Тамара Федоровна Чинарева

Гусиное перо (детективная повесть)

Глава 1. Выстрел в спину

Люди в черных очках всегда выглядят подозрительно. Преступник догадывался об этом. Поэтому он не надел черных очков, а пошел на дело в валенках, подшитых резиной старого автомобиля.

Возле дома Клавы Желтоножкиной преступник огляделся по сторонам — никого… Только одинокий фонарь тускло светил в конце улицы, отбрасывая на землю длинную таинственную тень. Преступник нырнул в заросли сирени перед домом Желтоножкиных и торкнулся в калитку. Клава Желтоножкина — пугливая, как заяц. На калитке запоров не счесть. Крючки, задвижки, вертушки. В другой бы раз пришлось лезть через забор, по верху которого тянулась ржавая колючая проволока. Сегодня же все складывалось удачно — преступник нажал кнопку электрического фонарика и высветил в траве медную трубку, какие очень любят мальчишки, потому что из трубок этих замечательно стреляется сушеным горохом.

Он встал на лавочку и открыл задвижку.

Окна в Клавином доме были закрыты ставнями, хотя было лето и в палисадниках томно пахли цветы ночной красавицы. Все жители поселка Гусиха спали при открытых окнах. Единственный путь в избу — через дверь.

— Ух-ух-ух… — проухал филином преступник, поднявшись на крыльцо.

— У-ух… — отозвалось в конце улицы.

В доме же было тихо, только завозились на насесте куры в тесном сарае.

Преступник нервничал, он запнулся на нижней ступеньке крыльца, зло прошептал: «Абсурд какой-то…» Он процедил эти слова сквозь зубы. И они слились в короткий, шипящий звук, будто кто-то нечаянно наступил на прошлогодний пузатый соленый огурец.

Преступник посветил на дверь, запертую изнутри. Была она хлипкая и фанерная, обрамленная щелями в палец величиной. Из щелей пахло щами и керосином. Преступник сказал еще что-то сердитое, потом поднажал на дверь плечом, снял с петель и прислонил к перилам крыльца. Запоздало звякнул здоровенный крюк.

— Абсурд… — повторил он таинственное слово и, прежде чем ступить на полосатый половик, вынул из кармана план избы. Бросил взгляд на квадраты комнат. Кружочком была обозначена кровать бабы Клавы, а крестиком — предмет, который надо было украсть. Крестик и кружочек находились далеко друг от друга. Клава Желтоножкина спала в угловой комнате, увешанной коврами. Преступника интересовала горница.

Никто не услышал, как на полосатый половик ступил непрошеный гость. Клавин муж, дед Ваня, далее летом спал на полатях за печкой, укрывшись овчинным тулупом. К тому же он был глуховат, не опасен и не обозначался в плане ни крестиком, ни кружочком. Внук Желтоножкиных Димка — неслух и пятиклассник — обычно спал на раскладушке.

Но сегодня искусно скомканное одеяло изображало спящего Димку. Самого его и след простыл.

В открытую дверь прокрался ветер. Зашевелились занавески на окнах.

Преступник вздохнул. Таким тяжелым был этот вздох, что если бы его взвесить после этого вздоха, он стал бы легче примерно на килограмм.

Узкий луч фонарика высветил бок самовара, зеркало в старинной раме, старый телевизор, накрытый вышитой салфеткой. На телевизоре стояла копилка — глиняная кошка с золотым бантом. Монеты даже не звякнули, когда преступник переставил кошку на подоконник. Монет в копилке было много, по самые кошачьи уши.

Незнакомец обхватил телевизор обеими руками, прижал к животу и только собрался приподнять с тумбочки, как его оглушил резкий шершавый звук. Будто щелкнул затвор охотничьего ружья. Не дед ли Ваня залег с ружьем на печке? Заныло то место под лопаткой, куда сейчас должна вонзиться пуля. Но вместо выстрела раздался хриплый голос кукушки. Часы собирались пробить полночь.

Преступник нервно дернул за гирю, цепь разорвалась пополам. Кукушка осталась торчать в окошке с раскрытым клювом. Преступник кинулся в дверь и скоро широко шагал по спящему поселку. Телевизор тяжело давил на плечо, сонно гавкали вслед собаки. Откуда-то из темноты послышался скрип колес старой тачки. Он не испугал преступника. Когда же стали различимы два темных силуэта, он прошептал сердито:

— В чем дело?

— Он упал и, кажется, разбился… — прозвучал виноватый голос.

— Все рухнуло! — процедил преступник. — Детский сад…

— Что ж теперь делать?

— Что делать?! Возвращаться…

— Ох и будет нам теперь… — сказал тот, что пониже, плаксивым голосом.

— Мне непонятно, почему ты здесь, а не там…

— Я…

Но преступник ничего не хотел слушать. Странная компания с телевизором в тачке, озираясь по сторонам, двинулась в конец улицы. Они уже собирались свернуть к школе, как увидели, что две человеческие фигуры движутся им наперерез.

— Окружают… — прошептал плаксивый, и все трое рухнули в канаву в заросли репейника. Телевизор с тачкой бросили на дороге.

Фигуры встретились и прямо над канавой прозвучал голос Капы Рыковой, тестомеса с пекарни.

— Здорово! Что это вы тащите на ночь глядя?

Всех троих, как гром, ошарашили эти слова. Они еще сильнее прижались к земле.

— Все тебе знать надо… — ответил ехидный старческий голос, принадлежавший дяденьке Васяньке, сторожу с воскового завода. — Матрас купил…

И ночные прохожие разошлись.

Преступник выждал еще минуту, вытащил впившуюся в рукав колючку, пригнувшись, вылез на дорогу, подхватил телевизор и коротко сказал:

— Пошли!

Глава 2. Утро

— Ложась спать, думай, как встать… — проговорила баба Клава Желтоножкина, открыв глаза.

Просыпалась она рано. Вставала, трясла половики, пересчитывала кур в курятнике, потом выпускала их во двор и кормила мешанкой из комбикорма в деревянном корыте. Поливала огурцы до солнышка. Корила деда Ваню за нерасторопность. А после всего этого, облокотясь на забор, глядела на улицу и грызла семечки. Наблюдала, как начинается в Гусихе новый день. Кто какое платье надел, кто куда поехал, чем в магазине торгуют. Все интересно бабе Клаве.

Давно уж проснулась она, да все ждала, пока кукушка прокукует шесть раз. Уже надоело слушать, как дед на полатях храпит, а часы все не били. Баба Клава забыла, что сегодня ее день рождения, хотя со вчерашнего вечера на печном шестке стоял круглый сладкий пирог, укрытый полотенцем.

«Медленно час на пенсии тянется…» — подумалось бабе Клаве.

Час показался ей долгим, как долга дорога из Гусихи в деревню Марьины Бани, если пешком идти, а не трястись на попутной телеге или случайном грузовике.

А кукушка все молчала.

Тогда баба Клава спустила ноги с кровати и вдруг почувствовала, как по полу гуляет свежий ветерок. Гуляет ветерок и холодит босые пятки. И кошку вдруг увидела. Полосатую Мурку, которую неделю назад возле магазина выбросила. Мурка перетаскала всю воблу, которая вялилась на ветерке за сетчатой дверцей старой голубятни.

Так вот эта самая Мурка сидела теперь возле кровати, и в полумраке мерцали ее желтые глазищи. Как попала кошка в запертый дом? Прямо нехорошо стало бабе Клаве.

— Брысь, блудня! — неуверенно сказала она и замахнулась тапком на кошку.

Кошка, задрав хвост, направилась в горницу, оставляя на полу цепочку следов, похожих на белые цветочки. Баба Клава пошла за ней, но Мурка спряталась под буфетом.

Баба Клава почуяла неладное и двинулась по избе, привычно сдвигая ногой половики. Она заметила, что в щели ставен пробивается солнце. И поняла, почему ветер холодил босые пятки. Дверь-то в сени отворена. А сенной двери и вовсе нет! Будто никогда и не было. Будто построили сени без дверей.

— Матушки мои! — заголосила Клава Желтоножкина. — Наказание какое!

Дед Ваня на полатях заворочался, лохматую голову свесил и сонным голосом сказал:

— С днем ангела тебя, Клавдя!

— Нету ее, слышь?!

— Поди обсчиталась ты… — ничего не понял дед. — В гнезде погляди. Может, сидит несется…

Спросонья он подумал, что старуха курицы не досчиталась.

— В каком гнезде?! — распалялась баба Клава. — Слазь с печки! Дверь пропала…

— Че-во?

— Чево-чево! Дверь в сенях пропала! Небось отдал кому, простодыра!

— На что она кому, дверь-то?.. — Дед Ваня с печи слез, в сени вышел, глаза протер, и увидел, что двери и правда нет.

— На что-на что… — передразнила баба Клава. — Людям все надо. Мясорубку соседям давал? Давал! Рубанок давал? Давал! Ты и дверь чужим людям отдал!

Баба Клава не шутила. Она всерьез подозревала старика.

А он, не зная, как оправдаться, сказал:

— Право слово, никому не давал… Надо у Митьки спросить. Может, он со своими пионерами в утиль сдал… Они все чего-то собирают — то железо, то бумагу… Может, и до дверей дело дошло?

Баба Клава сдернула с внука одеяло.

— Димк, ты нашу дверь не унес?

— Вспомни, внучок, хорошенько… — ласково добавил дед.

— Вы что? — захлопал ресницами Димка. — Выспаться не дают. Каникулы называются…

— А ты почему одемши спишь? — баба Клава заметила, что Димка лежит на раскладушке в рубашке и тренировочных штанах. — Что за нова мода?

— Озяб я… — плаксивым голосом проканючил Димка, забыв, что на улице лето.

Баба Клава хотела схватить внука за ухо, но он ловко вывернулся и помчался из избы, сиганув через груду половиков.

— Вон она дверь ваша! — раздался с крыльца его голос. — Стоит на крыльце. Сами поставили и кричите…

Баба Клава оторопела. Замерла возле двери и слова вымолвить не могла. Потом высморкалась в фартук и заголосила на весь поселок:

— Обобрали! Обобрали до нитки! В именины причем…

Глава 3. Кот Вавила чует преступника

На крышу милиционера Пантюшкина села сорока. Ее увидела милиционерова жена Клариса. И подумала сразу: «Неспроста на нашу крышу сорока села — быть гостям…»

Клариса знала тысячи примет и во все верила. Когда она сажала капусту в огороде, то стягивала волосы на затылке аптечной резинкой так туго, что глаза становились раскосыми, как у зайца. А делала она это для того, чтобы капустные кочаны выросли тугими.

Она и избу на заходе солнца не мела. А провожая мужа на работу, норовила ему соли на макушку насыпать, чтобы уберечь от неприятностей.

