на полку. Чем стоит восхищаться в ребенке, если он не может произнести ни слова, у него нет ни воображения, ни оживленности? Аккуратностью? Аккуратность хороша в камердинере – которого можно убедить остаться за прибавку к жалованию; этот парень умеет обращаться с сапогами – но не в маленьком мальчике. Кроме того, вполне естественно, что сыновья Тони обладают бойким нравом. Итон и Оксфорд смогут укротить любую непокорность, самодовольно решил Уэр, забыв, что никакой объем строгой школьной дисциплины не смог сдержать еще более необузданные выходки Тони. Уоррингтон был головной болью для своей матушки до тех пор, пока не женился и не стал беспокойством для другой женщины. Тетушка Клара была в восторге от того, что Тони выбрал спокойную девушку со строгим воспитанием. Женитьба не внушила бесшабашному кузену какое-то особое чувство ответственности, но благодаря этому у герцога теперь есть наследник и запасной наследник! Лиланд поднял бокал с бренди на ночь и провозгласил тост за павшего героя.

– Ты оказал честь имени Уоррингтонов, – заявил он. – Твои сыновья – это именно то, что мужчина желает видеть в своих наследниках. – И жена Тони тоже была не так уж плоха, но этого Уэр не стал произносить вслух, на тот случай, если Тони может услышать его. В этом старом замке и так достаточно призраков.

Но Грейс-Энн была загадкой, над которой герцог раздумывал и после того, как задул свечу у постели. В темноте он мог отчетливо представлять себе ее глаза, лицо, фигуру – и его охватывало волнение. Дьявол, да даже призрак испытал бы волнение от таких картин. Затем Уэр представил себе эти ужасные черные мешки, которые закрывали вдову с головы до ног. Эти «платья» могли погасить пыл любого мужчины, даже того, у кого не было женщины с тех пор, как он уехал из Лондона, и которому ничего не светит, пока он живет в фамильной груде камней. Ни один настоящий джентльмен не станет гадить в собственном гнезде, а герцог Уэр не принадлежат к типам, которые совокупляются с подавальщицами в местных тавернах. Ему требовалось больше утонченности для удовлетворения потребностей. И поэтому его мысли вернулись обратно к дочери викария.

В этой женщине было что-то чертовски таинственное. Вдова определенно не носила на себе все свое состояние, в этом не было сомнений, и, если судить по состоянию дома викария, не тратила деньги на то, чтобы облегчить жизнь своей семьи. Даже дети, которых она со всей очевидностью обожала, были ограничены всего лишь варежками на Рождество. И она сама пекла пирожки. Так какого же дьявола Грейс-Энн делала с деньгами?

Герцог заснул, твердо решив разузнать все секреты вдовы. А также распустить ее волосы, обнажить плечи, приоткрыть лодыжки…

Исходя из этого, и других мыслей, которые герцог предпочел не рассматривать слишком пристально, он поднялся на следующее утро, заплатил просто грабительскую сумму камердинеру и поехал в дом священника.

Мисс Пруденс практически бросилась в его объятия, когда увидела упряжку, которой он правил.

– О, ваша светлость, я никогда не ездила на спортивном экипаже! В самом деле, Люси просто позеленеет от зависти. Ее жених правит только двуколкой.

Она практически бросилась на землю, когда Лиланд объяснил ей, что приехал, желая взять на прогулку ее сестру.

– Видите ли, я пообещал мальчикам и не могу разочаровать их, не важно, насколько сильно мне хочется поступить подобным образом.

Когда Пру бросилась вон из комнаты, Грейс-Энн отодвинула счетные книги и повернулась к нему.

– Что это за сказка насчет обещания прокатить близнецов? Ничего подобного вы не делали, слава Богу, иначе они легли бы спать в пальто, чтобы быть готовыми.

Улыбка Уэра была столь очаровательной, что она не смогла рассердиться, особенно не в тот момент, когда он пожал широкими плечами и признался:

– Я приехал предложить проехаться вам с мальчиками, и мне не хотелось вместо этого возить по окрестностям какую-то глупую девицу. Обещание им – это единственное вежливая причина отказа, которую я смог придумать. Вы поедете? Вы говорили, что детям нужно больше двигаться.

Именно это им было нужно, а баланс в счетных книгах все равно не сходился. Кроме того, Грейс-Энн втайне пришла в восторг от того, что Уэр не пленился чарами Пруденс, как все остальные мужчины по соседству. То, что этот щеголь в желто-коричневых бриджах и плаще с пелериной предпочел компанию Грейс-Энн, а не ее красивой младшей сестры, стало давно назревшим стимулом для ее претерпевшего жестокие испытания тщеславия. Конечно, Уэру пришлось пригласить и ее, если ему нужны были мальчики, но что с того? Ее материнская гордость тоже была удовлетворена. Грейс-Энн приняла приглашение, хотя в ее ушах все еще звучали критические замечания отца. Когда она рассказала викарию, что больше не будет никаких разговоров о том, что герцог заберет Уилли и будет растить его, он был разочарован. Когда она упомянула просьбу Уэра посетить их еще раз, отец разозлился.

– Ты не станешь вести дела с этим человеком, ты слышала меня? Он – повеса. Почему ему вдруг захотелось навестить детей? Попомни мои слова, дочь, если ему не нужен Уилли, то значит, он нацелился на тебя. А я не потерплю Иезавель [11] под своей крышей.

В конечном счете, Грейс-Энн считала, что ведет себя очень дерзко – пока не увидела экипаж на улице.

– Он слишком высокий и не может быть безопасным. Лошади слишком нервные и поскачут слишком быстро, а мальчики вывалятся. Мне очень жаль, но…

В уголках глаз Уэра появились крошечные морщинки.

– Никак не ожидал, что жена Тони окажется такой трусливой. Но послушайте, мадам, вы оскорбляете как мои навыки управления экипажем, так и манеры Кастора и Поллукса. Уверяю вас, они ведут себя как идеальные джентльмены.

Близнецов уже представили отлично подобранной паре гнедых – это сделал ливрейный грум его светлости. Грейс-Энн была вынуждена признать, что лошади казались замечательно спокойными для породистых скакунов. Любые животные, которые стояли спокойно, пока Лесли в руках грума похлопывал их по носу, а Уилли в это же время прыгал на месте, выкрикивая «Лошадка, лошадка», вероятнее всего, не станут беспокойными в умелых руках герцога.

– Но сиденье так высоко от земли!

– Именно это и делает поездку такой захватывающей! Но уверяю вас, что ни один из мальчиков не упадет. Я все спланировал. Одного из них вы будете крепко держать у себя на коленях, а другого мы посадим между нами. Джон-грум будет держать руку на его плече со своего места позади нас.

Грейс-Энн это не убедило. Уилли и Лесли кричали и прыгали туда-сюда, в опасной близости к лошадиным копытам, подумала она, но грум, по всей видимости, следил за ними и рукой успокаивал лошадей.

– Я боюсь, что дети не будут сидеть достаточно спокойно.

– Конечно, они будут сидеть спокойно. Вы же не маленькие, не так ли? – крикнул Уэр мальчикам. – Младенцы ерзают, много кричат и пугают лошадей, так что они не могут ездить на прогулки в спортивном экипаже. Таковы правила.

Уилли поднял вверх три пальца, чтобы доказать, что он уже вышел из младенческого возраста; Лес попытался заявить герцогу, что он уже достаточно взрослый, чтобы начать бриться.

– Вот, теперь вы довольны?

Ей придется довольствоваться этим. Иначе Грейс-Энн понадобится лом, чтобы отогнать близнецов от этих лошадей. Она кивнула, отчего Уэр тепло улыбнулся ей.

– Отлично. Они же мальчики, а не тепличные орхидеи. Когда-нибудь вам придется позволить им повзрослеть, знаете ли.

– Несомненно, это произойдет не раньше, чем они научатся одеваться сами! – умоляюще проговорила вдова.

Мальчики провели одну из своих личных бесед, а теперь Лесли подошел к герцогу и потянул его за рукав.

– Колли, Уилли хочет прокатиться на лошадке.

– О, только Уилли? – поддразнил его Лиланд. Он наклонился к Лесли. – Мне жаль, парни, но Кастор и Поллукс – упряжные лошади. Они не привыкли к тому, чтобы на них ездили верхом.

А Лесли и Уилли не привыкли к тому, чтобы им отказывали. Они обратились к матери. Лес выпятил нижнюю губу, а Уилли топнул ногой.

– Хотим покататься на лошадках!

– Но кузен Лиланд объяснил вам – это будет небезопасно. Вы же знаете, как Пози не любит, когда вы садитесь ей на спину.

– Но эти лошадки – близнецы! Так сказал Джон! – Оба мальчика начали плакать.

Грейс-Энн пожелала, чтобы проклятый герцог, его экипаж и лошади провалились сквозь землю. Однако герцог скомандовал:

– Прекратите этот вздор!

Причем он сделал это таким тоном, что Мег, восхищавшаяся Джоном из верхнего окна, мгновенно исчезла. Рев прекратился.

– Я полагал, вы заверили меня в том, что вы – не младенцы? Жаль, что я могу давать обещания только настоящим джентльменам, а не сосункам, потому что я готов был пообещать приехать на верховой лошади в следующий раз, если вы сегодня будете себя хорошо вести.

Мальчики вытерли носы, их глаза мгновенно высохли и они вскарабкались по колесам вверх, на сиденье экипажа.

– И вы беспокоились о том, что они упадут? – спросил герцог, помогая Грейс-Энн сесть на скамью. – Да они проворные, как белки!

Спор о том, кто именно из близнецов будет сидеть один, был немедленно успокоен мастерским решением Лиланда, заявившего, что сначала это сделает Уилли, потому что он старше, а затем Лесли займет центральное место на обратной дороге.

Когда он обходил вокруг экипажа к другой стороне, Лиланд заметил Джону-груму, что ощущает себя Соломоном. Однако этот пузырек его гордости лопнул, когда грум усмехнулся и поинтересовался, почему, если его светлость такой мудрый, на коленях у миссис Уоррингтон оказался мастер Уэллсли?

– Как, черт побери, ты можешь разобрать, что это Уилли? – спросил сбитый с толку герцог. Он не увидел ни малейшего различия, а ведь специально искал их.

– Он более спокойный. Держится поближе к маме.

– Тогда какого дьявола нужно было затевать все эти пререкания?

– Ему ведь нужно было доказать, что он не младенец, а?

Вдова просто улыбнулась. Лиланд не счел эту улыбку такой же привлекательной, как несколько других, которые он завоевал с таким трудом.

Грейс-Энн наконец-то расслабилась под полостью экипажа, когда увидела, с каким знанием дела герцог обращается с поводьями. Он осторожно объезжал выбоины, наблюдал за изгородями, не появятся ли из-под них маленькие животные, и направлял лошадей ровным, умеренным темпом. Ободренная тем, что Джон-грум положил одну сильную руку на плечо Лесли, она вскоре ослабила смертельную хватку, которой вцепилась в Уилли и в поручень. Мальчики были слишком увлечены, чтобы доставлять какие-то неприятности. Они выглядели такими счастливыми, что вдова не могла сдержать вздоха.

– Вы замерзли? – спросил Лиланд, бросив на нее быстрый взгляд.

– Нет, я просто не смогла удержаться, чтобы пожелать…

– Пожелать…? – подтолкнул ее герцог. – Это время года предназначено как раз для исполнения желаний, в конце концов.

– Нет, я просто впала в сентиментальность, желая, чтобы у меня появилась возможность купить мальчикам собственных пони, когда они подрастут.

Уэр знал, что она могла бы купить им целую конюшню собственных пони, если бы захотела. А мальчики из семьи Уоррингтон садились на лошадь, как только начинали ходить. Кроме того, что может женщина знать о таких вещах? Скорее всего, она провалила это дело. Изумившись, что он испытывает подобные пылкие защитнические чувства, герцог предложил:

– Я позабочусь об этом, когда придет время. – Что произойдет так быстро, как только они с Джоном найдут идеальных верховых лошадок, но нет необходимости сообщать об этом суетливой мамаше. А потом, Боже мой, мысленно прикинул он, если она улыбается подобным образом из-за пары пони, то можно только представить, что вдова сделает из-за пары бриллиантовых серег.

Что-то в его улыбке – и мысль о греках, приносящих дары – заставило Грейс-Энн с сомнением отнестись к его предложению. Она по-настоящему запаниковала, когда экипаж свернул с дороги, ведущей в деревню, и направился в сторону Уэр-Холда, стоящего на холме.

– Я думала, что мы едем в деревню, ваша светлость. То есть, возможно, нам следует повернуть обратно. Уилли, ты замерз?

Уэр обернулся и усмехнулся, огибая угол и въезжая в ворота Холда.

– Вы хотели покрасоваться перед своими друзьями в деревне, как и Пруденс? Я подумал, что следует отвезти мальчиков в Холд, чтобы они увидели украшения.

– Нет, нет, это будет нехорошо. – Она не могла прямо заявить, что боится за свою добродетель, но часть беспокойства об этом, должно быть, отразилось на ее лице.

– Вы же не зеленая мисс, кузина, которую никогда никуда не выпускали одну.

– Но мне все равно приходится беспокоиться о своей репутации. – Ее репутация была тем, о чем Грейс-Энн беспокоилась больше всего. – Сплетни в маленьких городках далеко не самая приятная вещь. А дочери викария…

– Но моя тетушка Юдора приехала из Лондона. Поэтому не будет ни малейшей пикантной подробности для скандала. Ей хочется повидать мальчиков Тони. Вы согласны?

Грейс-Энн ощутила, что ее снова обошли по флангу, но кивнула.

Мальчики были ошеломлены, когда прошли сквозь огромные двери замка, мимо поклонившегося дворецкого в парике. Грейс-Энн крепко сжимала две маленькие ручки, пока две детские головки поворачивались от чопорных лакеев к рыцарским доспехам и к стенам, завешанным оружием. У Грейс-Энн тоже закружилась голова – от незаменимых китайских чаш до миниатюр в рамках и коллекции резных нефритовых лошадей.

– Не думаю, что это была хорошая идея. Ваша светлость.

– Ерунда. – Лиланд повернулся к стоявшему справа караульному в ливрее и поручил ему сопроводить детей на кухню. – Это мастер Уэллсли и мастер Лесли, или наоборот. Уверен, что им понравится горячий шоколад и одно из пирожных Анри.

Лакей сглотнул.

– Я, ваша светлость?

– Если только ты не хочешь изображать подставку для дров до конца своей жизни.

Грейс-Энн неохотно переложила руки мальчиков в обтянутые безупречными перчатками ладони слуги.

– Ведите себя хорошо, милые, и ничего не трогайте.

– Даже красивых лошадок?

– Пожалуй, тебе стоит тоже отправиться с ними, – решил Уэр, повернувшись к другому лакею. – После того, как они поедят, отведите их в старую детскую, где, я уверен, найдется мяч или что-то подобное.

До того, как дети добрались до половины огромного, похожего на пещеру холла, к ним приблизилась седая женщина, одетая по последней моде, постукивая тростью по полу.

– Вот и ты, Уэр. Я ждала тебя целую вечность. Выпила чай без тебя.

Лиланд представил вдову своей тетушке, леди Юдоре Уоррингтон.

– Я помню эту девушку еще со свадьбы. Твой отец все такой же чопорный зануда? – До того, как Грейс-Энн сумела придумать ответ на такой вопрос, старая леди задала ей еще один: – Ты играешь в карты, мисси?

– Конечно же, нет, мэм. Мой отец…

– В точности, как я и думала, он зануда. Терпеть не могу жеманных женщин, Уэр, даже если они оказались хорошими производителями. Я говорила тебе об этом. Теперь мне придется снова трепать свою горничную. Она и так уже должна мне жалованье за два года.

С пылающим лицом Грейс-Энн все равно сумела спросить:

– Но я думала, что вы хотели увидеть детей Тони?

Тетя Юдора указала тростью на мальчиков, которых уводили лакеи.

– Я увидела их, не так ли? По крайней мере, внешностью они пошли в Уоррингтонов. Теперь ты можешь поместить их в ледник или куда там еще, и вытащить, когда им исполнится восемнадцать или около того, и они будут годиться для общества. – С этими словами она застучала тростью по ковру и исчезла в арочном дверном проеме.

Грейс-Энн, у которой все еще кружилась голова, позволила отвести себя по коридору в библиотеку, в пять раз превосходящую книжный магазин мисс Макгрудер. Герцог усадил ее в кожаное кресло возле пылающего камина и сказал:

– Скоро подадут чай.

– Но у нас нет компаньонки. – Это было утверждение, а не вопрос. О, папа был прав: ей вовсе не следовало приходить сюда. Герцог положил одну руку на каминную полку и выглядел при этом таким уверенным, непринужденным и привлекательным, что Грейс-Энн испытала искушение бросить в него одну из бесценных севрских ваз. А она-то беспокоилась насчет мальчиков!

Уэр рассмеялся и указал на дверь.

– Видите? Она открыта, так что все вполне прилично. Обещаю вам, вы в безопасности.

– Но вы лгали мне и раньше. Полагаю, уже дважды. Первый раз – насчет обещания мальчикам прогулки в экипаже, а второй раз – насчет вашей тети.

– Нет, она на самом деле хотела взглянуть на близнецов, клянусь. Но, пожалуйста, миссис Уорр… кузина Грейс-Энн, я хотел поговорить с вами, и сделать это подальше от дома викария.

Она сложила руки на коленях так же чопорно, как это сделала бы школьная учительница.

– Да, ваша светлость?

– Я… то есть, что вы… хм, а вы уверены, что не играете в карты?

– Конечно, нет, ваша светлость. Мой отец никогда не позволил мне вести себя подобным образом. Пока я жила в армии, жены офицеров вели очень осмотрительную жизнь. Не было никаких вежливых салонных игр, если вы думаете именно об этом. Естественно, сами офицеры не отказывали себе в игре. Если вы боитесь, что я обманом выманю у вашей тетушки Юдоры ее карманные деньги, то вы далеки от истины.

– Нет, нет. – Но в его словах все равно прозвучало облегчение, отчего замешательство Грейс-Энн возросло. Герцог провел рукой по волосам. – Будь оно все проклято, нет никакого деликатного способа спросить об этом.

Теперь Грейс-Энн была уверена, что в перспективе ее ждет еще одно неприличное предложение. Но сначала Уэр хотел удостовериться, что ее будет не слишком дорого содержать. Она вскочила на ноги.

– Нет, не существует вежливого способа спросить леди, станет ли она…

Именно в этот момент где-то в конце коридора раздался оглушительный грохот, за которым последовал менее громкий шум захлопывающихся дверей.

– О Боже, я знала, что нам не стоит…

Вошел дворецкий с чайным подносом и двумя лакеями, чтобы помочь сервировать стол. Лиланд всего лишь приподнял бровь. Дворецкий поклонился и проговорил:

– Полагаю, месье Анри только что подал заявление о своей отставке, ваша светлость. Будут еще приказания?

Грейс-Энн не могла устроить сцену, когда два лакея стояли навытяжку, словно ожидая, когда опустеет сахарница. Она не могла вскочить и сбежать от этого заманчивого волокиты или швырнуть ему на колени экстравагантную, претенциозную пищу. Так что она сидела и пила свой чай, ела его выпечку и поддерживала светскую беседу о любимых рождественских гимнах. И закипала внутри.

Затем послышался безошибочный звук разбиваемого стекла. Чашка Грейс-Энн выпала из ее руки. Слава Богу, что она была пустой, а ковер оказался таким толстым, что изящный веджвудский фарфор всего лишь отскочил от него. Кроме того, слуга сумел поймать чашку до того, как она ударилась о пол.

Дворецкий вернулся. И поклонился.

– Ни одна витражная панель не пострадала, ваша светлость. Будут еще приказания?

Глава 7

Грейс-Энн уже была на ногах.

– Пожалуйста, ваша светлость, я должна идти.

– Нет, нет. Мильсом обо всем позаботится. Он всегда так делает. – Герцог преградил ей путь к двери прежде, чем она смогла рвануться вперед, словно нервная кобылка. – У меня еще не было возможности спросить у вас…

– Пожалуйста, это только поставит нас обоих в неудобное положение.

– Значит, вы знаете, о чем я говорю.

– Да, к моему бесконечному стыду.

– Ага, так я был прав! Вы сделали с деньгами что-то непристойное!

– С деньгами? – Если бы Уэр сказал, что хочет услышать ее мнение о хлебных законах, то Грейс-Энн не могла бы удивиться больше. Она снова села. – Какими деньгами?

– Слишком поздно разыгрывать невинность, миссис Уоррингтон. – Он снова встал возле камина, но потом опять начал шагать по комнате. – Или вы думали, что я настолько легкомысленный, что никогда не спрошу, куда уходят деньги? – Лиланд не ждал ответа от Грейс-Энн, и тем лучше, потому что ответа у нее не было. – Я ломал голову, пытаясь догадаться, куда именно. На одежду? На драгоценности? – Он вскользь бросил на вдову пренебрежительный взгляд. – Вряд ли. Я видел вашу Пози, так что это и не скаковые лошади. Вы сказали, что не играете в карты, и я поверил вам.

– И я должна быть вам благодарна за это? – прошептала Грейс-Энн во время его тирады, ее голова кружилась, не успевая поворачиваться в такт его длинным шагам.

– Итак, я спросил себя: что же это может быть? Неужели она оплачивает какие-то ужасные долги? Покупает консоли [12] на старость лет? Содержит любовника?

– Ваша светлость!

Герцог остановился напротив нее, сердито глядя сверху вниз.

– Так скажите мне, что, черт побери, вы сделали с деньгами Тони?

– О, с этими деньгами! – Грейс-Энн вздохнула с облегчением. – Вы должны знать, что у меня не было приданого, о котором стоило упоминать, всего лишь жалкие гроши от маминой семьи. Следовательно, условия брачного контракта были незначительными. Папа сказал, что моя вдовья доля едва покрывает то, что близнецы разби… то есть, что они разбирают на завтрак.

– Как бы ни так, мадам. Я до последнего шиллинга знаю, какова ваша вдовья доля. Как и должен был знать, ведь именно мой поверенный помогал составлять брачные документы. О чем я говорю сейчас, если вы хотите играть в эту игру до ее завершения, так это о деньгах Тони. О той сумме, которой я располагаю, как доверенное лицо, и проценты с которой я каждый месяц кладу в ваш банк, начав со значительной суммы на счете. Эти деньги должны обеспечить счастливое, здоровое детство детям Тони и безопасность его вдове. Короче говоря, те деньги, которые снимаются, но не тратятся!

– Я… я никогда не знала, что у Тони были какие-то деньги. Он никогда не говорил мне об этом. Мы никогда ни в чем не нуждались, но при этом и не купались в роскоши. Я думала, что его армейское жалование…

– Армейское жалование – это гроши. Конечно же, у Тони было собственное состояние; его дед был герцогом. У него не было собственности, так как его семья жила в Уэр-Хаусе в Лондоне, но их достаток был приличным. Как, по вашему мнению, Тони купил себе патент?

Грейс-Энн уставилась на свои пальцы.

– Я думала, что, должно быть, вы купили его для Тони. – Она покачала головой. – А его матушка жила в арендованном доме.

Теперь настала очередь Лиланда разглядывать турецкий ковер, который он почти протер до дыр.

– Тетушка Юдора переехала в Уэр-Хаус, – вот и все, что он произнес. Этого было достаточно.

Грейс-Энн с минуту сидела так тихо, столь явно задумавшись, что Лиланд мог слышать тиканье часов и топот ног по коридору, раздававшийся где-то вдалеке. Большого количества ног. Он позволил ей подумать. Затем герцог передал ей свой носовой платок. Черт возьми, он вовсе не собирался доводить ее до слез. Уэр также не собирался надевать на вдову кандалы, особенно если то, что он теперь подозревал, окажется правдой. Он снова начал шагать по комнате.

Грейс-Энн промокнула слезы, струившиеся по щекам, и высморкалась в тонкое полотно.

– Благодарю вас, – машинально произнесла она, всматриваясь в свой личный ад так пристально, что не слышала криков, раздававшихся в холле. Многочисленных криков.

Наконец, она заговорила:

– Вот почему он не хотел, чтобы я проводила время в вашей компании. Его вовсе не заботило мое доброе имя – или ваша дурная репутация. Он просто не хотел, чтобы мы разговорились. Конечно же, все дело в его коллекции. Я слышала, что некоторые люди становятся такими из-за азартных игр, когда они лгут и обманывают собственные семьи, чтобы добыть денег и поставить их на кон. Он сказал мне, что денег так мало, что об этом не стоит беспокоиться, что он все уладит за меня, как всегда это делал, и что женщины все равно ничего не понимают в делах. Мой собственный отец. Искушение, должно быть, было слишком велико.

– Но это не извиняет его. Если искушение слишком велико для священника, тогда как мы, простые смертные, должны с ним бороться? Прямо сейчас я испытываю искушение свернуть вашему отцу его цыплячью шею. Моя кровь вскипает от одной только мысли, что вы работали в его доме как служанка, чтобы он мог покупать заплесневелые старые книги. Я бы не прочь потащить его прямо к судье. – Его шаги сделались более быстрыми.

– Пожалуйста, вы не должны этого делать. Моя матушка склонна к нервным припадкам. Это убьет ее.

– Тогда что я могу сделать для вас? Я не могу просто ударить его в лицо, учитывая его возраст, и определенно не могу вызвать на дуэль викария. Конечно же, в моей власти сделать так, чтобы он потерял свой приход в моих владениях.

– Пожалуйста, церковь – это его жизнь. Он на самом деле набожный человек. – Грейс-Энн снова шмыгнула носом, что ни на йоту не уменьшило гнев герцога.

– Который к тому же алчен, лжив и бесчестен, не говоря уже о занудности, по меткому выражению тетушки Юдоры. Вы не можете предполагать, что это сойдет ему с рук.

– А сколько в точности…? То есть, насколько велико было его искушение? – захотела узнать Грейс-Энн.

Лиланд остановился на время, достаточное для того, чтобы прислушаться к затихающей суматохе в холле, шума которого она, кажется, не слышала, слава Богу. Затем он назвал сумму, услышав которую вдова охнула. Грейс-Энн знала, что сколько стоит, потому что вела хозяйственные счета; это намного превосходило все те подсчеты, которые она производила.

– Да ведь это же огромная сумма!

– Не совсем, – сухо ответил Уэр. – Этим не оплатить даже месячный долг Принни. Но это капитал, конечно же, который должен оставаться нетронутым, чтобы у детей было наследство, когда они достигнут совершеннолетия. Если только к этому времени Уилли не станет герцогом, а тогда, конечно же, все унаследует Лесли. Между тем, процентов и доходов от инвестиций должно быть достаточно на расходы по проживанию и непредвиденные обстоятельства. Это должна быть приличная жизнь, прошу заметить, приличествующая сыновьям джентльмена, и никакой экономии и скупости. Я всегда намеревался заплатить за обучение мальчиков в школе… – Лиланд даже не думал об этом до настоящего момента, но должен был, -… так что вам не нужно включать эту статью расхода в ваши расчеты. Так же, как и пони.

– О, Боже. – Она никогда не испытывала такой любви к Тони, какую ощутила в этот момент – и с его светлостью дело обстояло точно так же! С сияющей улыбкой, вдова ответила:

– Что за чудесный рождественский подарок! Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить вас.

Уэр пнул край камина.

– Отблагодарить меня? Вы должны желать, чтобы я провалился в преисподнюю! Я должен был сам присмотреть за тем, как вы устроитесь в Англии, но было легче предположить, что вам будет комфортнее в доме родителей. А затем я должен был пораньше заняться этим делом с деньгами, вместо того, чтобы подозревать вас в каких-то грехах.

– Но вы же не могли знать об этом! И я думаю, что вы берете на себя слишком много ответственности. Мне следовало самой попросить, чтобы мне показали бумаги Тони.

Лиланд собирался объяснить, что заботиться о тех, кто зависит от него, входило в его герцогские обязанности, когда в дверном проеме откашлялся дворецкий.

– Ваша светлость?

– Да, Мильсом, в чем дело?

– Я полагаю, что ваша светлость, должно быть, удивились небольшому беспорядку в коридоре. Сейчас огонь уже потушен. – Он поклонился и попятился из комнаты.

Лиланд продолжил мерять шагами комнату.

– Меня может стошнить, если вы не перестанете ходить взад-вперед, – раздраженно пожаловалась Грейс-Энн, потерев виски.

Лиланд улыбнулся.

– Видите, какова власть денег? Небольшое наследство – и вы больше не кроткий маленький воробей. Смиренная вдова уже отдает приказания герцогам. Не то, чтобы вы были особенно смиренны, – поправился Уэр, садясь напротив нее. – Но серьезно, вам больше не нужно оставаться в доме вашего отца.

Грейс-Энн обдумала свои возможности.

– Если я внезапно сниму коттедж в деревне, то это станет унижением для моей матери. А она и моя сестра останутся у разбитого корыта. Они все равно будут зависеть от папиной милости.

– Вы можете переехать сюда, – предложил он. – Мальчики являются моими наследниками, так что никто ничего не подумает.

Герцог должен был сказать – никто ничего хорошего не подумает. Грейс-Энн уже могла слышать, какие будут ходить слухи.

– Думаю, что нет. – Вместо того чтобы обсуждать его репутацию, она пояснила: – Для мальчиков будет не слишком полезно жить настолько выше своего положения. Подумайте о разочаровании, которое ждет их, когда вы женитесь и заведете собственных наследников, как я уверена, вы, в конечном счете, поступите.

– Что, вы думаете, я выброшу семью Тони на улицу?

– Конечно, нет, ваша светлость. – Но это может сделать его жена.

– Я думал, что вы согласились перестать называть меня «ваша светлость», Грейс-Энн. Пожалуйста, будет достаточно называть меня «Лиланд». Или «кузен», если вы настаиваете на формальностях.

Именно на этом она и настаивала.

– Кузен. Кроме того, я не уверена, что Уэр-Холд сможет пережить близнецов.

Он рассмеялся.

– Вы правы. Этот замок выдерживал осады всего лишь на протяжении двух или трех сотен лет. Что ж, если вы не хотите переезжать в замок, возможно, вы подумаете над тем, чтобы перебраться в Уэр-Хаус в Лондоне?

– С леди Юдорой? Нет, благодарю вас! Думаю, что в этом случае я просто сменю одну форму тирании на другую. Может быть, мне следует переехать совсем в другое место, в первый раз в своей жизни стать по-настоящему независимой. В Бат, возможно, или в Брайтон, где мальчики смогут летом играть на пляже.

Лиланд поднялся и подошел к столу, на котором стояли графин и бокалы.

– Мадеры, кузина?

– Нет, спасибо, мой отец считает, что пить спиртные напитки – это… конечно, да, кузен, полагаю, что не откажусь от глотка хереса.

Пока Лиланд наливал вино, он продолжил разговор:

– Я бы не хотел, что вы переехали куда-то, где я не смогу видеться с мальчиками.

Лиланд в самом деле подразумевал, что ему будет жаль, если он не увидит, как растут ее отпрыски; ему будет не хватать уроков верховой езды, которые он уже запланировал, а также охоты, рыбалки и купаний, на которые отец никогда не брал его. Грейс-Энн подумала, что его слова должны подразумевать угрозу. Сейчас его светлость был покладистым, но, кузен или нет, он все еще оставался могущественным герцогом. И он держал в своих руках власть и завязки от кошелька. Ей ни на мгновение не следует забывать об этом.

– Полагаю, мне не понравилось бы там, где я никого не знаю.

С облегчением вздохнув, узнав, что вдова не собирается эмигрировать в Канаду или совершить что-то такое же невозможное, Уэр подал ей бокал и ответил:

– Что ж, вы меня знаете. Я все еще готов предоставить вам свой коттедж в лесу или маленький домик в Кенсингтоне…

Грейс-Энн знала его. И она никогда, никогда не должна забывать, что герцог – первостатейный распутник. Она опустила бокал с вином на столик рядом с ней, с такой силой, что задребезжала коллекция статуэток из слоновой кости. Капля вина выплеснулась на резное вишневое дерево. Грейс-Энн торопливо промокнула ее платком – платком герцога, на самом деле, который тот вручил ей, когда она плакала.

– Это не было и никогда не будет подходящим для меня вариантом, ваша светлость.

– Снова вернулись к «вашей светлости», а? Полагаю, что я должен еще раз извиниться перед вами, мэм. Точно так же, как вы не можете не вытирать пролитые капли, так и я не могу устоять перед тем, чтобы пофлиртовать с красивой женщиной. – Что вовсе не было правдой, признался себе Лиланд. В этой женщине было что-то такое… – Во всяком случае, вы не захотите ничего решать, пока не продет Рождество, когда у вас появится возможность посетить банк. Вы хотите, чтобы все счета и все подобное отправляли мне для оплаты?

Грейс-Энн сделала пару глубоких вздохов, чтобы обрести спокойствие. Затем она решила вместо этого сделать глоток вина. Покалывание на ее языке сработало лучше.

– Я не тупица, кузен, которая никогда не видела учетной книги. Уверена, что смогу сама разобраться со своими финансами.

– Женщина отвечает сама за себя – так обычно дела не делаются. – Лиланд с опаской посмотрел на хрупкие бокалы, изящные статуэтки и блеск в ее голубых глазах. – Но полагаю, что пока мы можем попробовать такое соглашение. Я отдам распоряжения, чтобы средства были только в вашем распоряжении к первому числу каждого месяца, и чтобы никто другой не имел к ним доступа без моего одобрения. Это заставит викария убрать свои жадные ручонки.

Грейс-Энн удовлетворенно кивнула.

– Тогда первого января я смогу свободно принимать собственные решения – для разнообразия. Новая жизнь в новом году. – Она смаковала свою свободу вместе с вином. Одно из этих незнакомых ощущений придало ей смелости, и она спросила:

– Как вы думаете… то есть, мне не хочется вас беспокоить. Это вульгарно – говорить о деньгах и все такое, но могу ли я попросить аванс или что-то в этом духе?

– Что, уже убегаете от судебного пристава? – пошутил он. – А только что вы уверяли меня, что можете прожить и без этих средств. – Но герцог встал и подошел к столу, где открыл ящик и достал шкатулку с деньгами. – Как много наличных вам нужно, моя дорогая?

У вдовы раскраснелись щеки; должно быть, это от вина, а не от фамильярности.

– О, ровно столько, сколько нужно для Рождества. Мне бы хотелось послать что-то денщику Тони в Дорсет. Тот получил ранение, пытаясь спасти бедняжку Тони, только чтобы потерять его из-за лихорадки, и он возвращался на одном корабле с нами, всю дорогу заботясь о наших удобствах.

– Будь оно проклято, я должен был сам позаботиться об этом. – Лиланд добавил еще несколько банкнот к пачке, которую держал в руке

– И мне хотелось бы купить несколько подарков, даже если почти не осталось времени на покупки. Как вы думаете, в Уэрфилде можно найти санки для мальчиков? Кухарка говорит, что на Рождество выпадет снег, и они могли бы отлично повеселиться. И новый набор посуды для мамы, один-два отреза на платья для Пруденс. Бархат, скорее всего. Новая униформа для Мег. Нет, новая униформа и еще одна няня!

Лиланд, улыбаясь, продолжал добавлять банкноты. Она не упомянула ни о чем для себя, так что он сделал это сам.

– И новая шляпка, я надеюсь, для меня и мальчиков.

– Шляпка? Что же вы и дети будете делать со шляпкой?

– То, что нам не придется смотреть на это уродство, которое вы носите. Сохраните ее для снеговика, которого мы слепим, если кухарка окажется права. И еще купите себе несколько красивых платьев. Тони не понравилось бы, что вы одеты так безвкусно.

Вдова опустила глаза.

– Нет, ему бы это не понравилось. Возможно, одно или два, если я найду время шить.

Герцог рассмеялся.

– И вы говорите, что умеете хитрить. Вам не нужно время, дорогая, у вас есть деньги! Деревенская модистка просидит за шитьем весь вечер Рождества, чтобы одеть вас должным образом, за достаточное количество наличных.

– Как замечательно было бы получить новое платье на Рождество, даже если оно обязательно будет черным.

– Сшейте два или три. Я бы хотел, чтобы вы провели второй день Рождества со мной и тетей Юдорой, помогли раздавать подарки, а Уилли смог бы встретиться с арендаторами. Мои родственники определенно должны быть одеты, по меньшей мере, так же хорошо, как и фермеры. – Он пожал плечами и опустошил шкатулку, положив деньги в кожаный кошелек, который вручил Грейс-Энн. – Мой рождественский подарок. – До того, как она сумела затеять спор насчет того, что деньги нужно списать с ее счета, Уэр спросил: – Но что насчет вашего отца? Должен ли я поговорить с ним?

Грейс-Энн стиснула кошелек и подняла подбородок.

– Нет. Если я хочу постоять за себя, то должна сделать это сама. И я собираюсь попросить его вернуть те деньги, которые он потратил.

– Brava [13]! Не отступайте, моя Грейс. Ударьте его туда, где будет больнее всего… – она резко втянула воздух, -… по его карману. Ах, а вот и мальчики, как раз вовремя.

Мильсом внес выдохшихся близнецов, по одному под каждой рукой.

– Вы хорошо провели время, милые? Поблагодарите кузена Лиланда за визит.

Один взгляд на лицо дворецкого – и герцог добавил:

– Думаю, что мы должны поблагодарить и мистера Мильсома тоже. – И удвоить его рождественский подарок.

Мальчики поклонились, как положено, и произнесли «спасибо», а затем:

– Я пописал в уборной, мама! Тянешь за цепочку – и вода со свистом катится вниз и оказывается там, где раньше был ров.

Грейс-Энн закрыла ладонью рот Лесли. Но она не успела сделать то же самое с Уилли.

– А я пописал за какими-то кустами.

Пытаясь не рассмеяться, Лиланд спросил:

– Что, разве вы выходили на улицу?

Мильсом смотрел поверх их голов.

– Полагаю, что это было в оранжерее, ваша светлость. За апельсиновыми деревьями.

Глава 8

– Бог дал Адаму владычество над всеми созданиями на земле, – вещал преподобный Беквит, – включая Еву. Не подобает женщине иметь подобные полномочия.

К несчастью для Грейс-Энн, она была единственной слушательницей сегодняшней проповеди. Она вернулась из Уэр-Холда и передала близнецов Мэг, чтобы мальчики могли вздремнуть – они не сопротивлялись, вопреки обычному поведению – а затем встретилась лицом к лицу с отцом в его кабинете.

– Я поговорила с его светлостью, папа, – начала говорить она.

– И я полагаю, что он забил тебе голову все этой ерундой.

– Если под ерундой ты имеешь в виду неплохой доход, то да. – Затем Грейс-Энн принялась объяснять, что в то время как преподобный Беквит тратит эти деньги на цели, которые счел достойными, Тони не согласился бы с ним. И она сама не согласна, и герцог Уэр тоже не согласен. Только обращение к имени Лиланда, и к его угрозам призвать викария к ответу, привели к тому, что Беквит прервал свою обличительную речь о сохранении древних, уважаемых текстов. – Сомневаюсь, что эти священные писания рассыпались бы в прах без наследства моих детей. Какой-нибудь другой пустоголовый коллекционер был бы счастлив сохранить их для потомков. А я нет.

Викарий проворчал:

– И я полагаю, что ты скорее позволишь Уэру проиграть все это наследство – или потратить его на куртизанок.

– Я не утверждаю, что герцог – святой, но не могу представить, что он растратит вверенные ему средства. Он просто не нуждается в еще большем богатстве. Кроме того, он по-настоящему желает для мальчиков всего самого лучшего. Они ему понравились.

Беквит фыркнул, отчего волосы у него в носу зашевелились.

– Ха! Ты всегда была зеленой, как простушка. Это называется «гладить теленка», несмышленыш. Чтобы ты переехала к нему, и тогда он получит наследников, состояние и готовую любовницу. Что ж, не приползай обратно ко мне, когда милорд распутник устанет от тебя и от этих порожденных дьяволом детей, мисси.

Грейс-Энн попыталась придержать язык. Это же твой отец, повторяла она себе. Вслух она произнесла:

– Все вовсе не так. Я не собираюсь переезжать в Уэр-Хаус.

– Что, он не предложил тебе карт-бланш? Должно быть потому, что он не хочет, чтобы невоспитанные сорванцы путались под ногами.

Если бы Беквит не был занят, лаская страницы своего недавнего – и, по всей вероятности, последнего приобретения, то он увидел бы, как вспыхнули щеки его дочери.

– Он сделал… то есть, ему понравились дети. Он предложил нам жить в замке, но я знаю, как работают мелкие умы. – Грейс-Энн должна была это знать, по опыту жизни в доме викария. – Так что я отказалась от его предложения. Я подумала, что пока смогу остаться здесь, ради матушки. – Когда она увидела, как вспыхнули глаза отца, то добавила: – Я буду оплачивать свою долю расходов, но не больше. И я буду проверять домашние счета вместе с тобой, чтобы мы оба были довольны.

Викарий думал о том, как он сможет пустить хотя бы часть этих развращенных, мирских денег на святые цели.

– А счета будут направляться поверенному Уэра?

– Нет. Его светлость согласился с тем, что мне можно доверить заботу о благосостоянии моих сыновей. Я буду проверять каждый счет, который ляжет на этот стол, и оплачиваться будут только те, которые я разрешу.

И тогда добрый викарий начал цитировать «Книгу Бытия» [14].

– Кроме того, – добавил он, предпринимая последнюю попытку, – Бог сделал мозг женщины меньше, чем мужской. Он не поступил бы так, если бы хотел, чтобы они разбирались в финансах.

Грейс-Энн была не настолько глупой, чтобы спорить с цитатами из священной книги.

– Все это нелепо. Мама много лет вела счетные книги.

– И растрачивала половину нашего дохода на бедных, – пожаловался Беквит, не отступая от своей точки зрения. – И посмотри, что случилось из-за того, что она перенапрягала свой разум. Теперь она большую часть времени проводит в кресле на колесах.

– Папа, она проводит всю зиму в кресле на колесах, потому что в этом доме слишком холодно для ее артрита. Ты не позволяешь разводить достаточно огня, чтобы поддерживать здесь тепло. Это тоже должно измениться.

– Ну-ка, подожди минутку, девочка. Ты можешь растратить свое наследство на тряпки и безделушки для этих дьявольских отродий, но ни одна женщина не будет указывать мне, как я должен тратить свои деньги.

– Я бы даже не подумала об этом, папа, ведь мой мозг слишком мал. Когда я положу эти счета в твою пачку, то просто буду считать, что ты выплачиваешь те деньги, которые позаимствовал из состояния Тони.

Поначалу Пруденс тоже не обрадовалась новому материальному положению Грейс-Энн.