Милиционер Пантюшкин считал это пережитками прошлого и сердился на жену. Он заставлял Кларису по утрам читать газету, а на стене в передней повесил политическую карту мира.

Клариса была неисправима. Стоит коту посмотреть в окно или поцарапать стенку, как она бежала во двор ставить под желоба пустые тазы и кастрюли. Готовилась к дождю, хотя с утра по радио пообещали солнечную погоду.

Матвей Фомич сидел за столом в милицейской форме, сияя начищенными пуговицами, готовый уйти на службу.

— Моть, ты завтракал? — спросила Клариса.

— Завтракал, да неудачно… Колбаса на пол упала, пришлось Вавиле отдать.

— А к нам на крышу сорока села — быть гостям… — сообщила Клариса.

— Матвей Фомич ничего на это не ответил. Только сильно прихлебнул чай. Он знал, что утром, притом в будний день, гостей быть не может.

Вавила, толстый, довольный жизнью кот, сидел под столом и облизывался. Это был не простой кот, а подаренный Пантюшкину бывшим вором-карманником по кличке Шивера. Много хлопот доставил Шивера Пантюшкину, но потом наконец исправился, завязал с темным прошлым, стал работать на заводе и заниматься спортом. А Пантюшкину в знак благодарности и на память котеночка подарил.

— Неспроста колбаса на пол упала… — покачала головой Клариса. — Это к неприятностям!

Закипел тут Пантюшкин, как чайник. Хотел уже поссориться с женой. Так и случилось бы. И Клариса сказала бы непременно, что ссора возникла из-за упавшей на пол колбасы. Но тут в дверь постучали. За дверью оказались бабушка и внук Желтоножкины.

— Мотя, нас ограбили… — заголосила с порога баба Клава.

Внук застеснялся, за юбку ее дернул и прошептал: «Ну, баб…»

— Что баб? Что баб?! Вещь из дому унесли…

— Успокойтесь, гражданка Желтоножкина… — голосом солидным произнес Пантюшкин и стакан с чаем в сторону отставил. — Расскажите обо всем по порядку…

— По порядку?! — напустилась на милиционера баба Клава. — По-твоему, Мотя, это порядок, когда в день рождения у людей из дому телевизоры выносят?

— Поздравляю вас… — неуклюже улыбнулся Пантюшкин.

— Спасибо… — поджала губы Клава Желтоножкина.

— Баб, это ошибка какая-то, точно… Недоразумение… Может, дома спутали…

Баба Клава на внука зашикала, а милиционер подумал, что это и правда скорее недоразумение какое-то. Потому что люди в поселке живут хорошие, никаких драк, никаких краж. Самые большие нарушения, которые за последнее время приходилось разбирать Пантюшкину, — это подросток Филимонов очень громко магнитофон слушает, и коза Дорофеевых съела у соседей белье, которое сушилось на веревке. Вот и все. А тут кража…

— Уж я-то думала — ожерелье жемчужное… — разочарованно вздохнула Клариса. — А дел-то всех — телевизор КВН — экран с почтовую открытку. Да он у вас уж сколько лет не работает. Но нашелся добрый человек, на свалку вынес…

Матвей Фомич метнул в сторону жены взгляд-молнию. Но она как раз нагнулась с пола бумажку поднять и взгляд-молния пролетел мимо.

— Телевизор мой не нравится? — подбоченилась баба Клава.

Назревал скандал. Клариса чувствовала себя виноватой.

— Да не о том я… Просто вас много, а милиционер один. Пока он негодный телевизор ищет, могут сберкассу ограбить или в телефоне-автомате трубку оторвать… Нам ухо востро держать надо!

— Прошу посторонних в дело о краже телевизора не вмешиваться! — отрезал Пантюшкин. — Пострадавшая, пишите заявление!

Клариса молча подала Желтоножкиной чистый лист и чуть было не ушла в огород, как увидела, что Вавила спину выгнул.

«Чего это коту просто так спину выгибать… — подумала она. — Это он преступника чует…»

Писать заявление баба Клава заставила Димку. Она шептала ему в ухо текст, а сама следила, аккуратно ли он буквы выводит.

— Моть, а чего это Вавила спину выгибает? — Не удержалась Клариса. — Может, Зимуха объявился, Моть?

Матвей Фомич внимания не обратил на Кларисины слова. От разных мыслей у него лоб вспотел.

Димка поставил последнюю точку и сказал:

— Я думаю, вор из другого города приехал и телевизор в другой город увез. Это же редкая марка… Иконы собирают, прялки, так и это…

Бабка стукнула его по затылку:

— Окстись! С каких это пор яйца курицу учат?

Конечно, жалко Клаву Желтоножкину. Все-таки не булавка пропала, а телевизор… Да еще в день рождения! Когда сладкий пирог стоит на шостке.

Еще больше Пантюшкина жалко. Так прекрасно утро начиналось. Пил чай да радовался, какая жизнь в Гусихе тихая. Даже мысль хорошая в голову пришла — не махнуть ли в отпуск на берег Тихого океана?! Пантюшкин в жизни океана не видел. Хотел на солнышке погреться, послушать, как гудят океанские суда, возвращаясь из заморских странствий. А вон как вышло… Что делать, такая у Пантюшкина служба.

Глава 4. Красная расческа

Пришел Матвей Фомич на место преступления. Дверь, прислоненную к перилам, внимательно осмотрел. Крюком здоровенным звякнул. В избу вошел, к Желтоножкиным обратившись:

— Ничего руками не трогали? С места на место не переставляли? Так все было?

— Ничегошеньки, Мотя, не трогали… — засуетилась баба Клава. — Как телевизора хватились, сразу к тебе! Только вот половики трясти собрала, а так ничего не трогали…

— Да… — нахмурился Пантюшкин. — Зря с половиками поторопились… на них могли быть следы.

Баба Клава виновато молчала. Дед в кулак кашлял, а Димка, повернувшись к Пантюшкину спиной, ковырял на подоконнике замазку.

— Дверь, говорите, на ночь заперли? — уточнял Пантюшкин.

— Заперли, как же… Правда, я сначала на них понадеялась… — кивнула баба Клава на деда с внуком. — А они, видно, на меня… И чуть не остались ночевать с отпертой дверью. А потом я про пирог вспомнила, встала его полотенцем закрыть, чтоб не зачерствел, и дверь-то проверила… Оказывается, крючок накинуть забыли. Я крючок накинула. Своими рученьками.

— Когда вы вставали к пирогу, дверь была? — внимательно посмотрел на бабу Клаву Пантюшкин.

— А как же? — пожала плечами Желтоножкина. — Как бы я ее заперла-то?

Осмотрел Пантюшкин и тумбочку. Следы от четырех круглых ножек украденного телевизора. Ничего не мог понять Пантюшкин. Ладно бы самовар украли — предмет старины. Или копилку — деньги в ней. Или, на худой конец, кур…

— И вы ничего подозрительного не слышали?

— Ничего… — покачала головой баба Клава. — Уж на что я чутко сплю… Сам-то глухой, а Димка так за день набегается — пушкой не разбудишь… И жду утресь, когда часы забьют… Видать, он в темноте-то хотел их со стены за гирю сдернуть, а гиря-то и оборвалась…

— Она, в аккурат, по ноге его тяпнула… — вставил свое слово дед Ваня. — Потому что я стука не слыхал. Ежели бы такая матушка по полу бабахнула, я бы проснулся!

— Спасибо, гиря напугала… — перебила деда баба Клава. — А то до нитки бы обобрали…

— Так вот я и говорю, если гиря-то его по ноге тяпнула, то он теперь хромает. Вот и надо поглядеть, кто в Гусихе хромает…

— Иди лучше двор подмети! — сказала Клава деду. — Мотя не дурее тебя, сам разберется.

И в глаза милиционеру посмотрела. Доволен ли, что она про него так говорит?

Пантюшкин оторванную гирю осмотрел. Тя-а-желая! Такая упадет — полноги оттяпает. Через круглую лупу он осмотрел пол под часами. Отпечатка не было. Видно, упала на половик. Потому и шума не было. Надо поглядеть, кто в Гусихе хромает… А часы остановились ровно в полночь. Случайно ли? Возможно, они бить начали и напугали преступника? И теперь сказать — собрался он вынести только телевизор или обобрать Желтоножкиных до нитки — трудно.

Еще одна деталь смущала милиционера — почему кража пришлась на день рождения? Скорее всего, совпадение, но все же…

— Любая вещь в доме нужна… — сокрушалась баба Клава. — Димка канючил по весне: «Баба, все равно он не работает, отдай в школу…» А у меня вон у масленки край откололся и то бросить жалко! К вещам ведь привыкаешь, как к людям…

Пантюшкин крался по избе, оглядывая каждый сантиметр пола. Вдруг на глаза ему попался подозрительный предмет — красная расческа.

— Ваша? — спросил Желтоножкиных Пантюшкин.

— Наша! — бросился к расческе Дима.

— Глаза-то разуй! — рявкнула баба Клава. — Какая же твоя? У тебя железная с хвостиком, у меня гребенка…

«Улика!» — мелькнуло в милиционеровой голове.

Видно, расческой пользовались недолго. Зубья целы, цена хорошо видна — сорок копеек. На одной стороне. А на другой! Ахнул Пантюшкин, увидев на другой стороне выцарапанное гвоздем слово «Боря».

«Боря», — мысленно повторил Пантюшкин и замелькали в памяти лица гусихинских мужиков. И особенно ярко в этом калейдоскопе возникло лицо школьного истопника Бори Бабулича. Да тут как раз Димка за рукав Пантюшкина тронул:

— Дядь Моть…

Но бабка Димку одернула, и тот умолк.

— А нет ли у вас врагов в поселке? — спросил Пантюшкин Клаву Желтоножкину.

Баба Клава даже обиделась:

— Скажешь тоже, Моть… Ты же знаешь, люди меня уважают. Век в Гусихе прожила, мухи не обидела… Хотя… Затаил на меня обиду один человек…

— Назовите его.

— Пусть Димка выйдет… — сказала Клава Желтоножкина, и когда внук исчез за дверью, наклонилась к самому уху Пантюшкина. — Васянька Плотников, сторож. Я когда в девках была, он ко мне сватался. До сих пор злится, что замуж за него не пошла…

Неприятно это Пантюшкину стало. Васянька Плотников приходился дальним родственником его жене Кларисе. И ничего хорошего, если он хоть как-то замешан в этом деле с телевизором, конечно, нет.

Какой бы дальний родственник ни был, а тень на доброе имя Пантюшкина может упасть.

Крепко озадаченный вышел милиционер на крыльцо. И вдруг на глаза ему попался странный белый след. Будто шагал по крыльцу снежный человек. До того белыми и огромными были отпечатки. И рисунок странный, как у автомобильной покрышки. В жизни таких отпечатков не приходилось видеть Матвею Фомичу.

— Минутку… — поднял он указательный палец, обернувшись к Клаве Желтоножкиной, которая шла следом.

Отпечатки заинтересовали и Димку. Он подскочил и повис на перилах крыльца.

Пантюшкин лупу достал и на след нацелил.

«Точно… Рисунок автомобильной шины. И производства, видать, не нашего…» — Пантюшкин задумался над маркой автомобиля и тут ему под ноги хлынул поток воды. Запахла укропом и смородиной. След снежного человека исчез.

— Медведь неповоротливый! — воскликнула баба Клава. — Такой рассол пропал. И хрен там был, и солодка, и смородиновый листок!

— Нечаянно я… — сказал Димка. — Нечего рассол посреди дороги ставить…

Мокрое крыльцо тронули лучи утреннего солнца. От ступенек пошел пар.

Пантюшкин с отчаянием посмотрел на прилипшие к доскам смородиновые листья и перевел взгляд на дорожку. Дед Ваня заканчивал ее мести. Следы безнадежно исчезли.

Глава 5. Патефон в голове

Матвей Фомич ел макароны спагетти. Их привезли в Гусиху из самой Италии в длинных нарядных пачках. Жители Гусихи разобрали макароны в один момент и теперь ели их, втягивая и присвистывая. Некоторые роняли на пол и удивлялись:

— И чего хорошего находят в них итальянцы? То ли дело вермишель…

Пантюшкин еще вчера разделял общее мнение. Спагетти — праздная еда. Для тех, кому время некуда девать. А рабочему человеку заглатывать по утрам длиннющие макаронины — морока.

Сегодня Пантюшкин был мнения иного. Спагетти помогали ему думать. С каждой съеденной макарониной в голове возникала новая мысль.

На столе перед Матвеем Фомичем лежала улика. Найденная на месте преступления красная расческа. Пантюшкин смотрел на нее и размышлял над образом подозрительного человека — Бори Бабулича, школьного истопника. Для этого были причины.

Видом своим Бабулич давно вызывал подозрение Пантюшкина. Черные очки и вязаная шапка «Адидас» даже в теплую погоду — вот что придавало подозрительность Бориному виду. Одежда тоже особого доверия не вызывала. Вытертые до пролысин джинсы и рубашка черного цвета. Вроде и подходящая одежда для истопника, но зато в прорези кармана виднеется золотая цепочка от часов. Есть в этом какая-то тайна. Но самое странное — это как Боря разговаривал. Один раз Пантюшкин пришел в баню и занял за Борей очередь в кассу. Пантюшкин спросил у кассирши:

— Почем нынче веники?

А вместо нее Бабулич ответил:

— Тридцать экю…

Потом, когда мужики разошлись в парилке, начали хлестаться вениками и шуметь. Бабулич, лежавший на верхней полке, натянул на уши лыжную шапку и сказал возмущенно:

— Что вы тут устроили за жигу и прочий кордебалет? Думать мешаете!

Мужики не поняли про кордебалет и замерли от непонимания с вениками в руках. Уже тогда кто-то заметил:

— Подозрительный человек, этот Бабулич…

В самом деле, о чем уж таком можно думать в парилке?

Но всего этого было мало, чтобы подозревать истопника в краже телевизора. Переехал он в Гусиху не так давно, жил замкнуто, но мало ли на свете Борь, которые носят в карманах красные расчески? Могли расческу нарочно подбросить, чтобы подозрения отвести и следствие запутать. Мог преступник и из другого города приехать. Хотя ехать на поезде за старым телевизором глупо.

В этот момент голова Матвея Пантюшкина напоминала патефон. Как разные мелодии проигрывались в ней разные версии.

«Гиря от часов оторвалась ровно в полночь… Значит, преступник нес телевизор по поселку именно в это время и его, несмотря на поздний час, все-таки мог кто-нибудь увидеть… Надо написать объявление».

Супруга Клариса старалась Пантюшкина в такие ответственные моменты не беспокоить. Он этого не любил. Она и сейчас бы вмешиваться не стала, если бы Пантюшкин не ушел в себя. Он даже не заметил, как съел все макароны и теперь тыкал вилкой в пустую тарелку. Вот поэтому Клариса и вмешалась:

— Моть, а я думаю, не Зимуха ли это, а? Помнишь, мы его задержали в гараже, он шины выкатывал?

— Зимуха… — усмехнулся Матвей Фомич. — Он давно в Гусихе не живет… А потом что тут у нас брать-то?

— А сберкасса!

— Там сигнализация.

— А восковой завод. Там свечки. Для свечек — самый сезон. Дачи. Электричества на дачах нет, по вечерам дачники жгут свечки. Он их в поезде в момент продаст и озолотеет. А телевизор — для отвода глаз…

Матвей Фомич не любил, когда жена была умнее его. Потому он Кларисину версию не принял. Отодвинул ее в сторону, громыхнув стулом. И нарочно ничего не сказал. Фуражку форменную надел и в дверь шагнул, под притолокой пригнувшись.

Только спиной пробурчал:

— В магазин я! — А чтоб Клариса не подумала, что он за кремом для бритья или еще за чем по хозяйству, добавил: — На очную ставку…

Так он это сказал, что Клариса поняла сразу: ее Мотя — умнейший мужик и на все у него свое мнение имеется.

Но душа ее была спокойна. У крыльца, возле нижней ступеньки, топор лежал. Матвей Фомич, с крыльца спускаясь, через топор перешагнул.

Клариса такую примету знала — если через топор перешагнешь, то обойдут тебя все несчастья.

Глава 6. Продавщица Люська

В Гусихе было два промтоварных магазина. Старый и новый. Пантюшкин решил поехать в новый. Там более людно. Он оставил мотоцикл возле магазина и подошел к двери. Покосился на потрепанное объявление: «Продается молодой поросенок. Видеть в любое время…» и прикрепил повыше свое, строгое:

«Граждан, заметивших что-либо подозрительное в ночь на 20-е июля, прошу зайти в отделение. Участковый инспектор Пантюшкин».

У объявления сразу же столпилось несколько женщин, и одна ухватила было Матвея Фомича за рукав, а другие чуть не набросились с расспросами, но он вовремя исчез в магазине.

У прилавка, где торговали пуговицами, нитками и расческами, не было ни одного покупателя. Самое подходящее время для откровенного разговора с продавщицей.

— К нам такой товар не завозили… — коротко сказала продавщица, повертев в руках красную расческу. — Во всяком случае при мне…

Пантюшкин подумал, что лучше бы преступник обронил на месте преступления пуговицу. Пуговица, она хоть и круглая, а многое говорит о человеке.

«Или этот Боря приезжий или он купил расческу в старом магазине…» — огорченно подумал Пантюшкин, усаживаясь на мотоцикл. С этой мыслью, что «лучше б вор оказался своим, гусихинским, чужого-то ищи-свищи», поехал он в старый магазин.

Старый магазин находился на отшибе и больше напоминал деревенскую лавку. Возле него всегда была большая лужа. Даже в жару, когда вода испарялась, на дне оставалась липкая блестящая грязь. К луже приходили гулять свиньи. Они гуляли важно и неторопливо, как в городском саду в выходной день. Пантюшкин как вспомнил про этих неряшливых свиней, представил их хрюканье, похожее на преступный смех, настроение его окончательно испортилось.

Но свиньи, завидев, что к магазину едет милицейский мотоцикл, из лужи вылезли и почтительно посмотрели вслед.

В магазине стояли женщины за ситцем. Коричневыми и оранжевыми огурцами. Продавщица Люська Авдеева наматывала ситец на деревянный метр, тюк проворно скакал по прилавку. Женщины в очереди старались ситец руками потрогать. Люська сердилась.

Люська Авдеева — грубая и невыдержанная. За это ее и оставили работать в старом магазине. В новый, каменный, не перевели. В старом магазине пахнет пылью и калошами. Зимой печка-голландка дымит. Летом свиньи под окнами хрюкают. От этого у Люськи еще больше характер испортился.

Но все равно Матвей Фомич с продавщицей уважительно поздоровался, как и со всей очередью. А Люська ничего не ответила. Только накрашенные ресницы вверх взлетели, и опять тюк по прилавку поскакал, как телега по кочкам.

Матвей Фомич руку в нагрудный карман опустил, где расческа лежала в папиросную бумагу завернутая. Бумажка зашелестела, очередь заволновалась. Все подумали, что милиционер будет ситец без очереди брать. Да еще купит целый тюк! Иначе зачем он на мотоцикле ехал?

— Позвольте, Людмила Трофимовна, вас спросить… — обратился Пантюшкин к Люське. — Давно ли завозили к вам этот товар?

И протянул на ладони расческу.

— А чего мне вспоминать? — дернула плечом Люська. — В январе упаковку получила…

Бабы ахнули, услышав, как грамотно отвечает Люська.

Понимая, что милиционер спрашивает не из праздного любопытства, а дело пахнет преступлением, очередь рты раскрыла, стараясь не пропустить ни одной подробности. А тетка Тося Килимаева, которая не поспела к началу разговора, подумала, что милиционер Люську арестовывать будет. Ей и самой поглядеть хотелось, и сваху пригласить. Сваха тетку Тосю обшивала, а денег не брала. Носила тетка Тося платья и не знала, как сваху отблагодарить. А тут такой случай!

— Так кто же эти расчески купил? — у Пантюшкина от волнения дыхание перехватило. — Хорошо бы вспомнить лиц мужского пола…

Но в этот самый момент прямо под руку просунулась макушка Димы Желтоножкина.

— Тетенька, цветную пленку не завозили? — спросила макушка.

И грубиянка Люська вдруг разулыбалась так широко, что во рту ее замерцал золотой зуб.

— Нет, миленький, не завозили… Хотя пообещали на базе. Может, пока черно-белая подойдет?

Люська, подставив табуретку, полезла на самую верхнюю полку, где между шляпами и аккордеоном лежала коробочка с пленкой. Всем своим видом она показывала Пантюшкину: «А вы слушайте больше, что я грубая и сердитая. Я очень даже отзывчивый человек».

Пантюшкин нервно двинул острым кадыком.

— Мальчик, зайди в другой раз!

Тут и очередь зашумела, дружно милиционера поддерживая.

— Что за дети! Ну, всюду норовят вперед взрослых!

Димка отошел от прилавка, а тут из-за его спины выглянул другой мальчик — Никита Рысаков.

— Извините, а у вас нет шнурков к кедам? Белого цвета?

Мальчишки, будто сговорившись, мешали вести следствие.