– Это просто несправедливо! Ты выходишь замуж за красивого солдата и оправляешься с ним за границу, становишься родственницей герцога, а теперь еще и это! Ты всегда получаешь все! В самом деле, папа даже не позволит мне пойти на бал к сквайру Макстону! А Лайам пригласил меня на первый танец!

– Лайам Халлоран не имеет права ни о чем просить тебя, прекрасно зная, что папа этого не одобрит. А у тебя будет множество шансов найти себе красивого кавалера в следующем году, когда тебе исполниться восемнадцать. Я позабочусь об этом.

Пруденс начала догадываться о том, как выгодно иметь старшую сестру с набитыми карманами, когда отправилась сопровождать Грейс-Энн во время ее самого первого похода за покупками. Конечно же Пру надула губки и топнула ногой, когда Грейс-Энн настаивала на том, что оранжевое шелковое платье не подходит для ее возраста. Но она согласилась с тем, что тафта персикового цвета так же красива, как любое платье Люси, после того, как Грейс-Энн добавила к платью кашмирскую шаль, новые туфельки и расписной веер. Если честно, то Грейс-Энн считала, что с дурным настроением у близнецов было справиться намного легче. При этом гораздо меньше денег уходило на то, чтобы вызвать у них улыбку.

За исключением кратковременного сбоя, в целом поход за покупками имел оглушительный успех. Генри Мун и его сын были готовы смастерить санки. Их не успеют покрыть лаком до Рождества, но кузнец пообещал, что санки будут достаточно крепкими даже для ее маленьких демонов, хм, детишек.

У мистера Анструзера в местном универсальном магазине нашлись игрушки для близнецов и побрякушки, без которых не могла жить Пруденс, хотя и сумела продержаться семнадцать лет в их отсутствие. Однако у него не было никакой посуды «высшего качества». В этом не было необходимости, пояснил он, так как Уэр выписывает свой фарфор специально из Лондона или прямо у изготовителей, и даже жена сквайра раз в год ездит в город, чтобы приобрести изысканные домашние принадлежности. Никто другой из всей округи не испытывал потребности в фарфоровых тарелках. Однако миссис Анструзер обнаружила несколько цветных гравюр с образцами фарфора, которые они могли бы заказать в Бирмингеме. Она может послать мальчика прямо сейчас, если миссис Уоррингтон уверена, что это то, что ей нужно: дорогая посуда не продержится и дня в одном доме с этими дьяволятами – нет, с душечками. Фарфор будет здесь на Рождественское утро, если не пойдет снег.

После этого Грейс-Энн навестила некоторых из самых малоимущих прихожан своего отца и наняла женщин, которые закончат ее варежки и шарфы, а их мужьям и сыновьям заказала выстругать волчки и деревянных животных для всех детей из воскресной школы.

Последней остановкой стал шляпный магазин. Пруденс схватила соломенную шляпку с бледно-желтыми лентами, как раз то, что нужно для ее нового платья. Грейс-Энн знала, что она не отстанет от нее, пока и эта шляпка тоже не присоединится к груде пакетов, заполнивших тележку с пони. Пру была эгоистичной, избалованной девицей, но все же она была сестрой Грейс-Энн. И, конечно же, она тоже заслужила немного радостных моментов в своей жизни. Грейс-Энн была счастлива обеспечить ее этими моментами. Она стала еще счастливее, когда нашла черную атласную шляпку с подкладкой цвета лаванды и розетками из лент, оказавшейся, бесспорно, самой красивой шляпкой, из всех, которые она носила после замужества. И не важно, что шляпка была черной – зато она будет сочетаться с ее новым, отороченным кружевом черным платьем из тончайшей мериносовой шерсти. Да и с бархатным, отделанным атласными лентами, платьем тоже. В этой шляпке щеки Грейс-Энн казались розовыми, а глаза засияли ярче. Или, может быть, все это появилось после того, как она подумала, понравится ли шляпка его светлости.

Все это глупость за рамками дозволенного, сказала она себе. У нее нет права думать о таких вещах, учитывая, что ее муж скончался меньше полугода назад. И определенно не стоит думать о таком закоренелом повесе, как Уэр. Он находится вне пределов ее досягаемости, напомнила себе Грейс-Энн, и, кроме того, имеет намного больший опыт, чем она. Что бы там ни было, но вдова не должна позволять недавно установившимся между ними дружеским отношениям закрыть ей глаза на его властную натуру. Точно так же, как она только что примеряла бархатный ток, а затем купила черную атласную шляпку, его светлость может передумать насчет Уилли. Точно так же, как Грейс-Энн решила, что она хочет, а затем приобрела все это, так и Уэр может заполучить все, что пожелает, включая ее сына. Власть, которая пришла к Грейс-Энн со средствами в кармане была для нее новой, оказалась счастливым даром; но она никогда не должна забывать, что Уэр считает, что подобная власть положена ему по праву рождения. Тем не менее, как замечательно было выглядеть презентабельной. И, может быть, в следующем месяце она купит себе ток.

Последние дни перед Рождеством летели слишком быстро, со всеми новыми идеями, которые Грейс-Энн хотела реализовать: сходить за покупками и на примерки, нанять новых слуг для дома викария и к тому же купить несколько предметов обстановки, с тем, чтобы дом выглядел респектабельно, если не празднично. Ее отец ворчал, но сумел где-то отыскать средства для своей доли расходов – вероятно, в том же месте, где викарий хранил почтение к своему благородному покровителю.

На следующий день Уэр приехал верхом на огромном чалом жеребце и по очереди прокатил каждого из мальчиков, посадив их перед собой, в то время как Грейс-Энн стояла, ломая руки, перед дверью дома викария. Дети были в восторге и кричали: «Быстрее, Колли, быстрее». Если бы лошадь мчалась еще быстрее, то у Грейс-Энн случился бы сердечный приступ. А Уэр улыбался так же широко, как и мальчики.

Позднее он все еще улыбался, даже после того, как побеседовал с Беквитом в кабинете. Грейс-Энн не могла слышать, о чем они говорили, из-за воплей Уилли и Леса, скакавших на игрушечных лошадках, которые привез Уэр, но ее общение с викарием сделалось после этого намного легче. Не приятнее, а просто легче.

Другим облегчением обязанностей Грейс-Энн стало то, что Пруденс, к ее удивлению, предложила взять на себя репетиции хора. Так как это был первый и единственный бескорыстный поступок сестры, который Грейс-Энн только могла припомнить, то она немедленно встревожилась. Грейс-Энн заподозрила, что красивый тенор Лайама Халлорана мог иметь какое-то отношение к привязанности Пруденс к хору. А его привлекательная внешность и восхищение девушкой в зеленых глазах могли оказать еще большее влияние на это дело.

Учитывая, что поблизости не было католической часовни, Лайаму приходилось посещать церковь Уэрфилда.

– Без сомнения, это один и тот же Бог, несмотря на имя на двери, – заявил Лайам, и добавил: – Господи, разве не все мы дети Бога, так или иначе? – Даже викарий Беквит не мог запретить входить в церковь тому, кто хотел помолиться, особенно когда он приходил туда в компании второй по влиянию семьи в округе. Сквайр Макстон исправно жертвовал на приход, а его жена являлась одной из ведущих благотворительниц общины. К несчастью, миссис Макстон любила музыку. Ее переливчатое сопрано настояло на том, что хору нужен Халлоран.

Но что хору не было нужно, так это Пру, которая строила глазки симпатичному ирландцу за спиной у викария, но именно это происходило каждое воскресенье, пока Грейс-Энн не взяла на себя обязанности руководителя и настояла на соблюдении приличий. Она предположила, что сейчас должна не спускать глаз с бойкой сестрицы, чтобы позже уберечь ее от разбитого сердца, ведь Лайам все равно уедет через месяц-другой. Пру достаточно скоро избавится от своего увлечения. Кроме того, Лайам и Пру не были ее главной проблемой; на первый план вышла замена старых, но заново оторванных обоев в коридоре, где игрушечные лошадки вырвались из-под контроля.

– Ни одного шиллинга из моих денег не уйдет на это, дочь!

– Если бы обои не были такими старыми и потертыми, то они бы не порвались.

– Если бы эти сорванцы обладали бы хотя бы унцией дисциплины, то обои бы не порвались. В самом деле, я могу найти этим лошадкам такое применение, где они принесут наибольшую пользу.

Так что Грейс-Энн погрузила близнецов в тележку, запряженную пони, и отправилась выполнять поручения. Несмотря на множество новых дел, она не могла забросить обычные приходские обязанности. Например, ей все еще нужно было посетить больных. Просто изумительно, какой положительный эффект оказывали визиты Грейс-Энн и ее мальчиков. В самом деле, Мэй Тернер даже соскочила с кровати и выпроводила их за дверь.

– Я чувствую себя намного лучше, миссис Уоррингтон, после этих нескольких минут. Думаю, что отправлюсь навестить брата. Мне придется поторопиться – похоже, что пойдет снег.

Маленькая Летти Браун со сломанной ножкой бросила один взгляд на близнецов и начала скакать на одной ноге по комнате, собирая свои игрушки.

– Вот, я же говорила вам, что она скоро станет ходить, – сказала Грейс-Энн миссис Браун.

А жена пекаря, у которой уже почти подошел срок родов, была так воодушевлена, увидев двух настолько счастливых, здоровых, энергичных маленьких мальчиков, что решила перестать волноваться и немедленно отправилась помогать вниз своему мужу.

– И вы знаете, как важно баловать женщин в положении, я уверена. Иначе у них могут появиться близ… то есть близорукость.

Только у старого капитана Хэтчетта, кажется, произошел рецидив.

– О нет, – прокричал он через закрытую дверь. – Не входите, мэм. Я внезапно ощутил себя так плохо, что боюсь, это может быть что-то заразное. Я никогда не прощу себя, если ваши драгоценные детишки заболеют.

Каким-то образом ее обязательные визиты всегда казались короче, когда Грейс-Энн брала с собой мальчиков. Другие ее визиты в деревню, без близнецов, казались длиннее, чем обычно, в эти загруженные дни. Все хотели остановиться и поздравить ее с хорошими новостями, которые они услышали, как только из дома викария поступил первый основательный заказ на продукты.

В Уэрфилде не было мужчины, женщины или ребенка, который не радовался бы за любезную миссис Уоррингтон. Никто не заслужил этого больше, ведь она так рано потеряла своего мужа и вынуждена жить с этим скрягой Беквитом. Кажется, все несчастья приходили к этой милой молодой женщине по парам. Теперь, может быть, она сумеет нанять приличную няньку для этих проказников, или отослать их в школу. Или во флот.

Если деревенские жители хотели потратить время, чтобы порадоваться вместе с Грейс-Энн ее удаче, то визитеры в доме викария хотели знать точный размер этой удачи. Жена сквайра пришла на чай, как только услышала, что они взяли себе приличную кухарку. Ее вопросы граничили с бесцеремонностью, но у нее был племянник, увязший в долгах. В попытке отклониться от допроса инквизиции, Грейс-Энн пришла в голову идея привести близнецов, чтобы они выпили чаю с взрослыми. Нет, миссис Макстон не была готова разделить миндальное печенье с Лесли или сандвичи с кресс-салатом (в которых, естественно, салата и не было) – с Уилли. И нет, пожалуй, она передумала приглашать своего племянника провести с ними Рождество.

Грейс-Энн испытывала раздражение все время, пока длился визит, особенно, когда леди настояли, что невозможно хорошо поболтать, когда в комнате присутствуют маленькие уши. Однако ее матушка была в восторге от наплыва новой компании, особенно потому, что миссис Беквит могла не стыдиться своей гостиной. Ради матери Грейс-Энн разливала чай и передавала тарелки, и улыбалась любопытным старушкам, когда предпочла бы заворачивать подарки или заканчивать костюмы для представления или выполнять любое другое из тысячи дел, внесенных в ее список.

Грейс-Энн была так занята, что почти не заметила двухдневное отсутствие его светлости, который отправился в Оксфорд навестить друзей. Герцог сделал остановку, чтобы узнать, нет ли у Грейс-Энн каких-либо поручений для него перед тем, как он уедет, но она ответила отрицательно, ведь санки и посуда уже были заказаны. Она пожелала ему счастливого пути и наблюдала за тем, как Уэр уезжает в элегантном двухколесном экипаже, в плаще с пелериной, облегавшем его широкие плечи. Затем Грейс-Энн вернулась к беседе с церковным сторожем по поводу украшения церкви.

Нет, она даже не заметила отсутствия герцога – особенно тогда, когда викарий запретил ей вешать хвойные гирлянды в его церкви и удостоверился, что их стоимость будет добавлена в ее колонку в учетной книге. И Грейс-Энн вовсе не хотелось, чтобы Уэр быстро вернулся, за исключением беспрестанных вопросов, которые задавали близнецы: «Когда Колли приедет домой?» и «Как ты думаешь, он что-нибудь привезет нам?». Нет, она вовсе не скучала по Лиланду.

Глава 9

Рождество наступило, как это обычно, и происходило, невзирая на то, все ли подготовились к нему или нет. В действительности, если бы у Грейс-Энн оказалось больше времени, то она могла бы подыскать себе еще больше дел. А сейчас был день рождественского сочельника и все, что ей предстояло выполнить – это провести репетицию в костюмах рождественской пьесы в пустой церкви, починить небольшие прорехи в одежде близнецов и поспать. Трудно было ожидать, что мальчики будут бодрствовать дольше того времени, когда они обычно ложились спать, без продолжительного дневного сна. При этом нельзя было ожидать, что они поймут это, особенно в таком возбужденном состоянии, в каком они сейчас пребывали. Возвращение Лиланда вовсе не уменьшило возбуждение близнецов – только не тогда, когда он пообещал пару-другую сюрпризов для хороших маленьких мальчиков – но только завтра.

Через каждую минуту темноволосая головка отрывалась от подушки, чтобы спросить, не настало ли уже завтра.

Наконец, Грейс-Энн уложила детей в своей комнате, где они втроем разместились на ее кровати. Она прижала к себе их маленькие тельца, натянула на них покрывало, и начала рассказывать сказки и петь рождественские гимны.

Когда она проснулась, то от Уилли пахло ее розовой водой, а Лес надевал ее новые туфельки себе на руки. Должно быть, они все-таки немного поспали, потому что от туфелек еще не пахло розовой водой, а вся остальная комната была более или менее не тронута. По крайней мере, Грейс-Энн удалось отдохнуть. И, по крайней мере, теперь пришло время купать и одевать мальчиков с помощью Мэг.

А затем пришла очередь Грейс-Энн, но ей никто не помогал. Она попыталась спросить у Пруденс, какое платье ей стоит надеть этим вечером, а какое оставить для Рождества – бархатное или мериносовое. Пру была слишком занята жалобами на то, что в роли Марии должна будет покрыть голову шалью, а как она должна потом идти колядовать вместе с хором, если будет выглядеть как пугало?

Грейс-Энн выбрала бархатное, с атласными лентами. Она надела жемчуг, который Тони подарил ей в честь рождения близнецов, и спустилась к ужину, слушать отцовскую лекцию об опасностях тщеславия, алчности и попыток привлечь внимания герцога Уэра. Когда вошла Пруденс, она получила свою порцию суровых замечаний насчет скромности и дочернего послушания. Даже миссис Беквит подверглась цензуре за то, что задрала нос, развлекала джентри и заказала три блюда к ужину. Конечно же, как заметила Грейс-Энн, ее отец не отказался ни от одного подношения новой кухарки. Все они произносили «Да, папа» и «Нет, мистер Беквит», и продолжали есть самую лучшую еду, которая когда-либо подавалась на стол на их памяти. Молчание прерывалось только тогда, когда Беквит припоминал еще один недостаток, еще один грех.

Грейс-Энн не могла не сопоставлять эту трапезу, со всем ее разнообразием, с простой пищей за обедом в детской, где дети смеялись, напевали и болтали обо всем подряд. Может быть, ей стоит с этого дня есть там, задумалась она. Что значат несколько лишних пятен или пролитых капель?

Затем настало время надевать самые теплые плащи и шагать по тропинке к церкви. Даже миссис Беквит отправилась с ними, закутанная с головы до ног, опираясь на руку новой горничной. Больной или здоровый, слуга или хозяин, молодой или старый – все поголовно в маленькой деревне Уэрфилд собирались посетить церковь этой ночью. Близнецы опередили Мэг, умчавшись в темноту, а затем хихикали над отчаянными криками няньки. Грейс-Энн пока не хотелось призывать их к порядку; лучше, если они растратят свою энергию за пределами церковных дверей.

Компания из дома священника разделилась, как только они зашли в каменную церковь, где пономарь уже зажег свечи, отражающиеся в витражных окнах. Викарий надел облачение для богослужения и встал за кафедру, погрузившись в молитву. Миссис Беквит устроилась на скамье, зарезервированной для семьи священника, вдоль ближайшей стены к кафедре, в то время как слуги заполняли места на задних скамьях. Пруденс уселась в маленькой секции позади викария, предназначенной для хора, где все стулья были сдвинуты в одну сторону, чтобы дать место нескольким тюкам сена, самодельным яслям и лестнице, задрапированной темной тканью.

Грейс-Энн и мальчики остались в крошечной ризнице, собирая вокруг себя других учеников воскресной школы, которые должны были участвовать в пьесе этой ночью. Пока прихожане рассаживались в церкви, она поправляла головные части костюмов, распределяла бутафорию и успокаивала расшалившиеся нервы. Как раз перед тем, как ее отец начал службу, Грейс-Энн вручила детям рождественские подарки – варежки, маленькие волчки и кукол, сделанных из деревянных прищепок – чтобы они вели себя тихо. Одна из матерей должна была остаться с актерами, в то время как Грейс-Энн присоединилась к хору для первого гимна.

С того места, где она сидела, ей было видно, как позади несгибаемой спины отца неуверенно улыбается матушка. Грейс-Энн ободряюще кивнула ей. Позади них, почти каждый ряд маленькой церкви по обе стороны прохода был заполнен людьми, а некоторые прихожане даже стояли у двери сзади. Она знала, что это не потому, что в церкви не хватает мест, а для того, чтобы легче было выйти, когда викарий начнет метать громы и молнии. У тех несчастных, кто сидел на нескольких первых рядах, такой возможности не было, ведь они находились почти под самым бдительным оком викария. Они даже не могли пересесть подальше, в темные уголки, где можно было вздремнуть во время разглагольствований Беквита, потому что имена этих прихожан были вырезаны на скамьях, как у семьи сквайра. Грейс-Энн знала, что Люси Макстон привела с собой своего жениха, но не могла понять, из-за чего Пруденс была так взволнована. У этого молодого человека совсем не было подбородка. А миссис Макстон в который раз намеренно забыла проветрить свои меха до сегодняшнего дня, потому что была закутана в горжетки с глазками-бусинками, а сквайр уже чихал и вытирал глаза. Грейс-Энн еще с детства знала, что чихание непременно станет усиливаться на протяжении проповеди викария. Она всегда гадала, что иссякнет раньше – голос ее отца или терпение сквайра.

Самый первый ряд, конечно же, был оставлен для Уоррингтонов. Если бы его светлость встал и вышел, то в опасности оказалась бы не его бессмертная душа, а пост викария, так что на сегодня, по крайней мере, им была обеспечена более короткая речь, чем обычно. Хвала Небесам, подумала Грейс-Энн, надеюсь, что это будет так – ради детей. А затем она подумала: «Боже, разве герцог сегодня не выглядит просто замечательно!»

На нем были панталоны кремового цвета и коричневый бархатный сюртук, который почти совпадал по цвету с его волосами. Уголки воротничка его рубашки не были такими высокими, как у нареченного Люси, так же, как и узел его сияющего шейного платка не был таким сложным, но именно Лиланд казался лучше одетым и более уверенным в собственном костюме. Кроме того, у герцога был сильный, решительный подбородок, всего лишь с намеком на ямочку. Уэр определенно выглядел мужчиной по сравнению с юнцом-женихом.

Как Грейс-Энн во время молитвы разглядывала его светлость, точно так же и он наблюдал за тем, как она наблюдает за ним, а потом улыбнулся ей. Смутившись, Грейс-Энн быстро опустила глаза на молитвенник, лежащий у нее на коленях. Но она знала его наизусть, и довольно скоро ее разум снова начал блуждать, как раз в направлении герцога. Должно быть, это бриллиант в его шейном платке притягивал ее взгляд, или массивное золотое кольцо на его пальце, которое сверкало, когда Лиланд переворачивал страницы или крошечная веточка остролиста в его петлице. Или блеск его глаз, когда он снова поймал Грейс-Энн на том, что она смотрит на него. В этот раз Уэр подмигнул ей.

Грейс-Энн заставила себя сконцентрироваться на насущных делах. Это же церковь и Рождество! Она не имеет права пялиться на одного из прихожан, не важно, насколько он привлекателен. Кроме того, пришло время петь следующий гимн.

По крайней мере, хор внимательно следил за происходящим. Голоса Пру и Лайама мелодично сливались с остальными. Значит, они все же практиковались, вопреки ее страхам. Единственные диссонансные ноты старого гимна слышались со стороны молящихся: щебечущее сопрано миссис Макстон и фальшивое пронзительное пение Юдоры, тетушки Уэра, пытающейся заглушить жену сквайра. Грейс-Энн подняла глаза – она просто не смогла удержаться – и увидела, что губы Уэра шевелятся, но, насколько она могла слышать, герцог не издал ни звука. Тони был лишен музыкального слуха; по всей вероятности, у герцога его не было тоже. То, что он не был совершенством, каким-то образом заставило Грейс-Энн почувствовать себя лучше. И еще лучше ей стало, когда она заметила черную повязку на его рукаве, которую Уэр надел в знак уважения к своему кузену. Отлично, подумала она. Если он уважает память Тони, то будет уважать и его вдову. Больше не будет никаких шокирующих неприличных предложений с его стороны.

Папа начал свою проповедь, пока Грейс-Энн размечталась о том, что значить быть любовницей такого мужчины.

– Я вижу лица, которых не видел в этой церкви с прошлой Пасхи. Что, неужели Бога прославляют только по праздникам? Я слышу голоса, о которых точно знаю, что они упоминают всуе имя Божье. Не стыдитесь ли вы теперь воспевать Ему хвалу? Я знаю, что среди вас есть те, кто испытывал вожделение и алчность, лгал и обманывал. Раскайтесь в своих грехах, говорю вам, а не то будете вечно гореть в адском огне.

Менее ханжеский человек мог бы давно догадаться, почему он так редко видел некоторых своих прихожан. Но не папа. Но как мог даже папа разглагольствовать о грехе именно в этот день, когда должен был ликовать вместе со своей паствой, празднуя рождение спасителя? Хотя с другой стороны она сама думала о грехе, так что виновата не меньше его. Сквайр снова начал кашлять.

– Я знаю, что среди вас есть те… – взгляд викария обратился на первую скамью, и Грейс-Энн вовсе не считала, что он имеет в виду тетушку Юдору, -…кто играет и прелюбодействует. По воскресеньям!

Сквайр хмыкнул, а Прю хихикнула позади Грейс-Энн. Боже мой, что бы герцог ни сказал папе в тот день в кабинете, это должно было быть и в самом деле страшным, раз вызвало такое возмездие. Его светлость выглядел мрачнее тучи, но не отводил взгляда.

– И я знаю, что среди вас есть те, кто осквернят святость рождения Христа весельем и злоупотреблениями, языческими ритуалами и своекорыстной жадностью.

Теперь большая часть собравшихся заерзала на скамьях. Может быть, они слишком долго сидели; возможно, они думали об оставшемся дома напитке из горячего эля с печёными яблоками, сахаром и пряностями, об обеде с гусем и о подарках.

Как раз в тот момент, когда викарий переводил дух, собираясь с силами для торжественного финала, чтобы призвать проклятие на их головы, если они не покаются, из задней части церкви донесся детский голос:

– Мама, еще не пора идти домой? Мы же пропустим Рождество!

Грейс-Энн не могла догадаться, что это за ребенок семенил по центральному проходу, но она определенно знала, чей он. С лицом таким же красным, как и варежки ее сына, Грейс-Энн наблюдала, как Мэг бросилась за ребенком и промахнулась. Двое лакеев в герцогских ливреях сумели преградить путь мальчику и увели его обратно в ризницу, в то время как все остальные прихожане засмеялись.

Викарий, разъярившись настолько, что едва мог говорить, застучал кулаком по кафедре, но было слишком поздно. Никто не слушал, никто не собирался воспринимать его всерьез, когда его собственная семья не делала этого. Бросив сердитый взгляд на старшую дочь, Беквит дал сигнал петь последний гимн.

С последними куплетами хор начал двигаться по проходу к задней части церкви, а пономарь погасил несколько свечей, достаточно для того, чтобы прихожане могли притвориться, что не замечают неистовых перемещений, когда стулья начали передвигать назад и вытаскивать вперед тюки сена.

Затем младший сын сквайра занял свое место за кафедрой и начал читать:

– В те дни вышло повеление… [15]

Когда он добрался до строк, где пастухи охраняли своих овец, сын кузнеца в белых одеждах и с посохом погнал свое маленькое стадо по центральному проходу. Одинаковые барашки, в шерстяных головных уборах, красных варежках и всем прочем, резко скакали впереди него, делая все для того, чтобы дрожали их пушистые хвостики.

– И вдруг на востоке взошла звезда.

На верхушке прикрытой тканью лестницы появилась серебряная звезда. Один из барашков выдохнул «Ого!», но пастух сумел произнести свои строки о том, как он изумлен.

– И ангел заговорил с ними.

Теперь на вершине лестницы стояла дочь Анструзеров, а брат держал ее за лодыжки. Одно крыло у нее было ниже другого, а нимб постоянно съезжал на глаза, но девочка велела пастуху следовать за звездой, что Тоби Мун и сделал, поводив своих маленьких барашков по всему периметру церкви, а затем загнав их обратно в ризницу. Один барашек беспрестанно блеял, а другой лаял.

Затем настала очередь Марии и Иосифа. Подушка, которую засунула под одежду Пруденс, выглядела очень реалистичной, и она убедительно висела на руке Иосифа, пока они устало хромали к алтарю, где сын Анструзеров вышел из-за лестницы, чтобы указать им на тюки с сеном. В гостинице не было места. Но зато в хлеву оказалась корова. Можно было слышать, как Тимми и Джордж Биндл спорят из-за того, кто будет стоять впереди, и при этом они забыли, что нужно мычать. Энни Каррутерс изображала лошадь. У призового першерона [16] ее отца хвост теперь стал короче. Были здесь и два пернатых создания, которые попеременно крякали и кудахтали, и один поросенок в выкрашенной в розовый цвет наволочке, который так стеснялся, что отказался хрюкать.

При этом Мария умудрилась мастерски отбросить подушку в сторону и выхватить из-за тюков сена завернутого в одеяло «младенца», пока все глаза были устремлены на животных и их шалости. Когда она положила ребенка в грубые ясли, снова появилась звезда, и детский нежный голосок ангела запел о радостном поклонении. Мария тоже смотрела с обожанием – но на рыжеволосого Иосифа, который все еще обнимал ее. Они дуэтом пели о своей радости.

Пастух и его барашки снова последовали за звездой, а затем пришли три короля, неся с собой подарки и поднимая упавшие короны. Они добрели до алтаря и произнесли свои речи. К этому времени один из барашков вспомнил о кружащемся волчке у себя в кармане, а другой вспомнил, что не облегчился после обеда. Пока весь остальной хор вернулся на свои места для повторного исполнения хвалебного псалма ангела, в этот раз – держа в руках зажженные свечи, Грейс-Энн схватила Уилли и его волчок. Затем она беспомощно огляделась, задумавшись, что с ним делать, пока сама выведет Лесли на улицу. Она, без сомнения, не могла передать его отцу, только если не хотела, чтобы бедного Уилли превратили в баранину, а Мэг была на другом конце церкви.

– Возрадуйтесь, родился Царь, – пел хор, три короля и все прихожане.

– Мама, мне нужно…

Герцог встал и взял у нее Уилли, а потом снова сел, посадив ребенка себе на колени, проделав все это так небрежно, словно одной рукой взял понюшку табака. Уэр снова подмигнул ей перед тем, как Грейс-Энн выбежала на улицу с другим сыном через ближайшую боковую дверь.

Она вернулась в церковь как раз вовремя для заключительного благословения. Герцог, должно быть, ждал ее, потому что кивнул и похлопал по пустому месту рядом с собой. С другой стороны все еще кудахтала леди Юдора. Собрав сперва останки герцогского монокля, Грейс-Энн посадила Лесли на это место рядом с Уэром и начала двигаться дальше. Герцог просто поднял Лесли и посадил его на другое колено, а затем невинно улыбнулся ей. Викарий откашлялся. Грейс-Энн села.

Впервые вдова Тони и его сыновья заняли места на скамье Уоррингтонов рядом с семьей герцога, в то время как ее отец благословлял их всех. Никто не поверил, что он делал это искренне.

Глава 10

– Извините, что не могу пожать вам руку, викарий, – проговорил Лиланд, покидая церковь, – но, как вы можете видеть, мои руки заняты. – Он мог бы отдать одного из заснувших мальчиков их матери, но Грейс-Энн тоже была занята, собирая шапки, шарфы и костюмы из овечьих шкурок. Она также принимала поздравления, со смехом выражаемые жителями деревни, по поводу успеха ее постановки.

– Никогда не видел, чтобы это было проделано лучше, – улыбался во весь рот мистер Анструзер, держа на руках ангела и хозяина гостиницы.

Все вокруг улыбались, желая друг другу веселого праздника, похлопывая по спине, обнимаясь, пожимая руки. Напутствие викария «Возрадуйтесь с Господом» вносило ноту серьезности, но только до тех пор, пока его паства не вышла на улицу и жена сквайра не запела «Да пошлет вам радость бог» и все остальные присоединилась к ней по пути к экипажам или направляясь пешком в деревню этой тихой, звездной ночью.

Тетушка Юдора уже сидела в украшенном гербом экипаже герцога, нетерпеливо стуча тростью в пол. У нее еще меньше рождественского настроения, чем у викария, подумал Лиланд, оглядываясь в поисках Грейс-Энн.

Она заторопилась к нему.

– Господи, я не хотела оставлять вас надолго в таком положении. Вот, давайте мне мальчиков, и вы сможете проводить леди Юдору домой, пока она не подхватила простуду.

– У этой женщины такое ледяное сердце, что она могла бы давать уроки айсбергу, – пошутил Уэр, передавая вдове одного из близнецов. – Тетушка Юдора скоро найдет фляжку, которую я оставил в экипаже, а после она будет вполне довольна, пока я отлучусь на минуту, помогая вам добраться до дома. Мальчики слишком тяжелы, чтобы вы несли их обоих. Вы возьмете Уилли, а я последую за вами в дом викария.

– Это Лесли, – ответила она, улыбнувшись, когда герцог что-то расстроенно пробормотал. – Это займет некоторое время. Спасибо вам за это, и еще за помощь во время службы. Мальчики временами могут быть слегка, гм, неугомонными.

– Только слегка? – поддразнил он. – Но они были изюминкой всего представления. В самом деле, им даже удалось затмить этого изысканного ангела на лестнице. Вы превосходно руководили постановкой, миссис Уоррингтон.

Грейс-Энн открыла дверь дома викария и зашагала по коридору. Она на цыпочках прошла мимо кабинета отца, где из-под закрытой двери виднелся свет. Беквит, должно быть, уже удалился туда, чтобы молиться об искоренении порочности человечества, а слуги будут праздновать со своими семьями или в кухне.

– Ерунда, – прошептала Грейс-Энн. – Друри-Лейн [17] может не бояться конкуренции. Вы видели, что три короля едва не подрались в самом конце? А шокирующее выступление Пруденс – в самом деле, я думала, что у папы прямо тут же случится припадок.

Если бы Лиланд не видел этого раньше, то понял бы сейчас, когда они застали Пру и Лайама в гостиной, где позже соберутся певцы рождественских гимнов. То, как молодые люди отскочили друг от друга, с точки зрения Лиланда вовсе не выглядело как репетиция хора.

Грейс-Энн поджала губы.

– Пруденс, думаю, ты должна пойти и помочь кухарке сделать горячий сидр. Все остальные скоро будут здесь, и тебе захочется поскорее обслужить их и уйти. Лайам, может быть, тебе стоит начать проверять фонари. Они могут быть в амбаре.

А могут быть прямо в чулане в переднем холле, куда Грейс-Энн заботливо поместила их за несколько дней до того, как они пригодятся для тех, кто пойдет по домам с пением рождественских песен.

– Мастерски проделано, моя дорогая, – поздравил ее Лиланд после того, как Пруденс топнула ногой и умчалась, а Лайам нервно поклонился и заторопился в противоположном направлении. – Но, без сомнения, ваша матушка…

– К этому времени уже, должно быть, улеглась в постель. У нее хрупкие нервы, вы же знаете.

Герцог знал, что будет уже чересчур, если Беквиты ожидают, что Грейс-Энн станет исполнять роль дуэньи при этой безалаберной мисс. Он хмурился, пока следовал за ней вверх по узкой лестнице, а потом снова вверх, в детские комнаты под карнизом. Его брови опустились еще ниже, когда он увидел бедную обстановку.

– О, я еще не закончила украшать комнаты, – торопливо объяснила Грейс-Энн, неправильно поняв угрюмое выражение его лица. – Я хотела оставить кое-что, чтобы это стало сюрпризом завтра утром. Попозже я все сделаю. Это должно быть Рождество, которое они запомнят навсегда.

Так и будет, если Лиланд сможет хоть как-то повлиять на это.

Она провела его сквозь детскую в крошечную спальню мальчиков.

– Берегите голову, – слишком поздно предупредила Грейс-Энн, потому что герцог уже потирал ее.

Проклятие, даже самая последняя судомойка в Уэр-Холде проживала в лучших условиях.

– Боже, вам лучше перестать кормить их.

Грейс-Энн не улыбнулась в ответ на эту шутку. Она сама беспокоилась о том, что мальчики будут ударяться головами о низкий скат крыши. Даже когда – и если – ее отец сочтет близнецов достаточно цивилизованными, чтобы они могли проживать вместе с семьей этажом ниже, там едва хватит для этого места. Может быть, это произойдет, когда Пруденс выйдет замуж. Она положила Лесли на кровать и потянулась, чтобы взять Уилли у герцога.

Он, между тем, оглядывался в поисках второй кровати.

– Значит, есть еще одна комната?

– Что, для двух крошечных детей? Это ведь не замок, ваша светлость. – Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали так враждебно, просто смутилась из-за условий, в которых они жили. – Большинству ваших арендаторов приходится обходиться меньшим.

– Но это же не дети арендаторов, это мои кузены. – Лиланд поднял вверх руку, когда увидел, что на ее лице начинает появляться это страдальческое выражение, а затем похлопал Уилли по спине и положил его на кровать рядом с Лесли. – Нет, я не хотел пререкаться с вами в такую ночь. Даже я счел бы кощунственным скандалить из-за детей в ночь, когда родился младенец Христос. Но разговор о пререканиях напомнил мне о том, что у меня не было шанса сделать комплимент вашей новой шляпке. Она прелестна, кузина.

– Благодарю вас, ваша… кузен. – Грейс-Энн деловито начала расстегивать ботиночки Лесли, чтобы герцог не увидел, как она покраснела. Склонившись над кроватью, она проговорила: – Если бы здесь и была еще одна комната, то они все равно не стали бы спать порознь. Еще младенцами они капризничали без компании друг друга в одной колыбельке. Позже, когда они подросли и были готовы спать в кроватках вместо колыбели, я приготовила две постели. Каждую ночь я укладывала их спать на собственную маленькую кроватку. И каждое утро находила их спящими вместе на той или другой кроватке. Теперь я просто даю им матрас пошире. – Грейс-Энн быстро подняла глаза. – Я ожидаю, что они перерастут это, как другие дети прекращают сосать пальцы или носить повсюду любимое одеяльце.

– Будем надеяться, что это произойдет до того, как они поступят в университет. – Лиланд тоже склонился над кроватью, расстегивая ботиночки второго близнеца, и его рука коснулась ее руки.

Даже через слой ткани Грейс-Энн ощутила себя неловко от его прикосновения. Маленькая комната, спящие дети, ощущение того, что они – семья… но ведь они не семья, и она не должна забывать об этом.

– Я могу сама сделать это, кузен. Благодарю вас.

– Без сомнения, вам кто-то помогает?

– Что, раздевать двух маленьких мальчиков? Это только герцоги забывают, как надевать собственную одежду! Помните, ваша тетушка ждет вас в холодном экипаже.

– Она продержится. Ей не терпится попасть домой только потому, что я пообещал ей партию в пикет, чтобы ее бедная горничная смогла отдохнуть. Вероятно, что сейчас тетушка Юдора прямо в карете делает пометки на новой колоде.

– Она жульничает?

– Вот почему она всегда так отчаянно стремится сыграть с кем-нибудь. Никто из ее закадычных друзей больше не играет с ней. – Герцог снял обувь с Уилли, затем – чулок, и уставился на маленькую ножку, которую держал в руках. – Она такая крохотная.

Грейс-Энн беспокоило то, что Уэр не спешил уходить. Она хотела, чтобы мальчики понравились ему. И почему они не должны были понравиться ему? Все вокруг находили близнецов симпатичными, за исключением ее отца, но Грейс-Энн не хотела, чтобы герцог привязывался к ним слишком сильно. Она вовсе не ревнует, сказала себе вдова, к тому, что мальчики уже обожают кузена Колли. Это совсем другое. Все дело в страхе перед человеком, который привык получать то, что хочет. Она быстро набросила одеяло на обоих мальчиков и убедилась, что ножка Уилли не высовывается наружу.

– Им лучше полежать так, пока я провожу вас до дверей. И я смогу согреть их ночные рубашки внизу у камина, пока ряженые не уйдут петь гимны в другом месте. – Грейс-Энн сделала шаг к двери, с тем, чтобы он последовал за ней. – Не беспокойтесь, они не проснутся.

Лиланд выпрямился и ударился головой.

– Черт! Извините. – Он смотрел на нее, потирая все то же больное место. Герцог, так же, как и Грейс-Энн, осознавал их близость и интимность обстановки. Он мог вдыхать запах ее розовой воды. (Или это пахло от Уилли? Клянусь Юпитером, мальчишкам просто необходимо мужское влияние!) И так же остро он прочувствовал то случайное прикосновение. За исключением того, что оно, конечно же, вовсе не было случайным. Близость этого полуночно-черного бархата оказалась непреодолимой. Нахмурившись из-за отсутствия у себя угрызений совести, Уэр спросил:

– Вы все еще не доверяете мне, не так ли?

– Я… – Она не могла солгать. Он в любом случае должен знать ее ответ. – Нет.

С виноватым видом герцог согласился с ней:

– Вы и не должны.

Он имел в виду, что вдова не должна доверять ему в том отношении, что он попытается сделать все возможное, чтобы соблазнить ее. А Грейс-Энн подумала, что не должна доверять ему, так как Уэр может похитить ее детей. Она практически вытолкнула его за дверь.

– Но я попытаюсь сдерживать себя, обещаю.

Он попытается сдерживать себя, чтобы не украсть ее детей? Что это за обещание такое? Грейс-Энн поклялась вернуться к прежним прижимистым привычкам, экономя каждый шиллинг – разве она не была дочерью своего отца? – на тот случай, если ей придется бежать.

Теперь герцог уже смеялся.

– Не надо выглядеть такой испуганной. Я все еще джентльмен. Я никогда ничего не сделаю без вашего на то позволения. Как, например, попрошу поцеловать перед сном.

После этих слов Грейс-Энн пришла в ужас, а Лиланд рассмеялся еще громче.

– Я имел в виду – поцеловать мальчиков.

Он наклонился и поцеловал каждого из них в щечку, не дожидаясь ее позволения, как заметила Грейс-Энн. Вот чего стоят его клятвы. Тем не менее, ей стало немного спокойнее. Достаточно, чтобы не слишком весело улыбаться, когда Лиланд выпрямился – и с глухим стуком еще раз ударился головой о скошенный потолок.

Ей пора прекратить цепляться за своих детей, сказала себе Грейс-Энн, после того, как переодела мальчиков в теплые ночные рубашки и снова укрыла их одеялом. Они в безопасности, у них будет счастливое Рождество, а Лиланд станет добросовестным опекуном их наследству. Так почему же она не может оставить близнецов одних и отправиться заниматься другими делами? Вместо этого Грейс-Энн хотелось обнять их и прижимать к себе до тех пор, пока не станет казаться, что мальчики снова стали частью ее.

Они так быстро растут. Грейс-Энн помнила то время, когда они были младенцами и делили одну колыбель в ее спальне, в маленькой квартире. Тони переносил колыбель в гостиную, когда изредка приезжал в отпуск. Они шутили, что охраняют свое уединение, но Грейс-Энн всегда передвигала колыбель обратно, как только муж уезжал. А теперь она беспокоится, что ее сыновья вырастут слишком большими, что они не смогут встать во весь рост в этой маленькой комнате и не удариться головой!

Встряхнувшись, Грейс-Энн отправилась за остальными украшениями, которые нужно было повесить. Та гирлянда из веток ели, которую папа не разрешил принести в церковь, украсит детскую, а звезды из фольги, красные банты и бумажные сосульки будут развешаны на веревочках от карниза до дверного проема – с тем, чтобы Уилли и Лес заметили их, как только проснутся. Жаль, что она не сможет увидеть их лица в этот момент, но ведь она будет присутствовать позже, тогда, когда они обнаружат санки и другие игрушки у нее в спальне. Этого будет достаточно.

Даже после того, как последний бант был развешан, Грейс-Энн не желала уходить из комнаты. Она оттолкнула в сторону висящую звезду и раздвинула занавески, чтобы выглянуть на улицу. Она могла видеть свечи и фонари, с которыми певцы рождественских гимнов совершали обход по деревне, хотя и не могла слышать их пение. Напевая один из любимых гимнов, Грейс-Энн стояла и наблюдала за тем, как огоньки света прыгают в ночи. Они напомнили ей о празднованиях Рождества в Испании, где люди этой нищей, опустошенной войной страны собирались вместе, зажигая свечи, произнося молитвы и распевая радостные песни, чтобы отметить Feliz Navidad, Счастливое Рождество. Они заполняли улицы и холмы почти бесконечным потоком улыбающихся лиц. Некоторые из них были грязными, оборванными, иногда – голодными, но все имели веру и друг друга, у всех были свечи в темноте.

А она была совсем одна.