Очередь не могла этого вынести и оттеснила мальчишек от прилавка, чтобы милиционер смог повторить свой вопрос:

— Так кто же все-таки купил расчески?

— Можно подумать, что мужики сами себе расчески покупают… — кто-то обиженно заметил у него за спиной. — Жена не купит, будет нечесанный ходить…

— Откуда мне помнить про такую мелочь? — сверкнула драгоценным зубом Люська. — Зимой завезли — никто не брал. А весной, как шапки сняли, так и раскупили все…

Очередь в магазине увеличилась втрое. И народ все прибывал. Тетка Тося сваху привела и еще пару хороших людей. Всем интересно, как продавщицу арестовывать будут.

— Людмила Трофимовна… — Пантюшкин наклонился к самому прилавку и голос его стал тихим. — А Бабулич расческу не покупал? Который истопником в школе работает…

Вот этот вопрос смутил Люську. Прямо зарделась она. И сумел бы Матвей Фомич склонить ее к честному ответу, не будь вокруг столько, народу.

— У меня каждый день миллион покупателей проходит и каждый что-нибудь покупает… — отрезала Люська и Пантюшкин начал проталкиваться к выходу.

Глава 7. Черная тень

Первым человеком, который пришел по объявлению к Пантюшкину, была Капа Рыкова, тестомес с пекарни. Она вошла шумно, села на стул, налила из графина воды в стакан и, поставив перед собой, сказала:

— Вот! Считаю своим гражданским долгом…

— Ну, что?! — торопил Пантюшкин, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Я хочу сказать, что, может, в Гусихе и есть такие люди — каждый, мол, сверчок, сиди на своем шестке, но я не из таких!

И тестомес Капа для убедительности так по столу кулаком пристукнула, что вода из стакана, метнувшись в сторону Пантюшкина, выплеснулась лужицей и потекла под бумаги. Пантюшкин подхватил листки и вместе со стулом отодвинулся к стене. Капа, решив, что все идет как надо, продолжала:

— Так вот я и пришла потому, что не боюсь за себя! Я ему и в глаза сказала, хотя была темень кругом и заступиться, в случае чего, некому… Прямо в глаза резанула правду!

Капа сделала энергичное движение рукой, будто запихала в бадью тесто.

— Так вы видели что-то подозрительное в ночь на 20-е июля?

— Видела!

— Что же?

— Не что, а кого! Ночью я шла со смены и встретила Васяньку Плотникова, сторожа с воскового завода.

Пантюшкину очень неприятно стало, что имя его дальнего родственника уже второй раз прозвучало как подозрительное.

— Он матрас на плече нес… — продолжала Капа. — Я его и спросила: «Где взял?». А он: «Купил». Это с каких пор у нас по ночам матрасами торгуют? Очень бы мне знать хотелось… И вообще он странный какой-то. Мы с ним один раз случайно в городе в цирке вместе оказались. Там фокусник выступал с шариками. Доставал их изо рта, из ушей. Все хлопали, всем нравилось. А Васянька закричал на весь цирк: «Вон как за рубль людей дурят! У него этих шариков полный рукав…» А фокусник через бархатный барьер перешагнул и прямо к Васяньке и пошел. Говорит: «Гражданин, а что это у вас в шляпе?» Васянька даже в цирке не удосужился шляпу соломенную снять. Бескультурный! Да… Снимает он, значит, шляпу, фокусник вытаскивает оттуда шелковый платочек. А за ним еще один. Уж и на арену спустился, а платки все тянулись. Мне мужчина один сказал, что Васянька в цирке подсадной уткой, наверное, работает. Платки в шляпе держит и с места кричит. И за это ему платят. Разве простой и честный человек так будет делать? Ни за что! Хитрый он жук…

Пантюшкин сморщился после Капиного рассказа и чтобы она больше никаких неприятных подробностей про Васянькину жизнь не вспомнила, спросил:

— А время, когда вы его встретили, не помните?

— Как не помнить? В полночь смена на пекарне заканчивается, вот и считайте!

Капа Рыкова оставила Пантюшкина в большом замешательстве. Может, Васянька все-таки не имеет отношения к краже телевизора? Но опять же, какой нормальный человек в полночь по улицам матрасы носит…

Глава 8. Хитрый Васянька

Решил Пантюшкин все-таки припугнуть Васяньку — этого хитрого жука. Сел на мотоцикл и поехал к восковому заводу.

В вахтерской Васянькина сменщица сидела у маленького столика, накрытого газетой, и пила чай.

— Здравствуйте… — сказал Пантюшкин. — А дяденька Васянька когда заступает?

— Пока его нету… У него нога болит…

— Нога болит? — у Пантюшкина стало такое лицо, будто он смертельно испугался за Васянькино здоровье. На самом же деле он вспомнил оторванную гирю на часах в доме Желтоножкиных и слова деда про то, что гиря преступнику ногу оттяпала.

Пантюшкин побежал скорее мотоцикл заводить, чтобы с места срываться и мчаться в деревню Марьины Бани, где Васянька живет.

Но как назло мотоцикл не заводился. Кашлял, шикал и умолкал. Пантюшкин обошел его вокруг и увидел клок травы в выхлопной трубе.

«Вредительство… — подумал Матвей Фомич. — За мной следят».

Он огляделся по сторонам. Но кроме двух мальчишек, бегущих к речке, не увидел никого. Зато увидел, как солнце за речку садится. Вечер наступал. И решил Матвей Фомич, что утро вечера мудренее. Надо утром к Васяньке ехать.

— Дяденька Васянька — он хитрый… — сказала утром Клариса. — Сразу почует, что к чему.

— Не почует! — отрезал Пантюшкин. — Я в гражданском поеду, как в гости. И на велосипеде.

— Все равно почует… Не роднились — не роднились, и приехал. Надо гостинец взять.

Дальнего родственника Васяньку Пантюшкин встретил, подъезжая к деревне. Он вышел из лесу, припадая на больную ногу, а за спиной нес грязный мешок. Как увидел Пантюшкина на велосипеде, так и завопил на всю дорогу:

— Мотя, ты что ль?! А я гляжу, кошка утресь умывается — к гостям…

Васянька прижался к Матвеевой щеке жесткими усами.

Хотел Пантюшкин сразу про телевизор спросить, да больно уж искренне обрадовался ему Васянька. Разжалобил.

— Садись на багажник, подвезу…

— А я глины наковырял! — радостно хихикнул Васянька, мостясь на багажнике. — Банька облупилась, помазать хочу. Не подсобишь?

Пантюшкин промолчал. Васянька, решив, что молчание — знак согласия, обрадовался:

— Вот и больно тоже… Ты здоровый — тебе раз плюнуть!

Вез Пантюшкин Васяньку по деревне, а тот, завидев кого из деревенских, кричал:

— Свояк приехал — баньку мазать!

Все смотрели с интересом.

— Я бы помог… — неуверенно сказал Матвей Фомич, когда они подрулили к баньке. — Да переодеться вот не во что…

— А это мы щас… — Васянька высыпал глину в деревянное корыто, нырнул в баньку и выволок сатиновые шаровары и линялый пиджак. До того старый и страшный, будто не один сезон его носило огородное пугало. — Штаны, пожалуй, коротковаты будут… Дак не на гулянку идем.

Васянька замесил глину и положил порцию в дырявый таз.

— Хорошо, что вёдро нынче — банька заветрится… Ты мазать-то можешь иль показать?

Васянька зачерпнул в горсть глины, размахнулся и метнул в трещину, где виднелись шершавые рейки. Глина расползлась по стене. Васянька бросил еще несколько горстей и разровнял старой подошвой.

— Видал? — он посмотрел на Пантюшкина и пододвинул таз.

Матвей Фомич неуверенно влепил глину в стену. Несколько тяжелых брызг отлетело в лицо. Он утерся рукавом, противно пахнущим плесенью и махоркой.

— Легше! — прикрикнул Васянька. — Чтоб не комками лепилась, а ложилась ровно!

И пошла работа. Матвей баньку мазал, а Васянька на краю корыта сидел и командовал:

— Водой-то смочи! Прямо, Моть, как в первый раз мажешь…

Соседка пришла. Рядом с Васянькой села и говорит:

— Хорошо со свояком на пару мазать-то…

— Плохо ли! — довольно крякнул Васянька. — Он хоть большую должность занимает, а мужик очень уважительный…

— Это сразу видать! А чего это ты хромаешь? — очень кстати поинтересовалась соседка.

— На ржавый гвоздь наступил…

«Всем хитрецам хитрец…» — подумал Пантюшкин.

— А от чего у тебя банька треснула? Ты ж к соседу мыться ходишь…

— Дак у меня на трубе синичка гнездо свила. Как же баню топить? Синичкиных деток жаром уморить можно…

— Знамо дело — птица… — согласилась соседка. — А у меня вон третий год поперек двора бревно лежит — распилить некому. Квартиранта просила, он говорит — надо двуручной пилой…

— А чего тебе квартирант? — сказал Васянька. — Мы с Мотей на пару тебе его распилим.

Матвей Фомич со злости так глину влепил, что брызги полетели на Васяньку с соседкой. Но они ничего не сказали на это. Утерлись рукавами и все.

— А я только поглядела на свояка-то и сразу поняла, что он уважительный… Хорошего человека сразу видать… А ты ногу-то покажи, большая ли рана?

Пантюшкин глаза скосил и увидел, как Васянька носок стащил и ногу поднял кверху. На подошве было небольшое красное пятно.

— Вы бревно-то пилить придете, так я в огороде свежего лопуха сорву, мы к ноге привяжем…

Выходит, не ушибал Васянька ногу гирей от часов…

Уж не чаял Матвей Фомич домой попасть. День показался длинным, как жизнь. Вечер синел над деревней, и коров прогнали, когда Пантюшкин на велосипед сел.

— Спасибо… — трогательно сказал Васянька. — Вся деревня теперь видала, как меня родня почитает…

— Дяденька Васянька, ты двадцатого ночью матрас по улице нес?

— Нес-нес да обратно принес… Пожарник в вахтерской на матрасе спать не велит. Давай я тебе его на крыльце постелю — ночуешь…

— А ты Клаву Желтоножкину знаешь?

— А как же? У нее старик глухой. Она в девках по мне сохла. Я парень видный был — гармонист! До сих пор простить не может, что я ее замуж не взял… Как встретимся, так косится…

Глава 9. Боря Бабулич

Встало солнце из-за речки Гусихи и заглянуло во все окошки. Кто еще не проснулся, тот заворочался в постели.

Открыл глаза и Матвей Пантюшкин. Потянулся и застонал. Все его косточки болели. Будто был он вчера не в гостях у дальнего родственника Васяньки, а били его палками семь здоровенных мужиков.

— Говорила — воротись… — ворчала Клариса. — Шла тебе навстречу почтальонкина девчонка с пустыми ведрами. Ясно, что пути не будет…

После этих слов Пантюшкин, как ошпаренный, из-под одеяла выскочил, сделал несколько приседаний, хрустнув коленками, и сказал:

— Погладь мне форменные брюки!

Клариса молча утюг включила. Брюки разложила на старом байковом одеяле по стойке «смирно». Изо всех сил водой брызнула. Вся обида на мужа выплеснулась маленькими капельками. Провела Клариса утюгом, штанина стала ровная да гладкая, как новая асфальтовая дорога.

— Моть, ты куда собираешься-то?

— На задание, — коротко ответил Пантюшкин.

Теперь, когда Васянька Плотников со своим дурацким матрасом, как говорится, вышел из игры, подозрения Пантюшкина снова пали на школьного истопника Борю Бабулича. Милиционер достал красную расческу и, глядя на нее, пожалел, что не пошел к Бабуличу раньше, боясь обидеть его подозрениями. Теперь же он быстрыми шагами направился в Огородный переулок, где жил Бабулич, наверстывать упущенное.

Боря Бабулич в неприбранной холостяцкой квартире обедал холодной картошкой, сваренной вчера прямо в кожуре. Как садился Боря за хромоногий стол, накрытый линялой клетчатой клеенкой, так думал о своей будущей жене. Он думал про нее ласково — «моя жардиньерка». Боря мечтал жениться на француженке и поэтому думал про нее иностранным словом.

Боря работал истопником в школьной кочегарке и ждал, пока счастье само его отыщет.

Боре Бабуличу не удалось найти себя. Так и не знал он, кем родился на свет — художником, геологом или капитаном дальнего плавания? На шкафу и в углах комнаты были свалены предметы его увлечений. Они обозначали начало новой эпохи в Бориной жизни. Чаще всего начала эпох приходились на понедельники. Вот пыльные аквариумы, наполненные молодой картошкой. Два года назад в них плавали экзотические рыбы. Он снабдил половину поселка мальками барбусов, гурами и моллинезий. Больше брать никто не соглашался. Тогда повез Боря свое богатство на городской рынок, продал, к вырученным деньгам добавил из получки и отправил посылки с лимонами на молодежную стройку, где работали молодые сильные парни, тянули через тайгу линию электропередачи.

Подпирает шифоньер десятикилограммовая спортивная гиря. Пылятся на этажерке рукавицы на меху. Сшиты они прошлой зимой. Это когда Боря почувствовал в себе талант мастера мужского платья. Для начала решил сшить полушубок из овечьих шкур. Скроил. Оказалось — не хватает на рукава. Стал шить шапку. Вид в новой шапке был у Бабулича пиратский. Сделал из шапки рукавицы. Ничего… Очень славно в них в школьном дворе снег чистить.

Рядом с рукавицами фотоувеличитель и балалайка. Они повторили судьбу аквариумов и овечьих шкур.

Самым надежным увлечением в Бориной жизни оказался радиоспорт. В углу комнаты стояла на комоде неуклюжая любительская радиостанция. Приходя домой, Боря поворачивал тумблер и его одинокий дом наполнялся голосами. Эфир звучит, как океан. А чаще звуки напоминают голоса птиц. У Бори Бабулича появились друзья-радиолюбители во Владивостоке и Таганроге. Он связывался с ними и разговаривал о погоде. Мощность маловата. А можно бы связаться и с Францией. Говорят, во Франции есть женщины-радиолюбительницы. Может быть, его француженка так же одиноко живет на каком-нибудь острове Бора-Бора, похожем на морского ската без хвоста. Или на острове Олерон в Бискайском заливе, где часто штормит и на завтрак едят анчоусы. Нет у Бори Бабулича во Франции друзей. Зато в поселке Гусиха у Бори есть два друга. Пятиклассники Дима Желтоножкин и Никита Рысаков. В школьном подвале они смонтировали новую радиостанцию. Оставалось только приладить антенну на крыше — и можно ловить Францию. Правда, Боря не знает французского языка, но радиоспорт тем и хорош, что у радиолюбителей есть свои тайные шифры. Например, своей француженке он сказал бы «эйти эйт», это значит 88, и она бы поняла, что он ее обнимает и целует. Она непременно отстучала бы через весь эфир «73!» А значит, передала бы Боре самые-самые лучшие пожелания.

Боря макал картошку в блюдечко с крупной солью и воображал, как они с француженкой обедали бы паприкой и лангустами, пили на веранде кофе с пирожными… Потом играли на лужайке в гольф. Вот она, лужайка, упирается в соседний забор. Боря посмотрел на заросли лебеды и увидел, как по тропинке к его дому шагает милиционер Пантюшкин.

Увидев его, Боря подавился холодной картошкой. Может, пригнали бульдозер и собираются школьную кочегарку снести? В Гусихе давно собираются построить новую школу.

— Гражданин Бабулич! — круто и решительно произнес с порога Пантюшкин. — Вы подозреваетесь в одном нехорошем деле… Позвольте задать вам несколько вопросов…

Слова Пантюшкина упали на Бабулича, как дубовый шкаф. От этого известия перед глазами пошли круги, похожие на радугу над речкой Гусихой. Боря Бабулич даже голову потрогал, где от удара такого должна была появиться шишка величиною с конное ведро. Голова была повязана клетчатым носовым платком с узелками по углам. Перед обедом Боря загорал в гамаке.

— Где вы находились в ночь на двадцатое июля?

— Спал…

— Кто это может подтвердить?

Тут и пожалел Боря, что не женился в свое время на продавщице Люське Авдеевой. Была она толстовата, грубовата и даже отдаленно не напоминала француженку. Наступила трудная минута, а слово замолвить некому. Один как перст…

— Значит, никто подтвердить не может?..

— Не виноват я! — крикнул Боря неожиданно тонким голосом, как воздушный шарик «уйди-уйди».

Крик этот вывел Пантюшкина из себя, и он рявкнул:

— Вы скажете, что не находились в это время, между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, в доме гражданки Желтоножкиной? Дверь не выставляли и за гирю не дергали? Так?

— Это абсурд… — кипятился Бабулич.

— Так… — Пантюшкин медленно обошел вокруг стола и покосился на мигающий огонек Бориной радиостанции. Эфир звучал взволнованно, будто на разные голоса обсуждалась страшная весть — в Гусихе украли телевизор. — А вот этот предмет в дом гражданки Желтоножкиной ветром занесло?

И Пантюшкин положил на стол перед Бабуличем красную расческу.

Бабулич внимания не обратил на эту расческу. Потому что вспомнил, что ветер по-иностранному называется «трамонтана». Бывает и в Гусихе такой ветер, когда отрываются на крышах листы железа, хлопают калитки, катятся по дворам пустые ведра и весь этот шум, устроенный ветром, так и звучит одним словом: «Тра-мон-тана, тра-мон-тана…»

Тогда Матвей Фомич поднес расческу к самому носу Бабулича и помахал ею, как машут перед носом провинившегося и выведенного на чистую воду ученика: «Ты у меня дос-ту-каешь-ся…» Бабулич аж глаза зажмурил от красного мельканья.

— Я вас, гражданин Бабулич, спрашиваю — этот предмет в дом Желтоножкиных ветром занесло?

Бабулич открыл глаза и резким движением сорвал с головы носовой платок и взору Пантюшкина открылась Борина лысина. Неожиданная, как сопка в равнинном пейзаже.

— Вот это да… — ахнул Пантюшкин. И вспомнил наконец Борину странность — зимой и летом носить лыжную шапку. Никто не знал, какая прическа у школьного истопника. Оказывается, никакой…

— Да! — гордо сказал Бабулич.

— Может, вы нарочно голову обрили? — усомнился Пантюшкин. — Разберемся, откуда и как давно взялась ваша лысина! Экспертиза покажет!

Глава 10. Слухи

Если в Гусихе кто-нибудь варенье варит, то пахнет вишневым, к примеру, вареньем по всему поселку. И возле бани, и у почты, и у магазина.

Вот так же быстро, как запах вишневого варенья, разнеслись по Гусихе слухи — Желтоножкиных обокрали.

Говорили — кто что. Самые несусветные вещи. Будто ворвалась ночью в избу банда. Главарь на деревянной ноге и с пистолетом. Деревянной ногой дверь вышибал и пистолет направил прямо в Клавин висок. Дед Ваня в чулане запереться успел.

Клава Желтоножкина стала центром внимания гусихинских баб. Любопытные соседки шли своими глазами взглянуть на пострадавшую. Своими ушами услышать, как все было на самом деле. Головами качали и ахали, глядя на пустую тумбочку. Жалели Клаву очень. Скоро уж она и сама поверила, что воров была целая банда. Главарь деревянной ногой дверь вышибал, двое телевизор выносили, а еще один за гирю дергал.

— Спугнула их Мурка, я так себе думаю… — рассуждала баба Клава. — Она в открытую дверь-то вошла, темно… Не зря сказывают: «Вор, что заяц, — пенька боится…» У кошки глаза в темноте-то как светятся, жуть…

Димку бабка на улицу не выпускала, и у него уже сил не было в который раз выслушивать одно и то же. Дважды Никитка заходил. Они с Бабуличем заканчивали в школьном подвале монтаж новой радиостанции, а баба Клава — ни в какую!

— Нечего собакам хвосты крутить! — отрезала баба Клава и принялась рассказывать очередной гостье про то, как проснулась она в день рожденья, почуяла сквозняк босыми ногами и увидела на полу белые кошачьи следы.

— А почему белые-то? — удивилась соседка.

— Белые? — впервые задумалась баба Клава. — А бес их знает…

Димка решил отомстить бабушке за вредность. Он сказал как бы между прочим:

— Я в одной книжке читал, что шпион перешел нашу границу в медвежьей шкуре. Наши пограничники смотрят — следы медвежьи, а походка человечья…

— Ну, и поймали? — перебила испуганно баба Клава.

— А как же! Так и тут! Может, вор хотел милицию запутать!

— Что ты мелешь?! Что же он в кошачью шкуру обрядился? Я же Мурку своими глазами видела, как тебя сейчас…

— А почему я не видел? Почему дед не видал? Сама ее неделю назад выгнала, а теперь увидала! — разошелся Дима. — Это у тебя от страха галлюцинации…

— Чего? — чудное слово бабу Клаву и вовсе с толку сбило.

Она на соседку поглядела, а та говорит:

— У тебя, и правда, кошки нет, как ты ее могла увидать?