Нет, она не станет сейчас предаваться меланхоличным мыслям о Тони, только не в эту ночь. Грейс-Энн не видела его несколько месяцев перед тем, как он умер, так что у нее не было каких-то свежих воспоминаний о муже. В любом случае, лучше всего она помнила его улыбку – и его прощание. Вместо этого, мысли об Испании напомнили Грейс-Энн о безделушках, которые Тони привозил ей всегда, когда бы ни появлялся в штаб-квартире во время нерегулярных и кратких визитов. Гребни, веера, кружевные мантильи – все это было упаковано в коробку и хранилось в мансарде, потому что папа бросил на них всего один взгляд и заявил, что это – языческая мишура, и крайне фривольная при том.

Грейс-Энн взяла свечу и торопливо прошла через коридор к мансарде. После минутного поиска она нашла свои сундуки, а в них – коробку с сувенирами беззаботной привязанности Тони. Да, тут была черная вуаль, которую она вполне могла носить, а гребни оказались вовсе не мишурой, а изысканными произведениями искусства. Она решила, что наденет пару из них в Рождество, как еще один подарок от мужа, вместе с платьями и шляпкой, и новой независимостью, которую ей подарили его деньги.

– Благодарю тебя, Тони, – прошептала она. – Особенно за наших сыновей.

Под кружевом, как вспомнила Грейс-Энн, лежал маленький, вырезанный вручную вертеп [18]. Тони застенчиво подарил его ей на прошлое Рождество, потому что забыл купить настоящий подарок и все, что он смог найти в последнюю минуту – это вертеп. Зато он будет идеально смотреться на камине в комнате мальчиков, особенно потому, что они не смогут добраться до него. Пусть они тоже вспоминают своего отца, вопреки новой привязанности к кузену Лиланду.

Мысль о герцоге заставила Грейс-Энн выглянуть из маленького окна с этой стороны дома викария, откуда она могла видеть Уэр-Холд, охраняющий склон холма. Все эти освещенные окна только ради Лиланда и его тетушки. Она задумалась, не становится ли ему временами одиноко в этой громадной куче камней, не скучает ли Уэр по своим покойным женам.

Грейс-Энн однажды видела его первую герцогиню, когда сама все еще пребывала в классной комнате. Конечно же, они не были представлены друг другу, но тогда почти никто не общался с герцогиней Уэр. Она предпочитала компанию собственных гостей. Вторая жена Уэра была слишком болезненна, чтобы наносить визиты, об этом Грейс-Энн помнила по слухам. Вторая герцогиня имела собственного священника, который посещал ее в замке, так что она никогда не бывала в церкви в деревне. Но любила ли она своего мужа? Или это был спланированный брак, экономически выгодное слияние? И, что более важно, любил ли ее герцог? Грейс-Энн догадывалась, что нет, раз он с такой небрежностью обходился с другими женщинами, словно они – неодушевленные предметы.

Нет, она ни капельки не доверяла ему.

Грейс-Энн направилась обратно в комнату мальчиков и закончила расставлять вертеп на каминной полке как раз в тот момент, когда пономарь начал звонить в колокола, отмечая полночь, Рождественскую полночь. Мир на Земле, добро всем людям на свете. Что ж, она попытается.

Снова раздвинув занавески, Грейс-Энн поискала глазами огоньки колядующих. Скоро они вернутся, чтобы принести пожертвования из кружки для бедных, и ей нужно быть внизу, чтобы подать горячий сидр – это все, что позволил приготовить викарий. Но Грейс-Энн устроила все так, чтобы под рукой были кофе и чай тоже – для тех, кто уже выпил достаточно вина с пряностями за время пения гимнов. Как раз в тот момент, когда она была готова задвинуть занавеси, мимо окна пролетела снежинка, а потом еще одна. У ее мальчиков все-таки будет снег для их новых санок. Благодарю тебя, Господи. Счастливого Рождества!

Наконец Грейс-Энн оттолкнула в сторону звезды, банты и сосульки, чтобы поцеловать на ночь сыновей. И ударилась головой о потолок, когда выпрямилась.

Его светлость также прислушивался к полуночному звону церковных колоколов, наблюдал за первыми снежниками и думал о близнецах Тони Уоррингтона.

После того, как колядующие ушли – причем юная Пруденс висела на руке у своего ирландца, считавшегося к тому же парией, если Уэр не ошибся, – Мильсом принес новую чашу вина с пряностями. Затем все слуги собрались в Большом Холле, чтобы зажечь святочное полено [19]. При первом ударе колокола его светлость поджег огромный ясеневый чурбан в одном из громадных каминов при помощи щепки, оставшейся от прошлогоднего полена. На самом деле он не имел ни малейшего понятия, была ли это прошлогодняя древесина или вчерашняя. Черт, в прошлом году он был на каком-то унылом загородном приеме, да и в позапрошлом году тоже, но Мильсом продолжал следовать традициям. Он всегда так поступал.

Дворецкий передал ему горящую ясеневую щепку, а затем произнес тост за дом Уэров, когда новый огонь разгорелся. Слуги подняли стаканы с вином и прокричали:

– Слушайте, слушайте! – Если полено будет гореть до Двенадцатой ночи, то, согласно традиции, дом Уэров будет преуспевать.

Как, дьявол его побери, будет преуспевать этот дом, если дворецкому приходится зажигать полено, а слуги провозглашают тосты? Предполагается, что здесь должна была собраться семья и друзья, а не те, кому герцог платит жалованье, плюс брюзгливая старая дама, которая мухлюет в карты – и которая до того угостилась пуншем из чаши, что понадобились два лакея, чтобы поддерживать ее. А он, Лиланд Уоррингтон, герцог Уэр, должен был передать эти горящие угли своему сыну, черт возьми! Да будут прокляты его покойные жены!

Глава 11

Звезды, санки, книжки с картинками – ничто не могло сравниться со снегом! Все время размышляя о том, сколько удовольствия доставят детям их новые санки, Грейс-Энн забыла, что мальчики никогда не видели снега. Ничего не оставалось делать, кроме как отложить подарки в сторону, закутать близнецов в самую теплую одежду и позволить им резвиться на улице.

О, какое это было чудо! И сколько сырости было от этого снега! Хвала Небесам за новые варежки, шапки и шарфы, потому что Лесу и Уилли понадобилось три комплекта сухой одежды: один – перед завтраком, другой – после, и еще один – перед тем, как идти в церковь. Грейс-Энн не возражала, наслаждаясь их смехом.

Они танцевали в снегу, катались в нем, пробовали его, швырялись им. Слава Богу, ради сохранности витражей, что мальчики были слишком малы, чтобы лепить твердые и тяжелые снежки, но им удалось соорудить кривобокого снеговика, а Грейс-Энн пришлось поднимать ему голову. Она не стала наряжать снеговика в свою старую черную шляпку, как предположил кузен Лиланд – ведь любой прихожанин в это рождественское утро мог выглянуть из окон церкви и узнать этот предмет. И, кроме того, этот головной убор нужен ей для подобного утра, так как Грейс-Энн не хотелось портить новую атласную шляпку во время детских игр. Вместо этого она смастерила веселый венок в виде короны из остролиста и плюща и разрезала несколько звезд из фольги, чтобы сделать глаза и нос. Учитывая большой красный бант, повязанный вокруг его шеи, снеговик выглядел таким же счастливым, как и сама Грейс-Энн – даже несмотря на то, что она была в старом черном платье.

Завтрак в детской прошел очень быстро, потому что она пообещала мальчикам научить их делать снежных ангелов, как только они поедят и снова высохнут, и все это в первую очередь из-за того, что их шумное возбуждение невозможно было приструнить во пока еще спящем доме.

Оказавшись снова на улице, Грейс-Энн обнаружила, что невозможно объяснить, как создаются ангелы – поэтому ей пришлось лечь в снег, махать руками и ногами вверх-вниз, а затем вскочить и показывать мальчикам отпечаток на снегу. Вот теперь ее старая черная шляпка годилась только для мусорного ведра. Уилли и Лес заполнили весь двор ангелами, а затем поклялись, что они не слишком промокли или устали для того, чтобы испытать свои новые санки.

Холм позади церкви имел не слишком крутой склон, по крайней мере, так думала Грейс-Энн до того, как помогла втащить эти самые санки вверх тысячу раз (или ей так показалось). Лесли закричал в первый раз, когда съехал вниз – и кричал каждый раз после этого. Уилли только улыбался. Наконец она убедила близнецов, что они изотрут санки до дыр, если не прекратят кататься. Кроме того, нужно было вручить подарки остальным членам семьи. Разве они не хотят увидеть это?

Беквиты все еще сидели за завтраком – папа решил, что этим утром требуется более продолжительная молитва, чем обычно – когда Грейс-Энн в новом черном мериносовом платье и мальчики в новых нанковых костюмчиках вошли в столовую.

– Что это, дочь? Ты же знаешь, я не разрешают этим…

– Это Рождество, дедуля! Посмотри, что мы помогли завернуть!

Уилли вручил викарию комок тонкой оберточной бумаги, которую пришлось разворачивать Грейс-Энн, потому что викарий отказался прикасаться к ней. Внутри оказалась новая трубка. Лесли протянул кусок бумаги, ленту и теплый шарф.

– Очень мило, очень мило, я уверен, но ты же знаешь, что я не одобряю…

– Вот, тетя Пру, все эти коробки для тебя. Мама не позволила нам заворачивать их.

– Мама, как получилось, что у тети Пру больше подарков, чем у дедули? Разве он вел себя плохо в этом году?

– Тихо, милый, пусть тетя развернет свои подарки.

Пруденс покорно притворилась, что изумлялась каждой прелестной вещице, которую распаковывала: персиковой тафте, шляпке, печаткам и вееру, словно это не она выклянчила и выпросила каждую из них. Девушка позволила каждому мальчику поцеловать ее в щеку, а затем вытерла ее.

Когда настала очередь миссис Беквит, Грейс-Энн вышла из комнаты.

– Это слишком тяжелое, бабуля, – объяснил Уилли.

– И слишком хру-хру… мама сказала, чтобы мы не трогали.

– Это называется «хрупкое», милый, – подсказала Грейс-Энн, вкатывая чайную тележку. Обе полочки тележки были заполнены новой посудой – чайными чашками, блюдцами, мисками, большими тарелками и даже заварочным чайником – и на всех присутствовал изящный узор из фиалок и виноградной лозы.

Миссис Беквит подняла одну чайную чашку и увидела, как сквозь тонкий фарфор проникает свет – и заплакала.

Уилли нахмурился, глядя на мать.

– Я же говорил, что тарелки не будут хорошим подарком.

Но Лесли обнял бабушку, которая прижала чайную чашку к груди, и сказал:

– Не плачь, бабуля, ты сможешь играть с нашими игрушками.

Мальчики вели себя так хорошо – и так устали после утра, проведенного в снегу – что Грейс-Энн со спокойной душой оставила их рядом со своей матерью на фамильной скамье во время церковной службы. На самом деле она сегодня была так счастлива, что даже не возмутилась по поводу того, что никто из ее семьи не подумал купить мальчикам какие-то подарки. Не могло быть и речь о том, чтобы это сделал ее отец, а мать редко покидала дом, но Пру? Сестре и в голову не приходило, что она могла бы потратить на племянников хоть полпенни из своих карманных денег. Грейс-Энн пожала плечами и присоединилась к хору за кафедрой, решив, что ничто не испортит ей остаток этого идеального дня.

Радостное соединение голосов в гимне оказалось вовсе не таким радостным, каким она ожидала, не таким близким к совершенству. У некоторых были заложены носы и охриплые горла после пения на улице холодной ночью, а у других осоловели глаза и тряслись руки. Одно место и вовсе пустовало. Когда рядом с ней прозвучала совсем фальшивая нота, Грейс-Энн вздрогнула и повернулась к своей сестре. Да, Пру сегодня явно пребывала в расстроенных чувствах, да и вид у нее был не лучше. В действительности, как заметила Грейс-Энн, цвет лица у девушки был какого-то зеленоватого оттенка. А за завтраком на ее тарелке лежал лишь кусочек сухого тоста – и это вовсе не означало, что Пру ждет полуденного празднества.

Отлично, подумала Грейс-Энн, и вовсе не потому, что Пру не догадалась купить детям рождественские подарки или не сделала комплимент новому платью и прическе сестры. Может быть, на этом горьком опыте – если головная боль будет достаточно сильной, подумала Грейс-Энн – Пруденс узнает то, чему ее, без сомнения не научили ни строгость отца, ни неопределенность матери – а именно, умеренности.

Когда Грейс-Энн повернулась обратно, чтобы проверить близнецов, то ее матушка оказалась сидящей в одиночестве на скамье. Но до того как ее паника выросла до неимоверных размеров, Грейс-Энн увидела, что мальчики устроились на сиденье рядом с Лиландом, на скамье Уоррингтонов. Леди Юдора дремала, слегка всхрапывая, а герцог, как обычно, красив и элегантно одет, улыбнулся ей, когда заметил ее взгляд. Он, по крайней мере, кажется, оценил ее новую внешность.

Этим утром Грейс-Энн собрала волосы в обычный пучок, но затем подняла узел волос на макушку головы и закрепила двумя черепаховыми гребнями. Сверху она набросила черную кружевную мантилью. Конечно, кружево на ней не совсем сочеталось с тем, что было нашито на новом шерстяном платье, но с жемчугом Тони Грейс-Энн ощущала себя элегантной. Теплый взгляд Лиланда, кажется, вполне соглашался с ее мнением. От этого на ее щеках появился румянец.

Мальчики играли с моноклем герцога, безусловно, не с тем, который был у Уэра прошлой ночью. Господи, должно быть, у него целый ящик этих штук, раз он позволяет трехлетним детям играть с ними. После того, как Лиланд собрал все осколки, он предложил мальчикам мятные конфеты из маленького пакетика, который достал из кармана. Должно быть, он специально подготовился, подумала Грейс-Энн, если только самые высокопоставленные пэры королевства не имеют обыкновение носить с собой в церковь сладости. Однако она сомневалась в этом, и по этой причине ощутила, что ее чувства к Уэру становятся теплее, намного теплее, чем ей хотелось бы.

После службы Грейс-Энн пришлось вытерпеть замечания всех соседей, давно знавших ее, насчет того, как мило со стороны его светлости проявлять такой интерес к мальчикам. Она улыбалась и кивала, мол, да, это так. Сквайр своим громоподобным голосом высказал наблюдение, что и она сама выглядит как картинка.

– Одно ведь не должно быть связано с другим, не так ли, мисси? – спросил он, подмигнув ей и усмехнувшись, после чего жена ущипнула его и потащила за собой к их экипажу.

Конечно же, следующим, кто поприветствовал ее, был герцог. Где же еще ему быть, когда Грейс-Энн мечтала о том, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, как не прямо рядом с ней, чтобы увидеть ее конфуз? В карих глазах Лиланда мерцали огоньки, но он просто склонился над рукой Грейс-Энн и спросил, может ли он нанести им визит после того, как отвезет тетушку домой, так как у него есть несколько безделушек для мальчиков, которые ему хочется им подарить.

– Для мальчиков? Вам не нужно было покупать им подарки. Я же сказала вам, что сделаю это сама. Со всеми этими деньгами, которые вы мне дали…

– Я сделал это не потому, что должен был. Мне захотелось купить им подарки. Разве это не в духе Рождества?

Проникнувшись духом Рождества, мальчики прыгали вверх и вниз, подбегали к окну каждую минуту, чтобы увидеть, как приедет их любимый кузен Колли.

– Но на улице снова идет снег, мои дорогие. Может оказаться, что его лошадям будет трудно пробираться через заносы. – Две одинаковые нижние губы тут же начали дрожать. – Но я уверена, что он попытается. Пойдемте, давайте посмотрим картинки в новой книжке, пока герцог не приедет. А если он все же не прибудет, мы снова отправимся играть в снегу. – Где лучше оказаться и его светлости вместе с экипажем, свалившимся в канаву, за то, что он разочаровал маленьких детей в день Рождества.

Но нет, вскоре они услышали, как скрипит снег под колесами экипажа. Мальчики помчались вниз по лестнице, чего никогда не должны были делать, пронзительно вопя, что уж точно не позволялось им в этой части дома. Они попытались открыть дверь – еще одно табу, иначе Грейс-Энн никогда не смогла бы узнать, куда делись близнецы – но, к счастью, их рост не позволял дотянуться до задвижки.

Грейс-Энн отогнала их в сторону, разгладила юбки и проговорила:

– А сейчас вспомните, как нужно поклониться, и не спрашивайте, принес ли он вам что-нибудь. – После этих слов она открыла дверь.

Его светлость заполнил собой весь дверной проем, его волосы растрепал ветер, а на плечах поверх пальто лежал снег. На его лице была такая же широкая улыбка, какую Грейс-Энн нарисовала у снеговика. Уэр поднял обутую в сапог ногу, чтобы постучать в дверь, потому что в его руках лежала целая гора свертков.

– Вы сказали «несколько безделушек для мальчиков». Как же, с таким количеством подарков вы выглядите как настоящий Санта-Клаус!

– Не все они предназначены детям, – ответил ей герцог, пока она вела его в гостиную. Где же еще ей принимать аристократа, зашедшего с визитом? Снова наверху в детской? Ее семья была готова уйти, когда Лиланд добавил: – Я так замечательно провел время, совершая покупки, что приобрел подарки для всех.

Пруденс, поникшая над модным журналом, оживилась, словно полумертвый росток, который только что полили. Ей не придется посетить прием у сквайра сегодня вечером, несмотря на новое платье, но Люси Макстон никогда не получала подарка от настоящего живого герцога. Пру торопливо помогла Уэру избавиться от подарков, чтобы он смог снять пальто.

Конечно же, Грейс-Энн самой пришлось нести влажное пальто в холл, чтобы повесить на крючок, а затем отправиться на кухню заказать чай. Когда Лиланд приподнял бровь, словно спрашивая, почему она все еще ведет себя как прислуга, Грейс-Энн рассмеялась и ответила:

– У горничной сегодня выходной. О, как бы мне хотелось сказать, что я – важная дама, потерявшая свой социальный статус. Но на самом деле, я отпустила горничную на праздник и вовсе не возражаю против этого, если только вы пообещаете, что дети не станут вести себя как поросята у корыта с вашими подарками, пока я буду отсутствовать.

Однако когда Грейс-Энн вернулась, то в плохом настроении пребывала Пру. Герцог позволил каждому из сорванцов открыть по одному из подарков – набору деревянных бирюлек – но заставил всех остальных ждать возвращения Грейс-Энн.

– Почему ты так долго, Грейси? Ты не должна заставлять кузена Лиланда ждать.

– Кузен Лиланд? Его светлость не твой кузен, Пру.

– Он стал мне кузеном через твой брак.

Грейс-Энн посмотрела на матушку, чтобы та запротестовала по поводу развязных манер Пруденс, но миссис Беквит обеспокоенно пыталась объяснить Уилли, как играют в бирюльки, и почему втыкать их в ухо будет не совсем хорошей идеей. Лесли играл со своим набором на полу между ногами герцога, в то время как Уэр беседовал с викарием. Пухленькие маленькие пальчики Лесли не сумеют справиться с этой игрой еще два-три года, но, кажется, у него не было никаких проблем с тем, чтобы заталкивать узкие деревянные палочки в высокие сапоги его светлости.

– Лесли, Уэлсли, идите сюда и возьмите наш подарок для кузена Лиланда. Нет, ваша светлость, не…

Послышался хруст, щелчок, слова «Чтоб тебе лопнуть! Какого черта?», за которым последовал треск.

– … не вставайте. Да, что ж, я прошу прощения за то, что надолго задержалась, так как мы, кажется, положили не на то место подарок, который с мальчиками сделали для вас.

Сверток, который ему гордо вручили мальчики, кажется, положили в мусорное ведро. На нем были крошки, пятна, а бумага порвана в нескольких местах.

– Вам не нужно было этого делать, – проговорил герцог, и искренне имел это в виду.

– Открой его, Колли, открой!

Так что Уэр опасливо отступил назад и снова сел. Он развязал веревочку. На самом деле ему пришлось перерезать узлы карманным ножиком, который Лиланд торопливо засунул обратно в карман. Бумага развернулась сама по себе, приоткрыв грязный квадратик овчины, прикрывавший… что?

– Это салфетка, чтобы вытирать перо, Колли! Мы сделали ее из шапочек барашков для пьесы. Видишь, мы раскрасили ее здесь, а мама показала нам, как разместить наши инициалы вот тут. Видишь?

– Я вижу, что это самая лучшая салфетка для вытирания перьев, которая у меня когда-либо была, – благородно поклялся герцог, в то время как Пруденс хихикнула, а викарий фыркнул:

– По крайней мере, я получил трубку.

Лесли неуверенно переводил взгляд с одного взрослого на другого. Уилли нахмурился.

– Но ведь я не курю, – прошептал герцог мальчикам, – так что для меня это намного лучший подарок.

Затем он начал раздавать подарки, время от времени издавая треск, пока двигался по комнате. Викарию он вручил переплетенный в кожу том «Рассуждения о доказательстве существования ангелов», написанный известным профессором из Оксфорда.

– Я навестил своего старого профессора теологии и попросил его подписать это для вас. Книга не такая древняя, но она может стать ценным дополнением вашей коллекции.

– Вы имеете в виду, что знаете Роберта Джордана? Я считаю его самым выдающимся теологом нашего времени. В самом деле, он…

Преподобный мог бы еще долго распространяться на эту тему, но Уэр уже повернулся к миссис Беквит с мягким, плоским свертком. Внутри оказались узкая скатерть и салфетки, из самого лучшего дамаста [20] с вышитыми букетиками фиалок.

– Как вам удалось это сделать? – спросила Грейс-Энн, в то время как ее матушка, кажется, потеряла дар речи.

Герцог усмехнулся.

– Я обманул и подкупил Анструзера, чтобы тот одолжил мне рисунок того фарфора, который вы заказали. Пока я был в Оксфорде, я подрядил клерка в одном из текстильных магазинов найти что-нибудь подходящее.

– Столько беспокойства, – воскликнула миссис Беквит. Она снова заплакала, и один из мальчиков – черт бы побрал Лиланда, если он знал, кто именно, – посоветовал ему не беспокоиться.

– Посуда бабуле тоже не понравилась.

– Господи, я даже не подумал об этом. Я могу обменять их… – Миссис Беквит пришлось заверить его, что она просто обожает свой новый фарфор и эти салфетки.

Затем герцог вручил Грейс-Энн маленькую коробочку, которая подозрительно напоминала футляры для драгоценностей.

– Я не могу принять… то есть, с моей стороны будет не слишком прилично… – Что она на самом деле имела в виду, так это то, что она умрет от унижения, если Лиланд подарил ей бриллиантовый браслет или какую-то еще дорогую безделушку, какие джентльмены дарят своим любовницам.

– Нет ничего неприличного, кузина. Откройте коробочку.

Уэр оказался прав: никто не смог бы ничего возразить против простого золотого медальона, за исключением того, что он был пуст.

– Я подумал, что вы могли бы хранить там локоны волос близнецов, – объяснил он. Конечно же, Грейс-Энн ничего не оставалось делать, как найти ножницы и срезать по пряди волос у каждого мальчика. Пруденс заскрежетала зубами. Даже дети демонстрировали больше выдержки.

Подарок Пруденс, когда Уэр наконец-то добрался до нее, оказался слишком большим для футляра с драгоценностями. Ей не вполне удалось скрыть свое разочарование, и не важно, насколько неприличным оказался бы такой подарок. Грейс-Энн с облегчением вздохнула, когда девушка сумела продемонстрировать должный энтузиазм по поводу очаровательного керамического зеркала для туалетного столика с нарисованными сзади фигурами. Хотя, на ее взгляд, сестра могла бы воздержаться от объятий, которыми она наградила герцога в знак признательности. Грейс-Энн заметила, что Уэр торопливо отступил назад, пробормотав что-то насчет красивой безделушки для красивого отражения, рассчитывая польстить тщеславию молодой девушки. А вот в этом Пруденс совершенно не нуждалась, подумала Грейс-Энн.

– Мама говорит, что красив тот, у кого дела красивы. Что это означает, Колли?

– Хм, это значит, что пришло время открыть еще один из ваших подарков, дитя. Вот, думаю, что эти два. Они для вас обоих. – В одном подарке оказалась маленькая труба, а в другом – маленький барабан.

Пруденс со стоном оторвалась от восторженного созерцания в зеркале собственных белокурых локонов, но ледяной взгляд Грейс-Энн заставил ее остаться на месте. В следующем пакете оказалась пара деревянных шпаг, изготовленных для детей.

– Чтобы вы могли играть в пиратов и солдат, во всевозможные игры, даже в святого Георгия и дракона.

Грейс-Энн была почти уверена, что теперь герцог вытащит из коробки дракона, но в этот раз застонала миссис Беквит, подумав о вазах, которые близнецы могут уронить, о мебели, которую могут пронзить эти шпаги.

– Думаю, что мне лучше перенести свой чудесный подарок в столовую перед тем, как накроют на стол.

Пруденс и викарий сразу же вызвались отвезти ее туда, но победила Пру, так что Беквит решил, что ему нужно немного почитать перед ленчем.

– Вы присоединитесь к нам, ваша светлость? – спросила из дверного проема миссис Беквит. В кои-то веки ей вовсе не было неловко приглашать кого-то за стол, на который на новом фарфоре подадут чудесно приготовленного гуся и горячие пирожки с рубленым мясом, приготовленные Грейс-Энн. В самом деле, за этот стол можно было бы пригласить и самого принца-регента!

– Мне очень жаль, – проговорил герцог, – но к ленчу меня ожидает дома тетя. Может быть, в другой раз. Но я хотел бы пригласить вас всех на чай сегодня днем. На кухнях наготовили столько всего, хотя нас с тетушкой только двое. Да и сам замок выглядит довольно празднично.

Викарий отказался, услышав слово «празднично». Он намеревался провести этот святой день в церкви, погрузившись в молитву. Миссис Беквит, разрываясь между умоляющим взглядом на лице Пруденс и неодобрением мужа, решилась, услышав возглас Уилли:

– И мы тоже, Колли?

И ответ Уэра:

– Конечно, и вы тоже, малыш.

– Думаю, что с меня довольно развлечений на сегодня, ваша светлость, но благодарю вас. Да, Пруденс, ты можешь пойти без меня, если Грейс-Энн примет приглашение.

Мальчики тянули ее за юбки, а Пру смотрела на сестру так, словно была готова ударить ее по голове зеркалом, если Грейс-Энн скажет «нет». Понимая, что ее перехитрили, она кивнула, хотя и планировала избегать безнравственного герцога. Пру сделала свой лучший реверанс и вздохнула:

– До скорой встречи, кузен Лиланд. – Отлично, он будет слишком занят, отбиваясь от ее младшей сестры.

Когда все Беквиты вышли, Уэр позволил мальчикам распотрошить остальные пакеты. В вихре оберточной бумаги и лент, Грейс-Энн увидела книжки с картинками и загадками, оловянных солдатиков, и некоторые другие, в высшей степени неуместные подарки, такие, как крикетные биты и наборы для дартса.

После того, как все было распаковано, и дети начали играть с коробками, Лиланд спросил:

– Вы извините меня? Мне нужно…

– Туалет на заднем дворе, – подсказал ему Уилли.

– …опустошить свой сапог.

Должно быть, в магазине игрушек он вел себя как ребенок, подумала Грейс-Энн, когда Лиланд вышел, покупая все, что ему нравилось, не обращая внимания ни на возраст, ни на силы близнецов. Крикетные биты, шпаги и дартс, Боже мой. С таким же успехом он мог бы вручить мальчикам пушку и покончить с этим. А от барабана и трубы у любой матери возникала головная боль, даже когда она просто смотрела на них.

Лиланд вернулся с еще одним подарком – еще одним ужасом для Грейс-Энн. Этот подарок вилял хвостом и лаял, а вокруг его шеи был повязан красный бант.

– О, Боже, папа никогда не разрешит им держать собаку.

Лиланд сидел на полу вместе с детьми и щенком.

– Тогда маленький приятель сможет жить в замке, а мальчики будут приходить навещать его.

– Вот и скажите им об этом, – ответила она с оттенком горечи. Близнецы пребывали в исступлении. Собственная собака была даже лучше, чем снег. И это не просто какая-то собака, заявил Уэр, это – самая настоящая чистопородная колли. Поэтому близнецы мгновенно и одновременно назвали собаку Герцог – так как своего собственного герцога они звали Колли.

– Мне кажется, это вполне разумно, – согласился Лиланд. – Пусть будет Герцог.

Грейс-Энн показалось, будто она тонет.

– Но вы уверены, что это мальчик?

– Да, мама. Видишь, вот его…

– Думаю, что Герцогу нужно выйти на улицу. Бегите за своими пальто и варежками. – Грейс-Энн начала собирать кое-какие игрушки, предвещавшие грядущие катастрофы. Затем она повернулась к герцогу, все еще сидящему на полу вместе с щенком, который смотрел на нее, словно проказливый мальчишка. – Не могу не заметить здесь тенденцию, ваша светлость. – Она подняла набор для дартса и махнула им в сторону Уэра. – Это же вещи, которые доводят родителей до кошмара. Крикетные биты для трехлетних мальчиков? И собака? Послушайте, вам следовало бы знать, что к чему.

Он просто улыбнулся, той же улыбкой, какая сияла на лицах Уилли и Леса, когда они сбежали от Мэг и сорвали последние цветы миссис Беквит:

– Это для тебя, мама.

– Не думал, что вы разгадаете меня так быстро. – Лиланд поднялся и посмотрел на нее сверху вниз. Теперь он уже больше не напоминал маленького мальчика. Грейс-Энн сделала шаг назад, споткнулась об игрушечный барабан и упала бы, если бы он не вытянул руки, чтобы помочь ей устоять на ногах. Лиланд отпустил ее плечо, но сделал это не сразу. Затем он еще раз улыбнулся ей и наклонился, чтобы поднять барабан.

– Я купил все, что викарий возненавидит больше всего, самые шумные, самые разрушительные игрушки, какие я только смог найти. – Герцог снова улыбнулся. – Таким образом, он выбросит вас из дома и у вас не будет другого выбора, кроме как переехать в замок.

Глава 12

Опасность. Этот мужчина просто излучал опасность. И располагал к себе, что, конечно же, делало его еще более опасным. После ленча Уэр вернулся, чтобы забрать их, на санях, как он пояснил, ради близнецов, но и его собственное лицо сияло от возбуждения. Грейс-Энн не смогла бы придумать лучшего развлечения для снежного рождественского полдня. А Пруденс могла. Она беспокоилась о том, что ее волосы будут растрепаны, а цвет лица пострадает из-за ветра. Но девушка все равно поехала, иначе ей пришлось бы сидеть дома и скучать, когда все ее друзья готовились к приему у сквайра. Кроме того, ни одна из местных красавиц не была приглашена к ее кузену герцогу, так что Пруденс поехала, но особой любезности не выказывала.

Близнецы, напротив, были в восторге, даже несмотря на то, что Герцога оставили на конюшне, «чтобы составить компанию Пози». Сани оказались большими, запряженными двумя дюжими лохматыми фермерскими лошадьми, и повсюду звенели колокольчики. Мальчики пытались не наступать мокрыми ботинками на юбки Пруденс, в самом деле, пытались.

Но даже Пруденс перестала дуться, когда вошла в Большой Холл Уэр-Холла. Конечно же, Грейс-Энн и мальчики уже видели это огромное помещение украшенным к празднику, но не таким образом.

– Я хотел, чтобы это стало сюрпризом, – проговорил Лиланд, гордо выпрямившись на том месте, где полагалось находиться лакеям в ливреях – если бы они внезапно не заболели гриппом как раз в тот момент, когда услышали, кто приедет к чаю. Сюрпризом Лиланда оказалась великолепная ель, по меньшей мере, восемнадцати футов высотой, украшенная от верхушки до самого низа горящими свечами в подставках. Когда его гости вдоволь нагляделись расширенными от изумления глазами на это чудо – а Пруденс даже захлопала в ладоши – герцог объяснил: – Это рождественское дерево. На самом деле, это немецкая традиция, называемая tannenbaum. Принцесса Каролина устраивала себе такое же, и сама идея распространилась по Лондону. Я счел эту традицию настолько очаровательной, что захотел поставить такое дерево у себя в замке.

После этих слов Пруденс хихикнула.

– У папы будет истерика! Не только языческие, но еще и ганноверские обычаи. Я ведь думала, что он упадет в обморок, когда этим утром вы упомянули Санта-Клауса.

Грейс-Энн тоже улыбнулась.

– Это чудесная традиция и это дерево просто… удивительное! Оно великолепно, кузен Лиланд, но вы уверены, что это безопасно? – Она все еще стальной хваткой держала каждого мальчика за руку.

– Конечно, это безопасно. Мильсом не потерпит, чтобы что-то неподобающее произошло в его замке. Посмотрите, в углу стоят ведра с водой. И лакей дежурит рядом с деревом каждый раз, когда зажигают свечи – хотя, черт меня возьми, если я знаю, куда он подевался сейчас. Мильсом заменит его кем-нибудь, я уверен.

– Прекрати портить нам удовольствие, Грейси.

Герцог рассмеялся и подхватил одного из мальчиков на руки.

– Уилли?

– Нет, глупый, я Лесли!

Он пожал плечами и повернулся к матери мальчиков.

– Да, Грейс, не стоит расстраивать наши планы. Сегодня Рождество, время для чудес, а не для беспокойства! Но пойдемте, тетушка Юдора ждет нас в Адамовой гостиной с чашей пунша.

– О, замечательно, – прощебетала Пруденс, что вовсе не успокоило нервы Грейс-Энн.

Гостиная в стиле Адама [21] располагалась в задней части замка, в современном крыле. Эта комната не имела таких же размеров, как Большой Холл, но была достаточно просторной, чтобы вместить всех прихожан из церкви Уэрфилда. Вместо этого здесь находились только старая леди и еще одно рождественское дерево. Эта ель оказалась высотой всего десять или двенадцать футов и была украшена красными бантами вместо свечей.

– Вот видите, совсем не о чем беспокоиться.

Действительно, не о чем – за исключением аксминстерского ковра [22], стульев эпохи королевы Анны, столов в стиле «чиппендейл», картин голландских мастеров и старой леди.

– Не надейся, что я буду играть роль няньки, пока ты флиртуешь с застенчивой дочкой викария, племянничек.

Полагая, что это она будет объектом предполагаемого флирта и восхищенная таким предположением, Пру ответила за герцога:

– О, я вовсе не застенчивая, леди Юдора. И вам не нужно беспокоиться о детях. Грейси почти никогда не доверяет мне присматривать за ними, так что она не позволит старой мегере… то есть, сестра вовсе не ожидает, что кто-то станет следить за ее сорванцами.

Грейс-Энн не знала, куда спрятать глаза, а Лиланд замаскировал смешок кашлем. Леди Юдора несколько раз ударила тростью о пол, а затем заявила:

– По крайней мере, у этой есть хоть какой-то характер. Ты играешь, девушка?

– Играю? На пианино? Очень неважно, миледи. Грейси обычно играет, а я – пою. – Пру захлопала глазами в направлении герцога. – Мне говорили, что у меня красивый голос. – Ей говорили и о том, что она поет как ангел и выглядит божественно в свете свечей, стоящих на инструменте. – Вы хотите, чтобы я исполнила что-нибудь?

– Тьфу, – ответила тетя Юдора. – Каждая жеманная девица в Лондоне выводит рулады и барабанит по клавишам на пианино. Я имела в виду, ты играешь в карты?

У Пру вытянулось лицо. Ей и в самом деле хотелось произвести впечатление на герцога.

– Наш отец никогда бы не позволил играть в азартные игры, – напомнила Грейс-Энн старой леди, которая с отвращением заковыляла обратно к чаше с пуншем.

– Но я всегда хотела научиться! – практически прокричала Пру, чтобы Уэр не счел ее какой-нибудь сельской простушкой, которой, конечно же, она и являлась.

Юдора обернулась.

– Это другое дело. Ты подойдешь, девушка. Как, ты сказала, тебя зовут? – И она потянула Пруденс прочь – к карточному столу, установленному в противоположном конце комнаты.

Пру беспомощно обернулась назад.

– Но я думала, что его светлость…

– Мой племянничек решил поиграть в патриарха. Одного взгляда на него достаточно, чтобы вызвать разлитие желчи. Пойдем. И прихвати две чашки этого эля с пряностями.

– Только не на деньги, тетя Юдора, – крикнул им вслед Лиланд, когда Грейс-Энн прошептала: – О Боже, и вы говорили, что она жульничает.

– Что, ты боишься, что я заставлю твою сестру обворовать кружку для сбора в пользу бедных, как это делает твой скупой папаша? – Леди Юдора повернулась обратно к Пруденс. – Не беспокойся, девушка. Я сделаю ставку за тебя. Игра станет намного интереснее, если мы будем играть хотя бы на пенни, знаешь ли.

– И я смогу оставить себе то, что выиграю?

– О Боже, – снова проговорила Грейс-Энн, на этот раз громче.

Лиланд засмеялся и взял ее за руку.

– Думаю, что мисс Пруденс сможет постоять за себя. – Герцог повел ее к инкрустированному столику, где стояла чаша с пуншем. Мальчики уже нашли поднос с засахаренными фруктами, расположенный по соседству. Грейс-Энн не могла знать, сколько сладостей было на блюде, но подозревала, что прислуга Уэра не могла принести полупустой поднос. Ну что ж, сегодня Рождество.

– Тост, – произнес Лиланд, протягивая чашку с подогретым пуншем. Когда Грейс-Энн взяла ее, он налил другую и поднял ее. – За Рождество. За радость и доброжелательность.

– За мир, – добавила Грейс-Энн, делая осторожный глоток. Пунш оказался восхитительной смесью эля и специй. Она отпила еще немного. Герцог между тем предложил каждому из мальчиков попробовать пунш из его чашки. – Не думаю, что им стоит…

– Совсем немного им не повредит, просто чтобы отметить праздник. Кроме того, им нужно выходить в свет, приобретать опыт, больший чем тот, которого они смогут набраться в доме викария.

О, ну что ж, подумала Грейс-Энн, это ведь Рождество.

Лиланд повел мальчиков через комнату к украшенной елке.

– Вы знаете, я думаю, что в этом году Санта-Клаус сделал ошибку.

– Дедуля говорит, что его не существует, Колли.

– А, тогда, может быть, именно поэтому он так запутался. Видите ли, Санта-Клаус не может приносить подарки тем, кто не верит в него – таковы правила. Так что ему пришлось оставить несколько подарков здесь вместо дома викария.

– А ты веришь в Санта-Клауса, Колли?

– Что ж, мне бы этого хотелось, – ответил Лиланд, нашаривая что-то под низкими ветвями позади елки. – Но я пожелал, чтобы у меня появилась пара серых для нового фаэтона – и посмотрите, что Санта-Клаус принес мне вместо них. – Он вытащил из-под елки две одинаковых деревянных лошадки-качалки с настоящими гривами, кожаной сбруей и стеклянными глазами. Мальчики прыгнули в седла, кричали «Иго-го» и «Тпру!» и раскачивались до тех пор, пока Грейс-Энн не начала нервно кусать нижнюю губу.

– Это самый чудесный из всех сюрпризов, кузен. Но вы вполне уверены, что…

– Что они не смогут везти мой фаэтон? Вне всякого сомнения. – Герцог стряхнул с плеча еловые иголки, а затем повел ее к близлежащему дивану, откуда она могла наблюдать за проделками мальчиков. – Вы должны научиться успокаиваться. С ними будет все в порядке, я обещаю. Вы не сможете завернуть их в вату, знаете ли, и ожидать, что они вырастут достойными мужчинами.

Грейс-Энн беспокоилась не столько о близнецах, сколько о ковре.

– Конечно же, я не мог привезти этих лошадок с собой в двухместном экипаже сегодня утром, так что я прикажу кому-нибудь отвезти их в дом викария в фургоне, как только улучшится погода. Мой слуга удостоверится, что их перенесут в детскую так, чтобы они не попались на глаза викарию.

Отлично, тогда ей придется беспокоиться только о том, что лошадки-качалки протрут дыры в деревянном полу и провалятся к отцу в спальню. Грейс-Энн глотнула еще немного пунша. Лиланд оказался прав – сегодня вовсе не стоит ни о чем беспокоиться. Она рассматривала Уэра, пока тот наблюдал за тем, как Уилли слез с качалки и спросил Леса, не хочет ли тот немного покататься на другой лошадке. Увидев нежную привязанность, отразившуюся в улыбке герцога, она проговорила:

– Вы стали бы замечательным отцом.

Лиланд выпрямился, и – она готова была поклясться – выпятил грудь. Словно Грейс-Энн отметила его доблесть лентами или высекла надпись на камне.

– В самом деле, вы так думаете?

– Да, конечно – если когда-нибудь научитесь различать своих детей.

– Это нечестно, Грейси – вы уже три года провели с этими мальчишками, похожими как две горошины из одного стручка! Кроме того, у меня есть идеальное решение, вот здесь. – Он вытащил из кармана небольшую коробочку и позвал мальчиков, когда показалось, что они устали от деревянных лошадок. – Вот, мальчики, последний подарок в этот самый особенный день.

Лес забрался к герцогу на колени, а Уилли прислонился к его ноге, чтобы лучше видеть.

– Это подарок для девочек, Колли, – заявил он, когда коробочка была открыта.

– Вовсе нет. Видите, у меня есть кольцо и булавка для галстука. Я подумывал о том, чтобы изготовить для вас кольца с печаткой, но ваши пальчики так быстро растут, что я остановится вот на этом. Посмотрите, вот здесь ваши инициалы – «Л» для Лесли, «У» – для Уилли. Это булавки для ваших шейных платков, точно такие же, как у меня.

– Глупый, мы не носим шейных платков. Мы же еще мальчики!

– Да, но у ваших пальто есть отвороты, а на рубашках – воротнички. Бутоньерки – это стильно.

– Что такое «бутон нерки»?

– А что значит «стылно»?

– Это означает, что все модные джентльмены носят булавки в своих петлицах.

– Особенно те, кто не знает собственного имени, – смеясь, заявила их мать. – Возможно, вы даже создадите новую моду для джентльменов, которые имеют тенденцию напиваться до потери сознания: маленькие булавки с выгравированными на них адресами, чтобы констебль мог отослать их домой в наемном экипаже. – Она снова захихикала.

Герцог, прищурив глаза, посмотрел на Грейс-Энн, затем передвинул чашку с пуншем вне пределов ее досягаемости.

– Хватит с вас и этого, моя дорогая, или именно вам потребуется помощь, чтобы найти дорогу домой. Лес, Уилли, держите, и вы не только будете первоклассно выглядеть, но и никто больше не сможет вас перепутать.

– Но мы никогда не путаемся.

– И мама тоже не путается.