Баба Клава задумалась и во всех подробностях то страшное утро вспомнила. Как она сказала Мурке: «Брысь, блудня» и та направилась под буфет. Как под буфет залезла кошка, баба Клава видала, а как вылезла…

— Димка! — приказала она. — Ну-ка, загляни под буфет! У меня туда клубок давеча укатился…

Димка лег на живот и заглянул в темноту. Достал луковицу, облепленную паутиной.

— И все? — тревожно спросила баба Клава.

— Все…

— Ладно! — она решительно поднялась с табуретки. — Наведаюсь в милицию. Погляжу, как дела у Моти. А ты почему, Димка, про следы молчал, когда милиционер по избе ходил? Задним числом все умные…

Глава 11. Хромой Рыков

Таких неудач милиционер Пантюшкин не терпел ни разу в жизни. Версии отпадали одна за другой, пострадавшая Клава Желтоножкина каждый день наведывалась в милицию и грозилась пожаловаться в Москву. К тому же происходили фантастические вещи. Пантюшкину постоянно кто-то мешал. Вчера он вытащил из выхлопной трубы клок сена, а сегодня — чуть не упал с крыльца. Сунул ноги в ботинки, а ботинки оказались к полу прибитыми. Пришлось гвоздодером отковыривать.

— К нам никто не приходил, пока я спал? — грозно спросил он Кларису.

— Никто… — пожала плечами Клариса. — Только Клавин внук с каким-то пареньком. Старую радиолу спрашивали. Все какое-то старье собирают. Недавно я им старый приемник с подловки отдала.

Совершенно ясно, что кто-то чинит Пантюшкину препятствия. И потерпевшая хороша — внука на разведку засылает, не иначе…

Клариса видела, что Пантюшкин ходит, как в воду опущенный. Осторожно тронула его за плечо и спросила:

— Моть, а не отдать ли тете Клаве наш телевизор? Мы себе другой купим — цветной… По цветному, знаешь, как хорошо футбол смотреть — сразу видно, где чья команда. Дешевле уж новый купить, чем терпеть такое…

Матвей Фомич оживился. Может, и правда отдать? Закроется дело по краже и примется он за работу с новым настроением.

— А тебе не жалко?

— Мне тебя, Мотя, жалко… — прослезилась Клариса. — Таешь, как кусочек сахару в чае, прямо на глазах…

И Клариса свой «Рекорд» тряпкой вытерла.

Погрузил Матвей Фомич свой телевизор в люльку мотоцикла, брезентом укрыл и поехал медленно, чтоб не тряхнуть на кочке.

Клава Желтоножкина милицейский мотоцикл из окошка увидела, ко двору выскочила и кричит:

— Мотя, яблочек ты мой садовый! Неужели жулика настиг?!

Пантюшкин молча с мотоцикла слез, брезент откинул. Клава телевизор увидала и заголосила еще пуще:

— Что же ты, Ванюшка, в сарае копаешься? Телевизор вернулся, будем в избу заносить!

А уж как Пантюшкин доволен, что бабе Клаве угодил. Уж как рад, что поставит его сейчас на тумбочку, и дело с концом. Но баба Клава в люльку заглянула и, сделав губы сковородником, говорит:

— Мо-тя… Этот не наш. Этот у кого-то другого украли!

— Это мой… — заулыбался Пантюшкин. — Я вам его подарю. Тут экран больше, изображение крупнее. Скучно вам без телевизора. На пенсии это первое развлечение… Берите!

Клава Желтоножкина как зашумит на всю улицу Поперечную:

— Мы не бедные! Нам чужого не надо! И точно такой, как мой, тоже не возьму. Мне мой надо! Тот, что на тумбочке стоял. Он не работает три года, но я его даже на кино с буфетом не променяю! Надо тебя, Мотенька, пропесочить! Не умеешь ты жуликов ловить. В Москву пожалуюсь!

И Клава калиткой хлопнула. Пантюшкин, жутко расстроенный, на сиденье рухнул и мотоцикл завелся — ни с того ни с сего. Только хотел Матвей Фомич с места тронуться, как увидел, что ему наперерез идет черная кошка и несет во рту куриную шею. Он вспомнил Кларису и решил подождать, пока прежде него кто-нибудь пройдет. Когда неприятности полосой, поневоле начнешь бояться черных кошек.

Из переулка вывернулся хромой человек. Одна нога в ботинке, другая — в белых бинтах. На тихой скорости поехал Пантюшкин за хромым и узнал в нем стрелочника Рыкова, мужа тестомеса Капы.

«Не он ли следит за мной? — подумал Пантюшкин. — Не он ли выхлопную трубу сеном заткнул и прибил к крыльцу ботинки?»

Показалась странным Пантюшкину и то, что первой и единственной пришла по объявлению жена хромого Капа. Как возмущалась, как рассказывала про бедного дяденьку Васяньку, воду на столе разлила, кулаками стучала… Не отводила ли она таким образом подозрения от собственного мужа?

Милиционер буравил взглядом спину хромого и тот явно нервничал. Спина у него была широкая. Голову венчали черные кудри. Расческа вполне могла принадлежать ему. И телевизор такому под силу, и дверь. Пантюшкин прибавил газу, поравнялся с хромым и крикнул:

— Товарищ Рыков!

От окрика тот вздрогнул, остановился и сказал растерянно:

— Здорово, Матвей Фомич!

— Торопишься?

— Есть маленько…

— Садись, подвезу!

— Нет! — замахал руками Рыков. — Не трудитесь, тут рядом, доковыляю…

Явно испугался встречи с милиционером.

— Нет, уж садись! — сурово сказал Пантюшкин и Рыков послушно сел, пристроив на подножке забинтованную ногу.

— Где это тебя так угораздило?

— Да… гирей пришиб…

Пантюшкин опешил от чистосердечного признания и повез Рыкова не сразу в отделение, а к нему домой.

Возле дома Рыков спешно слез с мотоцикла и не успел милиционер рта раскрыть, как он бросился к канаве.

— Стой! — закричал Пантюшкин с ужасом глядя, как Рыков нырнул под мосток и скрывается в пыльных зарослях репейника. В два прыжка Пантюшкин настиг его, хотел ухватить за воротник, но Рыков спокойно поднял голову и сказал:

— Ох и вредная женщина эта Капка… Гляди!

Рыков отогнул куст репейника и Пантюшкин увидел две десятикилограммовые спортивные гири…

— Это пока я на перевязку ходил, она их в канаву выставила. А ведь и ногу пришиб этой гирей из-за нее… Я зарядку делал, а она как ставней ударит… Я от неожиданности гирю на ногу и поставил… Ну, что за человек?!

Глава 12. Письмо неизвестного

Баба Клава с самого утра была не в духе. Ее плохое настроение здорово сказалось на Димке с дедом. Только Димка хотел незаметно улизнуть со двора, как из огорода возникла бабушка с граблями наперевес и преградила дорогу:

— Со двора — ни шагу! Учительница на собрании велела вас к труду приучать, неслухов! Сложишь дрова, и марш морковку прореживать…

Димка поплелся собирать дрова. Очень он был расстроен. Потому что сегодня школьная радиостанция, которую мальчишки оборудовали в школьном подвале, впервые выходила в эфир. Чуть свет прибегал Никитка с одноклассником Петей Малиночко — торопили. Самое обидное, что Димка имеет к созданию этой радиостанции самое непосредственное отношение. Можно сказать, она появилась на его костях. Он еще может здорово пострадать из-за нее. Они рисовали с Никиткой радиолюбительские карточки на белом картоне. А этот Малиночко — так: сбоку-припеку и пожалуйста — присутствует при таком торжественном моменте. Вдруг с какой-нибудь экспедицией свяжутся или потерпевшим бедствие кораблем… Эх, как обидно…

— Гля! Гля! Гнется, как подневольный… — проворчала баба Клава. — А надо, чтобы дело в руках горело!

Она окинула двор хозяйским глазом и обнаружила еще один непорядок. Дед Ваня просто так сидел на бревне и чистил свой мундштук ее шпилькой.

— А! А! Еще один бестолочь! Поигрывает…

— Да, Клавдя, я в его годы пас коз в деревне… — поддакнул дед.

— Эка невидаль, он коз пас! Тогда все пасли! Бросай игрушку и дрова сложи с внуком… А то он один-то накладет…

Она выхватила шпильку из дедовых рук и ушла в избу.

Дед и внук складывали поленницу. На поленьях кое-где на круглых коричневых сучках застыли янтарные капли смолы. Как слезы на глазах.

«Вот вожусь тут с проклятыми дровами, а Никитка небось уже кричит в микрофон: «Всем-всем-всем…» Его могут услышать на Занзибаре, или даже откликнется король Хусейн из Иордании. Он тоже радиолюбитель. Разве это не здорово — обычному школьнику поговорить с самим королем. Правда, и Малиночко, и Рысаков еле тянутся по-английскому. Вот недавно Димка спросил Никиту, как по-английски собака лает. Тот посмотрел на Димку, как на дурака, и говорит: «Гав-гав… Как же еще… Все собаки одинаковые». Одинаковые да неодинаковые. По-английски собака лает: «Боу-боу…» Так что ничего особенного Никитка не сможет спросить у короля. Разве что: «Сколько вам лет?..» Но все равно… А если тонущий корабль попросит помощи, тогда школьная радиостанция прославится на весь мир.

Димка так рассердился на бабку, которая была врагом всяческого прогресса, что поленья так и замелькали в его руках.

— А ты, видать, в работе горя-а-чий… — крякнул дед. — Весь в меня!

Поленница была сложена. Дед хрустнул костями и выгнул грудь колесом. Из двери опять баба Клава высунулась:

— Что старый, что малый — за обоими догляд нужен!

Дед с внуком кинулись в рассыпную. Один кадушки из погреба вынимать, другой прореживать морковь.

Баба Клава вынесла во двор сито с чесноком и устроилась на бревне чистить чеснок. Тут хлопнула крышка почтового ящика — почту принесли.

Баба Клава велела кадушку на бок положить, чтоб проветривалась, а сама, вытряхнув из фартука шелуху, пошла вынимать почту.

Она ждала письма от зятя с дочерью. Они строили электростанцию на Сахалине. Баба Клава им пожаловалась в письме на свою жизнь. Что у нее телевизор украли и про Димку написала, как он пропадает на улице, а родной бабушке помогает из-под палки. Конечно, она не надеялась, что из-за этого зять с дочерью электростанцию бросят и прилетят, но все-таки хоть пожалеют…

В ящике мелькнул конверт, баба Клава торжествующе посмотрела на внука:

— Отлились мои слезоньки! Мать с отцом письмо прислали…

Баба Клава с письмом на приступок села. Дед пристроился было рядом, но она рассиживаться не велела, а велела в погреб лезть — подмести ростки от прошлогодней картошки.