– Но бедный старый глупый кузен Лиланд путает вас, так неужели вы не хотите помочь ему? – После того, как мальчики кивнули, Уэр взял булавку с буквой «У» и потянулся к мальчику, сидящему у него на коленях. Грейс-Энн деликатно кашлянула. Герцог сменил направление и нагнулся к мальчику, стоящему у его ноги. Когда Лиланд прикрепил обе булавки к их воротничкам, он выпрямился с удовлетворенной улыбкой. – Вот так. А теперь почему бы вам еще несколько минут не покататься на лошадках, перед тем, как придет Мильсом и заберет вас пить чай?

– На самом деле они должны вздремнуть, – забеспокоилась Грейс-Энн.

– В Рождество? Ерунда, они смогут поспать в любой другой день.

Пока взрослые спорили, уровень пунша в чашке Грейс-Энн стремительно понижался. К тому времени, когда прибыл Мильсом, оба мальчика сладко спали под рождественской елкой. Уэр отослал дворецкого, чтобы тот принес чай для взрослых – за исключением тети Юдоры, которая тоже уснула, положив голову на карточный стол. Пру бродила по комнате, восхищаясь мебелью и убранством, а затем присоединилась к Грейс-Энн и герцогу, когда два лакея и дворецкий внесли чайный сервиз.

Как только все было расставлено к удовлетворению Мильсома, он щелкнул пальцами лакеям и кивнул на спящих детей. Маленькие мальчики, растянувшиеся на ковре его светлости, не соответствовали достоинству Мильсома. Близнецов унесли из гостиной точно так же, как груду грязной посуды.

После изящно сервированного чая взрослые переместились к пианино в углу комнаты, оказавшимся самым прекрасным инструментом, на которого когда-либо играла Грейс-Энн. Пруденс оправилась от утреннего недомогания и пела замечательно, направляя голос и томный взгляд в сторону герцога. Грейс-Энн присоединялась к ней, когда исполняла некоторые старые рождественские гимны, и даже Уэр подпевал время от времени. У него и в самом деле не было слуха, но, извинившись перед ними, герцог, тем не менее, весело проводил время. Затем Пру в одиночку спела несколько гэльских рождественских песенок. Грейс-Энн не хотела знать, где и когда сестра выучила их – только не сегодня.

Они перестали петь, когда мальчики вбежали в комнату, они снова были переполнены энергией. Мильсом поклонился.

Лиланд сказал Грейс-Энн:

– Видите, никакого шума, никакой тревоги.

– Вижу. Благодарю вас, Мильсом.

Мильсом поклонился.

– Рад услужить, мадам. Ваша светлость, управляющий говорит, что дверь в винный погреб можно будет починить уже завтра.

Его драгоценный винный погреб? Где хранятся бутылки, оставшиеся еще со времен его отца?

Ее малюток уложили спать в сыром, мрачном погребе под замком?

Пруденс устала от того, что ее игнорируют.

– Знаете, кузен Лиланд, вы так чудесно все украсили к праздникам, что я не понимаю, как вы могли забыть про омелу. – Мильсом фыркнул и с поклоном удалился, тогда как Пруденс приняла изящную позу рядом с камином. – Я помогала Люси Макстон делать украшения из омелы для дома сквайра и считаю, что это одна из самых чудесных рождественских традиций, вы согласны?

– О, конечно же! – Герцог подхватил обоих мальчиков – по одному под каждую руку – и понес их к Пруденс, которая, конечно же, стояла под букетиком омелы, украшенным лентами и ягодами. – Лес, Уилли, вот вам урок, который джентльмен должен выучить на заре жизни: нужно срывать поцелуи при каждом удобном случае! – И он поднял близнецов вверх, чтобы они могли поцеловать щеку Пруденс, которую та неохотно подставила. Сам Уэр легко коснулся губами ее лба, словно запоздало вспомнив об этом, перед тем, как нагнуться, чтобы опустить близнецов вниз. – А теперь, почему бы вам не попытаться привести сюда свою маму, Уилли, гм, Лесли? – Он напрасно искал булавки с инициалами. – Черт побери? Вы уже потеряли их?

– Мы воткнули их в лошадок, Колли.

– Чтобы они не перепутались в фургоне!

Лиланд вздохнул.

– Смышленые ребята. А сейчас, почему бы вам не стать еще умнее и не привести вашу маму под омелу?

Близнецы захихикали, Пруденс рассердилась, а Грейс-Энн проговорила:

– Пойдемте, мальчики, нам пора домой.

Дворецкий сразу же оказался у двери, раздавая гостям верхнюю одежду.

– Проклятие, Мильсом, сейчас не время демонстрировать, насколько ты расторопен, черт побери!

– Да, ваша светлость. Ваши варежки, мастер Уэлсли.

Лиланд подождал, но никто не поправил дворецкого.

– Удачная догадка. В любом случае, шансы пятьдесят на пятьдесят.

Мильсом фыркнул.

Грейс-Энн практически мурлыкала от удовольствия, когда они ехали на санях домой.

– Думаю, что это самое чудесное Рождество, которое я только видела, несомненно, самое лучшее из тех, что были у мальчиков. Рождественская пьеса, их первый снег, рождественская елка и катание на санях, лошадки-качалки и щенок.

– И салфетка для пера.

Она рассмеялась.

– Это то, из чего сделаны мечты, воспоминание, которое они будут хранить всю жизнь. Я знаю, что я буду помнить об этом всю жизнь. Спасибо вам за то, что вы сделали Рождество таким волшебным.

Ее теплые слова почти заменили тот неосуществленный поцелуй под омелой, сказал себе Лиланд. Почти. Но при этом Грейс-Энн сказала, что это было ее самое лучшее Рождество – не то, которое было у нее в детстве, не то, что она провела с Тони. Это Рождество стало одним из самых чудесных и для Уэра тоже. Он провел свое детство не в строгом религиозном доме, как Грейс-Энн, но его родители были холодными и отстраненными, а учителя и слуги – всего лишь вежливыми. Он не помнил, чтобы когда-либо испытывал такую радость ребенком – и никогда не имел удовольствия создавать такую радость для других. До недавнего времени его Рождество сводилось к скучным загородным приемам, бессодержательному флирту, бесконечным однообразным празднествам в Лондоне.

Но сегодня, когда его семья была с ним – или самое близкое, что Лиланд имел вместо нее – его дом переполнил детский смех, и да, сегодняшний день оказался волшебным. Почти достаточно для того, чтобы заставить герцога пожелать, чтобы… нет, этого никогда не произойдет. А пока он будет радоваться этому практически идеальному дню. В конце концов, только одного мальчика вырвало по пути домой. На Пруденс.

Глава 13

Рождественское веселье продолжалось. На второй день Рождества, когда все арендаторы и слуги пришли, чтобы выпить за здоровье своего лорда и в ответ принять его благословение и щедрые дары, Лиланд пожелал, чтобы его кузены были в Уэр-Холде. Герцог посчитал, что для мальчиков важно встретиться с теми, кто зависит от семьи Уоррингтон. Грейс-Энн считала, что это глупо, учитывая, что у мальчиков нет особенных шансов унаследовать его титул, но, как заметил герцог, это тоже было частью их наследства, не важно, станут ли они в перспективе землевладельцами или нет. Каждый человек от титулованного джентльмена до мелкого фермера должен знать источник своего дохода, уважать его и заботиться о нем. Вот чему должен быть посвящен этот день.

Уважая источник своего дохода, Грейс-Энн согласилась, хотя и нервничала по поводу приема, который ей могут оказать арендаторы герцога – и их жены. Так что она оделась с особой тщательностью и заняла место рядом с герцогом и его тетей в Большом зале, вздрагивая, несмотря на тепло от двух огромных каминов. Мильсом вручил ей бокал с хересом.

Как только начали появляться гости, Грейс-Энн поняла, что ей нечего бояться. Большинство из этих людей она знала всю свою жизнь. Они вовсе не собирались дурно думать о ней из-за того, что она расположилась рядом с герцогом; наоборот, многие из них считал, что Грейс-Энн и мальчикам давно пора занять свое законное место. Ни одна женщина не сделала ей презрительного замечания, ни один мужчина не бросил на нее похотливого взгляда – за исключением его светлости, после того, как тот слишком много раз поднял свой бокал. После десятого или двенадцатого тоста фермеров Грейс-Энн и Мильсом начали наполнять бокал Лиланда пуншем для детей, а не крепким горячим элем.

Мальчики замечательно проводили время, помогая раздавать подарки, играя в снегу с детьми арендаторов. Их представляли всем и каждому и все восхищались ими. Старожилы уверяли Грейс-Энн, что близнецы как две капли воды походили на его светлость, когда тот был мальчишкой, и при этом редкостным дьяволенком. Уэру они говорили, что славно снова видеть детей в старой крепости, наблюдать за тем, как новое поколение Уоррингтонов бегает взад-вперед по древним залам. Преемственность, вот как назвал это один старый фермер, так что они выпили за преемственность, и Уэр был вполне доволен собой. Уборная перестала работать как надо, а мяч Уилли куда-то пропал, самого герцога на утро ожидает жуткая головная боль, но все-таки у его рода имеется преемственность. К тому же, врач сообщил, что тетушка Юдора полностью поправится.

На неделе, которая последовала за днем подарков, Лиланд часто наносил визиты в дом викария. Один раз он отправился кататься на санках с близнецами, пока не растаял снег, затем проследил, чтобы были доставлены лошадки-качалки, а потом давал советы насчет тренировки Герцога-щенка. Он принес ошейник и поводок, которые смастерил его конюх, фрукты из оранжерей Уэр-Холда, коробку с игрушками, оставшихся со времен его детства. Когда Грейс-Энн запротестовала, заявив, что герцог должен сохранить такие сокровища для собственного сына, тот ответил, что поскольку этого сына еще нет и в проекте, то близнецы с таким же успехом могут наслаждаться этими игрушками вместо того, чтобы позволить им покрываться плесенью в пустой детской. Кроме того, она сможет отослать коробку назад, когда Уэр будет близок к появлению сына; Уилли и Лес к тому времени давно уже перерастут такие детские забавы, как игры с оловянными солдатиками. Судя по тому, сколько часов его светлость провел на полу вместе с близнецами, создавая миниатюрные баталии, Грейс-Энн сомневалась, что хоть один мальчик когда-либо перерастет подобное развлечение.

Герцог был неизменно заботлив, и она тщательно избегала оставаться с ним наедине.

Грейс-Энн отказалась от приглашения на еще один прием в доме сквайра в новогоднюю ночь, из-за того, что находилась в трауре, и не могла не предполагать, что именно поэтому Лиланд в это время решил навестить своих друзей в Оксфорде. Пруденс сообщила, что он уже принял приглашение, а затем отказался, из-за чего миссис Макстон была все себя. Пру снова надулась, потому что ей тоже нельзя было идти на вечеринку: на этот раз викарий заявил, что она еще слишком молода, ее матушка слишком слаба, чтобы сопровождать ее, а от неизвестных гостей можно набраться дурного влияния. Всю неделю Пру практически не выходила из своей комнаты, заявляя, что она нездорова, и это стало для Грейс-Энн почти таким же облегчением, как и отъезд Лиланда. Капризность Пру раздражала; доброта и предупредительность Лиланда казались слишком соблазнительными. Вот тебе и дурное влияние!

Грейс-Энн всегда ненавидела новогодний вечер. Ей не нравилась фальшивая, вызванная спиртными напитками радость на шумных празднествах в посольстве в Португалии, и она привыкла со страхом ожидать канун Нового года, который викарий праздновал с молитвой и созерцанием. Грейс-Энн всегда чувствовала себя так, словно застряла на мели в доме священника, в то время как жизнь проносится мимо, напоминая о том, что она теряет. Новогодний вечер заставлял ее ощущать одиночество. В этом году все было намного лучше. Ей больше не надо было беспокоиться о будущем сыновей; теперь она с надеждой могла мечтать об этом будущем.

Лес мог бы стать солдатом, как и его отец. Конечно же, он будет служить в кавалерии. Он станет храбрым и дерзким, готовым на все. Грейс-Энн прямо сейчас нужно начать молиться о том, чтобы война закончилась. А Уилли мог бы выбрать юриспруденцию. У него больше терпения, чем у Леса, ему понравятся книги и спокойные занятия. Вероятно, духовенство даже не стоило рассматривать: после жизни в этом доме кто угодно перестанет верить в Бога. Может быть, оба мальчика смогут заняться торговлей, отплыть в неизведанные земли, чтобы заработать состояние. Нет, она не сможет этого вынести. Лиланд сказал бы, что она желает привязать детей к своему переднику, но Грейс-Энн хватало проблем с уроками верховой езды, которые должны были начаться весной; она не сможет вынести еще и отъезда сыновей. Вот в чем была проблема новогоднего вечера, который она провела в одиночестве.

Затем пришла Двенадцатая ночь, когда три неприкаянных короля из деревни совершали обход, раздавая детям пенни. А потом пришлось снять украшения, чтобы они не принесли несчастье в придачу к гневу викария. Итак, Рождество окончилось, волшебство сменилось меланхолией.

Герцог уезжал. Конечно. Ему предстояло жить блестящей жизнью в Лондоне, посещать балы, а не играть в пикет с тетушкой. Там у него был театр, а не кузнец, мясник и брат хозяина гостиницы, вырядившиеся волхвами. Пирожки с омарами вместо подкрашенного снега; чистопородные лошади вместо блестящих деревянных качалок; в качестве компании – денди, аристократы и франты, а не маленькие дети. И леди, равные герцогу по положению.

Грейс-Энн убеждала себя: хорошо, что Уэр уезжает. Мальчики начали привыкать к нему и его экстравагантному образу жизни. Он баловал близнецов. Учитывая их собственные доходы, они смогут наслаждаться комфортной жизнью, но ведь они же не дети набоба. И гораздо лучше, если герцог уедет сейчас, до того, как они стали слишком зависимы от него.

Грейс-Энн знала, что она сама находится в большой опасности слишком сильно полагаться на компанию Лиланда, наслаждаясь интеллектуальной беседой и разделяя с ним радость, доставляемую детям. Сейчас у нее было содержание. В первый раз в своей жизни она могла быть независимой, сама делать выбор, касающийся ее жизни и жизни сыновей – после того, как Уэр уедет. Было слишком легко позволить ему решить, что мальчики достаточно большие, чтобы ездить на пони, но слишком малы для наставника. Что кататься на коньках для них слишком опасно, а вот скатываться с холма без санок – нет. Все это должна решать она, но Лиланд улыбнулся, поддразнил ее и заставил ослабить пресловутые завязки передника.

Грейс-Энн будет скучать по нему, теперь уже слишком сильно. Она боялась, что чем дольше Уэр остается здесь, тем больше ей будет не хватать его, когда герцог уедет. И вот он уезжает. Гораздо лучше, что это происходит сейчас, до того, как он сумел забрать с собой часть ее сердца.

– Что, вдова заставила тебя примчаться обратно в Лондон посреди зимы, послав куда подальше, из-за того, что ты пытался заявить права на одного из ее детей? Говорил же тебе, что это была безмозглая идея.

– Нет, Кроу, ты говорил мне, что это отличная идея, что она будет ужасно рада расстаться с одним из неудобств. – Оба мужчины сидели в «Уайтс», клуб был заполнен меньше чем на четверть. Кросби Фэншоу был в своем обычном павлиньем оперении, а Лиланд надел намного более мрачный костюм. Его настроение прекрасно сочеталось с одеждой. Грейс-Энн не вполне послала его куда подальше, совсем нет. Скорее, это было что-то вроде щекотки, пощипывания, едва слышного призыва сирены. Уэру нужно было покинуть Уорик, если он хотел остаться джентльменом. Но его это вовсе не радовало.

Фэншоу полировал свой монокль.

– Что ж, даже в самом лучшем случае, нам никогда не понять женщин. К примеру, моя сестра постоянно пытается всучить своих сорванцов матушке. Так что я предложил, чтобы она отослала самого противного из них, среднего мальчика, служить во флот. Гардемарином, если хочешь знать. Они берут их совсем маленькими. Сделали бы мужчину из этого юного дикаря. Я поймал этого негодника, когда он пытался привязать свою сестру к стулу с помощью моих четырех лучших шейных платков. Заявил, что они играют в Жанну Д’Арк. В самом деле, это мои самые лучшие шейные платки! Как бы то ни было, моя сестрица начала визжать, детки завыли, а брат прочитал мне лекцию о семейных чувствах, после чего я начал паковать вещи. – Он пожал подбитыми ватой плечами. – Холостяцкая квартира намного лучше, чем все это, даже если в городе не так много людей, кто может составить компанию. Кроме того, портные не так заняты. – Кроу поднял бокал. – И все же я рад, что ты вернулся.

Герцог уставился в свой бокал с коньяком, медленно покачивая янтарную жидкость. Уэр-Хаус нельзя было назвать холостяцкой квартирой, но этот особняк определенно казался тихим, пустым и мрачным после Уэр-Холда. Никаких украшений, ни визитов соседей, ни детского смеха, ни…

Нет, это всего лишь уныние после праздников, сказал себе Лиланд, вот почему он не в духе. Он преодолеет эту хандру, как только найдет себе развлечение.

– Так как же она выглядит, вдова Тони? Неказистая? Или красотка? – захотел узнать Кросби.

Лиланд не отрывал глаз от коньяка.

– Нет, после того, как вдова надела более приличную одежду, неказистой ее нельзя было назвать. Но и не ошеломляющая красотка – это относится к ее сестре. Вот она – бриллиант чистой воды.

Кроу встрепенулся.

– Ага, ты завел с ней небольшую интрижку?

– Что, с тетей моих подопечных? Кроме того, этой девице всего семнадцать, она просто ребенок.

– Но ведь именно ты говорил, что считается вовсе не возраст, а опыт.

– Да, но эта вертушка хороша собой и слишком хорошо знает это. Собственно, это все, что она знает. Весь ум достался Грейс-Энн, гм, миссис Уоррингтон.

– Итак, в конце концов, вдова оказалась не таким уж и страшилищем? – Кросби отказывался поверить, что его друг провел почти месяц в провинции и не затеял флирт с какой-нибудь прелестницей.

Лиланд улыбнулся, но не другу, а своим воспоминаниям. Когда он увидел Грейс-Энн в рождественское утро, с той вуалью на белокурых волосах, поющей в хоре, а затем – на второй день Рождества, когда та держала детей, чтобы они могли помахать отъезжающим арендаторам, Уэр подумал, что она красивее любой когда-либо нарисованной Мадонны. Даже во время катания на санках, когда ее волосы растрепались, нос покраснел и щеки разрумянились, Грейс-Энн выглядела так очаровательно, что герцог готов был прямо там же завалить ее на снег, если бы не дети и не все еще здравствующее уважение к ее защитным методам. Ни у одной лондонской Несравненной не было этой живости, этого яркого тепла, которое светилось в глазах Грейс и делало ее исключительной. Городские красавицы, несмотря на их красоту, выглядели по сравнению с ней такими же безжизненными, как портреты в рамах.

– Нет, миссис Уоррингтон вовсе не страшилище, – наконец ответил Лиланд. – В действительности, она очень привлекательная женщина. Ты сам говорил, что Тони обладал хорошим вкусом. У вдовы обычные симпатичные светлые волосы, красивые голубые глаза. – Симпатичные, словно летний солнечный свет, красивые, словно лазурные тропические моря.

Кроу кивнул, стараясь не потревожить свой шейный платок.

– Это новый фасон, знаешь ли. Изобрел сам. Назвал его «Водопад Фэншоу».

Лиланд изучил запутанную конструкцию, обрадовавшись тому, что можно сменить тему. Для того чтобы придать узлу такую высоту, толщину и мертвую хватку, наверное, понадобилось два или три куска ткани.

– Мне кажется, что это чертовски неудобно. Лучше бы ты назвал его «Смерть Кроу».

– Твой вкус в женщинах всегда был лучше вкуса в одежде, – парировал баронет, нисколько не обеспокоившись далеким от энтузиазма ответом друга на проявленную им портновскую оригинальность. При этом Кроу вовсе не собирался прекращать выпытывать детали последней любовной связи Уэра. – Итак, красивая вдова оказалась теплой и податливой, а?

Теперь уже рассмеялся Лиланд, но без особого юмора.

– Вовсе нет. Она дочь викария до мозга костей. Ты же знаешь – добрые дела, добродетельные мысли. Я полагаю, что она из тех редчайших птиц, которые называются честными женщинами.

– Господи Боже, да это самый худший вид. – Кроу изящно передернул плечами. – Хорошо, что ты сбежал, старик, а то мог бы обнаружить себя прикованным на всю жизнь.

– Не говори ерунды. Тебе следовало бы видеть, из какой она семьи. Отец – старый негодяй, склонный читать мораль, который нагло обирал бы своих прихожан, если бы полагал, что я позволю этому сойти ему с рук. Мамаша – инвалид, но, думаю, что она немощна скорее духом, чем телом. А сестрица непременно навлечет на них скандал. Я не знаю, о чем думал Тони, когда решил породниться с такой жалкой компанией. По крайней мере, дети получились отличные.

– Так твой наследник оказался подходящим?

– Мой наследник – самый лучший… нет, один из двух самых лучших детей, какие только могут быть. Тебе стоило бы видеть их, какие они смышленые, милые и доверчивые. Они уже учат алфавит, вот так.

Кроу наморщил нос.

– Теперь ты говоришь, как моя невестка, воркующая над своим недавно родившимся спиногрызом. Так или иначе, но теперь у тебя есть наследник и ты можешь перестать беспокоиться о том, что корона заберет себе герцогство Уэр, когда ты умрешь.

Герцог побарабанил пальцами по столу, рядом с которым сидел.

– Но я не буду растить его – черт – их. Мать избалует близнецов, задушит их лаской. Викарий попытается выдавить из них всю живость. Я могу вмешаться, если дела примут совсем плохой оборот, но ведь это не мои дети. Я должен отступить и позволить Грейс-Энн воспитывать их самой. – Как бы это ни терзало его, но она все же была матерью мальчиков. – А то, что ты упомянул смерть, напомнило мне, что у меня есть поручение, о котором я хотел бы попросить тебя.

– Знаешь ли, я не самый полезный парень, но сделаю все, что смогу.

– Я хочу, чтобы ты стал опекуном для моих подопечных, если со мной что-то случится.

– Я? Опекать детей? – Монокль выпал из его рук и повис на ленте. – Разве ты не слушал меня, Ли? Я же отошлю их во флот! Как бы то ни было, сколько лет этим сорванцам? Должно быть, они уже достаточно взрослые для школы!

– Олух, они практически младенцы, и я вовсе не прошу тебя стать их нянькой. Грейс-Энн – замечательная мать, всего лишь чересчур опекающая их. Но если со мной что-то случится, то Уилли станет настолько богат, что это превзойдет все самые безумные ожидания викария Беквита. Ты должен будешь защитить от него мальчиков и их мать.

– Если только она к тому времени не выйдет снова замуж.

Грейс-Энн снова выйдет замуж? Лиланд вовсе не подумал об этом. И ему нисколько не понравилась эта идея. Вот как – какой-то другой мужчина будет воспитывать наследников Уэра, по всей вероятности, жить в Уэр-Холде, обнимать его вдову? Нет, вдову Тони, будь оно проклято.

– Гром и молния! Она не может снова выйти замуж!

– Ты не сможешь остановить ее, это у них в крови. Вдовы всегда снова выходят замуж. Особенно те, у кого приятная внешность и полный кошелек, а у нее есть и то, и другое. Ты протянешь ноги, а какой-нибудь удачливый парень заполучит лакомый кусочек и будет называть герцога своим сыном.

– Черт побери, охотники за состоянием и желающие подняться в обществе будут обнюхивать ее юбки прежде, чем меня успеют похоронить.

Кроу кивнул.

– Если не раньше, основываясь на ожиданиях.

Два друга ненадолго замолчали, обдумывая ситуацию. Наконец Лиланд ударил кулаком по кожаному подлокотнику кресла.

– Дьявол, ничего подобного не произошло бы, если бы у меня были жена и собственные дети!

Кроу печально покачал головой.

– А я-то думал, что общение с малютками излечит тебя от этой эксцентричной идеи. Похоже, что все вышло наоборот. Леди Сефтон устраивает званый вечер в следующем месяце. С таким же успехом можешь начать поиски там.

Герцог вполне может так поступить. Он мог беспокоиться о том, что какой-то другой мужчина будет растить детей Тони, но при этом не собирался всю жизнь торчать рядом с Грейс-Энн. Кроме того, теперь, когда Лиланд был в Лондоне, ему нужно было позаботиться о других делах, не только о наследниках и о Холле. Например, заняться инвестициями и присмотреть за другими поместьями. Здесь можно найти и более сговорчивых женщин.

До того, как леди Сефтон устроила званый вечер, и самый свежий урожай дебютанток появился в свете, Лиланд получил записку из Министерства иностранных дел. Возникли кое-какие трудности с прусскими союзниками – власть, деньги, обычная история – которые требовали его навыков в дипломатии и его трезвую голову на заглохших мирных переговорах в Вене. Ни один герцог Уэр никогда не отказывал Короне. Он должен был ехать.

Перед тем, как покинуть Англию, Лиланд написал Грейс-Энн в Уорик, заверив вдову, что ее финансовое положение обеспечено в точности так, как они обсуждали. Поверенный герцога, Эрик Олмстед, будет приглядывать за ее счетами, а Мильсом, который теперь находился в Уэр-Хаусе на Гросвенор-сквер в Лондоне, всегда сможет передать сообщение Лиланду через Министерство иностранных дел, если возникнет крайняя необходимость.

И какую пользу это сможет ей принести, подумала Грейс-Энн, прочитав его письмо. К тому времени, когда Уэр получит хоть одно из ее посланий, Пру уже давным-давно уедет.

Глава 14

Дни были намного легче, чем ночи. Сумрачный январь уступил место более светлому февралю, и Грейс-Энн привыкла к новой, более комфортной жизни. Даже викарий неохотно согласился, что их положение улучшилось. В доме стало больше свечей, чтобы он мог читать допоздна, достаточно еды, чтобы у него в желудке неловким образом не ворчало во время проповедей, и довольно слуг и нянек, чтобы надоедливые внуки не болтались под ногами. Благодаря новой переписке с профессором Джорданом, Беквит сумел приобрети несколько современных, более скромных текстов, тем не менее, ставших достойным пополнением его коллекции.

При новом образе жизни миссис Беквит частично восстановила свое здоровье и воодушевление. Она даже начала наносить визиты, которыми ей теперь было не стыдно обмениваться с соседями, и посещать прихожан, так как хлеб, который она раздавала нуждающимся, теперь не приходилось отнимать у своей семьи. Грейс-Энн или кто-то из слуг – сейчас у них была кухарка, слуга-мужчина и три девушки, которые каждый день приходили из деревни, чтобы убираться, прислуживать и помогать Мэг в детской – отвозили ее на тележке, запряженной пони.

Поначалу Пруденс тоже пожинала плоды неожиданной удачи, выпавшей Грейс-Энн. Не то чтобы она когда-либо была загружена работой, но сейчас на плечах Пру лежало еще меньше обязанностей. Поэтому она могла проводить большую часть времени со своей закадычной подругой, Люси, в поместье сквайра, к всеобщему облегчению – от Грейс-Энн и детей до слуг, которые все до единого страдали от глумливых и требовательных придирок Пру. Пруденс заявляла, что помогает Люси планировать приданое, а Грейс-Энн надеялась, что это так, и что сестра не помогает Лайаму Халлорану присматривать за новой конюшней скаковых лошадей. Пру пополнела от простой, но вкусной пищи, которую готовила новая кухарка, с каждым днем становясь все более женственной, и Грейс-Энн беспокоилась, что молодой ирландец может найти ее сестру еще более привлекательной.

Так или иначе, дни Грейс-Энн были такими же заполненными, как и всегда, хотя ей не нужно было печь, ездить за покупками и заниматься делами прихода. Она все еще преподавала в воскресной школе и помогала отцу переписывать начисто его проповеди – большей частью для того, чтобы поддерживать с ним мир. Грейс-Энн продолжала управлять домашним хозяйством, чтобы сберечь силы матери, и все еще вела домашние счета. Вдобавок она уделяла много времени своим банковским выпискам, составляя сметы, вычисляя проценты, пытаясь спланировать расходы на непредвиденный случай, чтобы ей не пришлось обращаться к герцогу. Эти дополнительные деньги, остающиеся после каждого месяца, означали ее безопасность, так что Грейс-Энн осторожно обращалась со своими пенсами и фунтами и не превратилась в транжиру за одну ночь.

Все излишки времени, какие она могла найти, Грейс-Энн посвящала мальчикам. Она брала их на длинные пешие прогулки в ясные дни, чтобы выгулять собаку и детей. Пастушья собака, кажется, инстинктивно знала свою работу, приняв близнецов за собственное маленькое стадо. Герцог всегда держал Уилли и Леса в поле зрения и старался, как мог, не отпускать их друг от друга и не подпускать к опасности. К несчастью, пес решил, что пономарь ворует овец, а деревенские собаки похожи на волков, но Грейс-Энн работала над этим. Так же она занималась тем, что учила мальчиков алфавиту и счету, после того, как поклялась Лиланду, что дети слишком малы для формального обучения в школе. Единственный недостаток, который герцог смог бы обнаружить в подобных уроках – это отсутствие учебников. Дома они читали по книжкам с картинками, а на улице – по могильным памятникам в церковном дворе по соседству.

Ее дни были полны забот, но Грейс-Энн больше не падала на кровать сразу же после обеда, истощенная до крайности. Теперь у нее было время для чтения, штопки или написания писем – и на то, чтобы подумать о времени, которое ей еще предстояло заполнить. Бесконечные часы, бессчетные ночи.

А затем Лайам Халлоран пришел просить у викария Беквита руки Пруденс.

Викарий ответил отказом, чему никто не удивился, даже, как подозревала Грейс-Энн, сам Лайам. Она удивлялась только тому, что мистер Халлоран сумел покинуть дом целым и невредимым.

После этого в доме не было ни одной спокойной ночи, потому что Пруденс попеременно кричала, плакала и хлопала дверьми. В первую ночь близнецы проснулись и заплакали; во вторую ночь мистер Беквит перебрался с матрасом в церковь; на третью ночь дрожащая миссис Беквит упросила Грейс-Энн поговорить с сестрой.

– Ты что? – Грейс-Энн упала на один из стульев в комнате Пру. Пруденс вытянулась на матрасе, с головой накрывшись одеялом. Может быть, она неправильно расслышала. – Ты ведь не в самом деле…

Одеяло кивнуло в знак согласия.

– Господи Боже, как же это произошло? Нет, я знаю, как это случилось. Этот ирландский негодяй воспользовался тобой, не так ли? Да ведь этот подлец заслуживает того, чтобы его пристрелили. Если бы я была мужчиной, то вызвала бы его на дуэль, вот так-то.

Из-под одеяла послышалось какое-то бормотание.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что это не его вина? У тебя был кто-то еще?

Теперь Пруденс резко выпрямилась, на ее припухшем от слез лице было написано негодование.

– Конечно же, нет, простофиля. Я имела в виду, что Лайам не виноват. Это была даже не его идея. Я думала, что папа позволит нам пожениться, если я больше не буду… ну, ты знаешь.

– Но теперь ты ждешь ребенка!

– Что ж, я ведь не знала, что может это случиться, не так ли? Никто не сказал мне!

Никто и не подумал, что ей нужно это знать. Грейс-Энн не могла решить, что ей следовало делать: рвать на себе волосы – или вцепиться в локоны Пруденс.

– Ты должна была узнать, ради всего святого! И в первую очередь тебе не следовало так поступать. О чем ты только думала? – вскричала она, прекрасно понимая, что эти болваны не думали вовсе.

– Я думала о том, чтобы выбраться отсюда, вот так. Если бы я осталась здесь еще на один год, то состарилась и подурнела бы, так ни разу не побывав ни на одной вечеринке и не повеселившись. Я бы никогда не встретилась с подходящими молодыми людьми, осталась незамужней и вечно жила бы с родителями. Или все кончилось бы тем, что я вышла бы замуж за фермера и стала матерью его чумазых сопляков.

– А теперь ты станешь матерью чумазых… хм, ребенка Лайама. – Грейс-Энн не вполне понимала, каким образом коннозаводчик может занимать положение выше фермера, выращивающего пшеницу и ячмень, или владельца свинофермы, но у нее не было шанса уточнить это.

– Я никогда не хотела иметь ребенка. Я всего лишь мечтала увидеть другие места. Лайам дважды в год ездит в Таттерсоллз на аукцион. Это Лондон, знаешь ли. И он все время отправляется на лошадиные ярмарки. Он сказал, что я смогу ездить с ним.

Грейс-Энн сомневалась, что хотя бы одно из этих мест подходит для леди, и там определенно нечего делать женщине, ждущей ребенка.

– Когда должен родиться младенец?

Пру перекатилась на бок, устав от разговора.

– О, я не знаю.

– Что значит – ты не знаешь? Разве ты не вела подсчет? Пру, ты должна знать, должна строить планы!

– Прекрати кричать на меня! Все постоянно кричал на меня! И я построила свои планы: я собираюсь выйти замуж за Лайама и убраться отсюда. Я не хотела никакого ребенка, я же говорю тебе. И никто никогда не говорил мне, что я должна считать. Что, по твоему мнению, мама собиралась рассказать мне по поводу размножения?

Нет, Грейс-Энн не могла представить, как их тревожная матушка объясняет семнадцатилетней дочери тайны брачной постели. Миссис Беквит ни слова не сказала самой Грейс-Энн, даже в день ее свадьбы. Тони только рассмеялся и сказал, что сам ей все покажет.

– Я подумала, что смогу каким-то образом избавиться от ребенка, если не хочу его.

Некоторые из женщин в армии намекали на нечто подобное, но Грейс-Энн определенно ничего не знала об этом.

– Но Лайам сказал, что это будет грехом.

А переспать с невинной девушкой – это не грех? Но не важно, что сделано, то сделано, и если уж нельзя все вернуть назад и сделать по-другому, то нужно придумать, как это исправить.

– Папа ответил отказом?

– Он заявил, что раньше увидит меня горящей в аду, чем позволит мне выйти замуж за паписта. Думаю, что для него это одно и то же. А никто другой не сможет поженить нас, так как я несовершеннолетняя.

– Но он знает о ребенке? Несомненно, это должно иметь значение, даже для папы.

– Лайам должен был сказать ему, когда просил позволения жениться на мне. – Пру села на кровати. – Ты можешь пойти и поговорить с ним, Грейси. Тебя он послушает.

Если бы даже сам Всевышний шептал на ухо Беквиту, то викарий все равно бы не стал слушать. Ни одна его дочь не выйдет замуж за человека, не принадлежащего к единственной истинной вере, и все тут.

– Но что, по-твоему, должна делать Пруденс, папа? Это ведь не просто флирт, который она перерастет, если ты запретишь ей встречаться с молодым человеком. Речь идет о ребенке!

Викарий захлопнул Библию, которую изучал, словно мог таким же образом закончить этот разговор.

– Тогда она может произвести его на свет в работном доме, мне это безразлично. Или пойти и жить в грехе со своим конюхом. Она уже согрешила, какое это будет иметь значение для ее бессмертной души?

– Но что будет с ребенком, папа? Неужели ты позволишь, чтобы твой собственный внук был заклеймен ублюдком? Его жизнь навсегда окажется разрушенной, хотя само дитя ни в чем не виновато.

– Это не мой внук. Пруденс больше не моя дочь. – Он снова открыл Библию, в самом начале, и указал на семейные списки. Пруденс Линн Беквит была перечеркнута толстой черной линией. Несколько раз. Если бы Грейс-Энн не знала, что за имя там написано, то не смогла бы разобрать его.

Она покачала головой.

– Безрассудный старик. Неужели ты полагаешь, что проблему можно решить, вычеркнув ее из семейной Библии? Твоя дочь, твоя дочь Пруденс, сейчас лежит наверху в своей комнате, ее живот становится все больше и больше, пока ты размышляешь о ее будущем в загробной жизни. Что вы собираетесь делать с этим, сэр?

– Я собираюсь писать проповедь для следующей воскресной службы, девчонка, вот что. О змеиных языках, непочтительных детях и сладкоречивых дьяволах. Если ты думаешь, что что-то должно быть сделано по поводу положения твоей сестры – так сделай это. Увези эту… эту Иезавель из моего дома. Это ведь у тебя есть деньги и влиятельные друзья, так что ступай и займись своими нечестивыми приготовлениями. Так или иначе, но я считаю, вся эта пагубная кутерьма – твоих рук дело.

Грейс-Энн не собиралась молчать.

– Моих? Моих рук дело, папа? Как ты можешь так говорить? Я никогда не поощряла ее встречаться с Лайамом, никогда не оставляла их наедине. Думаю, что Пру планировала это еще до того, как я вернулась домой с Полуострова.

Не поднимая глаз, не желая прислушиваться к ее логике, викарий проворчал:

– Да, твоих рук. Ты бросила вызов моему авторитету, ты и твой дважды проклятый герцог. Именно ты забила ей голову несбыточными мечтами занять более высокое положение в обществе, заставила ее желать того, что она никогда не сможет иметь.

– Это несправедливо, папа. Пру начинает жалеть, что у нее есть так мало, даже тогда, когда смотрит на Люси Макстон. В самом деле, если бы ты позволял ей смеяться и танцевать, как разрешают всем остальным девушкам, она обращала бы больше внимания на твои нотации. Ты расточаешь все средства на свои драгоценные книги. – Грейс-Энн махнула рукой в сторону застекленных шкафов. – И игнорируешь нужды собственной семьи. Ты ведь никогда не выказывал ей своей любви, папа, так неужели не мог предвидеть, что Пру будет искать это в другом месте?

– Ба. У ирландца? Он даже не может голосовать.

– Женщины тоже не могут, но какое отношение это имеет к делу?

– То, что ты поощряла сестру думать, что она может сама принимать решения, противоположные моим, противоречить естественному ходу вещей. Теперь ей придется заплатить за это. Убирайся с глаз моих, девчонка, ты не даешь мне заниматься Божьими делами.

Если Грейс-Энн и была в чем-то уверена, так это в том, что даже Бог не может хотеть того, чтобы ребенок Пру родился вне брака. Мария и Иосиф были женаты, не так ли? Если Он не обирается позаботиться об этой ситуации – а викарий не собирается ничего предпринимать – то Грейс-Энн, черт бы все побрал, возьмет дело в собственные руки.

Полагая, что это очень похоже на то, когда дверь хлева запирают, а корова уже убежала, Грейс-Энн отправилась повидаться с Лайамом Халлораном в поместье сквайра. Она не заехала в особняк и не засвидетельствовала свое почтение миссис Макстон; она даже не задумалась, какие могут пойти слухи. Грейс-Энн просто заставила Пози объехать дом сзади, направляясь к новым паддокам и конюшенному комплексу. Она поравнялась с расчищенным кругом для лошадиных бегов и передала поводья Пози одному из конюхов, который стоял рядом и наблюдал за тренировочными забегами. Рыжие волосы Лайама выделялись среди группы мужчин, наблюдавших за лошадьми у перил, и Грейс-Энн решительно зашагала к ним, коротко поприветствовав сквайра.

– На минутку, мистер Халлоран?

– Конечно, я не могу отказать прелестной леди, мадам. Извините меня, сквайр. Продолжайте, ребята.

Грейс-Энн частично сознавала, крошечным уголком сознания, что рот сквайра приоткрылся от удивления, а некоторые из конюхов посмеиваются и толкают друг друга локтями.

– Насчет хора, – твердо заявила она. В каком-то смысле так оно и было, хотя Лайам и Пру занимались не только музыкой.

Лайам легко взял ее под руку и повел в сторону от остальных. Когда они оказались вне пределов слышимости, но по-прежнему у всех на виду, он схватил Грейс-Энн за руку и спросил:

– Пру? С ней все в порядке, миссис Уоррингтон? Ничего дурного?

Отчаяние в его голосе успокоило Грейс-Энн. Красивый ирландец не просто сбил ее сестру с истинного пути; кажется, он на самом деле заботился о Пру. Она подавила готовый вырваться ответ о том, что с Пруденс не все в порядке, что она в положении. Но Лайам уже знал об этом.

– Да, с ней все в порядке, – вместо этого ответила Грейс-Энн. – Или настолько в порядке, насколько можно ожидать в ее положении. Я, хм, пришла спросить о ваших намерениях. – Ну и ну, подумала Грейс-Энн, эти слова словно взяты из дешевой мелодрамы. Ее реплику мог бы произносить отец или брат девушки – или другой человек, который, по крайней мере, не оказался вровень всего лишь с плечом злодея. Не то чтобы Лайам Халлоран был настоящим злодеем. Даже в его внешности не было ничего злодейского. Ирландец был высоким и широкоплечим, но на его загорелом лице выделялись веснушки и морщинки от смеха, и он в смятении вцепился твердыми, мозолистыми руками себе в волосы.

– Прошу прощения, – снова начала Грейс-Энн. – Я знаю, что вы благородным образом просили у моего отца позволения жениться на Пруденс. Я имела в виду, как вы собираетесь довести это до конца, в свете его отказа?

– И насколько быстро, я уверен, это вы тоже хотите знать. Бог видит, что я и сам беспокоюсь об этом.

Грейс-Энн заметила, что под давлением у Лайама снова появился резкий акцент. Она потрепала его по руке таким же образом, каким утешала близнецов, за исключением того, что у Лайама оказалась стальные мускулы под вельветовой курткой. Она кивнула.

– И я пришла, чтобы предложить свою помощь. У меня отложено немного денег, если вам понадобится приобрести специальное разрешение. Я не знаю, сколько оно стоит, а вы?

Лайам улыбнулся, продемонстрировав ямочки – он и в самом деле оказался очень привлекательным мужчиной, хотя крепкие мускулы и ямочки не могли извинять падение Пру – и мягко коснулся ее щеки.

– Вы и в самом деле истинная леди, миссис Уоррингтон, но все не так просто. Да, специальное разрешение могло бы решить проблему, но архиепископы не выдают разрешений на брак бедным ирландским католикам. Ваши высокородные английские лорды, вероятно, могут получить разрешение жениться даже на сводных сестрах, если у них есть достаточно денег и влияния. Я сомневаюсь, что они пустят меня за дверь, только если у меня не будет в руках горшка с золотом, который я ищу всю свою жизнь.

Грейс-Энн подозревала, что он может оказаться прав, и снова прокляла герцога за то, что тот уехал за границу.

– Тогда это должна быть Гретна-Грин.

– Да, на шотландской границе народ не такой разборчивый. Но этот негодяй викарий – простите, ваш па – сказал, что арестует меня за похищение, если я увезу мисс Пруденс. Я бы не стал обращать внимания на старого мерзавца, но так случилось, что есть еще одна проблема. Я пообещал сквайру, что в этом месяце отвезу трех его лучших кобыл и племенного жеребца моего отца обратно в Ирландию, чтобы они ожеребились там. Он уже обо всем договорился и оплатил проезд. А моему па необходим доход.

– А Ирландия в противоположной стороне от Шотландии, – закончила за него Грейс-Энн.

Лайам кивнул.

– И есть кое-что еще. Я никогда не думал, что возьму замуж чью-то дочь без благословения отца. Это приносит неудачу в браке. Я подумал, что нам лучше отправиться в Ирландию вместе с лошадьми и получить благословение моего па.

Как мило, подумала Грейс-Энн, тогда три кобылы и Пру смогут одновременно принести приплод.

Глава 15

Грейс-Энн все подготовила.

Сначала ей пришлось снова встретиться с Лайамом, так как Пруденс не желала выходить из своей комнаты. Он не приходил на репетиции хора или в церковь, где викарий мог оказаться поблизости, так что Грейс-Энн заговорила с ним рядом с платной библиотекой в деревне и снова дала пищу болтливым языкам. Она решила, что это неплохая маскировка, чтобы скрыть секрет Пруденс.

Лайам так обрадовался, что нашлось какое-то решение, и настолько высоко оценил ее помощь, что поцеловал ей руку. А затем расцеловал в обе щеки.

– Мистер Халлоран! – воскликнула Грейс-Энн, неистово покраснев под шокированные возгласы обоих мисс Макгрудер.

– Я всего лишь демонстрирую братскую привязанность, девушка, – прошептал он ей на ухо, – только братскую. – Но на щеках Лайама снова сияли ямочки. Деревня получила отличную дымовую завесу, а Пруденс – больше, чем заслуживала.

Однако Пру не разделяла это мнение.

– Но я всегда хотела красивую свадьбу, такую, как у тебя. И если я не могу сказать Люси, то какая от этого польза? Какая-то путаная брачная церемония над наковальней – это вовсе не то, что я имела в виду, Грейси. Кроме того, к тому времени, когда я доберусь до Гретна-Грин, я стану такой толстой, что даже эти грязные кузнецы будут смеяться.

Так же терпеливо, как она объясняла детям, что, хотя птицы и могут летать, но маленькие мальчики не должны прыгать с крыши сарая, Грейс-Энн сообщила Пру, что у нее нет выбора. Чуть менее терпеливо она выслушала новые жалобы сестры.

– Я не понимаю, почему я не могу уехать с Лайамом, когда он повезет кобыл на следующей неделе. По крайней мере, это было бы романтично.

– Что, и выставить свой позор напоказ перед всей деревней? Может быть, мне стоит попросить детей из воскресной школы разбросать померанцевые цветы на вашем пути?

Пру скорчила недовольную гримасу.

– Мы ведь собираемся пожениться, как только найдем кого-то, кто проведет церемонию. Кроме того, меня не волнует, увижу ли я снова это место. Рада избавиться от него. Так почему я вообще должна беспокоиться о том, что подумают эти дураки?

– Потому, что тогда мама сможет высоко держать голову в Уэрфилде, вот почему. – И для того, чтобы герцог Уэр не узнал, что тетушка его подопечных ничем не лучше того, кем кажется, понадеялась Грейс-Энн, но ничего не сказала Пру. Она всего лишь решила воплощать свои интриги еще более скрытно.

Грейс-Энн проследила за тем, чтобы они обе вежливо попрощались с Лайамом у сквайра, и заставила Пру пойти в церковь – закутавшись в плащ, от холода и любопытных глаз. Пусть все видят, что эта девчонка не тоскует; пусть никто не увидит, что она раздувается, как мертвая корова в жаркий день. Затем Грейс-Энн отвезла Пруденс ненадолго навестить Люси – чтобы объявить о тщательно отрепетированном счастливом случае: подруга Грейс-Энн, еще одна вдова армейского офицера, собиралась отправиться путешествовать, предположительно, в Австрию на мирные переговоры, и ей нужна была компаньонка. Какая удача!

Спустя одну неделю после отъезда Лайама, Грейс-Энн вместе с Пру выехали из Уэрфилда в наемном экипаже, чтобы встретиться с ее подругой в Вустере, как она сказала мистеру Бланчарду в местной гостинице, когда он помогал грузить все сумки и сундуки. Пру настояла на том, что будет выглядеть странно, если у нее не будет новой модной одежды для путешествия. Все равно ее старая одежда была ей мала. Кошелек Грейс-Энн тоже уменьшился в размерах.

Лайам должен был ждать их в Вустере, давая кобылам отдохнуть. Нанятый кучер и форейтор, конечно же, не должны были узнать об этом, так что Грейс-Энн отпустила их, велев вернуться в Уэрфилд без нее, заявив, что останется с подругой на день или два перед тем, как вернуться домой. Грейс-Энн и Пруденс сняли комнату в респектабельной гостинице за счет Грейс-Энн, чтобы подождать прибытия подруги. Пру хотела только одного – увидеть магазины; Грейс-Энн мечтала только о том, чтобы сестра уехала до того, как кто-нибудь узнает ее.

Лайам наконец-то появился, с громоздкой дорожной каретой, которую сумел нанять. Карета оказалась не такой изысканной, которую выбрала для поездки Грейс-Энн, и ей недоставало хороших рессор. Если верить Пру, то она также была вонючей и насквозь продуваемой, а подушки сиденья будут впиваться ей в спину. Кроме того, Лайам собирался править сам, чтобы сэкономить на расходах и приглядывать за кобылами, привязанными сзади.

– У нас уйдет целая вечность на то, чтобы добраться до Кардигана, я это знаю. И все это время мне не с кем будет поговорить.

– Конечно, будет. Ты можешь поехать снаружи вместе с Лайамом.

– Что, на холоде и ветре? Кроме того, именно ты беспокоилась о том, что подумают люди.

– Да, но теперь они должны думать, что вы уже муж и жена, так что не будет ничего странного в том, что вы путешествуете вместе.

– Но у меня нет кольца, – хитро заметила Пруденс. – Жены хозяев гостиниц, без сомнения, замечают такие вещи.

Так что им пришлось купить ей кольцо, на средства Грейс-Энн. Лайаму деньги были нужны на оплату дорожных расходов.

Пру все еще не хотела смириться со старой каретой.

– Я не понимаю, почему ты не можешь сопровождать меня, Грейси, по крайней мере, до границы Уэльса.

– Это моя первая ночь вдали от мальчиков, Пру, и я обеспокоена, словно курица, сидящая на яйцах. Я не смогу вынести ни одним моментом дольше, чем это будет нужно.

– Ради Бога, Грейси, эти сорванцы не нуждаются в тебе. Ты оставила четырех нянек приглядывать за ними.

Грейс-Энн улыбнулась.

– Подожди, пока ты сама не станешь матерью, Пру, тогда и узнаешь, какие испытываешь чувства, расставаясь с собственным ребенком.

– Я уверена, что не стану испытывать такие чувства. Если ты думаешь, что я потащу крикливого младенца с собой, когда мы поедем в Лондон, то у тебя еще меньше мозгов, чем я полагала. – Она плотнее завернулась в новую, подбитую мехом накидку. – В самом деле, Грейси, я уверена, что медленная езда будет вызывать у меня тошноту, раз мне нечего будет делать и не с кем поговорить. Разве ты не можешь, по крайней мере, нанять мне горничную?

– Ты можешь спать или читать те книги, которые я купила тебе по твоему настоянию, или начать шить одежду для ребенка. У тебя ни одного дня в жизни не было горничной, Пруденс Беквит, и тебе не удастся заполучить ее сейчас за счет моих сыновей. Если бы я полагала, что могу выкроить кое-что из бюджета, то наняла бы девушку для себя, чтобы мне не пришлось проводить одной ночь в гостинице. По крайней мере, у тебя будет Лайам.

– От которого пахнет лошадьми, – злобно пробормотала Пру, но сдалась и забралась в карету, даже не поблагодарив Грейс-Энн за все ее усилия. Зато Лайам на прощание обнял Грейс-Энн и поклялся позаботиться о ее драгоценной сестре. Грейс-Энн направилась обратно в гостиницу, качая головой. Вот бедняга.

Несмотря на вдовий траур, вуаль и отстраненное поведение, на Грейс-Энн все равно пялились мужчины, сидевшие в пивной, отчего она, в конце концов, с тревогой пожалела, что не наняла горничную. Она приказала приносить еду ей в комнату и намеревалась оставаться там до следующего утра.

В гостинице не было никакого шума. Вот что в первую очередь заметила Грейс-Энн. Ей не нужно было прислушиваться к плачу или крикам «мама», не раздавалось никакого грохота, треска или стука. Иногда мог слышаться шепот из общей комнаты, случайное звяканье, едва слышное сквозь стены и двери, но никто не собирался стучать ей в дверь или звать ее. И как она должна была отдыхать в такой обстановке?

Грейс-Энн решила скоротать одинокий вечер, написав письмо Уэру – на тот случай, если кто-нибудь проинформирует его о ее действиях. Она предположила, что управляющий в Уэр-Холде держал связь с поверенным герцога в Лондоне, и подозревала, что обо всех ее банковских операциях, как и следовало ожидать, было доложено его светлости. Он удивится тому, что Грейс-Энн сняла со счета весь резервный фонд и большую часть денежных средств за март. Она оставила себе ровно столько, чтобы хватило на расходы по хозяйству – если только ей не удастся отодвинуть оплату некоторых счетов за наряды Пруденс на следующий месяц. Грейс-Энн вытащила шпильки и распустила волосы, ощущая, что головная боль, появившаяся при мыслях о бюджете, потихоньку отступает. А всего лишь месяц назад она ощущала себя богатой.

Грейс-Энн написала Уэру о том, что в семье возникли некоторые непредвиденные расходы, но ничего, о чем ему стоило бы беспокоиться. С мальчиками было все в порядке, они учили алфавит. Близнецы уже знали буквы «Л» и «У», а теперь узнавали «Р», «И» и «П». Она пожелала герцогу всего наилучшего и закончила письмо еще одним заверением, что не станет жить не по средствам.

На следующее утро Грейс-Энн отправилась домой в фургоне возчика, чтобы сэкономить на наемном экипаже. Она едва не замерзла, но у дома ее встретили радостно кричащие близнецы, лающая собака и няньки, из которых лишь одна плакала. Грейс-Энн была дома.

Владелец гостиницы «Корона и перо», где останавливалась Грейс-Энн, на следующее утро был очень занят. Подъехали три экипажа со спортивными джентльменами, требуя помещения из-за кулачного боя, который должен был состояться за городом на следующий день. Так что он не отнес письмо вдовы на почту этим днем. Владелец гостиницы вместо этого положил письмо в карман, где оно и оставалось до тех пор, пока не пришло время стирать его штаны. А это произошло после того, как на них пролилось такое большое количество эля, что местный пьяница смог бы захмелеть от одного запаха, когда этот трактирщик проходил бы мимо него. Вот тогда письмо Грейс-Энн и было отправлено.

Письмо пропутешествовало из Вустера в лондонский дом Уэра, где его секретарь поразмышлял над судьбой неряшливого послания. Следует ли ему отправить письмо в мусорную корзину? Или вскрыть его? Переслать по адресу, так как почерк, насколько он мог разобрать расплывчатый адрес, был женским? Насколько было известно секретарю, у его светлости не было никаких дел в Вустере. Три дня письмо пролежало у него на столе, вместе с сомнительными благотворительными просьбами и не внушающими доверия инвестиционными предложениями. Затем прибыло письмо от тети его светлости, корреспонденция от университетского профессора и бюллетень о голосовании за правила в одном из клубов, к которым принадлежал герцог. Секретарь собрал все это и беспризорное послание из Вустера в сумку, чтобы отослать в Министерство иностранных дел для пересылки через дипломатических курьеров и посольские мешки с почтой.

В итоге, была уже середина апреля, когда Лиланд получил письмо от Грейс-Энн. К этому времени к нему уже дошло послание от поверенного, что миссис Уоррингтон истратила все деньги со своего счета за январь, февраль и март. В ответ герцог приказал увеличить ее содержание. Ведь она не безмозглая пустышка, чтобы превратиться в транжиру за два месяца. А он мог позволить себе дополнительные расходы. В самом деле, предыдущей ночью за один бросок костей Уэр выиграл и проиграл больше, чем весь ее доход за месяц. Он купил своей нынешней любовнице, высокородной леди при австрийском дворе, бриллиантовый браслет, цена которого могла обеспечить близнецов едой и одеждой на целый год. О той сумме, которую герцог потратил на взятки, чтобы собрать и распространить политическую информацию – по просьбе своего правительства, но из своего кармана – невыносимо было даже думать. И он ненавидел каждую минуту всего этого действа.

Переговоры не вели никуда, только перетекали из спален в бальные залы. Любые важные решения будут приняты тихо, секретно, вдали от этого цирка. Вена превосходила Лондон в два раза по богатству и порочности. Короче говоря, этот город был неприлично роскошен.

Подсознательно Лиланда снедало беспокойство, что эта жизнь, этот сверкающий мир власти и денег, всего лишь суета сует. Что вскоре ему придется выбирать жену из высшего света, чтобы навсегда сохранить расу ничтожных, пустых людей, таких, как он сам.

Он мог бы выбрать любую из женщин, съехавшихся на Конгресс, но никто не привлекал его помимо удовольствия на один-два вечера. Ему нужна была английская жена, а не одна из экзотических иностранных красавиц, которые жить не могли без интриг. При этом Уэр не хотел связываться и с чужой английской женой, хотя скучающие британские леди поджидали герцога у его апартаментов каждую ночь. Были здесь и несколько прекрасных вдов, охотящихся за предложением – или на покровителя. Когда Лиланд спрашивал несравненных леди об их детях, те в ответ смеялись и взмахивали ухоженными пальчиками. Няньки, наставники, школы – ба, кого это волнует? Небольшая группа дебютанток ловила рыбку в брачных водах мирных переговоров. Они вели себя как акулы, по запаху чуя титулы и состояния, словно кровь на воде. Герцог Уэр не стал ничьей добычей.

Юпитер, он становится слишком старым для подобной жизни! Кроме того, время шло к весне, а он обещал Уилли и Лесу пони и уроки верховой езды. Пусть дипломатическое общество обменивается ложью с каждым рукопожатием и поцелуем, Лиланд поклялся, что сдержит слово, которое дал двум маленьким мальчикам. Он был убежден, что невозможно доверить это дело груму, забыв, что именно Джон-конюх посадил Уэра на первого пони и отряхивал его бриджи до тех пор, пока он не научился держаться в седле. Нет, слуги недостаточно заботятся об этом. Опять же, должен ли он найти одного пони, потому что будет легче наблюдать за каждым ребенком по очереди, или два пони, чтобы они смогли ездить вместе? Герцог задумался, ездит ли верхом Грейс-Энн. И должны ли пони совпадать по цвету?

К дьяволу мирные переговоры. Учитывая, что ходят слухи о возвращении Наполеона, любые такие решения все равно скоро станут неактуальны. Пусть пустозвоны тратят свои усилия в этих бесконечных дебатах. Они чертовски хорошо смогут делать это и без герцога Уэра. Лиланд решительно настроился попасть домой до того, как кто-то еще, какой-нибудь тупоголовый поклонник вдовы Тони, сделает из мальчиков неуклюжих наездников.

Однако возникли некоторые обязательства, которые даже герцог Уэр не мог отодвинуть в сторону без того, чтобы не спровоцировать международный скандал. И пока его отъезд откладывался, Лиланд уведомил своих секретаря, управляющего и поверенного, что нужно открыть его дома, послать за яхтой и наблюдать за продажами лошадей в поисках пары хорошо выдрессированных пони со спокойным нравом.

Он также написал Грейс-Энн, что возвращается домой и что сдержит свое обещание насчет пони. Его письмо в этот же день отнесли в британское посольство, отослали со специальным курьером в Лондон и лично доставили в дом священника в Уэрфилде. Где викарий разорвал его. Лиланд опоздал; Грейс-Энн уже уехала.

Вовсе не случайно Грейс-Энн однажды забирала почту в деревне. Она с нетерпением ждала письма от сестры, письма, которое, она была уверена, ее отец прочитал или порвал бы, и не важно, кому оно было бы адресовано.

Письмо Пру не избавило ее от тревоги. Пруденс возненавидела эту поездку. В экипаже сестре становилось дурно, как она и предполагала, а плавание на пакетботе оказалось поистине ужасным. Она может никогда не оправиться. Лайам вел себя отвратительно. Он больше заботился о своих драгоценных лошадях, чем о Пру, что неудивительно, ведь она стала такой некрасивой и раздувшейся. И они не нашли никого, кто мог бы поженить их, так что им приходится жить на лошадиной ферме отца Лайама, которая грязная и уединенная. «Лайам собирается в Лондон по лошадиным делам», было написано дальше в письме, строки были перечеркнуты и неровные, «и отказывается взять меня с собой. Он солгал мне по поводу свадьбы, насчет богатства его семьи и веселья, которое их ждет. А теперь он оставляет меня одну с людьми, которые едва говорят по-английски».

Пруденс умоляла Грейс-Энн приехать и спасти ее. Или послать денег, чтобы она могла нанять горничную. Вот куда ушла большая часть денег за апрель.

Глава 16

Лайам прибыл почти в одно время с майским депозитом. Он не знал, что делать, бросил свои дела в Таттерсоллз и приехал умолять Грейс-Энн о помощи. Пру заболела. Она ничего не ест и не встает с кровати.

– И она говорит, что ненавидит маленького.

– Никогда! – Грейс-Энн даже не могла представить себе ничего подобного. Она вспомнила, как ощущала себя, когда носила близнецов – и при этом очень напоминала выброшенного на берег кита – тем не менее, Грейс-Энн была веселой, приходила в восторг от того, что носит новую жизнь.

– Да, она ненавидит младенца, – повторил Лайам. – И старая Мара-повитуха очень беспокоится, вот так. – Лайам покачал головой, в его рыжих волосах на солнце появились золотые искры. Они сидели возле здания школы, на виду у всей деревни. Грейс-Энн не стала бы выбирать это место для встречи, но альтернативы не было.

У них были и другие проблемы, продолжал Лайам. Никто не хотел обвенчать их. Англиканский викарий не мог провести церемонию, потому что Пруденс была несовершеннолетней; католический священник попросил Пру принять их веру и поклясться, что младенец будет расти католиком. Она отказалась. Грейс-Энн расслышала горечь в голосе Лайама, когда он рассказывал ей об этом обстоятельстве; сам-то он был готов отказаться от своей церкви. Они могли бы провести древнюю ирландскую церемонию связывания рук, но Пру заявила, что в Англии это не будет признано, и, что еще хуже, отец Лайама настаивал на том, что если венчание не состоится в католической церкви, то в глазах Господа они не будут женаты. Так что в их городке Пруденс считалась падшей женщиной. Никто из женщин, кроме старой Мары, не навещал ее, даже для того, чтобы предложить крайне нужный совет. А Пру и Джилли Халлоран, отец Лайама, постоянно были на ножах.

– Сами видите, что у меня не было другого выбора, кроме как оставить там мою дорогую крошку. Она слишком слаба, чтобы путешествовать, а я добрался быстрее, вместе с лошадьми, потому что спал в амбарах и все такое. – Он потер пятно на кожаных бриджах. – Теперь я должен уезжать, клянусь Богом. Нам нужны деньги, которые принесет аукцион, и мы должны поддерживать складывающуюся репутацию племенной фермы Халлоранов, знаете ли.

Грейс-Энн понимала, что всем будет лучше, если Халлораны станут заниматься разведением лошадей. Она также видела, что у нее нет выбора, кроме как отдать Лайаму все деньги, какие только возможно, вместе с адресом мистера Олмстеда, поверенного его сиятельства в Лондоне.

– Он узнает, как получить специальное разрешение, чтобы англиканский священник смог поженить вас. Я напишу банковский чек без указания суммы и попрошу его выдать столько средств, сколько будет необходимо, авансом за счет моих доходов. Сначала мы позаботимся о том, чтобы узаконить вашего ребенка, а позже подумаем о глазах Господа и вашем отце.

Лайам уставился на свои загрубевшие от работы руки.

– Я не знаю, захочет ли теперь Пру выйти за меня замуж.

– Это вариант даже не рассматривается. Жизнь ребенка не должна быть разрушена из-за того, что Пру не в настроении, только не тогда, когда я смогу что-то сделать по этому поводу.

Как Грейс-Энн и догадывалась с самого начала, у нее тоже не осталось выбора. Хочет она или нет, но ей придется поехать к сестре, оказать ей помощь, подарить комфорт, утешение – и заставить эту дурочку выйти замуж.

От викария не было никакой помощи, и не то, чтобы Грейс-Энн ожидала чего-то иного.

– Если ты покинешь мой дом, – кипел он от злости, – то ты покинешь его навсегда. Не возвращайся. Обе мои дочери теперь все равно что мертвы для меня.

Грейс-Энн повернулась к матери, которая всхлипывала в носовой платочек, сжимая его дрожащими руками.

– Мама, – проговорила она, – мы ведь и твои дочери тоже. – Грейс-Энн знала, что почувствовала бы, если бы кто-то попытался запретить ей видеться с сыновьями. – Мама? – Миссис Беквит зарыдала громче. Грейс-Энн отправилась укладывать вещи.

Разорвать отношения с Беквитом было одним делом, а бросить вызов герцогу – совсем другое. Уэр не хотел, чтобы она увозила близнецов из его владений. И он сам говорил, что будет очень недоволен, если Грейс-Энн увезет мальчиков туда, где он не сможет видеться с ними.

Тогда ему не следовало уезжать в Австрию и хорошо проводить там время, сказала себе Грейс-Энн, бросая в сундук нижнее белье. Как часто он виделся с Уилли и Лесом после отъезда туда? Она читала лондонские газеты, когда они доходили до нее, и не могла не слышать, как обитатели деревни Уэрфилд следили за перемещениями «своего» герцога. Она даже знала имя его австрийской любовницы. Княгиня, ничуть не меньше. Грейс-Энн желала ей всего наилучшего. Пусть эта женщина сделает Уэра счастливым и занятым, взмолилась она, и удержит его подальше от Англии.

Грейс-Энн не думала, что герцог откажет ей в ежемесячном содержании из принципа – только не после того, как, по сообщениям, купил княгине браслет, стоимостью в сто вдовьих пенсий. И она отказывалась даже предполагать, что герцог Уэр, как бы он не был высокомерен или разгневан, позволит своим подопечным голодать с досады на то, что не каждое его желание и каприз были исполнены. Лиланд имел властную, но не жестокую натуру.

Конечно же, не возникало даже вопроса о том, чтобы оставить мальчиков здесь. Если бы герцог был дома, с достойным уважения мистером Мильсомом и армией слуг, с детской, которая занимала целое крыло, и обширным парком, то Грейс-Энн могла бы задуматься о том, чтобы на время расстаться со своими ангелочками. То, что у нее появилась сама мысль оставить драгоценных крошек здесь, служило признаком, показывало, настолько велика ее уверенность в привязанности его светлости к мальчикам. Это – и еще страх перед перспективой провести несколько дней – или, возможно, недель, – в закрытом экипаже со своими бесценными ангелами. Даже у материнской любви есть свои пределы.

Она и Лайам наняли самую комфортабельную карету в Уэрфилде, самого надежного кучера, лакея, у которого были младшие братья. К несчастью, няня Мэг отказалась покидать молодого человека, с которым она состояла в близких отношениях; Сьюзен была нужна дома; Берту тошнило, когда она путешествовала в карете; а Джун очень боялась плыть по морю. Другими словами, все они готовы скорее отправиться на ручной тележке в ад, чем в Ирландию на ненадежном качающемся корабле.

Если ни одна горничная не захотела путешествовать с ними, то собаку никак нельзя было оставлять дома. В тот момент, когда Герцог увидел, как начинают паковать один их сундучков мальчиков, он никогда больше не выпускал близнецов из вида. Кроме того, викарий выбросил бы колли на улицу за шелковистое ухо в ту же секунду, когда экипаж Грейс-Энн завернул бы за угол. Опять же, Герцог оказался единственной верной нянькой, которая теперь у нее была.

Когда они были готовы, Грейс-Энн сняла последние деньги со своего счета и написала в банк, попросив направить ее следующие депозиты на адрес, который ей дал Лайам: для передачи его отцу, Уиклоу, Ирландия.

Они выехали, а затем разделились. Удостоверившись, что компания Грейс-Энн направилась по нужной дороге, Лайам как можно быстрее помчался в Лондон, чтобы завершить собственные дела. Затем он должен был навестить мистера Олмстеда, доставить письмо Грейс-Энн к его светлости, которое объясняло ее поступки, получить специальное разрешение и встретиться с ней у причала паромной переправы на берегу залива Кардиган.

Грейс-Энн упаковала головоломки, книги и целые корзины игрушек. Все это было просмотрено в первое же утро.

Остальную часть путешествия невозможно было описать приличными словами. Грейс-Энн надеялась, что детям понравится Ирландия, потому что она скорее останется там на десять лет вести чье-нибудь хозяйство, чем рискнет предпринять еще одну такую же экспедицию.

Как только экипаж разгрузили, кучер и грум вознаградили себя двухдневной пьянкой – но только после того, как половина графства разделила их с компанией Уоррингтонов. Теперь всего лишь следовало ждать в гостинице, которую порекомендовал Лайам.

Комнаты оказались чистыми, еда – приемлемой, а прислуга – дружелюбной. Грейс-Энн научилась доверять мальчикам и позволять им больше общаться с незнакомцами. У нее не осталось выбора, если она хотела иметь хотя бы секунду свободного времени. Слава Богу, что у них был Герцог, который всегда следовал за мальчиками.

Дни шли, а от Лайама не было никаких вестей. Ни посыльного, ни письма. Грейс-Энн находилась в одиночестве с двумя маленькими мальчиками, у нее заканчивались деньги, а прислуга в гостинице с каждым часом теряла свою дружелюбность. Что же могло случиться с Лайамом? Несчастный случай, предположила Грейс-Энн, но тогда он прислал бы весточку. Если только он не погиб. Нет, сильный, здоровый мужчина вроде Лайама не может протянуть ноги подобным образом. Альтернатива была еще хуже: что он взял ее деньги, банковский чек, письмо, высвобождавшее ее средства – и отправился неизвестно куда.

Неужели ее на самом деле бросили, оставили в затруднительном положении в Уэльсе, где люди говорят на непонятном диалекте? Все выглядело именно таким образом. Теперь у Грейс-Энн был выбор. Она могла отвезти мальчиков домой – но не в дом викария, потому что у нее не было там дома, – но домой в Англию, в Лондон. Грейс-Энн могла отдаться на милость поверенного герцога мистера Олмстеда, который, без сомнения, позаботится о ней и мальчиках, до тех пор, пока не сможет связаться с Уэром и сообщить ему о ее глупости. Или она могла продолжать путь без Лайама через пролив в Ирландию, где ее должна была ждать следующая часть средств, чтобы спасти сестру от мистера Джилли Халлорана, который выглядел таким же непреклонным моралистом, как и их собственный отец.

Ирландия оказалась ближе.

– Что она сделала? – Стропила Уэр-Хауса на Гросвенор-сквер практически затряслись от этого вопля разбитых иллюзий. Лиланд едва мог поверить, что Грейс-Энн Уоррингтон, самая добродетельная из всех вдов, женщина, прежде обладавшая чистотой Мадонны, сбежала с ирландским грумом. Ад и все дьяволы, ведь она отклонила его собственные любовные заигрывания! Однако таково было послание от управляющего Уэр-Холла, и вот здесь было написано, что она сняла со счета все до последнего гроута, будь оно проклято!

Герцог даже не мог помчаться в Уорик, ведь ему нужно было должным образом представиться в Уайтхолле, провести бесконечные совещания по поводу мирных переговоров и слухов насчет возвращения корсиканца. Бога ради, что значит еще одно мнение насчет будущего европейской политики по сравнению с судьбой двух маленьких мальчиков? Знаменитые дипломатические навыки Уэра на протяжении следующей недели оставляли желать лучшего, после чего он смог приказать подготовить спортивный экипаж и умчался в свою загородную резиденцию.

То, что Лиланд обнаружил там, заставило его обеспокоиться еще больше. Управляющий клялся, что видел миссис Уоррингтон и Лайама Халлорена вместе, уютно устроившимися возле здания школы.

Его экономка, вызванная Мильсомом, который, как обычно, сопровождал своего хозяина в деревню, сообщила, что видела, как эти двое бесстыдно целовались и обнимались на главной улице.

Нет, это младшая сестра, Пруденс Беквит, водила компанию с ирландским конюхом сквайра, поклялся Лиланд.

В ответ экономка тут же поклялась, что вся деревня знает о том, что мисс Пруденс уехала путешествовать в компании богатой леди за месяц до этого. К тому же она накупила новых красивых нарядов прямо в Уэрфилде. Прошел слух, что она направлялась в Вену на все эти шикарные приемы. Она имела бы там большой успех, мисс Пруденс.

Если Пруденс была в Вене, подумал Лиланд, то он – обезьяний дядюшка. Девица уцепилась бы за полы его фрака в ту же минуту, как ее нога ступила бы на землю столицы австрийской империи. Именно так – или она оказалась бы самой последней кометой на небе полусвета.

Мильсом фыркнул, выражая свое недовольство тем, что его светлость сплетничает со слугами, так что Лиланд отправился к сквайру. Халлоран уехал, все верно, подтвердил Макстон, и ему было жаль, что парень покидает его.

– Знатно обращается с лошадьми, знаете ли. – Конечно, при этом сквайр был рад, что его Люси была помолвлена с респектабельным молодым джентльменом, иначе ему пришлось бы отослать мальчишку намного раньше. – И при этом знатно обращается с леди, если хотите знать. В самом деле, как только красавица младшая сестра покинула деревню, так этот парень стал встречаться с вдовой. У Грейси есть своя особенная красота, но вот Пру – просто ослепительна.

Лиланд решил, что пожилого мужчину подводит зрение и интеллект, так что его замечания можно пропустить мимо ушей. Но это не касалось викария Беквита.

– Я не знаю и мне все равно, – прорычал он, когда от него потребовали указать местонахождение Пруденс и Грейс-Энн. – Изысканные наряды, красивые мужчины, неслыханные идеи в голове. Все мои наставления прошли впустую, их мать от рыданий сойдет в безвременную могилу, а домашнее хозяйство придет в запустение. Нет, я не хочу говорить об этих распутных девках. У меня больше нет дочерей.

Лиланд ударил хлыстом по обутой в сапог ноге.

– А ваши внуки?

– Ха! Единственный приличный поступок, который совершила эта проститутка – это то, что она и ирландец забрали с собой этих адских бесов. У меня больше нет внуков.

– Тогда, скорее всего, у вас больше не будет здесь поста викария, если вы не можете выказывать больше щедрости духа и всепрощения. Я думаю, что именно это вы должны проповедовать, Беквит, а не обливать ближних грязью и злословить.

Герцог вернулся в Уэр-Холд, приказал упаковать вещи и приготовить экипаж. Он выехал на главную дорогу, но где-то через четверть мили, на первом перекрестке, повернул обратно к замку. Вернувшись на подъездную дорожку, Уэр бросил поводья груму, поднялся по ступеням и заколотил в дверь.

– Мильсом! – закричал он, когда изумленный лакей открыл тяжелую дверь. – Где же, черт побери, стоит на якоре моя яхта?

Глава 17

По крайней мере, здесь были пони.

Племенная ферма Халлоранов выглядела зеленой жемчужиной, где чистокровные кобылы и их жеребята гарцевали между аккуратными ограждениями на залитом солнцем холме. Именно об этом с гордостью рассказывал Лайам.

Зато дом Халлоранов оказался именно таким, каким его описывала, жалуясь, Пру. Он был мрачным и грязным и не знал женской руки с тех пор, как умерла матушка Лайама, восемь лет назад. К несчастью, Лайама здесь тоже никто не видел с тех пор, ка он отправился в Лондон.

Его отца, Джилли, больше беспокоили пропавшие деньги, вырученные от продаж в Таттерсоллз, чем исчезнувший сын. Вскоре ему предстояло платить квартальную ренту лорду Асквиту, а этот английский негодяй способен воспользоваться любым предлогом, чтобы захватить ферму – особенно сейчас, когда увидел, насколько успешной ее сделали Джилли и Лайам.

Кроме того, Джилли ясно дал понять, пока неохотно перевозил в тележке коробки и сундуки Грейс-Энн, что последнее, что ему нужно – это посадить себе на шею еще одну бесполезную, высокомерную англичанку. А у этой еще и сопляки, которых нужно кормить.

– Если ты подпустишь их близко к моим лошадкам, этих несносных маленьких паразитов, то я скормлю их волкам. Разве вы не знаете, что в Ирландии еще есть волки, а? Ага, огромные лохматые слюнявые твари, которые едят английских ребят на завтрак. А на десерт они закусывают пушистыми дворнягами.

Мальчики с криком спрятались за юбками Грейс-Энн, утащив с собой Герцога. Добро пожаловать в Ирландию, миссис Уоррингтон.

Отца Лайама можно было бы назвать старым брюзгой, если бы он был дряхлым. Но Джилли не мог быть старше сорока пяти лет, и он находился в прекрасной форме благодаря работе с лошадьми. Грейс-Энн видела в чертах его лица схожесть с Лайамом, только у Джилли было больше морщин – и он меньше улыбался.

– Ты умеешь готовить, девочка? От той, другой, столько же пользы, как от вымени у быка.

Из плюсов стоило отметить то, что от мистера Олмстеда прибыл чек, а сумма июньского содержания была щедро увеличена, чтобы окупить дорожные расходы. В записке говорилось, что это в счет образования мальчиков, так как известно, что путешествие – это познавательный опыт. Грейс-Энн от всей души согласилась с этим.

С деньгами она сумела успокоить Джилли и, что более важно, нанять горничную и экономку, чтобы самой меньше заниматься домашней работой и больше времени уделять Пруденс, которая и в самом деле плохо себя чувствовала. К тому же и без того подавленное настроение Пру не поднялось с известием о дезертирстве Лайама.

– Это потому, что я уродливая, – заплакала Пру, и так оно и было. Один взгляд на сестру – и Грейс-Энн поняла, что что-то не так. Дополнительные затраты привели в дом настоящего доктора, который не сказал ничего утешающего, а только подтвердил опасения старой Мары. Доктор признался Грейс-Энн, что испытывает серьезные сомнения насчет благополучного исхода, или насчет того, что Пру доносит ребенка до положенного срока. Травы старой Мары были таким же хорошим предписанием, как и все остальное, что ему было известно, а единственными советами врача стали покой и постельный режим для Пру.

Джилли фыркнул, когда Грейс-Энн рассказала ему об этом.

– И тебе надо было тратить свои наличные, чтобы услышать это? Эта женщина палец о палец не ударила с тех пор, как приехала сюда. Будет нетрудно обеспечить ей покой.

Грейс-Энн и новая горничная помогли Пру вымыть волосы, затем заплели в косы длинные светлые локоны и надели на нее красивое платье, покрой которого скрывал часть неуклюжести Пру. Пру ощутила себя настолько лучше, что позволила им помочь ей добраться до дивана в гостиной, которую прибрали и освежили новыми портьерами и подушками. Она даже улыбалась и кокетничала с лордом Асквитом, когда тот приехал узнать, не вернулся ли Лайам с деньгами. Английского помещика удалось уговорить отложить платеж, но только ненадолго, потому что он хотел уладить дело побыстрее и провести лето в Шотландии, на охоте и рыбалке. А между тем, он не имел ничего против лестного внимания английской распутной крошки.

Джилли сплюнул табачную слюну через окно, когда Асквит уехал.

– Жаль, что ты с приплодом. Похоже, что его сиятельство взял бы арендную плату в постели.

Пру вспыхнула от такой грубости и начала плакать. Нахмурившись на них обоих, Грейс-Энн помогла сестре вернуться в постель, а затем отправилась останавливать сыновей, практиковавшихся плеваться из окна.

По крайней мере, здесь были пони для мальчиков и множество детей, с которыми они могли играть – рыжеволосые, веснушчатые дети, ездившие без седла на крепких маленьких лошадках – и уйма конюхов, которые шатались вокруг и могли присмотреть за ними. На каждую горничную, отсутствующую в доме, приходилось по два мускулистых парня, вычищавших стойла. Не удивительно, что здесь не хватало денег, чтобы заплатить хозяину земли. Путем разумной аргументации, а затем – криком, который, кажется, Джилли уважал больше, Грейс-Энн поставила его в известность о расточительных издержках.

– Я всегда плохо разбирался в подсчетах, – признался Джилли, – за исключением тех случаев, которые касались женщин. – Грейс-Энн выслушала первую часть фразы, проигнорировала вторую, и начала помогать ему вести бухгалтерию в обмен на то, что Джилли научит мальчиков правильно ездить верхом, чтобы они были в безопасности. Герцог, слава Богу, не отходил от них, потому что Грейс-Энн боялась надолго покидать сестру. Пруденс становилась беспокойной и плакала, когда оставалась одна, вспоминая каждую историю о смерти во время родов, которую когда-либо слышала.

– Все это ерунда, Пру, – Грейс-Энн пыталась подбодрить младшую сестру. – Если у меня не было трудностей, когда я рожала близнецов, то и с тобой будет все в порядке с одним ребенком. И вся боль, которую я перенесла, стоила того, чтобы произвести на свет моих драгоценных мальчиков.

Пруденс застонала и снова расплакалась.

Уилли и Лес тем временем стали сильнее и загорели, словно дети фермеров, резвящиеся на сеновале. Грейс-Энн почти не видела их, за исключением того времени, когда они ели или пора было ложиться спать, да пары часов по утрам, когда она загоняла их и всех других детей, оказавшихся поблизости в гостиную на уроки. Она не собиралась давать Уэру возможность обвинить ее в пренебрежении образованием мальчиков, в добавление ко всем тем обидам, которые он мог держать против нее. Грейс-Энн полагала, что герцог будет рад увидеть, что дети теперь намного меньше зависят от матери, познавая грубовато-агрессивную, мальчишескую жизнь лошадей и собак, рыбалки и плавания. Она ненавидела все это и скучала по своим малюткам.

Грейс-Энн напомнила себе, выискивая что-то хорошее, что теперь у них была спальня, где она могла встать во весь рост. Мальчики никогда не будут ударяться головами о крышу, не важно, как быстро они будут расти. Конечно, крыша была соломенной, и иногда Грейс-Энн слышала, как там шуршит мышь, но она не станет думать ни об этом, ни об ушибленных локтях, ни о царапинах после сбора ягод, ни о мокрой, испорченной одежде. Зато мальчики выглядели счастливыми.

Но не Пруденс. Когда погода сделалась теплее, она стала более требовательной и испытывала больше неудобств. Учитывая, что от Лайама не было ни слова, сестра злилась еще больше: на него, на его отца, на ребенка, которого носила. И ее злость, казалось, иссушала те небольшие силы, которые у нее были.

А потом Таттерсоллз прислал Джилли банковский чек. В записке говорилось, что они провели удачный аукцион, но никто не пришел забрать выручку, за вычетом комиссионных, разумеется. Грейс-Энн настояла на том, чтобы мистер Халлоран потратил часть денег, оставшихся после выплаты лорду Асквиту, на то, чтобы нанять сыщика с Боу-стрит и разыскать Лайама. Лайам не сбежал бы без денег, даже если, по выражению Джилли, он струсил по поводу женитьбы на Пру.

– Клянусь, этими деньгами от продажи лошадей можно было бы оплатить достаточно дальний путь, – предположил Джилли, успокоившись насчет безопасности его фермы на еще один квартал.

Грейс-Энн написала мистеру Олмстеду в Лондон, как только Джилли согласился послать деньги. Она пообещала добавку к этой сумме, если возникнет необходимость, за счет своего дохода в следующем месяце, если это сможет помочь. Мальчики могут бегать босиком все лето; а ребенку Пруденс уже совсем скоро понадобится отец.

Убедившись, что его яхта находится в Портсмуте, ремонтируя паруса, его светлость уехал в Лондон, чтобы ждать, с благословения Мильсома. В данном случае дворецкий предпочел остаться в Уорике, наблюдать за весенней уборкой и предвидя дурное настроение его светлости.

Лиланд решил, что он встретит яхту в Бристоле через несколько недель, не желая проводить бесчисленные ночи в безразличных гостиницах и терпеть наемных лошадей и ехать по ужасным дорогам. По морю он достаточно быстро доберется до Ирландии. Что ж, недостаточно быстро, так как он уже опоздал, но своевременно, чтобы увезти мальчиков, пока их репутация не погибла окончательно. Уэр решил, что новизна плавания на корабле сможет утешить Уилли и Леса после расставания с матерью, если Грейс-Энн решит остаться со своим любовником, будь проклято ее распутное сердце.

После визита Олмстеда выяснилось, что ирландец некоторое время назад посетил поверенного Уэра, принес с собой просьбу Грейс-Энн, чтобы ее деньги пересылали в дом Халлорена в Ирландии, – и спрашивал о специальном разрешении. Это подтверждало слухи и меняло ситуацию. Если Грейс-Энн вышла замуж, то может ли Лиланд на самом деле назвать ее непутевой матерью и забрать мальчиков? Черт побери, ирландский тренер лошадей будет растить его наследников! Он отправился в зал Джентльмена Джексона, чтобы улучшить свои боксерские навыки. Казалось, что у каждого спарринг-партнера [23] были рыжие волосы, и единственное, что спасало их веснушчатые головы – так это то, что Халлоран не вернулся, чтобы получить лицензию. Единственная причина, по которой Лиланд не отправился верхом в Ирландию тем же самым днем, – это бушующий шторм, который, по сообщениям, смыл целые дороги.

Тот же самый шторм задержал его яхту в Портсмуте еще на неделю. Так что Уэр все еще находился в Лондоне, когда прибыло последнее письмо Грейс-Энн к Олмстеду после долгой, вызванной непогодой, задержки. В этот раз она хотела нанять сыщика с Боу-стрит, чтобы найти ирландца. Ублюдок бросил ее? После того, как отправил ее в Ирландию? Уэр не стал утруждать себя возвращением к Джентльмену Джексону. Он пошел прямо в тир Мэнтона.

Непосредственно с Боу-стрит пришло сообщение о том, что путь мистера Лайама Халлорана оказалось проследить достаточно легко, а в последний раз его видели покидающим Таттерсоллз на пути к гостинице. Естественно, что он остановился не в самых шикарных апартаментах, а снял комнату в респектабельной гостинице, которая, к несчастью, располагалась в далеко не респектабельном районе. Так случилось, что в тот самый вечер в упомянутый район наведался отряд вербовщиков во флот Его Величества. И теперь Лайам Халлоран, было написано в конце сообщения, находится на пути в Америку, защищая иностранные интересы Его Величества.