Дед поплелся в погреб. Баба Клава любила сначала сама письмо прочитать, а потом уж вслух с дедом и внуком.

— Поджилки-то трясутся? — сказала она Димке, распечатывая конверт. — Трясутся, я вижу…

Обратный адрес читать не стала. Кроме как с Сахалина писем ей ниоткуда не шлют. Оторвала краешек конверта. Вынула сложенный вчетверо листок и потрясла конверт, как кулек с сахаром — не выпадет ли фотокарточка, фотокарточки не было.

А как развернула письмо баба Клава, так и бросилось ей в глаза, что почерк не дочери и не зятя. Те мелко пишут, убористо. Буквы, как бисер. А тут крупные и кривые. Почуяло Клавино сердце неладное, зажмурилась она от плохих предчувствий, но потом открыла глаза и прочла:

«Уважаемый товарищ Желтоножкина! Не хотелось Вас огорчать, но так вышло. В Москву не жалуйтесь. Телевизор на днях вернется, и Вы будете рады. Неизвестный».

Страшно и неприятно стало Клаве Желтоножкиной. Почудилось ей, что за сараем затаился небритый жулик и наблюдает за ней бессовестными глазами. Наблюдает день и ночь, иначе как бы он узнал, что она грозилась на Пантюшкина в Москву пожаловаться?

— Ну, что пишут? — раздался из погреба голос деда, гулкий, как паровозный гудок. Клава Желтоножкина вздрогнула и выронила письмо. Была она до того напугана, что показалось ей — внук это спросил.

— Известно что… — сказала она мрачно. — Пороть тебя велят по три раза в день…

Больше она ничего не сказала. Молча собралась и понесла письмо в милицию.

Хлопнула калитка, будто выстрелил стартовый пистолет. По этому сигналу сорвался с места Димка и, перепрыгивая через помидорные кусты, помчался к школе.

Глава 13. Тайна красной расчески

Пантюшкин крутил письмо и так и эдак, и на свет глядел, и штемпель под лупой рассматривал. Штемпель почтовый, гусихинский. Письмо брошено на почте или возле магазина. Стало быть — преступник жив-здоров, и Пантюшкин его задержит. Раскаялся, задрожал, как осиновый лист, понял, что с Пантюшкиным шутки плохи. Только так можно было объяснить это письмо. Один момент смущал Пантюшкина: откуда преступник знает, что Клава Желтоножкина грозилась пожаловаться в Москву? Значит, следует он за милиционером по пятам и не только чинит препятствия, но и наблюдает за действиями участкового. Едва ли это Бабулич, тот человек приметный…

— Ну, что, Моть… — нетерпеливо спросила Желтоножкина. Куда девался ее бравый вид. Выглядела она напуганно и жалко. — Тут уж, Моть, не до жиру, а, как говорится, быть бы живу… Ты бы мне охранника на ночь выделил, а то прямо ночевать страшно, как бабахнет!

— Спите спокойно! Считай, он у нас в кулаке! И, думаю, никто вас бабахать не собирается.

Клава Желтоножкина не совсем успокоилась, но ушла. Пантюшкин же все смотрел на письмо и размышлял, как над кроссвордом. Буквы печатные и корявые, будто писаны левой рукой. Пантюшкин погрозил кулаком невидимому врагу и стал думать дальше. Странным пером написано письмо. Не авторучкой, не фломастером… Ему пришла в голову мысль, что утро вечера мудренее, он запер письмо в сейф и направился домой.

Шагал Матвей Фомич по поселку и чувствовал, что дело по краже телевизора завершится не сегодня завтра. Настроение поднялось, и, когда он подходил к дому, даже захотелось читать стихи. Но в голове как назло не возникало ни строчки. И вдруг зазвучало откуда-то издалека:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

Дальше стихи забылись, но зато Матвей Фомич вспомнил, что написал их Александр Сергеевич Пушкин.

Пантюшкин поднял глаза и увидел, как на крыльцо поднимается его жена Клариса. На фоне высоких пушкинских строк она выглядела прозаически. Голова обвязана платком, в руках старое ведро.

Пантюшкин открыл калитку и ступил во двор. По двору от легкого ветра кружились белые перья. Одно из них было испачкано фиолетовыми чернилами. Перо взлетело и прилепилось к штанине форменных брюк.

Пантюшкина пронзила страшная догадка:

«Пушкин… Александр Сергеевич писал стихи гусиными перьями, и это письмо Клаве Желтоножкиной написано не иначе, как гусиным пером! Уж не Клариса ли написала его… В отместку за то, что Желтоножкина не взяла телевизор «Рекорд». Ведь Клариса знала, что пострадавшая грозилась пожаловаться в Москву! Все, хватит!»

Матвей Фомич взлетел на крыльцо, распахнул дверь, вбежал в комнату, не сняв пыльных ботинок. Клариса не испугалась его грозного вида, она склонилась над ведром и напевала грустную песню про молодого коногона.

— Сколько раз я просил тебя не вмешиваться в мои дела! — рявкнул Пантюшкин.

Клариса подняла на мужа недоуменный взгляд и пожала плечами. Пантюшкин поднял в воздух чернильное перо.

— Что это?

— Гусиное перо… — сказала Клариса.

— А что оно делало в нашем дворе?

— Валялось… Я там щипала гуся. Ты, конечно, не помнишь, — голос Кларисы становился все тоньше и переходил в жалобный плач. — Ты, конечно, забыл, что завтра исполняется пятнадцать лет со дня нашей свадьбы… Я думала, что это праздник, и решила зажарить гуся с яблоками…

— А почему перо в чернилах? — голос Пантюшкина упал.

— Потому что гусь меченый… — Клариса заплакала навзрыд.

Пантюшкину смертельно захотелось курить. Стихи улетели из головы, как хрупкие птицы ласточки. Он машинально хлопнул себя по карманам, не нашел сигарет и повернул к магазину за куревом. По дороге его кто-то окликнул. Обернувшись, он даже не сразу понял, что это продавщица Люська Авдеева. А когда понял, то мелькнула неприятная догадка — неужто магазин ограбили? Прическа у Люськи растрепалась и сережки качались от быстрого бега.

— Ну? — нетерпеливо спросил Пантюшкин.

— Это я Бабуличу расческу на день Красной Армии подарила… — виновато созналась Люська. — Он на мне жениться обещал. Я не заметила, что он лысый. Когда мы с ним зимой встречались, он ходил в шляпе «пирожок». Мы и поссорились из-за этой расчески. Он думал, что я на лысину намекаю…

Пантюшкин передумал идти за папиросами. К тому же три года уж как он избавился от этой вредной привычки. Так чего ж без повода давать себе слабину?

Большими шагами направился он к дому Бабулича, обдумывая первую фразу, которую он произнесет.

«Ну, что — умнее всех оказаться хотели? Думали, лысиной прикрыться? Не вышло!» или «Возьмите подарок вашей бывшей невесты…» — пять слов, и Бабулич сражен.

На заборе у Бабулича сушились старые огромные валенки. Пантюшкин внимательно посмотрел на них и увидел, что подшиты они не старым войлоком, как у всех в Гусихе, а подклеены резиной автомобильной шины. Матвей Фомич вспомнил белые следы на крыльце Клавы Желтоножкиной, которые смыло рассолом, глаза маленького плута Димки, и почти все стало Пантюшкину ясно.

Он повернул домой, складывая в голове речь, которую он скажет Бабуличу завтра.

По пути Матвей Фомич нарвал полевых ромашек на обочине дороги. Для Кларисы. Все-таки пятнадцать лет вместе прожили. Милиционеровой женой быть не просто. И человек она неплохой, душой за него болеет. А то, что в приметы верит, — недостатки у всех людей есть.

Глава 14. Шаль с кистями

Преступник в старых подшитых валенках шел по спящему поселку. Он катил перед собой угольную тачку, в ней лежал громоздкий предмет, укрытый старым пиджаком. На некотором расстоянии за ним крался человек, словно тень. Он жался к забору, вздрагивая от тявканья собак.

Возле дома Клавы Желтоножкиной двое — высокий и низкий — поравнялись. Один из них ткнулся в калитку, она распахнулась, скрипнув ржавыми петлями. Высокий вынул из тачки поклажу и, стараясь ступать бесшумно, зашагал к дому.

— Ух-ух-ух… — простонал филином тот, что пониже. Напугал кур на насесте и сказал тихо:

— Осторожно, опять упадет…

— Это только у таких разинь, как вы, все падает… — сердито ответил высокий.

Сенная дверь распахнулась от одного взгляда высокого. Секунду ночные пришельцы постояли, прислушиваясь к тишине, которую нарушал лишь ход часов да храп дедушки Вани. Никто не мешал им в этот ночной час.

Когда кукушка высунулась из часов, чтобы прокуковать полночь, в доме никого не было.

А в душе Клавы Желтоножкиной и в эту ночь не возникло никаких предчувствий. Она спала, провалившись в пуховую перину, крепко, как в молодые годы. Ей снился цветной сон. Будто она пела в хоре. На сцене поселкового клуба шел концерт. В два ряда стояли нарядные бабы и выводили песню про ямщика. Клава запевала. Ухватившись за кисти черной цветастой шали, она выводила чистым высоким голосом печальную мелодию. В первом ряду сидела ее соседка Груша и плакала, не вытирая слез. Как кончилась песня, нарядные пионеры преподнесли ей большой букет красных георгинов, и весь зал начал хлопать в ладоши. Она подошла к самому краю сцены и кланялась. На этом баба Клава и проснулась. И долго не могла понять, почему в зале продолжают хлопать, а она лежит на пуховой перине в полумраке спальни.

Только когда все смолкло, она поняла, что это не люди хлопали, а часы били шесть раз.

Клава не стала разлеживаться, встала проворно, и во двор пошла огурцы поливать да открывать ставни. Открыв ставни в горнице и глянув, как солнечный зайчик из бочки запрыгал по обоям, она не поверила своим глазам — на пустой еще вчера тумбочке стоял… телевизор. Перекрестилась баба Клава, хотя отродясь в бога не верила. Ей не померещилось. Телевизор стоял на тумбочке как ни в чем не бывало.

Клава побежала в дом, по пути ущипнув себя за руку — не снится ли… Сморщившись от боли, подошла к тумбочке. На ней стоял не старый КВН, а телевизор с большим экраном. На нем лежал пакет. Подумав, что это Пантюшкин силком втащил ей свой «Рекорд» пока она ходила в огород, она все-таки взяла пакет и развернула серую бумагу. В ней оказались облигации и письмо. Клава поднесла листок поближе к окну и прочитала:

«Уважаемая Клавдия Романовна! Не сердитесь на нас. Мы хотели обрадовать вас в день рождения новым телевизором, но произошло недоразумение. По дороге телевизор упал и сломался. Теперь он работает очень хорошо. Мы приносим вам его в дар вместо вашего старого от школьного радиоклуба «Гусиное перо». В старом телевизоре за крышкой оказались облигации (пятнадцать штук) мы их возвращаем и очень извиняемся. Желаем вам крепкого здоровья и долгих лет жизни».