Роды у Пруденс начались на следующий день после того, как пришло письмо – по меньшей мере, на месяц раньше, чем все предсказывали. По большинству стандартов это были легкие роды, если не считать криков будущей матери. Для Пруденс это оказалось самым болезненным и отвратительным событием в жизни, и она хотела только покончить с этим раз и навсегда. Она отказалась даже смотреть на ребенка.

Старая Мара прошептала Грейс-Энн, чтобы та не настаивала, потому что у младенца нет шансов выжить. Зачем разбивать сердце бедной девочки, показывая ей жалкое создание? Маре пришлось вдувать воздух в рот малютки, чтобы та испустила слабый, дрожащий вопль. Словно все крики Пруденс забрали голос и у младенца.

Ребенок был крошечным, с кожей голубоватого оттенка и тощий, как маленький птенец. Грейс-Энн никогда не видела такого маленького младенца, и она не переставала изумляться, заворачивая свою новорожденную племянницу в самые мягкие одеяла, держа ее на руках, чтобы согреть, баюкая крошечное тельце, чтобы малютка не тратила на плач те призрачные силы, которыми цеплялась за жизнь.

– Это красивая, идеальная маленькая девочка, Пру, – солгала Грейс-Энн. Или, может быть, именно это она и имела в виду, потому что Грейс-Энн всем сердцем полюбила хрупкого младенца с того момента, как взяла ее у старой Мары, а общеизвестно, что любовь слепа. – Как ты назовешь ее?

Пруденс отвернулась лицом к стене.

– Лучше поторопиться, миссус, и позвать святого отца, чтобы благословить ее, – предупредила старая Мара. – Малютка слишком слаба, чтобы протянуть до утра, предупреждаю.

– Только не католического священника, Грейси, – настойчиво проговорила Пру, но старая Мара бросила еще один взгляд на крошечное стянутое лицо и заявила, что не думает, что у них есть время дожидаться англиканского священника. Затем Джилли поклялся, что он пустит в дом только католического священника, а Пруденс снова начала кричать.

Как они могли спорить о том, в какой церкви крестить ребенка? Подумала Грейс-Энн. Разве ни одного из них не волнует, что младенец может, – нет, по всей вероятности, должен, – скоро умереть? Неужели только она испытывает жалость к этой жалкой маленькой крохе, которая с таким отчаянием сражается за каждый вздох?

– Джилли, позовите отца Падрейка, он ближе всех. Если Господь захочет еще одного ангела, то Ему будет все равно, кто послал ее. Пру, прекрати так себя вести, ты только еще больше истощишься. Скажи мне, как ты хочешь назвать малютку.

– Говорю тебе, мне она не нужна! Я все равно собиралась отослать ее в приют. Пусть они там назовут ее, если она протянет достаточно долго.

– Пруденс! Ты не можешь иметь это в виду. – Даже для Пруденс это была чересчур безжалостная мысль. – Ты просто переутомилась после родов. Ты не можешь отдать собственную плоть и кровь!

– Нет? Вот увидишь, Грейси. Отец Падрейк заведует приютом. Он заберет отродье, если она все еще будет жива.

Слезы побежали по лицу Грейс-Энн, то ли от жалости к новорожденной племяннице, то ли – к сестре, но она поклялась:

– Я ни за что не позволю тебе.

– Отлично, тогда забирай ее. Дай ей имя. Ребенок твой, если выживет. Пусть кто-нибудь составит тебе законные бумаги, если ты хочешь этого, Грейси, но поторопись, потому что как только я смогу выбраться из этой постели, я уеду отсюда – и без хилого маленького ирландского ублюдка.

Пришел священник, и Грейс-Энн еще раз попробовала убедить Пруденс дать ребенку имя.

– Я не стану этого делать! Просто дай ей какое-нибудь красивое, может быть, даже глупое, имя, но не как Пруденс или Грейс.

Отец Падрейк ждал, младенец дрожал в его руках.

– Антония, – с трудом выговорила Грейс-Энн, давая этому младенцу имя, которое она выбрала для дочери Тони. – Антония Фэйт.

– Антония Фэйт Уоррингтон, – провозгласила Пру.

Грейс-Энн сглотнула и кивнула. Она сделает это. Пруденс не собирается изменять свое эгоистичное сознание, а Грейс-Энн не была наивной, полагая, что это когда-нибудь произойдет. Даже если Пру и изменит свои чувства – или вообще выкажет какие-то чувства – и решит оставить младенца, то куда они пойдут, где они будут жить? Нет, Антонии будет лучше с тетушкой, которая уже полюбила ее. И никто, ну, почти никто, не знает, когда умер Тони. Она объявил маленькую Нину своей, посмертным ребенком Тони, так что не будет никакого скандала. Пру сможет вернуть себе свою жизнь и делать то, что хочет, а у Грейс-Энн будет маленькая девочка, которую ей всегда хотелось иметь. Если ей удастся выходить ее.

Глава 18

Кормилицы обходились недешево, даже в Ирландии, где дети умирали в ужасающем количестве. Отец Падрейк нашел Шанну Макбрайд для Грейс-Энн в работном доме, где бедная девушка никогда не смогла бы отработать свои долги. Выброшенная на улицу с кабальной должности в пивной, когда обнаружилось, что она беременна, Шанна нищенствовала и слонялась бездомной, пока не пришло ее время. Ее нищая семья не могла взять ее обратно; им пришлось продать ее в кабалу в первую очередь для того, чтобы накормить младших детей. Так что Грейс-Энн рассчиталась по кабальному договору, затем оплатила издержки работного дома и ту сумму, которую выделил приход, чтобы похоронить мертворожденного младенца Шанны. Чувствуя себя грязной, словно она только что купила раба, Грейс-Энн наблюдала за тем, как судья заполнял формы, которые делали Шанну ее собственностью. Но Антонию нужно было кормить.

Пру практически рассмеялась, когда Грейс-Энн предложила, чтобы сестра попыталась покормить малютку.

– Что, и никогда не восстановить свою фигуру?

Грейс-Энн выложила деньги еще и на поверенного, который составил бумаги, сделав все законным. Пруденс с радостью подписала, хотя и продолжала утверждать, что в этом нет необходимости; она никогда не попытается заявить права на это убогое создание. Как бы то ни было, она не могла понять, зачем Грейс-Энн понадобилась вся эта суета и беспокойство, ведь ребенок не переживет первую же лихорадку или простуду.

Джилли тоже пришлось подписать. Он был счастлив поставить свою подпись на бумагах, если это означало, что ему никогда не придется тратить добрые деньги, чтобы содержать лукавого ублюдка.

– Я вообще никогда не был уверен, что это ребенок моего мальчика, – пробормотал он, бросив кислый взгляд на Пруденс, которая улыбалась поверенному средних лет. Пру с шумом опустила книгу на любимую глиняную трубку Джилли. Шум разбудил младенца, испустившего едва слышный вопль.

– Шшш, cara mia, тише, niсa [24]. - Грейс-Энн прижала к себе малютку, укачивая ее, чтобы она снова уснула, нахмурившись на всех остальных.

Теперь Антония принадлежала Грейс-Энн, ей и Тони. Она просто передвинет дату его смерти вперед на пару месяцев, если кто-то спросит, и будет носить траур на месяц дольше. Грейс-Энн устала от черных одеяний, но у нее все равно не было денег на весь новый гардероб. Антонии понадобятся платьица и свитера, чепчики и еще больше одеял, чтобы ей было тепло, даже ирландским летом.

И Антония, маленькая Нина, стала еще на один день старше. Малютка не расцветала, она едва сосала грудь, как сообщала Шанна, но все же жила. Если сердце можно заставить биться силой воли и молитвами, то для этого у Нины была Грейс-Энн. И Уилли и Лес, которые считали девочку самым лучшим, что они когда-либо видели – и уродливее, даже чем розовый мышонок, упавший сквозь дыру в крыше на прошлой неделе. Они высказались, что сестра – это очень мило, особенно тогда, когда они будут играть в рыцарей и драконов. Герцог никогда не хотел быть попавшей в беду девицей, ожидающей, когда ее спасут. Песику не нравилось, когда на него надевали шляпку.

С каждым днем девочка понемногу прибавляла в весе. Ее дыхание все еще было прерывистым, губы все еще имели синий оттенок, и она по-прежнему так мало ела, что Шанна беспокоилась, что у нее иссякнет молоко. Тогда они просто заведут козу, объявила Грейс-Энн, отказываясь сдаваться. Она держала малютку на руках, словно тепло ее тела удержит Нину на земле. Она постоянно разговаривала с Ниной, обещая ей чудесный мир, красивые платья, которые она вышивала прямо сейчас, любящих братьев и кукол.

Если девочка медленно набирала вес, то Пру теряла его намного быстрее. Она сбрасывала лишние фунты так быстро, как только могла, практически за ночь, а вместе с ними уходил и истощенный, напряженный вид. Пруденс начала хорошо питаться, гулять на свежем воздухе и спать столько, сколько считала нужным, что, конечно же, было в два раза больше, чем было положено спать женщине – по мнению Джилли.

Однажды Пру напросилась на поездку в деревню в фургоне, где купила шляпку, без спроса записав ее на счет Грейс-Энн, когда лорд Асквит заявил, что шляпка идеально дополняет ее красоту. Грейс-Энн была слишком занята тем, что укачивала ребенка, чтобы начать спорить, и была только рада тому, что Пру выбралась из дома, подальше от Джилли. Большую часть времени Пруденс перешивала свои платья, ушивая их и добавляя новую отделку. Она даже не осмеливалась попросить у Грейс-Энн денег, чтобы нанять портниху.

Лорд Асквит нанес им визит, и Грейс-Энн была только счастлива, когда Пруденс взяла на себя роль хозяйки вместо нее, разливая чай и поддерживая беседу о людях, которых она никогда не встречала. У Грейс-Энн и так было полно забот: давать уроки мальчикам, заботиться о младенце, вести хозяйство и пытаться сохранять подобие мира между Джилли и Пру.

Через месяц после рождения Нина выглядела почти такой же большой, как и любой нормальный новорожденный, и почти здоровой, если судить по цвету лица и дыханию. Грейс-Энн была почти готова перестать беспокоиться, что Нина может не проснуться каждый раз, когда та засыпала. А Пруденс была почти готова уехать.

– Лорд Асквит собирается в Шотландию до конца лета, – однажды объявила Пруденс. – Он попросил меня сопровождать его.

– Сопровождать его? Это какой-то странный способ выражать брачное предложение, Пру.

Младшая сестра отбросила ее сомнения в сторону.

– Может быть, он изменит свое мнение, когда мы доберемся до Шотландии. – Казалось, что ее это совсем не волновало. – У него еще есть плантация на Ямайке, и он говорит, что отвезет меня туда осенью.

– О, Пру, все это не так, как должно быть. Это неправильно!

– А что тогда правильно? Я должна вернуться в дом викария и петь в хоре? Даже если папа пустит меня в дом, это не то, чего я хочу, не то, о чем я всегда мечтала. Кроме того, Грейси, строя радужные перспективы, ты забыла о том, что я уже разрушила свою репутацию. Я не могу сделать ее еще хуже. Вместо того чтобы надеть власяницу и посыпать голову пеплом, я с таким же успехом могу носить шелковые платья.

После того, как Пруденс уехала, Грейс-Энн было о чем задуматься, хотя для этого у нее было не так много свободного времени. Что насчет ее собственной жизни? А также жизни мальчиков и Нины? Пришло время, чтобы она подумала и об их будущем тоже. Близнецы были вполне довольны, но они жили почти как дикари, за исключением двухчасовых уроков. Как они научатся быть истинными английскими джентльменами, вращающимися в светских гостиных, если бегают на свободе по холмам? А Нина здесь всегда будет внебрачным ребенком Лайама Халлорана и английской потаскушки, не важно, какое имя она носит. У деревенских обитателей долгая память, помимо всех тех суеверий и предубеждений, с которыми Грейс-Энн была знакома.

Нет, они не должны оставаться здесь. Джилли даже не приходился им родственником. И он начал поглядывать на Грейс-Энн каким-то особым образом, что ей совсем не нравилось.

Решающий момент наступил в один прекрасный день, когда Грейс-Энн сидела на солнышке в кухонном садике за домом. Она наблюдала за тем, как близнецы собирают горох, Нина лежала на одеяле рядом с ней.

Джилли вышел из кухни с трубкой в руке и сел рядом с Грейс-Энн на землю, слишком близко для ее спокойствия. Она притворилась, что поправляет одеяло Нины, и под этим предлогом отодвинулась от него на несколько дюймов.

– Знаешь, где-нибудь ты могла бы устроиться хуже, чем здесь, – начал свою речь Джилли. – Кажется, что ты вписалась в местную жизнь. Не стремишься ничем приукрашивать себя. – Он кивнул. – Это хорошо.

Что ж, это был не совсем комплимент, но Грейс-Энн кивнула и прошептала «спасибо».

– Я тут подумал, что неизвестно, вернется ли когда-нибудь Лайам, – продолжал мужчина. – А мне нужны крепкие сыновья, чтобы помогать управлять этой фермой. Твои двое уже давненько не падали с крыши, и всего лишь один раз пытались сжечь амбар.

– Это вышло случайно! И они всего лишь дети, а не конюхи, в которых вы пытаетесь превратить их.

– Они вырастут, – вот и все, что сказал на это Джилли. – Да и я не слишком стар, чтобы не произвести на свет еще сыновей. Мужчине нужна женщина. А у меня ее долго не было. – Смысл этой фразы заключался в том, что пока Грейс-Энн была здесь, он не мог развлекаться с другой.

– Означает ли это, что вы просите меня… выйти за вас замуж?

– Ага, ты достаточно привлекательная девушка – для англичанки. Хорошая мать, усердная работница…

Грейс-Энн ответила, что ей нужно время, чтобы подумать.

Джилли предлагал безопасность, и он был достаточно добр – в своем собственном стиле. Она всего дважды видела его пьяным, один раз – когда пришло письмо о том, что Лайама завербовали во флот, а второй раз – когда Пру родила, вполне вероятно, его единственного внука, и ребенок оказался болезненной девочкой. Джилли уже выказывал мальчикам небрежную привязанность, а в отношении к ней проявлял самую малость уважения. Грейс-Энн предположила, что Уилли и Лес смогут научиться поведению джентльменов, когда пойдут в школу. А она сможет убедить Джилли заменить крышу на настоящую в качестве свадебного подарка.

Но будет ли ей достаточно настоящей крыши над головой? Вот еще один мужчина, которому нужны ее сыновья и ее теплое женское тело. Джилли оказался более благородным, чем герцог, но в итоге все сводилось к тому же самому: Грейс-Энн считалась всего лишь удобством, а не личностью, которая нужна кому-то сама по себе, и не женщина, которой следует дорожить. Она не могла пойти на это. И если она собирается отказаться от предложения Джилли, то определенно не сможет остаться здесь.

Но при этом Грейс-Энн не смогла бы совершить обратное путешествие без сопровождения, учитывая добавление хрупкого младенца, юной кормилицы и неопределенного будущего в Англии. Ей почти захотелось, чтобы герцог вернулся в Лондон. Он наверняка знал бы, что лучше всего сделать. Несомненно, у него есть какое-нибудь маленькое имение, где она и ее семья смогут устроиться и начать жизнь заново. Где-то, где Уэр не станет слишком часто навещать их, расточая слишком соблазнительные домогательства. Нет, сказала себе Грейс-Энн, ей не нужно еще больше осложнений, а только эскорт. Она припомнила, как денщик Тони, Роули, отвозил ее и мальчиков домой из Португалии, как заботился обо всех их нуждах, несмотря на свое увечье. Грейс-Энн получила от него письмо после Рождества, где он благодарил ее за подарок. И нет, он не нашел работу, за исключением того, что помогал своему зятю, владельцу аптеки. На одноруких ветеранов войны нет большого спроса, писал Роули.

Грейс-Энн в этот же день села и написала Роули. Однорукий ветеран – это в точности то, что ей нужно в качестве первопроходца, защитника и поставщика мужского влияния на близнецов. Она отметила, что Уэр, кузен Тони, оказался щедрым, так что она сможет нанять Роули в качестве конюшего – если он все еще свободен. Грейс-Энн приложила чек на расходы и попросила Роули поторопиться, потому что сейчас она находится в довольно неудобном положении в Ирландии. Она не упомянула нового ребенка; об оплошности Пру будет лучше объяснить ему лично.

Но рыцарь в форме сержанта не успел достаточно быстро добраться до Грейс-Энн. Вместо этого у нее появился сопровождающий, достойный княгини, и она жалела только о том, что княгине не удалось удержать его.

Его светлость наконец-то сдвинулся с места. Полный штиль перешел в грозу, превратившуюся в шторм. С самого начала эта затея – отправиться на яхте в Ирландию – выглядела глупо. Что, если близнецы будут страдать морской болезнью? Что, если они упадут за борт? Грейс никогда не простит его. Кроме того, Лиланд мог бы оказаться там давным-давно, если бы поехал верхом. Что, если ей нужна помощь, особенно теперь, когда Лайама забрали вербовщики? В итоге, у герцога Уэра было слишком много свободного времени и слишком много тревожных мыслей. Команда яхты уже на третий день была готова дезертировать, если бы не хорошее жалованье, которое герцог платил им. К тому времени, когда на горизонте показался Изумрудный остров, они были готовы выбросить его за борт яхты, и черт с ним, с жалованьем.

Совершенно не подозревая, что его дурное настроение едва не вызвало бунт, Лиланд окликнул первого же рыбака, которого увидел в доках Уиклоу-Хэд, и спросил, как найти коневодческую ферму Халлоранов. Затем он спросил еще раз в платной конюшне, где нанял самую выносливую на вид клячу. И еще раз – у пастуха на неотмеченном перекрестке. Черт его побери, если он смог понять хотя бы слово из того, что произнесли эти люди. Так какого же дьявола Грейс-Энн делает здесь, особенно если Лайама тут нет?

Уэр достаточно быстро получил свой ответ, когда Грейс-Энн, казавшаяся еще более прекрасной, чем он помнил, несмотря на то, что все еще носила траур, с загорелым на солнце лицом и бледно-золотистыми прядями в волосах, представила его Джилли Халлорану. Отец Лайама отказался отойти от нее, даже когда Лиланд заявил, что им нужно обсудить личные дела.

– Так я и прикинул, но не в моем доме. Про заносчивых английских франтов идет такая нехорошая слава, герцог.

Так вот в чем дело. Она уехала с сыном, а теперь взялась за пожилого отца – хотя Джилли не так уж и стар; Лиланд отметил сильные предплечья и мускулистые бедра – когда Лайам невольно покинул ее. Лиланд натянуто сидел на стуле, его лицо представляло собой застывшую маску едва контролируемой ярости.

Поначалу Грейс-Энн была рада видеть Уэра, даже на какой-то момент позволила себе поверить, что он достаточно заботится о ней, чтобы приехать и отвезти ее домой. Нет, с этим аристократическим неодобрением, написанным на его застывшем лице, такого быть не могло. Она быстро осознала, что ему нужны мальчики, вот и все. Укоряя себя за то, что была такой глупой гусыней, Грейс-Энн позвала детей в дом и снова взялась за шитье.

Наблюдать за тем, как Лиланд повел себя с близнецами, было все равно что следить за таянием айсберга. Они бросились на него с восторгом бурного приветствия, осыпая Уэра объятиями, поцелуями и криками о том, какие у них пони, друзья и мыши в соломенной крыше одновременно, пока Герцог скакал вокруг них, добавляя к общему шуму восторженный лай. Близнецы хотели показать Колли их бассейн, жеребят, котят в амбаре, нового ребенка и пони.

– Ого, ребятки, – заявил им герцог, подбросив вверх одного за другим и притворившись, что пошатывается после того, как поймал их, такими они сделались тяжелыми. – Позвольте мне поговорить с вашей мамой, а потом вы сможете показать мне все свои чудеса.

Когда Уилли и Лес помчались рассказывать конюхам, что их кузен Колли, который настоящий герцог, на самом деле приехал сюда, Лиланд привел в порядок свою одежду. Затем смахнул грязное пятно с бежевых бриджей.

– Мальчики выглядят отлично – здоровые и крепкие. Они утратили часть младенческой пухлости и их голоса стали ниже. Они и говорить стали намного лучше, даже когда оба говорят одновременно. – И он все еще не мог отличить одного от другого. – А Герцог превратился в красивого пса.

Грейс-Энн жалела, что близнецы ворвались в дом, как невоспитанные уличные мальчишки, одетые словно оборвыши, и повисли на шее у безупречно чистого джентльмена. Даже Герцог позабыл о своей дрессировке.

– Они еще маленькие, – произнесла она в качестве извинения – ради мальчиков, а не ради собаки. – Им только четыре года.

– В самом деле? – На Рождество им было по три. Лиланд почувствовал острую боль из-за изменений, которые он не смог увидеть, из-за дня рождения, который он не подтвердил подарками, из-за чертовых пони, которых им предоставил какой-то задравший нос торговец лошадьми! Он обратился к пожилому мужчине, все еще маячившему позади Грейс-Энн:

– Я слышал о том, что вашего сына завербовали. Мне очень жаль.

Джилли едва кивнул, так что Лиланд повернулся обратно к вдове Тони.

– Как только я услышал об этом, я начал приготовления к тому, чтобы он вернулся домой.

– Как это великодушно с вашей стороны. Разве это не любезно, Джилли?

Джилли что-то проворчал.

Уэр ответил:

– Да, я уверен, что вы будете рады снова увидеть его.

Грейс-Энн вовсе не была уверена в этом, ведь ей придется объяснять, что Пру укатила с лендлордом Лайама, и вполне возможно, что Лайам может создать проблемы из-за ребенка.

Должно быть, она прошептала что-то подходящее, потому что герцог продолжил:

– Конечно же, это может занять некоторое время. Тем временем… – Уэр откашлялся; черт побери, он не мог придумать какие-то более вежливые слова, -… я хотел бы увезти мальчиков обратно в Англию на своей яхте. Естественно, и вас тоже, если вы захотите поехать. Я, хм, полагаю, что близнецы должны расти в родной для них стране.

Грейс-Энн рассматривала крошечный чепчик, который вышивала.

– Да, я уже думала о том, что настало время вернуться домой.

– Эй, послушай, – вмешался Джилли, – я считал, что ты думаешь над моим предложением. – Он повернулся к Уэру, стиснув кулаки по бокам. – И это честное предложение к тому же, герцог. У вас есть яхта, особняки и кучи денег, но я предлагаю кольцо, которое надену ей на палец. Вы можете сделать то же самое, герцог?

Что-то внутри Лиланда обратилось в пепел. Значит, это правда. Грейс и этот грубый крестьянин достигли взаимопонимания. А, учитывая, что мальчики так очевидно расцвели здесь, Лиланд знал, что у него нет права увозить их от матери.

Грейс-Энн умирала от стыда во время неловкого молчания, последовавшего за вопросом Джилли. Затем произнесла:

– Не говорите глупостей, Джилли. Его светлость только выказывает должную заботу о благоденствии своих подопечных. Он всегда вел себя как превосходный опекун.

Джилли сплюнул через окно. Грейс-Энн внезапно задумалась о том, что он делает зимой, когда окна закрыты. Если ей повезет, то ее здесь уже не будет, чтобы узнать об этом. Отложив шитье, потому что она слишком нервничала, чтобы делать правильные стежки, Грейс-Энн попросила Джилли проверить, что делают мальчики, пока она и его светлость продолжат беседу.

– Я не могу вернуться в дом родителей, ваша светлость.

– Лиланд. И я надеюсь, что нет. В Уэр-Холде есть несколько пустых комнат, – поддразнил он, безмерно обрадованный тем, что Грейс-Энн подумывает уехать с ним. – Всего лишь несколько. А Уэр-Хаус в Лондоне почти так же пуст. Пока мы плывем на корабле домой, мы сможем обсудить, где именно вы хотите жить.

– У меня есть и другие сомнения, ваша… кузен. – Уэр знаком попросил ее продолжать, стараясь сдержаться и не улыбаться, не показывать, что готов согласиться практически на все. – Сначала вы хотели забрать только Уилли, вашего наследника. Мне нужно знать, что вы не будете ставить его выше Леса.

– Будь оно все проклято, Грейс, это было до того, как я встретился с мальчиками. Вы должны знать, что я не смогу любить одного больше другого, и не стану заставлять их соревноваться друг с другом за мое расположение.

– И вы не станете объявлять Уилли своим наследником, жаловать ему титулы и все прочее, пока будете находиться в расцвете лет? Мне бы не хотелось, чтобы он испытал разочарование в будущем.

Герцог кивнул, польщенный, что она считает его все еще молодым. Но по сравнению с отцом Лайама, Джилли, Лиланд был практически мальчишкой.

– Я не стану объявлять его виконтом до тех пор, пока мне не исполнится, по меньшей мере, пятьдесят лет, и при условии, что у меня не будет потомства мужского пола. Этого хватит?

Грейс-Энн подумала, что герцог будет способен произвести детей на свет и в семьдесят, но не сказала этого вслух. Она размышляла, как лучше изложить наиболее насущную заботу. Уэр был так добр к мальчикам и станет любящим отцом. У нее не было настоящей причины не доверять ему, и все же его мир не принимал таких детей, как Нина. Члены высшего общества предпочитали хранить свое грязное белье спрятанным в самых дальних чуланах. А ее секрет отправится в плавание на яхте, первым классом – или никто из них не поедет вообще.

– Итак, вы будете заботиться обо всех моих детях, как справедливый и беспристрастный опекун?

– Я так и сказал, разве нет?

– Я хотела бы скрепить это рукопожатием, Лиланд. Это так важно для меня.

Сейчас было не время ссориться из-за слова джентльмена, когда он был так близок к тому, чтобы заполнить зияющую пустоту в своей жизни. Лиланд встал и взял ее за руку.

– Я торжественно клянусь одинаково любить обоих ваших детей, без всякого фаворитизма.

– Всех моих детей, – поправила Грейс-Энн.

Уэр пожал плечами.

– Всех так всех.

Глава 19

Герцог вернулся на яхту. Он не принял бы гостеприимства Джилли, да оно и не было предложено. К тому же ему нужно было предупредить команду и по-другому устроить койки в каютах, так как Грейс-Энн настаивала, что детям нужна их няня Шанна. Лиланд не мог не думать, что ирландская девушка будет несчастна вдали от дома и семьи, но девица заверила его, что никогда не покинет миссис Грейс после того, что она сделала для нее. Так и быть, Шанна может спать с мальчиками, а широкая койка вдовы будет наполовину пустой. Так же, как и его собственная, разумеется, если только, под влиянием какой-то гэльской магии, она не предпочтет спать там.

На следующий день Уэр почти не видел Грейс-Энн, так она была занята, укладывая вещи, поэтому он отправился вместе с мальчиками на прощальный тур по конюшням и паддокам. Интересно, знала ли Грейс-Энн, что любимым занятием близнецов на лошадиной ферме было наблюдать за тем, как жеребец-производитель делает свою работу? Дети были слишком обрадованы возможности отправиться в плаванье на корабле, чтобы сожалеть о лошадях, которых они покинут, особенно когда герцог описал пони, ждущих их в Уэре.

Лиланд нанял фургон, чтобы перевезти сундуки, сумки и коробки в док, и экипаж для Грейс-Энн, няни и мальчиков. Однако Уилли и Лес захотели ехать в фургоне с собакой, так что он подсадил их наверх, решительно приказав не вставать и крепко держаться на кочках, в то время как вдова и нянька усаживались в экипаж.

Пока Лиланд шел обратно к экипажу, он услышал странный звук. Он заглянул под колеса, чтобы посмотреть, не повреждена ли рессора. Нет, этот звук был совсем другого рода. Нахмурив брови, герцог распахнул дверь экипажа, а затем быстро закрыл ее, попятившись. Няня держала младенца у груди.

Грейс-Энн снова открыла дверь экипажа и спустилась на землю, но осталась рядом с ним.

– Я должна была сказать вам.

– Вы должны были сказать мне? – громогласно заявил Уэр. – Вам, черт побери, следовало упомянуть, что вы берете с собой незамужнюю девицу и ее ребенка на борт моей яхты! И какого дьявола вы вообще наняли…

Прежде, чем он смог развить эту мысль дальше, Грейс-Энн тихо проговорила:

– Ребенок не Шанны.

Если это не ребенок няньки… Господи Боже, подумал Лиланд, ребенок. Он отшатнулся от экипажа.

Грейс-Энн заглянула внутрь и взяла на руки маленький, завернутый в одеяло сверток. Она прижала сверток к себе, глядя на него с такой нежностью, что его сердце дало крен. Боже мой, ребенок.

Все еще глядя на младенца, Грейс-Энн сказала герцогу:

– Я должна была сказать вам, но боялась, что вы не захотите путешествовать с младенцем. Клянусь, она не доставит вам никаких проблем.

Лиланд не слушал. Он считал в уме. Сверток был такой крошечный, словно родился вчера, и когда именно это было – девять месяцев назад? Он не мог думать. Неужели она уже была беременна на Рождество? Уэр вспомнил бархатное платье, которое она надевала, отлично помнил, но оно было сшито по последней моде, с талией под грудью. Но к тому времени Тони был мертв уже несколько месяцев. Слишком много месяцев.

– Клянусь всем, что свято, женщина, как вы могли? – Его воспитанное, аристократическое безразличие уступило дорогу презренной душевной боли.

Грейс-Энн не заметила этого. Неужели он думает, что она должна была выбросить ребенка Пру на мусорную кучу?

– А что я могла сделать? – Она подняла голову и увидела отвращение на его красивом лице. Грейс-Энн крепче прижала младенца к груди. – Она моя, так что скажите сейчас, если вы не хотите признавать ее. Но клянусь вам, мы с мальчиками отправимся куда-нибудь в другое место, если вы не сможете принять Нину.

Все еще покачиваясь, Уэр автоматически ответил:

– Я могу заставить вас – или забрать близнецов. Законы…

– Но вы говорили, что не станете этого делать. Я заставлю вас сдержать слово. Нина – часть нашей семьи.

– Нина? – это был вздох умирающего человека.

– Антония Фэйт. Маленькая девочка, niсa. Нина.

– Вы назвали уб… э-э, ребенка… в честь Тони? Проклятие, женщина, неужели ваше нахальство не знает границ? Эта наглость, это совершенное бесстыдство!

Грейс-Энн расправила плечи.

– Тони понял бы меня. У него было щедрое сердце. – Не то, что у кое-кого другого, хотелось ей сказать, но она не сделала этого.

Щедрое сердце у Тони Уоррингтона? Уэр был уверен, что его сорвиголова кузен убил бы ее, Лайама, Джилли и всех лошадей на ферме. Лиланду самому хотелось сделать это. Он едва мог сдерживаться, чтобы не задушить эту распутницу.

– И вы надеетесь выдать это дитя за ребенка Тони?

– Никто не знает точную дату его смерти. Он ведь не погиб в какой-то определенной битве или что-то в этом роде. А расчет времени будет близок к возможному. Нина заслуживает этого, ваша светлость. Она так упорно сражалась.

– Что, она еще и больна?

– Просто у нее хрупкое здоровье. – Грейс-Энн приоткрыла головку младенца и протянула сверток ближе к герцогу, чтобы он мог посмотреть. – Она не создаст никаких проблем.

Все, что он видел – это розовато-красный оттенок мягких, как пух, волос на голове младенца. Как у Лайама. Или как у Джилли. Это уже достаточная проблема. Он отвернулся.

– И вы не кормите ее сами? – Уэр кивнул головой в сторону экипажа и ждущей няни. Нет, она не позволит кормлению младенца помешать ей найти нового покровителя.

– Конечно, нет. Как я могу? Послушайте, вы думаете…

Грейс-Энн опоздала. Лиланд уже забрался в фургон, сел рядом с мальчиками и приказал кучеру трогать.

Грейс-Энн отнесла ребенка обратно в экипаж, и грум поднял ступеньки. Они поехали. Грейс-Энн, вздрагивая, упала на подушки. Неужели Уэр такого невысокого о ней мнения? Она знала, что герцог никогда не рассматривал ее как леди собственного класса, но подумать, что она пала так низко? И он ни разу даже не спросил, просто с самого начала предположил, что она – настоящая мать Нины, осознала Грейс-Энн. Что ж, тогда пусть так и думает, решила она, вздернув подбородок, несмотря на подступавшие слезы. Пусть Уэр предполагает самое худшее, раз все равно настроен на это. Грейс-Энн Беквит Уоррингтон, дочь викария и вдова солдата, не собирается вымаливать прощение у его самодовольной светлости.

Возможно, путешествие по морю было не такой и хорошей идеей. Если прежде команда была готова протащить своего капитана под килем, то теперь они и вовсе мечтали покинуть корабль. Близнецов было трудновато удержать от неприятностей среди веревок, парусов и мачт, гамаков, баркасов и промасленных накидок. Лиланд ни на секунду не осмеливался спускать с них глаз, на тот случай, если один из них решит поплавать, порыбачить или повторить непечатные слова, произносимые моряками, когда мальчики путались у них под ногами.

От няньки не было никакой помощи. Когда она не кормила младенца, то съеживалась от страха на своей койке, предоставляя Грейс-Энн возиться с ребенком вместо мальчиков. Суеверная девица услышала, как один из моряков сказал, что понимает теперь, почему женщины на корабле приносят несчастье, и была уверена, что они утонут. А от собаки было еще меньше помощи. Герцог так и не научился держаться на ногах во время качки, и его тошнило как щенка – прямо на тиковую палубу «Серебряной Леди». Более того, собаку невозможно было приучить пользоваться ночным горшком или ведрами, предназначенными для подобных целей, так что пришлось отвести еще одну секцию тиковой палубы для собачьей уборной. Близнецы, с другой стороны, с восторгом направляли свои краники между перилами, особенно когда корабль проплывал близко к берегу или к другому судну.

Распределение спальных мест тоже было далеко от удовлетворительного. Миссис Уоррингтон настояла на том, чтобы младенец был с ней, так как Шанна спит очень крепко и может не услышать плач ребенка. После первой ночи Лиланд предположил, что даже глухой проснулся бы от воплей младенца, как проснулся он сам, да и вся остальная команда. А девочка была такой крошечной! Когда Шанну разбудили, чтобы она покормила это наказание, то выяснилось, что мальчиков нельзя было оставлять одних – на тот случай, если кто-нибудь из них проснется и выберется на палубу. Так что вдова делила свою прекрасную кровать с хнычущим младенцем, а герцог Уэр в роскошных капитанских апартаментах съеживался в постели с двумя маленькими мальчиками, которые ворочались всю ночь. А кормилица, чертова кормилица, была единственной, кто располагался в каюте в одиночестве.

Было еще кое-что, что Лиланд считал неудобным во время путешествия по морю – это невозможность избегать пассажиров. Если бы они поехали в экипаже, то он мог бы ехать верхом рядом, или взять в руки поводья. Но яхта даже такого приличного размера, как «Серебряная Леди», не предполагала особых возможностей для уединения. Но герцог делал все, что от него зависело, потому что при взгляде на нее – особенно с ребенком на руках – у него что-то переворачивалось в желудке, а ведь он никогда не страдал морской болезнью. К счастью, Грейс-Энн не нравилось выносить ребенка на палубу из-за ветра и солнца, так что она по большей части оставалась в элегантно обставленном пассажирском салоне. Лиланд по большей части оставался на палубе.

Но было и одно благое дело, произошедшее во время плавания: в первый день Лес упал и рассек подбородок о поперечную планку. Теперь Лиланд смог отличать близнецов друг от друга.

Грейс-Энн безмерно наслаждалась плаванием. Герцог так внимательно следил за мальчиками, что ей не приходилось беспокоиться об их безопасности, и он так старательно избегал ее компании, что она могла только радоваться. Ему было неуютно в ее присутствии? Отлично. Чем меньше она видит этого подлеца, тем лучше.

И на этот раз ей не нужно было заниматься готовкой или уборкой. У повара едва не случился удар, когда Грейс-Энн вошла в загроможденный маленький камбуз и предложила помочь. На яхте находились стюард, единственной работой которого было выполнять пожелания пассажиров, и юнга – для всего остального. Но самое лучшее – это то, что Нина становилась крепче. Теперь малютка даже выражала свое недовольство громче, чем просто хныканьем. Никогда еще плач младенца не казался таким прекрасным. Грейс-Энн довольствовалась тем, что держала Нину на руках, пела ей и планировала ее будущее. Она не была уверена в том, где они будут жить, промурлыкала Грейс-Энн младенцу, но она обещает, что они будут жить долго и счастливо, как в волшебных сказках.

– Жизнь – это не фантазия, мадам, и вы оказываете дурную услугу ребенку, пытаясь научить ее иному. – Лиланд снял промасленный плащ и сел так далеко от Грейс-Энн и малютки, насколько это было возможно в пассажирском салоне. Близнецы находились в его каюте и наконец-то задремали – он будет настаивать на том, чтобы они спали днем, по меньшей мере, до четырнадцати лет, – а юнга охранял дверь. А так как на палубе разыгрался шквал, принесший летний дождь, то Уэру некуда было больше идти. – Возможно, нам следует сейчас обсудить, где вы и дети будете жить.

– Да, вы говорили, что мы сможем решить это на борту яхты. Мальчики уже спрашивали.

Он поднялся и начал ходить.

– На самом деле обсуждать нечего. Мы отправимся в Лондон. – Сначала, во время путешествия в Ирландию, Уэр представлял себе идиллическое лето с семьей в Уорике, с пикниками и простыми сельскими удовольствиями. Затем, планировал он, все они поедут в Лондон на осенний малый Сезон. У близнецов будут няньки и наставник, а у Грейс – новый гардероб. Как только она перестала бы носить траур, герцог облегчил бы ее вхождение в жизнь высшего света. Потом, если бы она смогла найти свое место в мире…

Лиланд никогда не позволял своим планам зайти дальше того убеждения, что вдова Тони заслуживала красивых платьев и развлечений.

Но теперь? Лето почти закончилось, а деревенские жители Уэрфилда никогда не примут испорченный товар. И нельзя было предугадать, с кем она может сбежать в следующий раз. В Лондоне он сможет не спускать с вдовы глаз, и так как она упрямо притворялась, что все еще в трауре, то ему не придется представлять ее обществу, которое может быть еще более строгим в нравственном отношении.

– Я предпочитаю деревню, ваша светлость. Так будет полезнее для Нины.

– Почему? Вы сказали, что она не больна.

– Ей уже лучше, просто у нее хрупкое здоровье.

Что-то в ее голосе заставило Лиланда замедлить шаги и в первый раз внимательно приглядеться к младенцу.

– Боже, если это хрупкое здоровье, то мне не хочется видеть того, кого вы назовете больным. – У малютки было измученное выражение лица и синеватый оттенок кожи. Она дрожала и конвульсивно дергала ручками. – Клянусь Юпитером, мы должны были поехать в экипаже.

– Нет, я думаю, так было бы еще хуже – со всей этой пылью, сквозняками и тряской. Яхта обставлена намного лучше, чем большинство гостиниц, в которых мы останавливались.

Уэр кивнул и снова зашагал по салону.

– Уэр-Хаус в Лондоне еще комфортабельнее. Будет легче распустить слухи о том, что этот ребенок – посмертный дар Тони.

Грейс-Энн настойчиво повторила.

– Мы с детьми будем намного счастливее в деревне.

– Но у меня есть дело, которым я должен заняться в Лондоне, и обязанности перед Министерством иностранных дел, так что именно туда мы и поедем. – Чтобы подчеркнуть свои слова, он ударил кулаком по штурманскому столу, карты с которого разлетелись в разные стороны.

– Я знаю, в чем дело, – обвинительно произнесла Грейс-Энн. – Вы затягиваете путешествие, надеясь, что Нина умрет прежде, чем вам придется признать ее!

– Боже мой, женщина, неужели у вас такое мнение обо мне!

– Не хуже, чем ваше мнение обо мне, я уверена, – крикнула она в ответ.

– Я никогда не желал смерти ребенку! Как вы смеете обвинять меня в чем-то подобном!

– Тогда почему вы даже не взглянули на нее?

– Я только что взглянул! И если бы я уже не решил отправиться в Лондон, то передумал бы. Доктора там намного лучше.

– Нине не нужен доктор; ей просто нужно время и любовь. До этого вы ни разу даже не побеспокоились взглянуть на нее. Как вы можете знать, что ей нужно? – Теперь уже Грейс-Энн поднялась и начала ходить, чтобы успокоить младенца, закапризничавшего при звуках сердитых голосов.

– Это потому, что все, что я видел – это ее рыжие волосы.

– У моей матери были рыжие волосы. Все в Уэрфилде вспомнят об этом.

– У меня все равно дела в Лондоне.

– Вздор, я отлично представляю себе ваши дела. Кто это будет на этот раз, восточная императрица? Позвольте нам уехать без вас. Если не в Уэрфилд, то в какое-то другое тихое место. Не может быть, чтобы вы хотели иметь полный дом детей, вмешивающихся в ваши «дела» в городе.

– Нет! – крикнул Уэр, отчего младенец снова заплакал. – Мои подопечные останутся со мной.

– Тогда вот, – выкрикнула Грейс-Энн, вложив сверток с красным личиком в его ничего не подозревавшие руки и направляясь к двери, – это ваша самая младшая подопечная. Привыкайте к ней.

Сержант Роули прибыл в Уиклоу в Ирландии несколько недель спустя. То, что он услышал о миссис Уоррингтон, заставило его сломя голову мчаться обратно в Англию, не отдохнув ни дня. По словам Халлорана, это «щедрый» герцог приехал, чтобы забрать вдову майора вместе с ребенком, о котором Роули ничего не знал, за исключением того, что, без всякого сомнения, его отцом не мог быть майор. Майор Уоррингтон не приближался к своей милой юной жене почти шесть месяцев до того, как подхватил лихорадку, которая убила его. Разве Роули не надоедал ему все это время, предлагая навестить жену? Тогда крошка не была беременна, и, черт возьми, не могла оказаться в интересном положении за время пути домой из Португалии. Кажется, что леди в самом деле были нужны услуги Роули, и не только в качестве сопровождающего.

Он взял королевский шиллинг [25] – и отдал свою руку; но даже без денег миссис Уоррингтон, Роули сумеет устроить этому герцогу хорошую взбучку.

Глава 20

Даже самые длинные путешествия всегда подходят к концу, за исключением, возможно, путешествия к самопознанию. К тому времени, когда они достигли Лондона, герцог Уэр сочинил историю, чтобы рассказать ее тете Юдоре, и, таким образом, всему городу. Мильсом сделает все возможное, чтобы эта байка через сплетничающую прислугу добралась до Уэрфилда.