Клава пересчитала облигации — все на месте. Нащупала под клеенкой бумажку, где были переписаны номера, сверила — совпадают. Телевизор посмотрела — ручки блестящие, экран большой. Прямо украсил горницу. О старом и жалеть не стала. Он самого первого выпуска, зять чинить отказался. А выбросить было жалко, все-таки вещь.

Села баба Клава посреди избы и стала размышлять — плохо или хорошо, что с ней такая история приключилась… Страху натерпелась — оно конечно. Пантюшкину столько беспокойства доставила. А ведь кто-то ей внимание оказал, совсем посторонний. Подумал ведь:

«Живет, мол, такая бабушка, и телевизор у нее никудышный… Дай, мол, ее порадуем. Узнали, именины когда… Вон! Заслуживает, мол, она такого уважения — дочь хорошую вырастила. И сама — не промах. Хорошим поваром была. В войну санитаркой раненым солдатам пела. А телевизор у нее хуже всех в Гусихе… куда это годится…»

Так размышляла баба Клава, и на глаза у нее слезы наворачивались.

«А как же дверь-то с петель сняли? Да телевизор старый громоздкий, как комод, — не проходил. Не сломали ведь, а аккуратненько в сторону поставили. А я их жуликами называла…»

Баба Клава слышала, что пионеры старым людям всегда хорошее тайком делают. Проснется человек, а у него дрова наколоты. Встанет утром, а огород выполот и полит. Она в кино про это видала, а тут и с ней такое случилось. И новый телевизор ей все больше нравился. Надо бы Моте сообщить, да зачем спозаранки беспокоить — пусть поспит. Работа у него больно беспокойная.

Баба Клава ручки блестящие погладила, а потом ее осенило — не Димкина ли это работа? Ведь телевизор попал в дом через запертую дверь.

— Митьк! — позвала она. Никакого ответа.

Она подошла к раскладушке, стянула одеяло, а там только смятая подушка. Димкин след простыл…

Глава 15. СП-31

В школьном подвале, тесно прижавшись друг к другу, сидели Димка, Никита Рысаков с Петей Малиночко и Боря Бабулич. Боря Бабулич был в наушниках и это придавало значительность его виду. Второй день работала школьная радиостанция «Гусиное перо». Столько событий произошло за эти два дня. Пете удалось поймать позывные нашего советского спутника. Сняв наушники, он от радости подскочил до потолка, а так как потолки в подвале низкие, набил шишку. Никита тоже хотел послушать спутник, но сигналы потерялись в далеком космосе. Димка очень сожалел, что пока остальные слушали голос Вселенной, он с дедом складывал дрова.

Сбылась и мечта Бори Бабулича — он услышал голос далекой Франции. Правда, это была не француженка, а француз по имени Джек. Француз спросил его про погоду и передал привет Боре и его мадам. А Боря передал привет мадам Джека. Он остался очень доволен знакомством и сел заполнять карточку, чтобы отправить новому другу. На белом картоне черной тушью было нарисовано гусиное перо. Как настоящее. Его нарисовал Никита. Он лучше всех в классе рисует. Не стыдно такой рисунок посылать Джеку.

Димка, затаив дыхание, слушал эфир и думал о том, будто вот сейчас в микрофон говорит вся планета разом. Кузнечики, дельфины, птицы, люди… И он все это слышит. Димка крутанул ручку и вдруг в школьный подвал ворвался далекий русский голос:

— Всем-всем-всем… — так всегда выходили в эфир радиолюбители. После этого они называли свой позывной и становилось ясно, где живет радиолюбитель — в Севастополе, Таганроге или на островах Фиджи.

— Всем-всем-всем… — повторил далекий голос. — Говорит «Северный полюс-31». Терпим бедствие! Льдина дала трещину, всех, кто нас слышит, просим сообщить в центр…

На этом связь оборвалась. Димка даже не успел нажать педаль, чтобы включиться и ответить: «Держитесь!»

Боря Бабулич замер с фломастером над карточкой Джеку, Никита с Петей, вытаращив глаза, смотрели друг на друга.

— Они же терпят бедствие… — повторил Димка, хотя все сами слышали обращение полярников.

— Абсурд… — сказал Боря и уперся пальцем в Северный полюс на карте, прикрепленной к стене. — Ума не приложу, что делать?

— Надо посылать в центр телеграмму! — подскочил Никита.

— Телеграмму… — возразил Петя Малиночко. — Почта закрыта и пока телеграмма придет в Москву, им уже никто не поможет…

Возникла пауза. В эту паузу и вошел в подвал Пантюшкин.

— Так-так… — сказал он. — Все в сборе? Очень хорошо! А я как раз пришел рассказать вам занятную историю, написанную гусиным пером… В наше время!

Боря Бабулич сказал:

— Матвей Фомич, об этом потом! Они терпят бедствие!

— Хватит, я думаю, шутить! — категорично сказал Пантюшкин. — Я давно обо всем догадался, просто тянул время…

— Как вы не понимаете? — подскочил к милиционеру Петя Малиночко. — Ведь в целом мире только мы, может быть, их и слышали…

И мальчишки наперебой рассказали Пантюшкину про сообщение полярного радиста.

Пантюшкин понял всю серьезность положения. Он завел мотоцикл и помчался с Бабуличем на заднем сиденье звонить в Москву в центр научных экспедиций. В конце концов он человек ответственный не только за порядок в родной Гусихе, но и на Северном полюсе.

Он сказал телефонистке, что ему нужно связаться с Москвой по чрезвычайно сложному делу. Через пятнадцать минут Пантюшкин, волнуясь и от волнения раскручивая форменную фуражку на голове козырьком вперед и назад, кричал в телефонную трубку: «Экспедиция СП-31 в опасности! Канал связи, видимо, вышел из строя. Льдина треснула! Кто связался? Да тут, ребята наши…»

— Их спасут? — спросил Димка.

— А как же… — вытер пот Пантюшкин. — Сейчас вылетит вертолет и будет все в порядке…

Вся история с телевизором после этого звонка в Москву показалась Пантюшкину такой мелкой. Даже не хотелось о ней говорить. Все думали об одном и том же — успеет ли вертолет на полюс?

— Мы вам все сейчас расскажем… — виновато сказал Димка. — Все честно…

И Пантюшкин наконец узнал подробности этого нелепого происшествия, которое не давало ему спокойно спать.

Глава 16. Нелепая история

От старого телевизора зависела судьба школьной радиостанции. В нем была та редчайшая деталь, которой не хватало ребятам и Бабуличу. Только в нем находился трансформатор такой мощности, что можно было услышать весь мир. Большие страны и маленькие острова. Димка еще весной просил бабку отдать негодный телевизор в школу, но она отказалась. Тогда радиолюбителей, а это люди азартные, вроде рыболовов, осенила идея — заменить бабкин телевизор на другой, с большим экраном. Решили, что самый для этого подходящий день — именины. Они думали, что проснется именинница утром, и радости ее не будет конца. Все продумали — до мелочей.

В полночь Боря Бабулич должен был подойти к дому Желтоножкиных, проухать филином, а Димка по этому сигналу открыть дверь. Боря вынесет старый телевизор, следом Никитка подвезет новый — его поставят на тумбочку, Димка запрет дверь и все получится замечательно.

Но в ту ночь все пошло наперекосяк. Димка ждал условного сигнала, притаившись на раскладушке. Время шло, никто не приходил. Димку разобрало любопытство, что произошло, и он решил сбегать в школу. Подумав, что если они разминутся, то дверь все равно открыта и операция свершится. Вслед за Димкой встала баба Клава накрыть полотенцем именинный пирог. Заодно она проверила — заперта ли на ночь дверь. Дверь оказалась незапертой. Поругав деда Ваню, бабка накинула крючок и легла спать. Так Боря Бабулич и предстал перед запертой дверью. Он снял ее с петель и вынес телевизор. Когда же он наконец встретил мальчишек с тачкой, оказалось, что в школьном дворе тачка налетела на кирпич, телевизор упал и в нем что-то разбилось. В общем, дарить на именины такой нельзя. Было решено самым срочным образом починить его, ближайшей ночью тайно внести в избу именинницы и сверху приложить извинительное письмо.

Но срочно не получилось. В телевизоре как назло разбилась редкая лампа.

Перепуганная бабушка подняла панику, милиционер Пантюшкин начал настоящее следствие. Получился не сюрприз, а настоящее уголовное дело… Мальчишки тянули время и старались помешать Матвею Фомичу. Вот-вот телевизор должен был возвратиться.

Бабе Клаве было не столько жалко старый КВН, сколько облигации, надежно спрятанные внутри него. Вот почему она так волновалась и грозилась пожаловаться в Москву. Она давно загадала на выигрыш от этих облигаций купить новый шланг и черную шаль с кистями.

— Выпороть бы вас, конечно, не мешало… — сказал Пантюшкин. — Серьезных людей в дурацкие истории впутываете. Хорошо, что я сам мальчишкой был… И учитывая благородство цели… Кстати, а почему вы письмо написали гусиным пером?

— Чтобы почерк изменить… — сказал Дима Желтоножкин. — И клуб наш называется «Гусиное перо», радиолюбители на карточках всегда что-нибудь рисуют — конные экипажи, старинные фонари, пальмы… А мы — гусиное перо. Сразу понятно, что живем в Гусихе…

Пантюшкин еще немного поругал мальчишек, но, решив, что в этой истории все-таки больше хорошего, чем плохого — шутка ли? экспедицию спасли! — отпустил всех с миром. И скоро в эфире над всей землей несся радостный мальчишеский голос:

— Всем-всем-всем…

Его слышали и в Таганроге, и на острове Фиджи, и на полярной станции.

Content

Тамара Федоровна Чинарева
Гусиное перо (детективная повесть)

Глава 1. Выстрел в спину

Глава 2. Утро

Глава 3. Кот Вавила чует преступника

Глава 4. Красная расческа

Глава 5. Патефон в голове

Глава 6. Продавщица Люська

Глава 7. Черная тень

Глава 8. Хитрый Васянька

Глава 9. Боря Бабулич

Глава 10. Слухи

Глава 11. Хромой Рыков

Глава 12. Письмо неизвестного

Глава 13. Тайна красной расчески

Глава 14. Шаль с кистями

Глава 15. СП-31

Глава 16. Нелепая история