Как рассказывал Лиланд, миссис Уоррингтон, находясь в подавленном настроении после Рождества, начала чахнуть из-за того, что Тони никогда не увидит своего последнего ребенка. Ее плохое настроение еще больше ухудшилось после предложения отправиться путешествовать с вдовой офицера-сослуживца – предложение, от которого она была вынуждена отказаться из-за своего положения, но которое с радостью передала сестре. Отъезд Пруденс сделал ее жизнь в доме викария еще более мрачной, ведь забот по дому стало больше, а свободного времени, которое она могла бы проводить с сыновьями или отдыхать ради ребенка – меньше. По этой причине с энергичного одобрения Уэра из-за границы и благодаря изобретательности его лондонского поверенного, миссис Уоррингтон на время родов отправилась к живущей на пенсию старой няне герцога. Лайам Халлоран был настолько любезен, что сопровождал ее на своем пути домой; а теперь герцог оставил мирные переговоры, чтобы привезти своих кузенов обратно домой.

– Гм! – фыркнула тетя Юдора. – Если бы ты не был герцогом, то мои друзья рассмеялись бы мне в лицо.

– Но я герцог, тетя, так что они будут улыбаться и вежливо кивать и поздравлять тебя с новой внучатой племянницей – если ты примешь Антонию как свою родственницу.

– Я не сомневаюсь, что она моя родственница, мальчишка, меня смущает то, с какой стороны одеяла она родилась.

– Что, ты думаешь, что этот младенец – мой?

– Я не слепая, мальчишка. Я видела, как ты вожделел вдову прошлым Рождеством. – Она постучала тростью о пол, чтобы подчеркнуть свои слова. – И тебе лучше перестать вести себя как самцу во время гона, если ты не хочешь, чтобы все остальные подумали то же самое.

Тщательно рассмотрев новоприбывшую, Мильсом пришел к собственным выводам, но дворецкий был слишком хорошо вышколен, чтобы обсуждать их с хозяином или с кем-то еще.

– Очень хорошо, ваша светлость, – заявил он после того, как ему скормили самую что ни на есть откровенную чушь. – Майор Уоррингтон гордился бы женой и новорожденной дочерью.

Лиланд проглотил собственный ответ и отправил дворецкого распространять слухи.

Убедить друга Уэра, Кроу Фэншоу, оказалось чуть-чуть труднее. Он заехал, когда узнал, что Лиланд вернулся в город, и герцог был вынужден представить его Грейс-Энн. Уэр знал, что не сможет скрывать ее, словно семейный скелет в шкафу, если хотел, чтобы общество приняло его историю, но неужели ей обязательно нужно таскать этого проклятого младенца с собой, словно дополнительную шаль? Одно дело, когда мальчики спустились к чаю; пусть Кроу увидит, что не все дети такие варвары, как выводок его сестры. Неприятно уже то, что Лес – или Уилл – спросил у его закадычного друга, как Кроу удается поворачивать голову и не выколоть себе при этом глаза высоким воротничком, но зачем же Грейс выставила напоказ отродье Халлорана размером с полпинты?

Позже, в «Уайтс» Кроу отполировал монокль, а затем последовало неизбежное.

– Послушай, мальчики Тони не могли бы быть похожи больше, чем если бы смотрелись в зеркало. Конечно, тот, что младше – Лесли, не так ли? – будет лучше понимать толк в одежде. Об этом уже можно судить.

– Ты можешь судить о том, который из них Лесли? – Теперь, когда подбородок у Леса зажил, Лиланд снова не имел понятия, кто из близнецов кто. Однако ему было стыдно признаваться в этом такому озабоченному тряпками человеку, как Кроу. – То есть, ты можешь судить, у кого из них лучший вкус?

– Конечно. И черт меня побери, если они – не ожившие маленькие копии Тони Уоррингтона. Ах, к сожалению, не могу сказать то же самое насчет младенца.

Вот, именно этим вопросом будут задаваться все вокруг, но только не вслух. На него есть только один ответ.

– У матушки миссис Уоррингтон были рыжие волосы.

Кроу кивнул и засунул монокль обратно в специальный карман.

– Тогда это все объясняет. Прелестная женщина, вдова Тони. Как жаль, что она еще в трауре.

Как жаль, что он не может ударить в лицо своего лучшего друга… но Лиланд только отпил вина и улыбнулся в знак согласия.

– Кажется, она еще и не совсем рада тому, что находится в Лондоне. Во всяком случае, не так, как моя сестра, которая ждет, не дождется, когда уедет из деревни и не важно, берет она своих сопляков с собой или нет. Я имею в виду, даже если миссис Тони не может принять участие в осеннем Сезоне из-за того, что в трауре, но ведь есть еще и магазины.

Но были еще и ссоры из-за отказа Грейс-Энн позволить герцогу оплачивать ее счета у модисток. Уэр не собирался доверять ей денег больше, чем на карманные расходы, так что она все еще носила свои платья, сшитые в провинции. Но он вовсе не собирался стирать фамильное грязное белье перед Кроу.

– Миссис Уоррингтон привыкла к более спокойной жизни, и ты сам должен был видеть, какая она заботливая мать.

Кроу не знал, заботливая ли она или просто глупая, раз позволяет этим спиногрызам ползать по себе. Он твердо знал, что в ближайшее время точно не придет на чай в Уэр-Хаус.

Лиланд продолжал:

– Она беспокоится о том, как дети будут вести себя в Лондоне. Я нашел замечательного наставника, студента университета в отпуске для выздоровления, но это всего лишь на час или два в день, ведь мальчики еще малы. – А наставник так слаб. – Но, кажется, что мы не можем найти подходящую няню, так что Грейс-Энн приходится нести тяжелую ношу и заботиться обо всех их нуждах в добавление к младенцу.

На самом деле они нашли трех подходящих нянюшек за три последующих дня. Ни одна из них не продержалась и ночи. Агентство по трудоустройству отослало Мильсома к своим конкурентам в соседнем квартале.

Кроу со знанием дела покачал головой.

– Найти хорошую няню – это чертовски трудная работа. – Он заговорил об опыте его сестры. – Вам нужна такая няня, которая будет держать сопляков подальше от вас, без опасений, что она посадит их на цепь. Моя сестра наконец-то нашла ту, которая, кажется, на самом деле любит маленьких зверенышей, и они любят ее в ответ. По крайней мере, они прислушиваются к ней. В первый раз я увидел, что они не пытаются убить друг друга. Няне Спрокетт почти удалось научить их вести себя, ей-богу.

Так что к десяти утра на следующее утро Мильсом с помощью взятки переманил няню Спрокетт в Уэр-Хаус. Через два дня мальчики ели у нее с руки – леденцы и имбирные орехи – а капризная малышка кушала специальную кашицу, чтобы быстрее расти. Няня даже убедила ирландскую кормилицу перестать оставлять блюдце с молоком для маленького народца – и для всех бродячих кошек по соседству. Затем няня пригрозила, что шлепнет по руке тетю Юдору, если та еще раз будет сдавать с низа колоды.

Грейс-Энн была очень довольна новой няней – за исключением того, что у нее внезапно появилось слишком много свободного времени. У нее не было никаких обязанностей и ей некому было наносить визиты. У Грейс-Энн не было денег, чтобы ходить по магазинам, если только она не хотела записывать все свои покупки, от игрушек до зубного порошка, от шляпок до леденцов, на счет герцога. А Грейс-Энн не желала этого делать.

Грейс-Энн удивлялась тому, как отсутствие средств заставляло ее ощущать себя такой беззащитной, особенно по той причине, что своими деньгами она начала распоряжаться не так уж и давно. Прежде, в течение многих лет, она никогда не осознавала беспомощности своего положения. А теперь все изменилось. Грейс-Энн чувствовала себя не то, чтобы служанкой – потому что ей нечего было делать в этом огромном, отлично управляемом особняке – но скорее бедной родственницей. Не помогало даже то, что мистер Мильсом спрашивал ее мнения о хозяйственных делах, с которыми мог бы справиться даже во сне, после того, как Грейс-Энн спросила, чем может быть полезна.

Нет, она должна выяснить отношения с Уэром. Гордость Грейс-Энн не позволит ей рассказать ему правду о Нине; но точно так же она и не смирится с тем, чтобы до конца жизни быть пустым местом. Уэр привык отдавать приказы и ожидать их выполнения, но дни, когда Грейс-Энн говорила «Да, папа» и «Нет, папа» давно прошли.

– Ваша светлость, уделите мне минуту вашего времени? – Ей пришлось потревожить герцога в библиотеке, в комнате, куда она никогда не заходила, кроме как для встречи с ним. Уэр старательно избегал ее, так что это было ее единственной возможностью. Грейс-Энн как раз была в настроении отправиться прямо в логово зверя.

Лиланд жестом пригласил ее сесть в кресло лицом к его столу. Она не собиралась начинать эту беседу, съежившись на краешке широкого кожаного кресла или быть запуганной простором полированного дерева между ними.

– Я предпочитаю постоять, – ответила она, – но вы, конечно же, можете сесть.

Конечно же, герцог не мог сделать ничего подобного. Однако он вытянулся во весь рост и прислонился к столу, демонстрируя расслабленность и уверенность, черт бы его побрал.

– Насчет моих счетов, – начала Грейс-Энн.

Лиланд поднял вверх руку.

– Все ваши расходы будут оплачены, миссис Уоррингтон. Я обещаю вам, что ни в одной разумной просьбе не будет отказано. Каждый владелец магазина в Лондоне знает адрес, так что вам нужно просто сделать заказ и отдать распоряжения. – Он с удовлетворением скрестил руки на груди.

Грейс-Энн удовлетворения не испытывала и была решительно настроена заставить его понять.

– Но я никак не смогу рассчитать, перерасходовала ли я свое содержание или нет. И мне приходится просить мистера Мильсома каждый раз, когда мне нужно дать чаевые лакею или мальчику-посыльному. У меня даже не остается карманных денег, чтобы положить в коробку для бедных в церкви, если только я не попрошу мистера Олмстеда. Это унизительно.

– Так же, как и мчаться за вами в Ирландию.

Грейс-Энн покраснела, но сумела ответить:

– Я никогда не просила вас приезжать за мной.

– А я никогда не просил вас отчитываться за каждый фунт и шиллинг.

– Ваша щедрость не ставится под сомнение, ваша светлость. Все дело в доверии, в том, что вы не хотите дать мне достаточно денег, чтобы проехать в кэбе по городу, не говоря уже о поездке на континент. И вы не позволяете мне самой нанимать собственных слуг.

– Я думал, что вам нравится няня Спрокетт.

– Мне не нравится камеристка, которую вы наняли для меня.

Лиланд переложил несколько бумаг у себя на столе.

– Признаю, что первый выбор оказался не самым удачным. – Герцог украл эту камеристку не у сестры Кроу, а у его невестки, которая всегда одевалась по последней моде. – Как я мог предположить, что она не любит детей?

– А вторая? Она бросила один взгляд на мой гардероб и объявила, что не ляжет даже в гроб в моих обносках.

Уэр попытался сдержать улыбку.

– Осмелюсь сказать, что она была одета лучше, чем вы.

– Безмерно, я уверена. Теперь, когда няня Спрокетт здесь, я могу потратить время на покупки, если вы будете показывать мне, как учитываются мои счета, но не в этом дело. Дело в том, что мне не нужно, чтобы вы или один из ваших отборных сторожевых псов наблюдали за каждым моим шагом. До этого у меня никогда в жизни не было камеристки, и сейчас она мне тоже не требуется.

– О, так вы знаете магазины, в которых нужно делать покупки? Справедливые цены, чтобы никто не запросил с вас слишком много? Неблагоприятные районы, которых следует избегать?

Грейс-Энн пришлось признать, что всего этого она не знает.

– Более того, – продолжил атаковать герцог, – леди никогда, я повторяю, никогда, не появится без сопровождения на улицах Лондона.

– Вы намекаете на то, что я не леди? – Хорошо, что она не сидит за столом; нож для вскрытия конвертов находится на безопасном расстоянии.

– Я намекаю, что без сопровождения горничной вы подвергнетесь намного худшим оскорблениям, чем это.

– Они не могут быть намного хуже, если судить по тем взглядам, которые бросает на меня ваша тетя. – Или если судить по его взглядам: словно она – мерзкое насекомое, выползшее из-под камня. И притащившее за собой Нину.

– Вы ведь не настолько наивны, Грейс. В мире есть великое множество оскорблений, которые вы сочтете более отвратительными, чем неодобрение тети Юдоры. Если это послужит для вас утешением, то ее больше возмущает мое поведение, чем ваше. – Герцог выровнял еще одну кипу документов. – Она, гм, полагает, что я – отец младенца.

– Вы? – И Грейс-Энн рассмеялась, что стало, вероятно, наихудшим оскорблением для гордости Уэра.

– У вас все? – спросил он, взявшись за перо, чтобы показать, что беседа окончена. – Обратитесь к мистеру Олмстеду по поводу учета счетов и содержания, если вы этого желаете, но тратьте его только на свои личные нужды. Расходы на мальчиков составляют часть моих домашних расходов. И наймите собственную камеристку, если хотите затруднять себя рекомендациями и всем прочим. Наймите себе любое количество чертовых слуг, какое вам понадобится, но только не выходите из дома без одного из них. И, – добавил Лиланд, не поднимая глаз от бумаг, – не пытайтесь использовать мои деньги, чтобы снова сбежать. Поверьте мне, последствия еще одной внебрачной связи с побегом будут намного хуже, чем страдания во время лекций тети Юдоры.

Грейс-Энн не была уверена, но подумала, что только что выиграла битву, но проиграла войну. Уэр никогда не станет доверять ей, и она навсегда останется всего лишь узницей в его доме; узницей, чье каждое желание и потребность удовлетворяются, с которой обращаются со сдержанной учтивостью, но все равно держат в плену.

Что же до герцога, то он испытал мрачное удовлетворение, когда выразил свою точку зрения: мать его подопечных должна вести себя согласно приличиям, а он не будет финансировать еще одно тайное свидание.

– Хорошего вам дня, миссис Уоррингтон.

Эти слова оставили горький вкус у Лиланда во рту, который он все еще ощущал, когда вернулся с мальчиками с урока верховой езды в закрытом манеже. С урока, черт побери, когда Халлоран превратил близнецов в настоящих миниатюрных кентавров, хотя следует отдать должное и крови Уоррингтонов. Ему пришлось всего лишь отойти в сторону и следить за тем, чтобы мальчики не пытались совершать прыжки выше тех, на которые способны их пони. В любой день они будут готовы для прогулки в Гайд-парке – в любой день, когда Уэр не будет чувствовать себя неловко, что его увидят в роли медведя, ведущего маленьких медвежат. Он уже стал посмешищем в «Уайтс», когда его поймали за тем, что он учил близнецов катать обручи по Гросвенор-сквер. Затем все это время, которое герцог проводил с ними, показывая им разные места. Мальчики, только что приехавшие в Лондон, должны побывать в «Эстли», в зверинце Тауэра и попробовать мороженое у «Гантера», не так ли? Лиланд не мог доверить детей этому слабовольному наставнику, не важно, насколько громко усмехались друзья за его спиной. Кроме того, близнецы оказались лучшей компанией, чем те, кто сотрясал воздух на парламентских сессиях, пропущенных им в эти дни. Его деловые предприятия тоже страдали от недостатка внимания – впрочем, как и светские развлечения.

Кажется, Уэр не мог наслаждаться чередой раутов и музыкальных вечеров, возобновившихся теперь, когда лето закончилось и высшее общество возвращалось в город. Он начинал думать о Грейс-Энн, каждый вечер сидящей в доме с бесконечным шитьем или обчищаемой в карты тетей Юдорой, и шампанское казалось выдохшимся, а разговоры – бессодержательными. Намного чаще герцог проводил свои вечера в клубах. Черт бы побрал эту женщину, она каждый день подрывала его спокойствие!

Затем сержант Роули приехал в Лондон. Первый же извозчик показал ему, где находится Уэр-Хаус. Дверь открыл самый чопорный дворецкий из всех, кого Роули видел в жизни. В самом деле, если бы на голове у этого типа не было старомодного парика, то Роули решил бы, это сам герцог. При этом у него ушло чертовски много времени, чтобы привести миссис Уоррингтон.

Грейс-Энн слетела по лестнице вместе с ребенком, выкрикивая его имя, когда узнала, кто пришел. Она сунула младенца в руки Мильсома, а затем бросилась в объятия Роули, на его широкую грудь, орошая перед его рубашки слезами радости.

Лиланд вышел из библиотеки, чтобы узнать, что за суматоха в вестибюле, и ему вовсе не понравилось то, что он увидел – Грейс-Энн в объятиях огромного, грубого на вид типа.

Роули тоже не понравилось то, что он увидел. Она плачет, не так ли? И младенец тоже. А этот франт в изысканных панталонах выглядит таким ревнивым, словно баран с одной овцой. Так что Роули хорошенько въехал ему справа.

Теперь Уэру не придется беспокоиться по поводу горького привкуса во рту или выдохшегося шампанского. Он будет не в состоянии принимать пищу целую неделю. Также герцогу не придется беспокоиться насчет того, что он проводит слишком много времени с близнецами, потому что Грейс-Энн наняла этого типа, пока его светлость был без сознания, в качестве воспитателя мальчиков и ее персонального слуги.

Она также объяснила Роули насчет ребенка и своей сестры, и то, что герцог не доверяет ей. Роули пожалел, что не ударил этого негодяя сильнее.

Так что у Грейс-Энн появился верный друг, а в штате герцога – злобный гигант, перед которым просто благоговели подопечные герцога. Лежа в кровати, приложив лед к подбородку, Лиланд решил, что ему нужно что-то сделать, чтобы найти себе живу. Жену, он имел в виду, жену.

Глава 21

Говорили, что мисс Элинор Риджмонт получила три предложения во время своего первого Сезона, и два – во время второго. Как бы то ни было, но начался ее третий Сезон, и если Элинор вскоре не примет решение, то пойдут слухи, что она завалялась на полке, не важно Бриллиант она чистой воды или нет. Говорили, что мисс Риджмонт ждет лучшего предложения, более высокого титула, кошелька потяжелее… или настоящую любовь. Но при этом качали головами.

Господствующая любимица света и в самом деле была изысканна: высокая и статная, с темными, как вороново крыло, волосами и алебастровой кожей. Мисс Риджмонт была дочерью графа, наследницей собственного состояния, талантливой акварелисткой и грациозной танцовщицей. Другими словами, она станет идеальной герцогиней для герцога Уэра. Ей не найти титула выше, так как Принни предпочитал женщин постарше, и всего лишь нескольких джентльменов в городе обладали большим состоянием. А что касается настоящей любви… Лиланд покачал головой. Если она такая глупая гусыня, то тогда он в любом случае не захочет жениться на ней.

Как только сентябрь уступил место открытию «Олмака», премьерам в театре и бесконечным частным балам осеннего Сезона, его светлость серьезно задумался над тем, чтобы найти себе жену.

Учитывая присутствие Роули, няни и Грейс, Уэру почти не приходилось проводить время с близнецами. Конечно же, он получал отчеты от их наставника и краткие атаки мальчишеского энтузиазма, когда близнецы отдыхали между вылазками с дядей Роули – или когда у сержанта временно заканчивался запас ужасных военных баек, от которых Уилли и Лес просто млели. И Лиланд взял за правило – когда позволял его график – навещать детскую после того, как дети поужинают, после того, как Роули отправлялся спать и прежде, чем Грейс-Энн приходила читать истории и укладывать сыновей. Няня Спрокетт улыбалась над вязанием, пока мальчики рассказывали о тех трюках, которым научили пони с помощью дяди Роули, о паровом двигателе, который видели вместе с дядей Роули, о сражениях, которые он восстанавливал для них с помощью оловянных солдатиков. Лиланд не улыбался. Может быть, он и проводил с близнецами больше времени, чем средний отец из высшего света, но даже с большой натяжкой он не мог убедить себя, что на самом деле растит их.

Не то, чтобы Уэр жаловался по поводу их воспитания, и не то чтобы его жалобы будут приняты во внимание после того, как он пообещал Грейс-Энн, что она сможет нанять собственных слуг. Вполне естественно, что дети Тони оказались без ума от армии, особенно когда среди них находился настоящий воин. В конце концов, Лиланд не мог ожидать, что они заинтересуются управлением земель или работой в Парламенте – теми вещами, в которых должны будут разбираться его собственные сыновья. Когда они у него появятся.

Вдова тоже освоилась. Она наняла камеристку средних лет, безупречную женщину, согласно Мильсому, и теперь одевалась как и приличествует вдове офицера с комфортным доходом, а не как старьевщица, хотя все равно носила этот проклятый лицемерный траур. Грейс-Энн выезжала с тетей Юдорой на дневные чаепития, на музыкальные вечера и тому подобные мероприятия, соответствующие ее трауру, но она непременно должна была встретиться со старыми сплетницами из общества. Тетушка Юдора сообщила, что Грейс-Энн прошла их критический осмотр, за исключением того, что некоторые приподнимали брови, когда вниз приносили младенца во время домашних приемов в Уэр-Хаусе.

Как доложил герцогу Олмстед, вдова вернулась к благотворительности. Мильсом и няня Спрокетт отговорили ее от добровольной работы в сиротском приюте, где она могла подхватить инфекционные заболевания и передать их детям. Поэтому Роули, Грейс и ее камеристка навещали госпиталь для инвалидов войны в те утра, когда мальчики были на уроках. Она писала письма для мужчин или читала им, в то время как ее камеристка чинила их одежду, а Роули собирал еще больше варварских историй, чтобы наполнить кровавыми подробностями головы близнецов. «Достойная женщина» – так отозвался о ней мистер Олмстед, что и в самом деле было высокой оценкой со стороны этого известного женоненавистника.

Так что именно Лиланд обнаружил, что остался не у дел на собственной территории. Приемы утратили новизну, разговоры друзей стали неостроумными, пари и вызовы – ребяческими, а нынешний вывод райских птичек обладал привлекательностью ощипанных цыплят. Каждый раз, когда Уэр думал о том, чтобы увести одну из актрис или оперных танцовщиц в ее комнаты, перед ним вставало прелестное, печальное лицо Грейс-Энн. Казалось, этот взгляд говорил, что хотя она и завела ребенка вне брака, но все равно остается дочерью викария. Слухи и сплетни о каждом его поступке все равно могут шокировать ее, черт бы побрал эту женщину.

Затем он тоже услышал несколько слухов. Не в лицо, конечно же, но за его спиной, на скачках или в театральной ложе. Кажется, тетя Юдора оказалась не единственной, кто предположил, что такой известный распутник, как Уэр, флиртовал с красивой вдовой своего кузена. Видите, как он хлопочет над этими близнецами? В книгах «Уайтса» даже появилась запись о пари, что некий герцог скоро будет толкать коляску в парке. Когда ад замерзнет!

Лиланд постарался держаться на еще большем расстоянии от вдовы и младенца, чтобы приглушить скандальные слухи. Лиланд убеждал себя, что делает это ради нее – и ради своих подопечных, с тем, чтобы им не пришлось защищать честь своей матери, когда они вырастут. Это было еще одной причиной для женитьбы, если ему нужна была еще одна причина: прекратить распространение слухов о миссис Уоррингтон.

Так что Уэр наблюдал и прислушивался. Он провел весь октябрь, подпирая колонны на балах дебютанток, играя на крохотные ставки в вист в «Олмаке», между тем внимательно рассматривая нынешний урожай дочерей высшего общества. Мисс Элинор Риджмонт определенно была самой лучшей кандидатурой из этого урожая.

Однако Лиланд не собирался торопить события, только не после катастрофы с двумя его первыми женами. Он хотел знать, как мисс Риджмонт относится к воспитанию детей, рождению детей и деревенской жизни. Даже Уилли мог бы сказать герцогу, какой он тугодум. Мисс Риджмонт будет чувствовать то, что должна, вернее, она будет чувствовать то, что пожелает богатый, привлекательный герцог Уэр. По крайней мере, до тех пор, пока она не заполучит его.

Пытаясь узнать черноволосую красавицу получше, Уэр пригласил ее на прогулку по парку в экипаже. Чтобы заставить герцога решиться на конкретные действия, мисс Риджмонт выбрала дневное платье, которое больше всего шло ей. Платье оказалось слишком тонким для ветреного дня в открытом экипаже, несмотря на то, что стоял только ранний ноябрь, со слишком узкими юбками, чтобы грациозно взбираться и выбираться из экипажа – но зато с очень низким вырезом, чтобы глаза Уэра не блуждали по сторонам в поисках других женщин.

Уэр и в самом деле был полностью поглощен управлением норовистой парой лошадей – и наблюдением за тем, как ее грудь принимала синеватый оттенок. Однако он сумел заметить на расстоянии две маленькие фигурки.

– Мои подопечные, – заявил он мисс Риджмонт, довольный тем, что она сумеет так быстро встретиться с ними. Мальчики сидели на своих пони, сразу за ними ехал Роули на громадном костлявом коне, собака трусила позади него. Лиланд повернул упряжку в их направлении.

– О, но мы не можем покидать проезжую часть, – запротестовала мисс Риджмонт. – Моя репутация, знаете ли. – Она захлопала длинными черными ресницами, практически подстрекая Уэра увлечь ее за куст и сорвать поцелуй.

Вместо этого герцог попросил ее не беспокоиться, ведь его грум находится позади них для соблюдения приличий. Он заметил, что девица, по крайней мере, не испытывает отвращения к занятиям любовью. Холодная жена вовсе не соответствует его намерениям. А шаль, с удовлетворением заключил Уэр, исправит временный дискомфорт мисс Риджмонт. Тем временем он предложил ей одеяло, лежащее в экипаже. Элинор стиснула зубы и отказалась.

Когда мальчики увидели его, то начали махать руками и кричать, чтобы кузен Лиланд пришел и посмотрел, как их пони демонстрирую свои способности. Как он мог отказаться? Уэр остановил упряжку рядом с сержантом и грум спрыгнул вниз, чтобы взять лошадей под уздцы.

– Не желаете спуститься, мисс Риджмонт? – предложил герцог, спрыгивая вниз до того, как она смогла запротестовать.

Элинор собиралась в парк не для того, чтобы на нее пялились массивный слуга и усмехающийся грум. Мисс Риджмонт приняла приглашение Уэра, чтобы все могли увидеть, что она на верном пути к тому, чтобы сделать лучшую партию Сезона.

– Здесь и в самом деле довольно холодно, ваша светлость. Я не знаю, о чем я думала, когда выбрала это платье. – Она слегка подтянула вверх вырез на груди.

Так что герцогу пришлось снять свое пальто и набросить ей на плечи. А затем он оставил ее одну в экипаже и отправился смотреть на то, как эти дети ездят кругами. Что еще хуже, мисс Риджмонт недолго оставалась в одиночестве, потому что собака решила присоединиться и подружиться с ней. А Элинор Риджмонт ощущала себя уютно в компании животных только тогда, когда надевала меха. Она вскрикнула, что заставило одного из пони споткнуться. К счастью, Лес не пострадал, хотя Лиланд моментально бросился к нему, готовый поймать мальчика. Роули гораздо больше доверял мальчикам, так что когда сержант подошел, чтобы приказать собаке выпрыгнуть из экипажа, он только нахмурился, с отвращением глядя на дамочку, которую его светлость возил по парку.

Детям придется уйти, решила Элинор. Это увлечение Уэра младенцами совершенно не подобающее. По правде говоря, из пары одинаковых близнецов могли бы получиться очаровательные пажи, довольно забавное нововведение, но вот подопечные герцога? Она отправит их в школу прежде, чем они смогут произнести хотя бы слово. Что же касается слуги, то для мисс Риджмонт было за пределами наглости, чтобы на нее хмурился огромный тупица-лакей – да еще и отвратительный калека в придачу. От него она избавится достаточно быстро, собственно, как только Уэр вернется в экипаж и возьмет в руки поводья.

Сначала мисс Риджмонт пришлось вынести церемонию представления этим соплякам. Уэр привел их пони к экипажу.

– Мисс Риджмонт, позвольте мне представить своих подопечных. Это Уэлсли, а другой красивый парень – это Лесли.

Она слегка кивнула, но дети от смеха едва не свалились с пони. Уэр выглядел растерянным; ведь Уилли сидел на своем Пятнышке, а Лес – на своем Персике. Любой мог отличить пони друг от друга.

– Хороший наездник должен уметь сидеть не только на одной лошади, – объяснил Роули с хитрой усмешкой, глядя на то, как Уэр оконфузился перед своей красоткой, – так что я поменял их местами, ваша светлость. Неужели вы этого не заметили?

– Нахальный ублюдок, – пробормотал Уэр, подавая груму знак отпустить лошадей.

Это было именно то начало, которое нужно было Элинор.

– Совершенно верно, ваша светлость. Этот человек оскорбил меня наглым взглядом.

Лиланд потер свой все еще ноющий подбородок.

– Радуйтесь, что вы отделались всего лишь взглядом.

– И он должен был получше приглядывать за той злобной собакой.

– За Герцогом? Это самая добродушная собака на свете, если только не угрожать детям. Это моя вина, что я не предупредил вас. Прошу прощения, моя дорогая, за то, что вы испугались.

Только частично умиротворенная его любезным извинением, Элинор упорствовала:

– Но у этого человека только одна рука!

– Да, в противном случае он все еще служил бы в армии, так что полагаю, что нам повезло. Видите ли, он был денщиком у отца мальчиков. – Уэр снова потер подбородок. – И на самом деле почти фанатичен в своей преданности.

Элинор отличалась крайней решимостью.

– Но очевидно, что он не может справляться с двумя подвижными детьми с этим… этим крюком.

– О, он угрожает вспороть им этим крюком животы, если мальчики будут плохо себя вести. Каждый раз это срабатывает.

Теперь алебастровая кожа мисс Риджмонт приняла зеленоватый оттенок вместо синеватого. Лиланд задумался, неужели она настолько чувствительна – или просто брезглива. Он не мог не сравнить ее с Грейс-Энн, которая в свободное время навещала раненых и увечных солдат.

Ему не нужна благотворительница, сказал себе Лиланд, он хотел заполучить герцогиню, аристократку. Мисс Риджмонт такой определенно была.

Итак, его светлость ухаживает за Ледяной Элинор, не так ли? Если Уэр собирается взять в жены женщину именно такого типа, то Грейс-Энн не хотелось бы жить под его крышей. Она отказывалась размышлять, почему при мысли о том, что герцог приведет домой жену, какую угодно жену, на нее находило уныние. Но вот эта предполагаемая герцогиня была известна своей крайней разборчивостью. И у Грейс-Энн появилась еще одна причина затеять спор с глупцом, который не желал ничего видеть.

Еще один раз она постучалась в дверь его библиотеки. В этот раз Грейс-Энн несла с собой оружие – Нину.

– Ваша светлость, вы не придерживаетесь нашего соглашения.

С опаской глядя на сверток в ее руках, Лиланд опустил газету.

– Какое именно соглашение вы имеете в виду, миссис Уоррингтон?

– Вы поклялись обращаться со всеми моими детьми одинаково.

Он нахмурился. Менее храбрый человек сбежал бы.

– Дешевый трюк, мадам. Клятва, добытая бесчестными средствами, ничего не стоит.

– Неужели для Антонии будет бесполезным узнать немного любви и привязанности, которые на ее глазах получают ее братья? Неужели она должна вырасти с мыслью о своей ничтожности, из-за того, что вы слишком озабочены обманчивым чувством чести, чтобы принять ее саму как личность? Я не желаю, чтобы она росла в холодном, лишенном любви доме.

– Что вы предлагаете?

– Чтобы вы позволили нам, мне с мальчиками и Нине, найти коттедж в деревне, где мы будем жить сами по себе, где вы не будете встречать напоминаний о нас и наших предполагаемых грехах.

– Нет! – прокричал он. И ничего не добавил.

Это все? И никакого объяснения? Уэр еще более упрям, чем Грейс-Энн думала.

– Могу я напомнить вам, что ваши действия – или их отсутствие – по отношению к Нине клеймят этого невинного ребенка в точности тем, чего мы так стремились избежать. Слуги болтают о том, что вы не обращаетесь с ней, как с любимой кузиной. Вскоре все общество будет распространять эти слухи. И что потом?

Черт побери, она была права, признал Лиланд.

– Если я позволю вам сбежать в деревню, то слухи навсегда изгонят вас из высшего общества. Так что же я должен делать?

– Вы можете попытаться стать для Нины таким же любящим опекуном, как и для мальчиков. Вот.

Случилось именно то, что Уэр предвидел: в его руках оказался извивающийся младенец. Проклятая женщина.

– Прошло несколько месяцев с тех пор, как вы хотя бы держали ее на руках. – Грейс-Энн отогнула край одеяла, чтобы он мог лучше видеть малютку. – Видите, какой она стала?

Неохотно Лиланд опустил взгляд и уставился прямо в голубые глаза оттенка тропических морей, глаза Грейс-Энн. А еще он увидел улыбку. Влажную и беззубую, но все же улыбку. Боже, должно быть, Уэр продал свою душу, чтобы заработать такую улыбку, потому что у него не было собственной воли.

– Значит, вы думаете, что в деревне она будет счастливее?

– Я думаю, что в деревне воздух чище, а еда полезнее. И я хотела бы показать ее моей матушке.

У которой когда-то были рыжие волосы, напомнил себе Лиланд. Ей-богу, малютка – нет, ему пора начинать звать ее по имени, Нина – обещает вырасти красавицей. Она все еще была крошечной, но теперь округлилась, а на щеках появились ямочки. Ямочки были и на ее маленьких ручках, которые девочка протянула, чтобы схватить Уэра за шейный платок и засунуть его себе в рот. Герцогу придется отгонять ее поклонников топором. Нет, пистолетами. По одному в каждой руке. Пусть только какой-нибудь пройдоха попробует подойти к ней близко.

Конечно же, Нина все еще не производила впечатления самого крепкого ребенка, которого он когда-либо видел. Возможно, лондонский туман вредил ее легким.

– На самом деле, – проговорил Лиланд, – я подумывал о том, чтобы пригласить гостей в Уэрфилд на праздники. – Он думал над этим всего двадцать секунд.

Глава 22

На самом деле прием гостей был не такой уж плохой идеей. Лиланд мог пригласить мисс Риджмонт и посмотреть, как она поладит с детьми, с деревней и с ним самим. В городе существовало слишком много социальных ограничений, удерживающих от того, чтобы лучше узнать друг друга – ради принятия такого важного решения. Один танец по вечерам – два могли бы продемонстрировать слишком большую избирательность – не мог раскрыть ничего существенного ни о наличии совместимости между ними, ни об отсутствии таковой. В Уэр-Холде они смогут легко отделяться от остальной компании и вести настоящие разговоры вместо вежливой болтовни. А омела могла стать идеальным предлогом для того, чтобы узнать, будут ли они совместимы и в другом смысле. Обязанностью герцога было зачать сыновей, но он не собирался превращать это в тяжкий труд. Если все сложится, как надо, то на Новый Год можно будет сделать объявление о помолвке.

Конечно же, Лиланд не мог пригласить только мисс Риджмонт и ее компаньонку. Это было бы равносильно заявлению, которое он пока не готов был сделать без дальнейшего размышления. Ему нужно было несколько других молодых леди брачного возраста, чтобы пустить пыль в глаза сплетникам, но при этом и не пробуждать ложных надежд. Потом Уэр придется пригласить молодых холостых джентльменов, чтобы они развлекали девиц, пока сам он будет ухаживать за мисс Риджмонт. Незамужние леди обычно всегда приезжают с мамашами, папашами, компаньонками и горничными. Затем еще будут камердинеры, грумы и кучера с их экипажей. Внезапно его небольшой прием гостей начал принимать пропорции празднования в Карлтон-Хаусе. Конечно же, Мильсом сумеет справиться с этим, но будет ли справедливо обрекать Грейс-Энн на праздник в высшем обществе, когда она мечтала о тихом деревенском Рождестве, как и в прошлом году?

Лиланд посоветовался со своим другом Кроу.

– Не понимаю, почему ты полагаешь, что должен приносить извинения за вдову, – ответил ему баронет за обедом в «Уайтс». – Я видел, как она ездит с визитами с твоей теткой. Симпатичная женщина, приятные манеры. Даже моя невестка отметила это, а ты знаешь, насколько она чопорна.

– Тем не менее, это настолько иной стиль жизни.

– По сравнению с домом викария – возможно, но разве ты не говорил, что Веллингтон – крестный твоего наследника? Если миссис Уоррингтон в таких отношениях со стариной Носом, то она не может быть такой уж деревенщиной.

– Тони поместил ее в посольстве, – припомнил Лиланд.

– Вот. Брось это и расскажи мне, как продвигается ухаживание за восхитительной мисс Риджмонт.

Герцог все еще размышлял над тем, как стая гарпий опустится на Уэр, запустит когти в историю Грейс-Энн и разорвет в клочья ее репутацию и покой.

– Я не знаю, ведь она вышла совсем из иного мира.

– Мисс Риджмонт? Она родилась и выросла здесь, в Лондоне, приятель. Ее отец – граф, знаешь ли. Серебряная ложка во рту [26] и вся такая чепуха, так же, как и у тебя.

– Нет, миссис Уоррингтон. – Уэр едва прикоснулся к жареному каплуну в каштановом соусе.

– Мне кажется, что если такая приятная женщина, как вдова, не может вписаться в твой мир, то, может быть, это вина твоего мира. – Кроу набил рот кусочками телятины, пока герцог переваривал эти мудрые слова. – Кроме того, ты настолько часто думаешь о вдове, что это может быть вредно, если ты ухаживаешь совсем за другой леди, тем более, если это – неуловимая Элинор. Почему бы тебе не жениться на миссис Уоррингтон и не покончить с этим, если все, что тебе нужно от брака – это сыновья? Бог знает, что с плодовитостью у нее все в порядке.

Уэр не мог рассказать Кроу об этой части проблемы: что он может никогда не узнать, кто именно приходится отцом его сыновьям. Нет, ему нужно преодолеть это влечение к беспутной вдове Тони. Мисс Риджмонт была лучшим вариантом.

– Но ты ведь не считаешь, что прием гостей – это плохая идея? Ты приедешь? Или ты дал обещание своей семье?

– Знаешь, в эти дни я нахожусь в не слишком хороших отношениях с сестрой – после того, как рассказал тебе о той няне. Хм, ты ведь не положил глаз на моего камердинера, ведь нет?

Уэр изучил своего друга через собственный монокль: прическа а-ля Брут, шейный платок а-ля Полифем.

– Черта с два, мой друг, черта с два. Мои злостные намерения не распространяются на твоего слугу. Так ты придешь и поможешь мне развлекать дебютанток и умасливать их мамаш?

– Я ни за что в мире не упустил бы шанс взглянуть на то, как ты выставляешь себя на посмешище. Не каждый день парень может увидеть, как его лучший друг сует голову в петлю священника, знаешь ли.

Тетушка Юдора ни за что не хотела путешествовать с близнецами. Мальчики не хотели оставлять своих пони. Шанна не путешествовала по тринадцатым числам месяца, Грейс-Энн не хотела отправляться в направлении дома своего отца-викария в воскресенье. Малютку и няню нужно было держать в тепле; импортные деликатесы Мильсома – в холоде. А герцог не хотел полагаться на Уэрфилд и даже на Оксфорд во время покупки рождественских подарков. В этом году он собирался покупать кукол и хотел удостовериться, что у него будет самый лучший выбор. Когда Лиланд зашел в магазин игрушек, то, конечно же, обнаружил там еще несколько непредвиденных мелочей, которые могли бы подойти мальчиками и Нине. Он поклялся, что, невзирая на компанию, дети замечательно справят Рождество, даже лучше, чем в прошлом году, даже если это будет всего лишь небольшое празднество наверху в детской.

Даже три волхва не сумели бы собрать больший караван. Или двигаться с меньшей скоростью.

А тот пожар в последней гостинице не имел ничего общего с тем, как герцог объяснял близнецам преимущества современных серных спичек перед старомодным огнивом. Грейс-Энн заставила его светлость пообещать, что в детской не будет рождественского дерева с зажженными свечами.

К тому времени, когда они добрались до Уэрфилда, распаковали вещи и всех устроили, уже не было времени украшать замок до того, как появятся гости. Мильсом пришел к Грейс-Энн за советом, к ее удовлетворению, и она предложила оставить сбор зелени для молодежи, когда они приедут в замок. В противном случае, как она опасалась, они обнаружат, что в Уэрфилде ужасно не хватает развлечений. Однако до того, как прибыла компания из Лондона, Грейс-Энн пришлось нанести визит в дом викария.

– Не будет никакого скандала, папа, если ты сам его не создашь. Уэр оказался более чем понимающим, – солгала она, – и ты не можешь сделать меньше. В конце концов, Нина ведь твоя внучка.

Миссис Беквит уже крестила малышку своими слезами.

– Если ты не примешь Нину в семью и не прекратишь твердить глупости о том, что я больше не твоя дочь, то тогда я не смогу приходить в церковь или приводить мальчиков. Я уверена, что Уэр скорее наймет собственного капеллана, чем будет смотреть, как унижают его подопечных. Как ты объяснишь это своим прихожанам, когда они предвкушают возможность посмотреть на лондонскую знать? Или епископу? Послушай, папа, это же Рождество.

Беквит некоторое время откашливался и невнятно бормотал, но затем согласился, что не может прогнать христиан от дверей своей церкви.

– Но я не допущу всей этой театрализованной ерунды как в прошлом году. Видишь, к чему это привело.

– О, но из маленькой Антонии вышел бы идеальный младенец Иисус, – проворковала миссис Беквит.

– И мальчики расстроятся, если не смогут изображать корову. Его светлость упомянул, что приобретет новые скамьи для церкви, так как он пригласил очень много гостей, чтобы показать, как выступают его подопечные.

Итак, теперь у Грейс-Энн было и представление, которое требовало организации. К счастью, ангел, пастух и три волхва все еще были в ее распоряжении, их костюмы сохранились. Братья Биндл с радостью согласились взять на себя роли овец вместо коровы. Труднее оказалось найти Марию и Иосифа. Одному только Богу ведомо, где сейчас находились прошлогодние исполнители.

Грейс-Энн завербовала Шанну на роль Марии. Если в прошлом году у них был рыжеволосый ирландский Иосиф, то в этом году вполне может появиться рыжеволосая ирландская Мария. Неожиданно Роули вызвался играть роль супруга Марии, вызвав массу пересудов как наверху, так и внизу в людской. По крайней мере, он будет держать под контролем домашних животных, пока Шанна управляется с ребенком. Довольная результатом, Грейс-Энн была готова к встрече с гостями герцога. Она даже надела одно из новых платьев, решив воспользоваться Рождеством как поводом для окончательного отказа от траура.

Грейс-Энн возвращалась к цветным нарядам – по большей части темных тонов, а не пастельных – ради детей, а не для того, чтобы произвести на кого-то впечатление или ощущать себя наравне с лондонскими гостями, говорила она себе. Однако мальчики так этого и не заметили, а Нина плакала до тех пор, пока не узнала свою маму под завитыми волосами и красновато-коричневым бархатом. Лиланд заметил и одобрил от всего сердца, если можно было судить по его улыбке. Затем он опомнился и нацепил на лицо маску неприступного герцогского неодобрения, но Грейс-Энн видела свет в его глазах, и этого было достаточно. Она обнаружила, что ей трудно ненавидеть Уэра, когда он так добр к мальчикам и теперь к Нине; вдова надеялась, что ему так же трудно ненавидеть ее.

Первыми прибывшими гостями оказались сэр Кросби Фэншоу, сопровождающий мисс Элинор Риджмонт и ее компаньонку. Грейс-Энн была в детской, пытаясь чтением сборника сказок унять рождественскую лихорадку у близнецов, когда они услышали приближающийся экипаж. Она оставила детей с книгой и спустилась вниз по лестнице в Большой Холл, где ожидали Лиланд и его тетушка. Грейс-Энн не собиралась выдвигать себя на передний план; герцог потребовал ее присутствия, чтобы показать, что они одна семья. К тому же она помогала Мильсому и экономке распределять спальни, словно была хозяйкой в этом доме.

Гостей освободили от верхней одежды, после чего дамам целовали руки и представляли друг другу. На самом деле, единственной персоной, с которой никто даже мельком не был знаком, являлась мисс Петтибоун, компаньонка. Грейс-Энн встречалась и с мисс Риджмонт, и с сэром Кросби на различных чаепитиях. Бедняжка мисс Петтибоун покраснела и попыталась спрятаться за рыцарскими доспехами, когда оказалась в центре внимания. Только она одна испытала облегчение, когда с верхнего этажа послышался шум и все остальные запрокинули головы, глядя наверх.

– О Боже, нет, – взмолилась Грейс-Энн.

– Помоги нам Небо! – воскликнул Уэр.

– Отвратительно! – тетя Юдора ударила тростью в пол.

– Ей-богу, только посмотри, что они вытворяют! – выразил свой восторг Кроу.

– Я сейчас упаду в обморок, – пригрозила мисс Риджмонт – но не упала.

Мисс Петтибоун упала в обморок, не говоря ни слова, но прихватив с собой полное вооружение рыцаря, что произвело ужасающий грохот.

Мильсом тоже вел себя тихо, только встал у подножия лестницы и знаком показал лакею сделать то же самое. Мильсом схватил одно маленькое тело прямо в воздухе, когда Уилли взлетел, прокатившись по навощенным перилам. Лакей оказался не так проворен в случае с Лесли, который влетел прямо в середину раскрывшей рты компании. Если точнее, то он пролетел над распростертым телом мисс Петтибоун и звучно шлепнулся на грудь мисс Риджмонт.

Леди с криком свалилась на пол.

Грейс-Энн стянула Леса с впавшей в истерику женщины и наполовину обняла его, наполовину встряхнула.

– Если ты когда-нибудь сделаешь это еще раз, я… – Она начала всхлипывать.

Лиланд схватил другого близнеца за воротник и приподнял в воздух.

– Видите, что вы сделали со своей матушкой? Как вы всех расстроили? Меня так и подмывает…

Мисс Риджмонт вскрикнула громче из-за того, что ее игнорировали, и отмахнулась от руки Кроу, который предлагал помочь ей подняться. Кажется, она предпочитала мраморные плиты, потому что застучала по ним ногами.

– Помоги нам Небо, – повторил Уэр.

– Вылейте на нее ведро воды. Это помогает унять горланящих кошек, – предложила тетя Юдора.

– Думаю, что мисс Петтибоун потребуются нюхательные соли, – проговорила Грейс-Энн, склоняясь над леди через упавшего рыцаря.

– Моя сестра пользуется жжеными перьями, – предложил Кроу, глядя на мисс Риджмонт через монокль.

Мильсом, как всегда незаметно расторопный, дал сигнал лакеям принести вино и флакон с нюхательной солью, позвать экономку и няню Спрокетт. Но мальчики попытались быть полезными, чтобы загладить вину. Уилли схватил упавшую шляпку мисс Риджмонт в форме кивера с высокими перьями и побежал к огромному камину, чтобы поджечь перья. Лес вытащил оранжерейные розы из севрской вазы и таким образом приготовил воду. Но он не мог вспомнить, какая леди, по мнению тети Юдоры, нуждалась в ванне, поэтому мальчик просто выплеснул воду между ними. Что, к счастью, помогло погасить горящую шляпку в руках Уилли.

Мисс Петтибоун должным образом оживили, и няня проводила ее к креслу, в то время как экономка отправилась готовить специальный чай из трав. Прием в замке оказался намного более теплым, чем тот, к которому привыкла компаньонка. Мисс Риджмонт более или менее привели в порядок, а Мильсом предложил ей бокал с бренди.

Затем она потребовала, чтобы детей отлупили, высекли и изгнали.

– Я ужасно сожалею, мисс Риджмонт, – начала Грейс-Энн, – и мальчики, несомненно, принесут свои извинения. И они никогда больше не станут съезжать по перилам, я клянусь.

– По крайней мере, до тех пор, пока им не исполнится девять, я думаю. – Герцог сделал вид, будто обдумывает это дело, его глаза весело поблескивали. – Да, полагаю, мне было девять лет, когда я сумел совершить достойный спуск. Тони это не удавалось почти до одиннадцати лет, насколько я припоминаю. Помните тот шрам у него на подбородке?

Элинор все еще брызгала слюной, желая сварить мальчиков в масле, а Грейс-Энн угрожала отдать пони мальчикам другим, заслуживающим лошадок детям, которые не пугают своих матерей до смерти.

– Что ж, ребятки. – Герцог Уэр опустился на колени в залитом водой и усыпанном розами холле. – Что же это будет – мы сварим вас в масле, отберем пони или вы пообещаете не съезжать по перилам до тех пор, пока вам не исполнится девять лет?

Близнецы торжественно выбрали обещание, дали слово подождать пять лет и протянули руки, чтобы Лиланд мог пожать их. Затем они помчались как безумные наверх, пока их кузен не передумал.

Герцог наблюдал за тем, как они бегут вверх по лестнице, все еще улыбаясь.

– Думаю, что зелень нужно развесить завтра, просто для большей безопасности, – заявил он Мильсому и Грейс-Энн. – Вы знаете, те гирлянды, которые украшают столбики и перила. – Затем он потер подбородок, все еще глядя на эти сверкающие перила. – Но это будет завтра, Кроу. Что ты скажешь, если мы сделаем попытку сегодня вечером?

– Вы сошли с ума? – поинтересовалась Грейс-Энн, но Лиланд с усмешкой смотрел на друга. – Дружеское пари?

Кроу разрывался на части. Его одежда может быть порвана. С другой стороны, джентльмен никогда не отказывается от пари, а перила выглядели такими заманчивыми, за исключением стойки в самом конце.

– Я готов, если ты не против, но ведь это ты, парень, так отчаянно желаешь завести наследника.

Тетя Юдора фыркнула. Грейс-Энн закусила губу и заявила, что они ведут себя хуже маленьких мальчиков. А мисс Риджмонт, в ярости от того, что на нее не обращают внимания, что ее шляпка испорчена, а сопляки не наказаны, устремилась в свою комнату – прямо по влажным, скользким розам. В этот раз девушка докатилась до еще одного комплекта доспехов, который и обрушился на нее самым неприличным образом. Мисс Петтибоун снова упала в обморок.

Фэншоу опустил монокль и потрепал друга по плечу.

– А ты-то боялся, что прием гостей окажется скучным.

Глава 23

Почему, когда Лиланд обнимал неправильную женщину, все его чувства твердили о том, что это правильно?

После того, как мисс Риджмонт и ее компаньонку отнесли в их комнаты объединенными силами экономки, няни, двух лакеев и дворецкого, и после того, как Большой Холл протерли швабрами и восстановили его средневековое великолепие, Грейс-Энн разразилась слезами. Она просто не смогла сдержаться.

А его светлость не смог сдержаться, чтобы не принять вдову в свои объятия и не успокоить ее абсурдные всхлипывания и извинения насчет того, что она испортила его чудесный прием гостей. Все, что она когда-либо хотела – это маленький коттедж для себя и детей, прорыдала Грейс-Энн в рубашку герцога, пока Кроу старательно изучал слегка помятых рыцарей. Сквозь рыдания она проговорила, что никогда не хотела водить знакомство с напыщенными лордами и украшенными кружевом леди. И посмотрите, что из этого вышло, когда она с ними связалась.

– А вышло то, Грейси, что два бесенка решили напроказить, а нежные чувства двух леди оказались задеты. Вот и все, – ответил Уэр, стараясь придать голосу как можно меньше напыщенности. – Они оправятся от этого, так же, как и вы, моя девочка. А теперь, осушите глаза, иначе Кроу подумает, что каждая женщина при встрече со мной ударяется в слезы.

Грейс-Энн приняла носовой платок, который он держал, хотя в ее кармане лежал собственный отличный квадрат полотна, и извинилась перед сэром Кросби.

– Все это из-за волнения, я уверен, – галантно уверил ее Кроу. – Не берите в голову.

Грейс-Энн отправилась приводить в порядок внешность перед тем, как прибудут остальные гости, а Лиланд отвел Кроу в библиотеку для глотка крайне необходимого бренди.

Глядя в зеркало наверху, Грейс-Энн поняла, что испытала большее потрясение от объятий герцога и его нежных слов, чем от остальных событий этого дня. В его объятиях ей было так уютно, так спокойно – и он ни в малейшей степени не был надменным! Грейс-Энн даже подумала, что может – нет, она уверена, что это так – нравиться Уэру! И ох, сама Грейс-Энн была смертельно испугана тем, что герцог нравится ей в ответ, несмотря на его непреклонную гордость, властную нетерпимость и недоверие к ней.

Грейс-Энн знала, что должна рассказать ему правду о Пруденс, Лайаме и Нине – ради малышки, говорила она себе, но если откровенно, то она знала, что ей придется рассказать ему ради себя самой. Ей придется проглотить собственную довольно значительную гордость или сожалеть до конца жизни о том, что позволила Лиланду плохо думать о себе.

Грейс-Энн решила, что расскажет ему все, как только уедут гости – если только к этому времени он уже не сделает предложение мисс Риджмонт. Но это будет глупо. Как только герцог посватается к этой леди, признание Грейс-Энн окажется запоздалым. Она никогда не узнает ответ на вопрос «что, если…». Она обязана выяснить это раньше – ради них обоих.

Лиланд тоже был потрясен. Проклятие, как только Грейс оказалась в его объятиях, ему захотелось никогда не отпускать ее. Если бы рядом не стоял Кроу, то Уэр поцеловал бы ее, пригладил волосы, приласкал – сделал все, что в его силах, чтобы увлечь Грейс-Энн наверх в его комнату или в библиотеку на медвежью шкуру. Ему было все равно. Но это было нечто большее, чем вожделение. За свою жизнь герцог повидал множество женских слез, но рыдания Грейс почти разбили его сердце. Он сразился бы с монгольской ордой ради того, чтобы она никогда больше не плакала. Черт побери, должно быть, он и в самом деле неравнодушен к этой невозможной женщине!

Как, спросил себя Лиланд, какого черта смог он влюбиться в женщину, рожденную в благородной бедности? Конечно, в большинстве аспектов Грейс-Энн казалась леди до кончиков ногтей. Но как он мог влюбиться в женщину, которая отвергла предложение стать его любовницей, чтобы родить незаконного ребенка от тренера лошадей? Как он мог думать о том, чтобы сделать такую особу своей герцогиней? Уэр не мог. Он не думал и не будет думать об этом.

Он просто предоставит мисс Риджмонт больше возможностей, чтобы продемонстрировать свои лучшие качества.

Этим вечером Элинор пребывала на высоте, сверкая, как и ее бриллианты, среди остальных гостей. Она потрясающе выглядела в красном атласном платье, один длинный черный локон спускался по белоснежному плечу. Девушка смеялась и флиртовала, напоминая бабочку.

Грейс-Энн в сдержанном коричневом бархате и жемчугах Тони напоминала моль. Она сидела с мисс Петтибоун и мамашами других гостей, как заметил Лиланд. Вдова держалась вежливо и дружелюбно с молодыми франтами и Кроу, не поощряя их держаться возле пожилых дам. Лиланд был рад, что она не завлекает своими прелестями никого из его друзей, но какого дьявола она причисляет себя к компаньонкам? Черт побери, Грейс-Энн не могла быть намного старше Элинор. Ей тоже нужно немного веселья в жизни.

Так что герцог предложил танцы – неформальные, разумеется. К счастью для его намерений в отношении мисс Риджмонт, Грейс-Энн вызвалась играть для них на фортепиано, пока лакеи скатывали ковер. К несчастью, Лиланд ощутил острое разочарование из-за того, что не сможет снова подержать вдову в объятиях.

Элинор танцевала превосходно, легко и изящно. При этом она была остроумна, со знанием дела беседовала о книжных новинках, о поэмах и театральных постановках, когда это позволяли фигуры танца. Да, из нее получится отличная хозяйка дома.

Однако хозяйка поместья из нее выйдет не такая хорошая. Перед тем, как они расстались на ночь, Лиланд пригласил всю компанию следующим утром отправиться вместе с ним собирать зелень, чтобы украсить Большой Холл. Мисс Риджмонт весело рассмеялась и заявила, что никогда не покидает своей спальни до полудня, и определенно не станет таскаться по лесам, портить свои ботинки и цвет лица. И вообще, у остролиста есть колючки, не так ли?

Никто не скучал в ее отсутствие, меньше всех Уэр, который со всеми остальными следовал за своими подопечными и их собакой из одного конца поместья в другой, а за ними ехали фургоны и тележки, куда они складывали охапки плюща, еловых веток и омелы. Многочисленные смешки со стороны юных леди подсказали герцогу, что он не должен забыть об омеле. Они пометили две большие ели в качестве Рождественских деревьев, чтобы лесорубы поместья срубили их, и сумели отыскать огромную колоду, которая, по мнению близнецов, будет гореть все двенадцать дней рождественских праздников.

Смеющаяся, счастливая, розовощекая группа вернулась обратно в замок. Лицо Грейс-Энн сияло больше, чем у остальных, заметил Уэр, пока она шагала рядом с ним, держа близнецов за руки и разучивая с ними слова нового рождественского гимна.

Но мисс Риджмонт тоже представляла собой очаровательное зрелище, позируя в окне комнаты в стиле Адама с мольбертом на коленях и акварельными красками. Как сообщила Элинор с самоуничижительным звонким смехом, она пыталась запечатлеть восхитительный вид на сады с подстриженными деревьями в качестве подарка хозяину дома. Мисс Риджмонт и в самом деле обладала талантом, согласились все присутствующие, даже мальчики, которые пробрались в комнату посмотреть на картину прежде, чем подняться в детскую на ленч.

Герцог настоял на том, чтобы завтра она сделала еще одну попытку. Элинор так талантлива, что он уверен – следующая картина будет еще лучше. Что касается подарка для него, то приятно, что она подумала об этом. Конечно же, Лиланд заплатит за новое платье.

После ленча все снова собрались в Большом Холле, чтобы превратить горы зелени в венки, гирлянды и шарики из омелы. Грейс-Энн и Мильсом вернулись с чердака с лентами, колокольчиками, подставками для свеч и стеклянными украшениями, а лакеи принесли лестницы, ножницы, тесемки и горячий пунш.

Слава Богу, что мальчики заснули, истощив силы во время утренней прогулки. Так что Грейс-Энн смогла сосредоточить свою энергию на том, чтобы убедить пожилых леди продемонстрировать навыки шитья и плетения, иначе они не получат достаточно количества гирлянд. Ей также пришлось уговаривать юных леди, что вполне достаточно трех шариков из омелы, а Кроу и других джентльменов – что в их задачу входит вовсе не опустошение чаши с пуншем, а подъем по лестнице и развешивание гирлянд и омелы. Что, конечно же, неизбежно повлекло за собой все то же хихиканье со стороны юных леди.

Большой Холл наполнился рождественским весельем, за исключением угла, где торжественно восседала Элинор, указывая герцогу Уэру, куда именно нужно повесить ее шарик из омелы. Нет, проход под аркой – слишком высоко, каминная полка – слишком низко. Творение мисс Риджмонт представляло собой массивное украшение из переплетенных веток, лент, яблок и свеч, которое она бесстыдно вынудила сделать мисс Петтибоун. Уэр мирился с ее диктаторским поведением так долго, сколько смог, в качестве возмещения за утраченную картину, хотя ему не терпелось присоединиться к остальным смеющимся и поющим гостям. Он мог слышать, как мелодичный голос Грейс запевает один рождественский гимн за другим. Конечно, подумал Лиланд, она ведь привыкла управлять церковным хором. Он задумался, не скучает ли Грейс-Энн по этому занятию.

Вскоре Грейс-Энн побудила петь всех, даже глухую бабушку мисс Эштон-Хайет. Лиланд решил, что его собственный голос не так уж плох. Наконец, он подозвал Кросби Фэншоу:

– Вот, старина, ты лучше меня сумеешь посоветовать мисс Риджмонт, куда поместить ее украшение. Боюсь, что я не обладаю изысканным вкусом, которого у вас в избытке.

Герцог оставил двух самых элегантных людей в комнате спорить над расположением этого уродства и с облегчением выдохнул. Затем задумался, что не должен испытывать облегчение, оставляя компанию будущей невесты.

Этим вечером юные леди выступали в музыкальной комнате с обычным набором пьес немецких композиторов, чтобы вызвать обычные вежливые аплодисменты. Затем мисс Риджмонт заняла место в передней части комнаты, пока два лакея вытаскивали вперед арфу. Лиланд мысленно застонал, но черт бы его побрал, если девица не сыграла божественно. И она была готова к тому, чтобы подражать ангелам, надев белое атласное платье с сетчатой верхней юбкой. Мисс Элинор выглядела, словно с картинки. И как долго она играла! Аплодисменты Уэра были совершенно искренними, когда пьеса закончилась.

Затем он снова застонал. Грейс-Энн осталась единственной леди, которая еще не выступила. Лиланд знал, что у нее приятный голос, и что она умело играет на фортепиано, но ведь у нее не было планового обучения, как у других. Вслед за великолепным выступлением мисс Риджмонт вдова, хм, будет выглядеть незначительно, словно дочь бедного викария среди потомков пэров и отпрысков графов.

Грейс-Энн, казалось, догадалась об этом и смущенно улыбнулась.

– Я не могу надеяться на то, чтобы превзойти замечательные выступления, которые мы слышали сегодня вечером, но, возможно, вам будет интересно услышать то, что наши храбрые солдаты на Полуострове слышали во время святок. – Она взяла испанскую гитару из-за фортепиано, настроила ее, а затем начала петь испанский рождественский гимн. Почти никто из аудитории не мог понять слов, но все они слышали любовь и радость в этом послании, когда голос Грейс-Энн пел о радости этого праздника. Мисс Петтибоун утерла слезу. После еще одной песни Грейс-Энн опустила инструмент, переместилась к фортепиано и к «Adeste Fidelis [27]», призывая всех остальных собраться вокруг и подпевать.

У Лиланда комок застрял в горле.

На следующий день он решил дать еще одну попытку материнским наклонностям мисс Риджмонт. Близнецы могли вести себя немного, гм, буйно, признал герцог, так что после ленча он отправился в детскую взять Нину, пока все остальные юные леди вместе с Грейс-Энн пошли в деревню пройтись по магазинам. Джентльмены довольствовались бильярдом, а пожилые леди отдыхали. Мисс Риджмонт осталась в замке, заявив, что у нее болит голова, но на самом деле испытывая презрение к сельским лавкам. Кроме того, она надеялась провести немного времени наедине с его светлостью.

Герцог явился не один. Няня предупредила, что у мисс Нины режутся зубки и поэтому она склонна капризничать, но Уэр проигнорировал ее совет.

– Моя драгоценная niсa всегда вела себя с кузеном Лиландом как идеальная леди, не так ли, сладкая крошка? – Он пощекотал малютку под подбородочком, и в ответ она улыбнулась, пуская пузыри.

Девочка все еще улыбалась, когда герцог передавал ее обратно няне Спрокетт, но даже самый преданный опекун не смог бы заявить, что от нее пахнет чем-то сладким. Еще одно платье мисс Риджмонт придется сжечь. А уши Лиланда горели от ее упреков.

Что ж, это ведь не ее дети, размышлял Уэр. Нельзя ожидать, что женщина станет прижимать к груди любого младенца, не так ли? И такая леди, как Элинор, не должна быть так же хорошо осведомлена насчет младенцев, как Грейс-Энн. Боже, он надеялся, что это так. Тем не менее, Лиланд вспомнил, как вдова вела себя в прошлом году, помогая детям исполнять роли во время представления, довязывая эти бесконечные варежки. И она держала на руках каждого из младенцев его арендаторов во время «дня подарков», вспомнил он, разделяя их материнскую гордость. Ад и проклятие, герцог не испытывал такого замешательства с тех пор, как был зеленым юнцом.

Одну последнюю попытку, вот что он предоставит мисс Риджмонт. Тест на омелу, посмеиваясь про себя, назвал его Лиланд. Он был убежден, что Элинор привыкнет к детям, как только у нее появятся собственные, но если она будет уклоняться от поцелуя, как его первая жена, или пассивно стоять, как вторая, то Уэр скорее назовет Уилли своим наследником и покончит с этим.

Герцог поймал Элинор под омелой следующим днем, когда никого не было поблизости, что оказалось нетрудным делом, потому что мисс Риджмонт, кажется, становилась туда каждый раз, когда он оказывался рядом.

Лиланд, смеясь, заявил о праздничных радостях, перед тем, как коснуться ее губ целомудренным поцелуем. А затем, когда Элинор не отодвинулась, прижал ее ближе к себе. Она обняла Уэра за шею; он положил ладони ей на спину. Его губы дразнили ее рот, и мисс Риджмонт отвечала с такой же страстью. Она была всем, о чем герцог мог мечтать: теплая и отзывчивая, но не бесстыдная, как распутница, и ее великолепная грудь с готовностью прижималась к его груди.

А Лиланд ничего не чувствовал. Ничего, кроме ее губ и грудей. Никакого возбуждения в крови, ни вспыхнувшей страсти, ни яростного желания бросить ее на пол и заняться с ней безудержной любовью посреди дня. Ему будет затруднительно почувствовать энтузиазм даже ночью при свете свечей, решил Уэр, между шелковыми простынями на пуховом матрасе, после шампанского и устриц. Он не ощущал ничего – ничего, кроме желания, чтобы мисс Риджмонт была кем-то другим.

Глава 24

Есть определенные недостатки в том, чтобы быть джентльменом. Например, герцог Уэр не мог заявить мисс Риджмонт, что они не подходят друг другу, в первую очередь потому, что никогда не делал ей официального предложения. Точно так же он не мог заявить ей и ее хихикающим, разряженным подругам, которых пригласил остаться до Нового года, чтобы они убирались ко всем чертям из его замка – с тем, чтобы он смог насладиться праздниками вместе с собственной семьей.

И определенно Лиланд не мог схватить миссис Уоррингтон и осыпать пылкими поцелуями ее губы, что ему до боли хотелось сделать, о чем мечтала каждая капля охваченной лихорадкой крови, пульсирующей в его теле. Но он мог поймать вдову под омелой! Уэр мог украсть законный поцелуй, ей-богу, если бы она постояла на месте хоть несколько минут. Между развлечениями для старших членов компании и попытками удержать самых младших подальше от остальных, Грейс-Энн была слишком занята, совещаясь с Мильсомом и экономкой по поводу блюд в меню и подарков на второй день Рождества для арендаторов и слуг. Она проводила репетиции рождественской пьесы и готовила новые костюмы, и, да, помогала хору проводить спевки. Лиланд почти не имел шансов хотя бы увидеть неуловимую вдову, не говоря уже о том, чтобы увлечь ее под омелу.

Так или иначе, но Уэр почти опасался этого поцелуя. Что, если он заклеймит его, навсегда выжжет воспоминание о Грейс-Энн в его душе? Герцог боялся, что время опасений практически прошло.

И ему все еще приходилось играть роль гостеприимного хозяина. Герцог Уэр прежде всего был джентльменом.

Грейс-Энн объявила гостям, что пришло время размешивать пудинг. Все желающие приглашались в кухню, чтобы загадать свое рождественское желание, от самого последнего мальчишки на побегушках – это было недвусмысленное предупреждение для слишком высоко задирающих нос знатных дам – до самого маленького ребенка – а это предупреждение было адресовано мисс Риджмонт. Элинор, тем не менее, тоже отправилась с ними, предпочитая не оставаться наверху в одиночестве. Также она хотела приглядеть за миссис Уоррингтон; Уэр не спускал глаз с безвкусно одетой вдовы.

Когда все они собрались в кухне – глупейшая идея сама по себе; леди не положено находиться в таком жарком, грязном месте – мисс Риджмонт оказалась зажатой между лакеем и глухой бабушкой мисс Эштон-Хайет, что еще меньше соответствовало ее понятиям о правилах приличия.

– Это нелепо, – пробормотала она, – загадывать желания на кастрюлю густого супа.

Глухая старуха не услышала ее, но зато эти слова расслышали близнецы. Они ожидали своей очереди с Шанной, кормилицей, и трудно было сказать, кто из этой троицы был больше возбужден.

– Вовсе нет! – пропищал Уилли.

Лесли добавил:

– Как еще Санта-Клаус узнает, что принести на Рождество?

Элинор была в восторге от того, что наконец-то сможет отомстить.

– Ах вы, бедные, глупые дети, разве вы не знаете, что нет никакого Санта-Клауса? Я удивлена, миссис Уоррингтон, что вы допускаете подобное вопиющее лицедейство в приличном христианском доме.

После этих слов мальчики заплакали.

– В самом деле, потом вы научите их верить в фей, эльфов и гномов.

Шанна тоже заплакала.

– Довольно! – закричал герцог самым грозным тоном. Кастрюли и сковородки, висящие на крюках вдоль стены, задрожали, а половина слуг исчезла, не загадав желаний, больше всего мечтая о том, чтобы сохранить свою работу. – В этом доме, – загрохотал Уэр, – желания, загаданные на пудинг, исполняются. И Санта-Клаус существует, мисс Риджмонт, потому что я так сказал. И, наконец, если маленькие человечки разговаривают с Шанной, то, может быть, ей повезло больше, чем всем нам.

– Что ж, я никогда… – начала Элинор.

– Нет, и я чертовски уверен, что никогда и не будете! – герцог Уэр до такой степени забыл о галантности, что сумел ответить подобным образом.

И тут уже заплакала мисс Риджмонт.

На следующий день мисс Риджмонт получила срочный вызов к больному родственнику, который никогда не проходил через руки Мильсома. Она упросила своих подруг составить ей компанию в это горестное время, которое должно было продлиться до тех пор, пока они не доберутся до загородного поместья графа Крэншоу.

Кроу привез леди в Уорик, так что честь обязывала его сопроводить ее до места назначения. Баронет зашел, чтобы в последний раз выпить с другом, пока его камердинер укладывал вещи, что занимало довольно много времени. Уэр беспокоился из-за того, что взвалил слишком тяжелую ношу на подбитые ватой плечи Кроу, но тот заверил друга, что ничего подобного не произошло.

– На самом деле, Ли, я пришел спросить, не возражаешь ли ты, если я отобью у тебя эту леди.

– Я даже поблагодарю тебя, мой самый лучший друг, – ответил герцог. – Удачи. Но ты уверен? Я имею в виду…

– О, я знаю о репутации девицы, о том, что она дожидается титула и состояния, но мы хорошо подходим друг другу. Те же интересы, знаешь ли. Все говорят, что мы составим красивую пару. Скоро у нее кончится запас герцогов и графов, а я могу подождать.

Уэр пожал другу руку, стараясь не повредить пальцы о многочисленные кольца Кросби.

– Тогда я еще раз пожелаю тебе удачи, Кроу, и всего наилучшего.

К тому времени, когда компания разъехалась, некоторые в хорошем настроении, а некоторые – нет, настал день сочельника. Грейс-Энн решила, что должна рассказать Лиланду о Пру и ребенке, чтобы не отправляться на самую святую из всех церковных служб с ложью и недоверием между ними. Она хорошо сознавала, что они никогда не будут ровней с точки зрения общества, но с обидами нужно покончить. В конце концов, мисс Риджмонт уехала; половина рождественского желания Грейс-Энн уже сбылась. Она поинтересовалась у Мильсома, где найти герцога.

Уэр был решительно настроен наконец-то поговорить с Грейс-Энн наедине. Он спросил у дворецкого, где можно найти ее.

Мильсом почти ответил «Ждет тебя, глупец», но он еще не настолько много выпил горячего эля с печеными яблоками, сахаром и пряностями.

Они встретились в Адамовой гостиной, восхищались только что установленным рождественским деревом и обсуждали, сколько экипажей понадобится, чтобы отвезти их уменьшившуюся компанию в церковь этим вечером, пока каждый из них набирался смелости, чтобы заговорить.

Мильсом откашлялся из дверного проема.

– Военный спрашивает вас, миссис Уоррингтон.

– О, полагаю, один из друзей Тони.

– Нет, мадам, это джентльмен из флота, мистер Халлоран. Вы примете его?

Грейс-Энн не только собиралась принять его, она в одно мгновение выпорхнула из гостиной и оказалась в объятиях Лайама. Лиланд остался там, где стоял, уставившись в огонь.

Черт побери, подумал Уэр, ведь он даже потянул за все нити, чтобы этого парня вернули домой. Теперь она снова сбежит с Халлораном, а он ничего не сможет с этим поделать. Лиланд не станет останавливать ее, если это будет означать счастье для Грейс. Сейчас он понимал это – что никогда не сможет быть счастлив, если не будет счастлива она.

Затем Уэр услышал, как Грейс-Энн попросила Мильсома послать кого-нибудь в детскую, чтобы малютку принесли вниз. Конечно же, с отчаяньем подумал герцог, только этого и не хватало. Как он сможет жить без детей? Дети Грейс-Энн. Ребенок Лайама. Его жизнь.

Лиланд не знал, то ли выразить свои поздравления, то ли запретить ей забирать мальчиков – или умолять ее остаться. Но нельзя было просто стоять и ничего не делать, сказал себе герцог. Ему нужно двигаться, предпринять попытку. Уэр направился к открытой двери и услышал голос ирландца.

– Ага, даже несмотря на то, что у нее мои волосы морковного цвета, она красивенькая девчушка. Как и ее мама, ей-богу.

– Да, и она обладает добродушным характером, как и Пру когда-то, до того, как скаредность нашего отца изменила ее.

– Ах, но она всего лишь мечтала немного посмотреть жизнь, моя Пру. Она хорошая девушка, я знаю. Я смогу дать ей столько счастья, что ее добродушие вернется обратно.

Грейс-Энн не хотела обнадеживать Лайама, когда он продолжил клясться, что найдет Пру и женится на ней.

– Боюсь, что она ужасно избалована. Дом твоего отца на ферме…

– Да разве я сам не знал, что этот коттедж – не место для Пру? Я не собираюсь возвращаться, так и сказал моему па. Мне понравилось проводить время в море, вот так, и к тому же я преуспел, когда осмотрелся вокруг. Спас жизнь капитана во время сражения и получил повышение прямо на палубе. Теперь я собираюсь взять свои призовые деньги и стать совладельцем судоходной фирмы. Я смогу возить жену во все те места, которые Пру хотелось увидеть, ей-богу.

– Но такая жизнь не для ребенка, Лайам.

– Нет, к сожалению, – ответил он, глядя на младенца, которого держал на руках.

Грейс-Энн вздохнула.

– И не думаю, что теперь я смогла бы расстаться с ней.

– И я не стал бы просить вас об этом. Я никогда не смогу предложить ей все это, – он обвел рукой роскошный вестибюль, – и я вижу, что вы любите эту крошку как свою собственную. Она ваша, и пусть Бог благословит вас за то, что вы взяли ее. Если Бог смилуется, то у нас с Пру еще будут малыши, когда я найду ее – и после того, как она немного повзрослеет. Она ведь сама еще ребенок, моя Пруденс.

– Ты слишком хорош для нее, Лайам Халлоран, но я желаю тебе счастливого пути, чтобы ты смог найти ее.

– Счастливого Рождества вам, миссис Уоррингтон, и благослови вас Бог, и пусть Он хранит тебя, моя дорогая малышка. Прости меня.

Лайам вышел, не оглядываясь, и даже не заметил герцога, стоявшего в коридоре.

Лиланду хотелось броситься и схватить Грейс-Энн в объятия, но у нее на руках был ребенок, на которого капали слезы. Но он все равно обнял их обеих.

– Я был таким дураком, Грейс. Это я должен умолять тебя о прощении, за то, что хотя бы на мгновение посмел не доверять тебе.

Грейс-Энн улыбнулась сквозь слезы.

– А я была упрямой и слишком гордой, чтобы сказать тебе. Сможешь ли ты простить меня?

Лиланд наконец-то получил свой поцелуй, несмотря на младенца между ними. В силу необходимости поцелуй получился довольно целомудренным, слегка отстраненным и достаточно быстрым, но его было достаточно, что сердце Уэра запело. Если жаркий поцелуй мисс Риджмонт можно было сравнить с приятной прогулкой в парке, то это нежное прикосновение было подобно выигрышу кубка коневодов на скачках в Ньюмаркете.

Грейс-Энн передала ему ребенка, беспокоясь, что если ее колени ослабели, то и руки тоже могут лишиться сил. Конечно же, по глупости никто из них не подумал, что Нина все равно останется между ними. Несмотря на это, они обменялись еще одним неловким поцелуем, во время которого услышали звон колокольчиков. На самом деле, зазвонили церковные колокола.

– О Боже, представление! – Грейс-Энн оставила его с младенцем и огромным количеством несказанных слов, чтобы броситься наверх проверить, готовы ли мальчики.

Лиланд перевел взгляд на малютку у себя на руках, которая с волнением смотрела вслед исчезающей матери.

– Не беспокойся, дорогая, – сказал он Нине, – она вернется. И у меня есть ты. – Герцог прижался лицом к девочке, вдыхая слабый запах талька, отчего она снова хихикнула. – Теперь у меня есть все вы.

Представление прошло хорошо. Корова мычала с обоих концов, но Иосиф и Мария исполняли свои роли с должным благоговением, а Нина в свивальнике не слишком громко возмущалась, что к ее нежной коже прикасается грубая домотканая шерсть.

Потом они отправились домой, чтобы поприветствовать ряженых и с большой пышностью и церемонностью зажечь святочное полено – Уэр направлял руки Уилли и Леса, в которых они держали прошлогодние горящие щепки, к новому чурбану. Просто удивительно, сколько тепла приносила эта традиция зажигать огонь, когда исполнялась правильным образом. Затем все они выпили вина с пряностями в честь праздника, даже няня сделала один глоток.

Наконец мальчикам пришло время укладываться в постель, а Грейс-Энн – развешивать последние украшения в детской и раскладывать подарки для близнецов, чтобы они могли найти их утром. Герцогу нужно было завернуть свои последние подарки и удостовериться, что те из них, которые приобретены в Лондоне, разложены как раз под елкой в гостиной.

Когда Лиланд ушел, Грейс-Энн проскользнула в собственную спальню, где лежала без сна, прислушиваясь к доносящимся издалека песням ряженых, и прижимала к сердцу свое рождественское желание. Она призывала для его исполнения силу всех талисманов Шанны и добавила пару молитв от себя.

Утром в Рождество Грейс-Энн привела детей в гостиную до завтрака. Она надела изумрудно-зеленое бархатное платье, а мальчики щеголяли такого же цвета бархатными курточками и короткими штанишками. На голове у них красовались совершенно новые шапочки, которые близнецы не захотели снять даже тогда, когда пришло время открывать горы пакетов под елкой. Грейс-Энн снова пожаловалась, что он избалует детей, но Лиланд наслаждался каждой минутой, наблюдая за их восторгом, испытывая почти такое же удовольствие, как при покупке одноколесных велосипедов и наборов для крокета, карманных часов маленького размера и крошечных высоких кожаных сапог для верховой езды. Здесь был даже огромный деревянный замок, наполненный вырезанными рыцарями на скакунах, под стать новому кукольному домику для Нины. И множество кукол. По меньшей мере, шесть из них стояли или сидели вокруг основания дерева, от тряпичных кукол и красавиц с фарфоровыми лицами до вырезанных из дерева куколок, имитирующих разносчиц, с подносами, заполненными крошечными изделиями.

Лиланд отмахнулся от восклицания Грейс-Энн:

– Шесть кукол? Ты купил крошечному младенцу шесть кукол? Посмотри, некоторые из них больше, чем она сама!

– Я не мог выбрать, – вот и все, что он ответил.

– Глупый, все, что Нине нужно, чтобы сделать ее счастливой – это простое детское зубное кольцо. – Затем она подозвала к себе мальчиков и прошептала что-то им на ухо. – Но у нас тоже есть подарок для тебя, не так ли, мои ангелы?

– Еще одна салфетка для пера?

– Лучше. – Близнецы захихикали, а затем вместе сдернули свои новые шапочки. Там, где Лиланд привык видеть взлохмаченные русые волосы, все буйные кудри оказались состриженными, а то, что осталось было аккуратно зачесано – с проборами на разных сторонах!

– Лес – слева, Уилли – сплава, – весело пропели мальчики.

– Это самый лучший подарок из всех! Одно из моих рождественских желаний исполнилось! Должен признаться, что я сжульничал и загадал два. Нет, я пока не могу сказать вам, в чем состоит второе желание. Сначала у меня есть подарок для вашей мамы. – Уэр повернулся к Грейс-Энн и достал из кармана маленькую коробочку. – Надеюсь, что тебя, как и твою дочь, тоже сделает счастливой простое кольцо.

Кольцо вовсе не было простым, учитывая бриллианты и сапфиры – под цвет ее глаз, как заявил герцог. В один момент у Грейс-Энн возникло ужасное сомнение, что кольцо было слишком богато украшенным, чтобы сопровождать благородное предложение.

Но Лиланд быстро догадался, почему с ее лица исчезла улыбка.

– Нет, нет, это кольцо идет в паре с простым золотым ободком, но его ты не получишь до тех пор, пока не выйдешь за меня замуж, сердце мое. Ты дашь свое согласие и исполнишь мое второе рождественское желание? Скажи «да», дорогая, потому что не думаю, что смогу жить без тебя – я так сильно тебя люблю.

– Меня или моих детей, ваша светлость? – Ей нужно было это знать.

– Всех вас, каждого из вас, но никого больше, чем тебя, моя Грейс.

– Тогда я отвечаю «да», Лиланд, потому что я люблю тебя так же сильно, и теперь сбудется и мое желание тоже.

– И наше! – хором воскликнули Уилли и Лес, прыгая вверх-вниз.

Нет никакого Санта-Клауса? Даже не вздумайте говорить об этом герцогу Уэру или его герцогине! Счастливого Рождества!

Примечания

[1] Кроу – от англ. crow – ворон, ироническое прозвище, рифмующееся с именем персонажа.

[2]Сатурналии (лат. Saturnalia) – у древних римлян праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лацио связывали введение земледелия и первые успехи культуры. Праздник приходился на последнюю половину декабря.

[3] Игра слов: имя «Пруденс» в переводе с английского означает «благоразумие, осмотрительность».

[4] В древнеримской мифологии Фурии – богини мести.

[5] В греч. мифологии – любая из трех крылатых женщин-чудовищ со змеями вместо волос, чей взгляд превращал всё живое в камень; единственная смертная из них – Медуза Горгона.

[6] У древних германцев и скандинавов – воинственная дева.

[7] Название бухты в Новом Южном Уэльсе, служившей местом ссылки, иносказательно – каторга.

[8] Милиция (от лат. militia – военная служба, войско) – нерегулярные отряды вооруженных граждан, формируемые только на время войны, гражданское ополчение.

[9] Цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет», акт 1, сцена 5. Перевод М. Лозинского.

[10] Игра слов: английское слово «grace» одновременно является частью имени героини – Грейс-Энн (Graceanne) и частью формального обращения к герцогу – ваша светлость (Your Grace).

[11] Иезавель – жена израильского царя Ахава. Имя Иезавель сделалось впоследствии синонимом всякого нечестия.

[12] Консоль – облигация, не имеющая конечного срока погашения.

[13] Молодец (ит.)

[14] Бытие́ – первая книга Ветхого Завета и всей Библии. Содержание книги составляют предания о происхождении мира, древнейшей истории человечества и происхождении еврейского народа. Повествование начинается с Сотворения мира и человека и заканчивается смертью Иосифа в Египте.

[15] Библия, Новый Завет, «Евангелие от Луки».

[16] Першерон – французская порода тяжелоупряжных лошадей.

[17] Королевский театр Друри-Лейн (Theatre Royal, Drury Lane) – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII-начале XIX вв. считался главным драматическим театром Лондона.

[18] Рождественский вертеп – воспроизведение сцены Рождества Христова средствами различных искусств (скульптура, театр и др.). В католических странах наибольшее распространение имеет вертеп с использованием объемных фигур или фигурок, выполненных из различного материала.

[19] Святочное полено – обычай сожжения тяжелого чурбана, чаще всего дубового, во время декабрьского солнцестояния. Святочное полено клали в очаг, где оно постепенно прогорало. Когда на следующий год туда клали новое полено, остатки старого растирали в порошок и рассеивали по полям в течение двенадцати ночей, что, как предполагали, должно было способствовать росту хлебов.

[20] Дамаст – узорчатая шёлковая или полотняная ткань.

[21] Ро́берт А́дам – шотландский архитектор из династии палладианцев Адамов, крупнейший представитель британского классицизма XVIII века. Разработал Адамов стиль – воздушную, легкую и непринуждённую версию раннего классицизма с упором на изящный дизайн интерьеров. Оказал большое влияние на вкусы современников в отношении мебели (в частности, на Чиппендейла).

[22] Аксминстерский ковер – род бархатного ковра с большими вытисненными цветами.

[23] Спарринг-партнер – соперник в различных тренировочных состязаниях.

[24] cara mia (итал.) – милая, niсa (исп.) – девочка.

[25] take the King's shilling (англ.) – идиома, означающая «поступить на военную службу».

[26] Фразеологизм «родиться с серебряной ложкой во рту» означает «родиться богатым».

[27] Adeste fideles (лат. «Придите, верные») – католический гимн, известный со второй половины XVIII века, был любимым призывным рождественским гимном.

Content

Барбара Мецгер
Санта-Клаус, или Отец на Рождество

Аннотация

Барбара Мецгер Санта-Клаус, или Отец на Рождество

От переводчика

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания