Рэй Карсон

КНИГА ШИПОВ И ОГНЯ

Часть 1

Глава 1

Моя спальня освещена мерцанием молитвенных свечей. Книга со Священным текстом лежит на кровати раскрытая, со смятыми страницами. Колени все в синяках от долгого стояния на каменном полу, Божественный камень пульсирует в пупке. Я долго молилась — нет, слезно умоляла, — чтобы король Алехандро де Вега, мой будущий супруг, оказался уродливым, толстым и старым.

Сегодня день моей свадьбы. А еще сегодня мне исполняется шестнадцать лет.

Обычно я избегаю зеркал, но сегодня — особенный день, так что можно рискнуть. Видно не очень хорошо, хрустальная поверхность неровная, голова раскалывается, и меня шатает от голода. Но даже в размытом отражении свадебное платье просто прекрасно, оно сделано из шелка, блестящего, словно вода в ясный день, и украшено стеклянными бусинами, которые переливаются при каждом моем движении. Вышитые розы украшают подол и широкие манжеты рукавов. Это шедевр, особенно если принимать во внимание, насколько быстро его сшили.

Но я-то знаю, что вся красота платья значительно померкнет, как только его застегнут на мне.

Я делаю вдох и пытаюсь помочь. Нянюшка Химена и леди Аньяхи подкрадываются ко мне, вооружившись пуговичными крючками, с извиняющимися улыбками на лицах.

— Вдохни поглубже, солнышко, — руководит Химена, — а теперь выдохни. Все до конца выдохни, милая.

Я выталкиваю воздух из легких, выдыхаю до конца, пока не начинает кружиться голова. Фрейлины колдуют вокруг меня со своими приспособлениями. Я вижу в отражении, как лиф платья начинает морщить. Платье впивается в тело чуть выше бедер. В боку нарастает колющая боль, подобная той, что возникает, когда я поднимаюсь по лестнице.

— Еще чуть-чуть, Элиза, — подбадривает меня Аньяхи, но меня не покидает болезненное предчувствие, что когда я вдохну снова, платье сдавит мои легкие мертвой хваткой. Хочется сорвать с себя все это. Вот бы не выходить замуж.

— Вот и все! — восклицают они хором и отходят назад, чтобы восхититься своей работой.

— Как тебе? — осторожно спрашивает Аньяхи.

Наряд позволяет мне делать лишь малюсенькие вдохи.

— Я думаю… — Я мрачно смотрю на свою грудь. Декольте глубоко вонзилось в мою плоть. — Четыре! — восклицаю я отчаянно. — У меня четыре груди!

У нянюшки смешно меняется лицо. В прошлом году она заверяла меня, что моя округляющаяся грудь будет производить невероятный эффект на особ противоположного пола.

— Очень красивый наряд, — говорит Аньяхи, взглядом указывая на юбку.

Я качаю головой.

— Я просто сосиска, — выдыхаю я, — большая сарделька в оболочке из белого шелка.

Хочется плакать. Или смеяться. Я еще не решила.

Решение рассмеяться почти победило, но мои фрейлины приближаются ко мне и, тряся седеющими кудрями, ласково кудахчут что-то сочувственное и вдохновляющее.

— Нет, ты что, ты прекрасная невеста! — восклицает Аньяхи.

— Просто ты взрослеешь, у тебя молодой растущий организм. И такие красивые глаза! Король Алехандро и не заметит, что наряд сидит немного плотно.

Вот теперь я точно плачу, потому что невозможно вынести сочувствие и потому что Химена не смотрит мне в глаза, пока Аньяхи произносит свои утешительные лживые слова.

Через секунду я плачу уже из-за того, что вообще не хочу надевать это платье.

Пока я судорожно вздыхаю, Аньяхи целует меня в макушку, а Химена вытирает мне слезы. Чтобы плакать, необходимо глубоко дышать. Необходима целая прорва воздуха. Шелк натягивается, пуговки впиваются в тело, ткань рвется. Хрустальные бусинки звенят, падая на изразцовый пол, а воздух широкой рекой втекает в мои голодные легкие. Живот в ответ сердито гудит.

Мои фрейлины падают на колени и быстрыми пальцами пробегают по овечьим шкурам, служащим ковриками, по щелям между плитками, пытаясь найти вырвавшиеся на свободу пуговки.

— Мне нужна еще неделя, — говорит Химена с пола. — Всего лишь неделя, чтобы должным образом подогнать. Все-таки королевская свадьба привлечет внимание!

Все это и меня тоже пугает своей внезапностью.

Теперь корсаж достаточно просторен, и я могу сама расстегнуть оставшиеся пуговки. Я высовываю руки из рукавов и тяну платье вниз, пытаюсь снять его с бедер, но ткань снова трещит, так что приходится снимать его через голову. Я отшвыриваю его в сторону, не замечая, что юбка соскользнула с моей постели на пол. Вместо изящного наряда я надеваю грубую шерстяную одежду. Она кусает кожу, но зато она большая и бесформенная, а значит, волноваться не о чем.

Я поворачиваюсь спиной к моим фрейлинам, пытающимся навести порядок, и спускаюсь вниз на кухню. Все равно платье мне не подходит, так что лучше пойду и успокою головную боль и живот теплой выпечкой.

Моя старшая сестра Хуана-Алодия поднимает на меня глаза, когда я вхожу. Я надеюсь, что она хотя бы поздравит меня с днем рождения, но она лишь хмурится, глядя на мое платье. Она сидит у очага, спиной к округлой печи. Она элегантно скрестила ноги и покачивает стройной лодыжкой, поклевывая свой хлеб.

Почему не сестра, а я сегодня выхожу замуж?

Увидев меня, повар улыбается сквозь запачканные мукой усы и протягивает мне тарелку. Слоеная булочка на ней как будто сделана из золота, а сверху посыпана молотыми фисташками и полита медом. Рот сразу наполняется слюной. Я говорю, что мне нужно две.

Затем усаживаюсь рядом с Алодией, стараясь не задеть головой медный светильник. Она с отвращением смотрит на мою тарелку. Она не закатывает глаза, но я чувствую себя так, будто она это делает, и смотрю на нее в ответ.

— Элиза, — начинает сестра, но не знает, что еще сказать, и я решаю игнорировать ее, запихивая в рот булочку. Почти сразу же головная боль отступает.

Моя сестра меня ненавидит. Я всегда это знала. Нянюшка Химена говорит, что это потому, что именно я была избрана Богом на Служение, а не Хуана-Алодия. Бог должен был выбрать ее; она стройна и благоразумна, изящна и сильна. Лучше, чем двое сыновей, говорил папенька. Пока я жую, я рассматриваю ее — ее черные блестящие волосы и точеные щеки, ее четко очерченные дугообразные брови. Я ненавижу ее так же, как и она меня.

Когда папенька умрет, она станет королевой Оровалле. Она хочет править, а я нет, так что есть некоторая ирония в том, что я стану женой короля Алехандро и буду королевой вдвое большей и богатой страны, чем наша. Я не знаю, почему именно я должна выйти за него. Очевидно же, что король Джойи Д'Арена должен был выбрать красивую дочь, больше похожую на королеву. Я застыла, не дожевав, как только поняла, что он и выбрал.

Меня же ему просто предложили в ответ.

Слезы снова наворачиваются, и я стискиваю челюсти, пока не сводит лицо, потому что я скорее дам растоптать себя лошадям, чем раскисну при своей сестре. Представляю, что они там ему наговорили, чтобы он согласился на этот союз. Она была избрана для Служения. Нет, нет, ничего пока еще не происходило, но уже скоро, мы вас уверяем. Да, она свободно говорит на классическом языке. Нет, не красавица, зато умная. Слуги любят ее. А еще она красиво вышивает лошадок.

Теперь, наверное, он уже узнал более правдивые вещи. А еще он узнает, что мне быстро становится скучно, что мои платья растут вширь с каждой примеркой и что засушливым летом я потею как зверь. Я молю, чтобы мы подошли друг другу хоть как-нибудь. Может, у него в молодости была оспа. Может, он еле ходит. Я зацеплюсь за любую причину, лишь бы мне было все равно, когда он от меня отвернется.

Алодия доедает хлеб и встает во весь рост, выставляя напоказ всю свою грацию и статность. Она странно на меня смотрит — подозреваю, с жалостью, — и говорит:

— Дай мне знать, если… если понадобится какая-нибудь помощь. Пойду готовиться.

И она спешно покидает кухню, пока я не успела ответить.

Я беру вторую булочку. Теперь она совсем не имеет вкуса, но это все-таки какое-то занятие.

Через час папенька и я стоим на улице у базилики, закаляя меня перед свадебным маршем. Арочный вход возвышается передо мной; в тимпане над ним вырезанный из камня и окруженный солнечными лучами, ехидно подмигивает де Рикеза. За дверьми слышен гул публики. Удивительно, сколько людей успело приехать, получив извещение так поздно. Возможно, именно поспешность исполнения всей затеи и делает ее такой притягательной. В таких случаях обычно расползаются слухи о секретах и отчаянии, о беременных принцессах или тайных договоренностях. Мне плевать на все это, только бы король Алехандро оказался уродливым.

Мы с папенькой ожидаем сигнала герольда. Папеньке даже и не приходит в голову поздравить меня с днем рождения. Я поражена тем, что глаза папеньки блестят от слез. Может, ему грустно отпускать меня. А может, он чувствует свою вину.

Я ахаю от неожиданности, когда он прижимает меня к груди и с силой обнимает. Он почти душит меня, но я с радостью обнимаю его в ответ. Папенька высокий и сухощавый, совсем как Хуана-Алодия. Я знаю, что он не чувствует моих ребер, но чувствую его. Он стал мало есть с тех пор, как Инвьерны начали атаковать наши границы.

— Я помню день твоего посвящения, — шепчет папенька. Я слышала эту историю сотни раз, но от него ни разу. — Ты лежала в своей колыбели, в белых шелковых пеленках, перевязанная красными лентами. Первосвященник потянулся к сосуду со святой водой, уже готовый помазать твой лоб и назвать тебя Хуана-Аника. Но тут свет с небес омыл залу, и священник плеснул воду на пеленку. Я знаю, что это был небесный свет, потому что он был белым, а не желтым, как от факела, и потому что он был мягким и теплым. Мне захотелось одновременно смеяться и молиться.

Он улыбается при воспоминании, я слышу это по его голосу. А еще я слышу гордость, и мою грудь сдавливает.

— Свет сошелся в плотный луч над твоей кроваткой, и ты засмеялась. — Он треплет меня по голове, затем поднимает мою вуаль. Я слышу свой вздох. — Всего семи дней от роду ты уже хохотала. Хуана-Алодия первая подошла к тебе после того, как свет поблек. Твоя сестра сняла мокрое покрывало, и мы увидели Божественный камень, спустившийся прямо в твой пупочек, теплый и живой, голубого цвета, ограненный и твердый, как бриллиант. Именно тогда мы решили назвать тебя Лючера-Элиза.

Божественно освещенная, избранная Богом. От его слов я задыхаюсь, как и от его объятий. Всю мою жизнь мне напоминали, что мне суждено Служение Богу.

Из-за дверей приглушенно трубят фанфары. Папенька отпускает меня и опускает вуаль. Меня это радует; я не хочу, чтобы кто-то заметил мой ужас или скопившийся над верхней губой пот. Двери распахиваются, открывая огромный зал с изогнутым потолком и расписным полом. Пахнет розами и ладаном. Сотни силуэтов поднимаются со скамей, одетые в яркие свадебные цвета. Через вуаль они все выглядят как цветы из садика маменьки — оранжевые кусты бугенвиллии с точками желтой алламанды и розового гибискуса.

Герольд объявляет:

— Его величество, Хицедар де Рикеза, король Оровалле! Ее высочество, Лючера-Элиза де Рикеза, принцесса Оровалле!

Папенька берет меня за руку и поднимает ее на уровень плеча. Его ладонь такая же вспотевшая и дрожащая, как моя, но мы все-таки справляемся с проходом к алтарю, пока квартет наигрывает свадебный псалом на своих виолах. В конце прохода стоит мужчина, одетый в черное. Я вижу его нечетко, но он определенно не калека и не коротышка. И не толстяк.

Мы проходим мимо каменных колонн и дубовых скамей. Краем глаза я замечаю одну даму, мазок голубого цвета. Я замечаю ее потому, что она наклоняется и шепчет что-то, когда я прохожу мимо. Ее собеседник хихикает. Я сразу же краснею. К тому моменту, как я подхожу к моему высокому жениху, я молю об оспинах на его лице.

Папенька отдает мою скользкую руку мужчине в черном. Его ладонь большая, больше, чем папенькина, и он сжимает ее с равнодушным спокойствием, как будто моя рука на ощупь не напоминает мокрую дохлую рыбу. Мне хочется вырвать пальцы и, может быть, вытереть их о платье.

Сзади слышится эхо всхлипываний; без сомнений, это леди Аньяхи, у нее глаза на мокром месте с самого момента помолвки. Передо мной священник разводит трели о женитьбе, используя классический язык. Мне нравится этот язык с его певучими гласными, его звуки приятно произносить, но сейчас я не думаю об этом.

Есть вещи, которые я отказывалась решать с тех пор, как объявили о помолвке. Вещи, которые я откладывала, занимаясь учебой, вышиванием и поеданием выпечки. И вот, стоя здесь в своем свадебном платье, с рукой в мертвой хватке этого высокого незнакомца, я думаю о них, и мое сердце грохочет.

Завтра я отправлюсь в пустынную страну Джойя Д'Арена, чтобы стать ее королевой. Я оставлю дерево жакаранды за окном моей спальни цвести лиловыми цветами без меня. Я покину расписные стены своей комнаты и журчащие фонтанчики ради тысячелетнего замка. Я оставлю молодой живой народ и отправлюсь в страну, напоминающую мне огромного зверя, выжженную солнцем, с закостенелыми традициями, из-за которых мои предки ее и покинули в свое время. Мне не хватает смелости спросить папеньку или Алодию, почему они так решили. Я боюсь услышать, что они просто хотят избавиться от меня.

Но самое страшное то, что мне предстоит стать чьей-то женой.

Я говорю на трех языках. Я практически наизусть знаю «Войну прекрасную» и Священный текст. Я могу вышить подол платья за два дня. Но я чувствую себя маленькой девочкой.

Хуана-Алодия всегда любила дворцовые делишки. Это она объезжает страну верхом, руководит двором вместе с папенькой и очаровывает знать. Я ничего не знаю об этих взрослых женских штучках. А сегодня ночью… Я все еще не могу думать о сегодняшней ночи.

Вот бы мама была жива.

Священник объявляет нас мужем и женой перед лицом Бога, короля Оровалле и Золотой знати. Он опрыскивает нас святой водой, добытой из подземного озера, и затем поворачивает лицом друг к другу, говоря что-то о моей вуали. Я поворачиваюсь к своему новоиспеченному мужу. Мои щеки горят; они точно будут все в пятнах и блестящими от пота, когда он поднимет вуаль с моего лица.

Он отпускает мою руку. Я сжимаю ее другой рукой, чтобы не вытереть непроизвольно о платье. Я вижу его пальцы на кайме моей вуали. Они смуглые и большие с короткими, чистыми ногтями. Не похожи на руки школяра или руки магистра Геральдо. Он поднимает вуаль, и я моргаю, когда прохладный ветер овевает мои щеки. Я смотрю на лицо своего мужа, на черные ниспадающие волосы, на его карие глаза, теплее, чем корица, и на губы, такие же мужественные, как и его пальцы.

Что-то пробегает по его чертам лица. Нервозность? Разочарование? Но затем он улыбается мне — не жалкой и не голодной улыбкой, а дружелюбно, — и я слегка ахаю, мое сердце наполняется беспомощным теплом.

Король Алехандро де Вега — самый красивый человек, которого я когда-либо видела.

Я должна улыбнуться в ответ, но мои щеки мне не повинуются. Он наклоняется ко мне, и его губы прикасаются к моим — целомудренный и нежный поцелуй. Большим пальцем он слегка гладит мою щеку и шепчет так тихо, что могу слышать только я:

— Приятно познакомиться, Лючера-Элиза.

Тарелки с едой покрывают длинный стол. Мы сидим бок о бок на скамье, и наконец-то у меня есть какое-то занятие, помимо попыток избежать его взгляда. Наши плечи соприкасаются, когда я тянусь за кальмаром или бокалом вина. Я быстро жую, на ходу выбирая — зеленые чили, фаршированные сыром, или рубленая свинина под соусом из грецких орехов? Перед нами, на нижнем этаже, с кубками в руках кружится Золотая знать. Хуана-Алодия среди них, стройная и улыбающаяся. Они запросто смеются с ней. Я замечаю быстрые взгляды, которые бросают на мужчину рядом со мной. Почему они не подходят, чтобы представиться? Это не похоже на Золотую знать — упускать возможность обаять короля.

Я чувствую его взгляд на себе. Он только что наблюдал, как я засовываю в рот жареные анчоусы. Это меня смущает, но я не могу не обернуться, чтобы встретиться с ним взглядом.

Алехандро по-прежнему дружелюбно улыбается.

— Любишь рыбу?

С набитым ртом я произношу:

— Угу.

Его улыбка становится шире. У него красивые зубы.

— Я тоже.

Он протягивает руку и кладет в рот анчоус. Он жует и смотрит на меня, вокруг глаз собираются морщинки.

— Нам много чего нужно обсудить, тебе и мне, — говорит он тихим голосом, не проглотив еще свою рыбу.

Я сглатываю и киваю. Эти слова должны бы напугать меня. Но нет, напротив, радость разливается у меня в животе, потому что король Джойи Д'Арена думает, что я тот человек, с которым можно что-то обсуждать.

Банкет проходит слишком быстро. Мы немного разговариваем, но в основном я тупо молчу, потому что все, что я могу, это смотреть на его губы, пока они двигаются, и слушать его голос.

Он спрашивает о моем обучении. Я выбалтываю ему о моей столетней копии «Войны прекрасной». В его глазах вспыхивает интерес, когда он говорит:

— Да, твоя сестрица говорила мне, что ты сведуща в искусстве войны.

Даже не знаю, что сказать на это. Я не хочу говорить о Хуане-Алодии, я понимаю, как нелепо выгляжу — похожая на сосиску невеста-дитя, которая ни разу жизни не взбиралась на лошадь и использовала кинжал только для резки мяса. И все же меня завораживает война, и в истории своей страны я изучила каждое столкновение.

Тишина повисает над столпившимися дворянами. Я смотрю туда, куда смотрят все они — на небольшую деревянную сцену. Музыканты ушли — а я не помню, как стихли виолы, — и на их месте стоят мой отец и сестра. Обнаженной рукой с бронзового цвета кожей она поднимает кубок и произносит чистым звонким голосом:

— Сегодня мы стали свидетелями нового союза между Джойей Д'Арена и Оровалле. Да благословит Господь этот союз миром и пониманием, процветанием, красотой и, — она широко улыбается, — многими, многими детьми!

Весь зал взрывается смехом, будто это было самое остроумное благословление в мире. Мои щеки горят, и я ненавижу свою сестру сильнее, чем когда-либо.

— А сейчас пришло время пожелать счастливой парочке спокойной ночи, — продолжает она. Я была на тысяче свадеб. И все же я подпрыгиваю, когда леди Аньяхи сжимает мое плечо. С ней явилась стайка слуг, одетых в белое, с венками из бумажных цветов, чтобы проводить нас в супружеские покои.

Мы встаем, я и король, хотя я не понимаю как, так как мои затекшие ноги гудят. Мои запястья онемели, сердце бешено стучит. О боже. Я не знаю, что делать. Я быстро моргаю, чтобы не заплакать.

Слуги, хихикая и ухмыляясь, окружают нас и ведут из банкетного зала, а Золотая знать кричит вдогонку благословения. Я ловлю взгляд своего мужа. В первый раз с тех пор, как он поднял вуаль с моего лица, он избегает моего взгляда.

Глава 2

Наша спальня залита теплым светом и наполнена медовым ароматом свечей из пчелиного воска. Они сверкают по всей комнате, на подоконнике, на каменном очаге, на столиках красного дерева, стоящих около постели с балдахином.

Постель…

Справа таким же неподвижным изваянием, как и я, стоит мой муж, темная колонна в темноте, на которую я не решаюсь посмотреть, так что рассматриваю занавеси балдахина, недавно окрашенный красный хлопок. Слуги снуют взад-вперед и распахивают балдахин, привязывая его к столбикам постели. Огромное изображение де Рикезы в венце из солнечных лучей ухмыляется с одеяла. Я смотрю на условные черты лица, на языки желтого пламени, расположенные в углах, но леди Аньяхи засыпает одеяло розовыми лепестками, расправляет их пальцами, и я понимаю, что пялюсь в никуда.

Ярко-розовые лепестки роз добавляют свой аромат к густому медовому запаху комнаты, и я думаю о нашей усыпанной розами церемонии и том, как быстро его губы прикоснулись к моим.

Вот бы он снова меня поцеловал.

Это не был мой первый поцелуй. Первым был высокий мальчишка с нерешительным почтением, на свадебном пиру, мне было четырнадцать. Я пряталась в беседке, стесняясь танцевать, а он нашел меня и признался в любви. Его глаза ярко вспыхнули, отчего у меня горячо забилось сердце. Губы прижались к моим, на его языке я почувствовала базилик, но поцеловал он меня так, как я бы прочитала абзац из «Всеобщего руководства к Служению». Наизусть. Бесстрастно.

Я покинула банкет взволнованной, а следующим утром, когда мы с Хуаной-Алодией завтракали вареными яйцами с луком, она рассказала о том, как высокий сын графа затащил ее в беседку, признался в любви и попытался поцеловать. Она треснула его по носу и ушла, смеясь. Она сказала, он пытался затащить принцессу в постель.

Теперь Аньяхи целует меня в лоб.

— Девочка моя, — шепчет она. Затем с другими слугами она покидает нашу спальню. Перед тем как они закрывают дверь, я вижу огромного бронзового солдата в блестящих латах. Они носят красные вымпелы личной охраны царя Алехандро, и мне становится любопытно, неужто Его Величество не чувствует себя в безопасности. Но когда я смотрю на него, на его черные волосы, ниспадающие локонами на плечи, на его сильные загорелые руки, я забываю про охрану.

Я хочу больше, чем просто поцелуй. Но мысль об этом пугает до дрожи.

Мой супруг ничего не говорит, просто смотрит, не мигая, на усыпанное лепестками покрывало. Я бы очень хотела знать, о чем он думает, но не могу заставить себя спросить. Вместо этого я смотрю на его профиль и думаю о бесстрастном поцелуе графского сына. Кровь стучит в ушах, когда наконец я еле слышно произношу:

— Мне все равно, будет ли у нас сегодня близость.

Его плечи расслабляются, а губы сразу же трогает улыбка. Он кивает:

— Как желаешь.

Я поворачиваюсь и плюхаюсь на постель, несколько лепестков падают на каменный пол. Мне стало легче, но одновременно я разочарована его таким быстрым согласием, поскольку приятно чувствовать себя хоть немного желанной.

Скрестив руки на груди, король Алехандро прислоняется к столбику кровати. Теперь он смотрит на меня без напряжения, подозреваю, он обрадован не меньше моего. В свете свечей его волосы отливают красным, как Сьерра Сангре на закате.

— Итак, — весело произносит он. — Я полагаю, мы можем поговорить.

Какой же у него приятный голос! Глубокий и теплый.

— О чем? — быстро спрашиваю я.

Изгиб его рта превращается уже в широкую улыбку, будто луна вдруг засияла в летнюю ночь.

— Если ты, конечно, не предпочитаешь быть замужем за незнакомцем.

Замужем…

Внезапно это звучит настолько нелепо, что я не могу сдерживать хихиканье. Я прикрываю ладонью рот и смеюсь в костяшки.

— Я признаю, что есть некоторая неловкость, — говорит Алехандро, — но мне как-то совсем не смешно.

Его слова опечаливают меня. Я поднимаю взгляд в надежде, что не разозлила его. Он все еще улыбается, морщинки лучиками собрались вокруг его глаз.

Я улыбаюсь в ответ.

— Простите, ваше величество…

— Алехандро.

Я сглатываю.

— Алехандро.

Его красота что-то ломает внутри меня, и слова начинают сыпаться у меня изо рта.

— Папенька и Алодия всегда говорили, что я выйду замуж ради блага Оровалле. Я уже смирилась с этим много лет назад. И все же, мне только пятн… шестнадцать. Я надеялась, что у меня больше времени… И я не ожидала… В смысле, что ты очень…

Уверяю себя, что выражение его лица ни в коем случае не насмешливое.

— Ты очень добрый, — заканчиваю я, запинаясь.

Он перемещается на подоконник.

— Не передашь мне подушку?

Я стягиваю одну с кровати, такую круглую штуку с красной бахромой. Стряхиваю лепестки с нее, прежде чем бросить ему. Он с легкостью ловит ее, затем закидывает длинные ноги на подоконник и кладет подушку на живот. С согнутыми коленями и открытым взглядом он выглядит не намного старше меня.

— Итак, — говорит он, глядя в потолок. Я рада, что он готов начать разговор. — Ты что-нибудь хочешь узнать обо мне и о Джойе Д'Арена?

Я задумываюсь. Я уже знаю, что его первая жена умерла во время родов, что его сыну шесть лет и что Инвьерны атакуют его границы еще более упорно, чем наши, потому что у них есть морской порт. Джойя д'Арена — в основном пустынные, но богатые серебром и драгоценными камнями земли с пастбищами вдоль береговой линии. Я не так много знаю о них. Кроме…

— Что? — подсказывает он.

— Алехандро… Что тебе нужно? От меня.

Его улыбка исчезает. Слишком быстро, я волнуюсь, что разозлила его, мои вопросы всегда бесят Алодию, но потом он поворачивает голову, и на его скулы падает свет, он так красиво блестит на его вьющихся волосах.

Он вздыхает.

— Наш брак является частью договора, который я заключил с твоим отцом. И есть вещи, с которыми ты можешь помочь мне разобраться. Но в основном… — Он проводит рукой по густым черным волосам. — В основном, мне понадобится друг.

Алехандро смотрит мне в глаза и ждет моего ответа.

Друг. У меня есть друг — мой наставник, магистр Джеральдо, во всяком случае я его считаю другом. Нянюшка Химена и леди Аньяхи — тоже мои друзья, хотя они больше похожи на матерей. Я понимаю, что и мне друг тоже бы не помешал. Друг — очень утешительное слово, хотя и болезненное, но оно звучит не так страшно, как «жена».

Я очень волнуюсь оттого, что могу ему как-то помочь, пусть и таким странным образом.

— Мне кажется, — говорю я, чувствуя прилив храбрости, — что король богатейшей страны на свете не имеет проблем с друзьями.

Он смотрит на меня с удивлением.

— Твоя сестра говорит, что ты умеешь проникать в суть вещей.

Я уже хочу обидеться, но понимаю, что в словах Алодии, наверное, не было критики.

— Скажи мне, Лючера-Элиза. — Его губы складываются в улыбку, которая уже знакома мне. — Тебе легко заводить друзей? Как принцессе? Как единственному за сотню лет Носителю Божественного камня?

Я прекрасно понимаю, что он хочет сказать. Вспоминая графского сынка, пытавшегося поцеловать меня и мою сестру, я говорю:

— Ты тоже никому не доверяешь?

— Очень, очень немногим.

Я киваю.

— Я доверяю своей няне Химене и своей фрейлине Аньяхи. И, в некотором смысле, Хуане-Алодии тоже.

— В некотором смысле? Что ты имеешь в виду?

Надо собраться с мыслями, прежде чем ответить.

— Она моя сестра. Она хочет лучшего для Оровалле, но…

Что-то заставляет меня замолчать. Может, это глубина глаз, меняющих свой цвет от тепло-карего до практически черного. Я никогда не стеснялась жаловаться на Хуану-Алодию перед нянюшкой. Но перед Алехандро…

— Но? — торопливо спрашивает он.

Его взгляд так сосредоточен на моем лице, он так жаждет услышать, что же я хочу сказать, поэтому я выпаливаю:

— Она ненавидит меня.

Сначала король Алехандро ничего не говорит. Мне кажется, я разочаровала его, и мне хочется забрать свои слова обратно.

Затем он спрашивает:

— Почему ты так думаешь?

Я ничего не отвечаю. Несколько свечей потухли, что радует меня, так будет легче избегать его взгляда.

— Элиза?

Расскажи ему о Божественном камне, уговариваю я сама себя. Скажи ему, что Алодия просто завидует. Что она злится, что мне уже шестнадцать, а я не проявляю склонности к исполнению своей судьбы, как избранной Богом. Но его открытый взгляд призывает меня быть честной с ним, так что я говорю ему то, что не говорила никому.

— Я убила нашу мать.

Его глаза сужаются.

— Что ты имеешь в виду?

Мои губы дрожат, но я выдыхаю через нос и пытаюсь отстраниться от своих слов.

— Алодия говорит, что у мамы было два выкидыша. Поэтому когда она забеременела мною, она слегла. Она молила Господа о сыне, о принце.

Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы продолжить:

— Беременность была очень тяжелой, мать была слаба, и после того как я родилась, она потеряла много крови. Алодия говорит, что когда меня отдали в мамины руки, она увидела, что я девочка. К тому же темнокожая и толстая.

Я чувствую, как ледяной холод стискивает мои челюсти.

— Ее охватило горе, и она испустила последний вздох.

— Твоя сестра так сказала? Когда? Давно? — Хотя вопросы сыплются один за другим, его голос по-прежнему звучит участливо, будто ему действительно не все равно.

Но я не могу вспомнить.

Он приподнимает бровь:

— Год назад? Пару лет? Может, когда вы обе были еще маленькими?

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить момент. Это было, когда Алодия и я еще учились вместе. Наши головы чуть не соприкоснулись, когда мы читали «Всеобщее руководство к Служению». Когда магистр Джеральдо попросил ее рассказать историю Божественного камня, я прервала ее, зачитав пассаж слово в слово. Именно после этого занятия Алодия пошла вслед за мной на кухню и рассказала мне правду о смерти мамы.

Я не хочу, чтобы он знал, как долго я храню эти детские воспоминания, так что я молчу.

Он просто смотрит на меня, а я хочу спрятаться под ярким одеялом.

— Ты думаешь, она до сих пор винит тебя в смерти матери?

— Она не утверждает обратное.

Мой голос звучит очень резко и жестко, как у капризного ребенка, но я не опускаю взгляд.

— Я думаю, ты будешь удивлена, — говорит он.

— Чему?

— Многому.

Многое бы удивило меня, это правда. Легко удивиться чему-то, когда тебе никто ничего не говорит. К тому же я поняла, что до сих пор не знаю, чего он хочет от меня. Он мог бы найти «друга» в Алодии или среди молодых придворных. Король отмел мои вопросы, как если бы я была ребенком, так же, как папа и Алодия, а я позволила ему задавать свои, как последняя дура.

Прежде чем я смогла набраться смелости и снова поднять тему, Алехандро говорит:

— Я думаю, нам стоит поспать сегодня, потому что завтра мы уезжаем.

Он встает и начинает сметать лепестки роз с одеяла.

— Ты можешь спать на кровати, — говорю я, — а я лягу в кресле у окна.

— Кровать достаточно велика для нас обоих. Я посплю поверх одеяла, — отвечает он.

Я замираю, а затем бормочу:

— Отлично.

Я сметаю оставшиеся лепестки роз и снимаю покрывало. Уверена, сон ко мне придет не скоро. Даже пульсирующий камень в животе не может убедить меня для удобства снять свадебное платье, и не уверена, что ощущение спящего рядом Алехандро позволит мне расслабиться. Я задуваю свечи на тумбочке и проскальзываю между простынями, спиной к мужу.

Матрас колышется, когда Алехандро укладывается рядом со мной. Я слышу его дыхание, когда он гасит свечи со своей стороны. Внезапно я чувствую его теплые губы на своей щеке.

— Чуть не забыл… С днем рождения, Лючера-Элиза, — шепчет он.

Я вздыхаю в темноте. Я думала, что худшее, что может произойти с моим новым мужем, это если он отвернется от меня с отвращением. Я ошибалась. Хуже этого то, что он слушает меня, смотрит на меня. Вдобавок к его красоте, он еще и добрый.

Его слишком, слишком легко полюбить.

Я не сплю и лежу, широко раскрыв глаза, сердце колотится еще долго после того, как последняя свеча на камине гаснет и мужчина рядом со мной засыпает, ровно дыша.

Наша карета возглавляет длинную процессию, которая ожидает у выезда с мощеного двора. Личная стража Алехандро высится рядом с ним, их темные лица не выражают никаких эмоций. По пути к карете мы должны пройти мимо фонтанов и кустов жакаранды, сквозь строй придворных и слуг, держащих в руках пшено и лепестки роз. Алехандро тянется, чтобы взять меня за руку, но папенька хватает меня первым и сжимает в объятиях.

— Элиза, — шепчет он мне в волосы, — я буду скучать по тебе.

Я практически уничтожена. За последние год или два папа обращал на меня больше внимания, чем за все предыдущие годы. Он всегда такой занятой, такой далекий. Неужели это только из-за расставания он понял, что ему есть до меня дело?

— Я тоже буду скучать, — с трудом выдавливаю я, и слова ранят меня заложенной в них правдой. Я знаю, что никогда не буду ему так дорога, как Алодия, но люблю я его не меньше.

Он отпускает меня, и вплывает моя сестра. На ней простое платье из нескольких слоев синего шелка, который красиво струится по ее тонким плечам; ее лицо прекрасно, как у статуи. Оно останавливается прямо рядом с моим — я чувствую запах ее жасминовых духов и вижу крошечные морщинки вокруг ее карих глаз. Тревожные линии. Странно, что я не замечала их раньше.

Алодия сжимает мои плечи сильными пальцами.

— Элиза, — шепчет она, — слушай меня внимательно.

Что-то в ее поведении, в силе взгляда заставляет меня забыть шум фонтанов и гул толпы и сосредоточиться на ее голосе.

— Никому не доверяй, Элиза, береги Алехандро, нянюшку Химену и леди Аньяхи.

Ее голос звучит так тихо, что я сомневаюсь, слышит ли нас отец. Я киваю, вдруг почувствовав тепло, и Божественный камень вспыхивает жаром. Это предупреждение?

— Я посылаю с вами голубей, — продолжает Алодия. — Используй их, если нужно будет быстро связаться со мной. Когда приедете, не бойся заявить о себе. Не бойся быть королевой.

Она прижимается щекой к моей щеке и гладит мои волосы, вздыхая.

— Будь здорова, Элиза, сестренка.

Я стою в ошеломлении. Мой муж берет меня за руку и тянет через толпу провожающих к нашей карете. Я знаю, что я должна взглянуть на всех и улыбнуться. Я должна показать придворным последний, великолепный взгляд принцессы, уезжающей прочь к вечному счастью. Это то, что сделала бы Алодия. Но перед глазами у меня стоят слезы, лицо пылает, потому что моя сестра не обнимала меня так с тех пор, как мы были маленькими детьми.

Ступенька на карете слишком высоко, чтобы по ней можно было удобно забраться. Стража Алехандро наблюдает, как он карабкается, а затем тянет меня к себе. Я одариваю его благодарной улыбкой, затем замечаю пшено и лепестки роз, застрявшие в его черной шевелюре. Я трогаю рукой свою голову. Сколько же времени потребуется Химене, чтобы привести в порядок мои волосы? Моя нянюшка уже устроилась с леди Аньяхи в последней карете, и внезапно мне хочется увидеть их снова, дать посуетиться надо мной. Я решаю найти их при первой же возможности.

Мягкие сиденья сделаны из синего бархата, но они становятся жесткими, когда мы трогаемся в путь. Золотая знать душевно поздравляет нас, и на мгновение воздух наполняется пшеном, цветами и сумасшедшими взмахами рук. Окно кареты достаточно высоко, и я вижу через двор отца и сестру, скрытых празднующей знатью. Утреннее солнце поднялось высоко, разлив золотой свет на убранство моего обширного дворца, на его стены с красивой обивкой. Я замираю, заметив сестру. Ее глаза закрыты, губы шевелятся, будто в молитве. Солнце мерцает на ее влажных щеках.

Глава 3

Алехандро, кажется, рад возможности посидеть со мной в тишине. Я складываю руки на коленях, стараясь держать их неподвижно и казаться равнодушной, пока карета с громыханием увозит меня далеко от моего дома. Я все думаю, как же начать разговор. Аллодия всегда отпускает комментарии о строительстве верфи либо о ценах на шерсть, но с такими темами я себя точно буду чувствовать не в своей тарелке. Я должна спросить его о нашем браке и о том, почему сестра просила меня быть осторожной, но я думаю, что менее страшным будет просто молчать.

Карета кренится и останавливается. Дверь распахивается. Солнечный свет окутывает силуэт стражника, и я поднимаю ладонь к глазам, чтобы рассмотреть. В растерянности я поворачиваюсь к мужу.

— Все в порядке, Элиза, — отвечает он. — Стражник отведет тебя к твоей карете.

К моей карете? Я пытаюсь понять.

— Моей…

— Было бы глупо, если бы я и моя жена ехали в одной карете.

Я чувствую нервное покалывание на лице при слове «жена», когда до меня доходит смысл. Я читала о таких вещах. Во время войны важные лица не должны собираться вместе и становиться мишенью. Я киваю и опираюсь на руку стражника. Грубую, сильную и недружелюбную.

— Я буду заглядывать к тебе, когда мы будем останавливаться на обед, — говорит муж.

Я выбираюсь из кареты и удаляюсь вместе с недружелюбным стражником, который ведет меня к задней части нашей пыльной процессии. Деревья вдоль дороги склоняются под тяжестью белых цветов, и я больше не вижу дворец. Мой мозг закипает от напряжения, как будто я в кабинете магистра Джеральдо и погружена в чтение «Войны прекрасной».

Никогда не собирать в одном месте все мишени.

Я замираю и смотрю на стражника. Его лицо молодо и красиво, несмотря на жесткие черты и пышные усы. В его темных глазах мелькает раздражение, но он быстро справляется с собой.

— Миледи, мы должны пройти к вашей карете.

Его голос звучит грубо и напряженно, будто ему редко приходится говорить.

Не бойся быть королевой, сказала мне Алодия.

— Будешь обращаться ко мне «ваше высочество».

Мой голос звучит ровно и уверенно, как у сестры. Но чувствую я себя нелепо.

— А после коронации будешь обращаться ко мне «ваше величество».

Он поднимает бровь.

— Конечно, ваше высочество. Простите меня.

Но его взгляд выдает скепсис и насмешку.

— Как тебя зовут?

— Лорд Гектор, личный стражник Его Величества.

— Рада познакомиться. — Я вежливо улыбаюсь, так, как улыбнулась бы Алодия. — Лорд Гектор, что нам угрожает?

Мое лицо краснеет, и сердце бешено стучит в груди. В любой момент он сможет понять, что вся моя уверенность — это блеф.

Но его бровь опускается, и он кивает.

— Я не должен сообщать подробности, ваше высочество. Но я передам ваш вопрос Его Величеству.

Я не смею настаивать. Он сопровождает меня к концу процессии, где мои служанки уже открыли для меня дверцу. Она вся в пыли из-за того, что карета в самом конце, но они протягивают руки, чтобы помочь мне забраться.

Они хотят знать, почему я не еду с мужем. Неловкость на первых порах — это нормально, уверяют они. Не волнуйтесь. Вы быстро привыкнете друг к другу. Я скриплю зубами, разочарованная их слепой уверенностью, но одновременно чувствую благодарность по отношению к ним. Я опускаю взгляд, не в силах объяснить.

Мы снова отправляемся в путь. Внутри очень жарко, и моя кожа становится липкой. Если бы я была спортивной Алодией, я бы вышла и пошла пешком. Может, поэтому мой муж не хочет ехать со мной. Может, никакой опасности и нет.

Я замужем за незнакомцем, и никто даже не удосужился сказать мне зачем, кроме намеков на договор. Конечно, тот факт, что я — Носитель Божественного камня, имеет значение. Но пока мне никто не объяснит, придется попытаться разузнать самой.

Пока Химена вытирает нижней юбкой мой влажный лоб, а Аньяхи наливает мне прохладное вино из дорожной кожаной фляги, я молюсь про себя, прося Бога сделать меня немного сильнее и немного храбрее.

Наш путь лежит через джунгли и горы, разделяющие наши страны. Верный своему слову, король регулярно навещает меня. Во время остановок на прием пищи он подробно расспрашивает, удобно ли мне. Пышные ли подушки? Хочу ли я, чтобы моя карета поехала во главе процессии? Нравится ли вино? Он очень мил и внимателен, всегда берет меня за руку, смотрит мне в глаза, будто действительно ему до меня есть дело.

В ответ на вопрос, который я задала лорду Гектору, мой муж говорит, что джунгли — опасное место, полное потомков осужденных, сосланных в эти дикие места много веков назад, когда тюрьмы Джойи были переполнены. Но мы не можем рисковать и отправляться в морское путешествие в сезон ураганов.

Магистр Джеральдо говорил об этих Пердитос, Заблудших, застрявших в джунглях. Еще учитель говорил, что они держатся подальше от дороги, поэтому я не знаю, верить ли мне Алехандро.

Иногда дорога начинает круто подниматься в гору, и тогда моя спина удобно лежит на стенке кареты, и я могу дремать, несмотря на постоянную тряску. Но через некоторое время пустынные кактусы и королевские пальмы уступают место золотым дождевым деревьям, роняющим желтые слезы. Семена глухо стучат о крышу кареты с неравными промежутками времени, и это не дает мне вздремнуть. По ночам я беспокойно сплю в большой палатке со своими дамами.

Джунгли полны шумов. Крики птиц, вопли паучьих обезьян и жужжание насекомых — все сражается за внимание. Ветер не может пробиться сквозь листву и охладить нас, но мы слышим его гул ярусом выше. Это действительно самое оглушительное место, в каком я когда-либо бывала.

На утро четвертого дня в джунглях наступает тишина. Это происходит так внезапно и так бескомпромиссно, что я выглядываю за шторку, ожидая увидеть, что Бог перенес нас в другое место и другое время. Но шелково-хлопковые деревья все еще маячат над нами, их темные непроницаемые стволы окружены рассеянным светом. Те же самые пальмовые листья отчаянно парят вокруг них в поисках солнечного света.

В двух каретах впереди лорд Гектор спрыгивает с крыши на землю, обнажив меч.

Наша процессия большая и шумная из-за скрипа колес карет, фырканья лошадей и лязга доспехов. Тем не менее, до того джунгли и не собирались почтить наше присутствие тихим благоговением. Рядом со мной леди Аньяхи начинает бормотать молитву.

Затем вдалеке раздается барабанный бой. Я не могу определить, где именно, но дребезжащее эхо отдается пустотой в моей груди. Снова раздается грохот, уже ближе.

Кареты резко останавливаются.

Нет.

Стража Алехандро действовала интуитивно. Они почувствовали опасность и остановили процессию, чтобы занять круговую оборону. Куда ни кинь взгляд, везде листва, и если бы я высунулась из окна кареты, мои пальцы могли бы достать до пальмовых листьев. Впрочем, невидимое копье врага может достать меня так же легко.

Впереди виднеется небольшая поляна, где деревья расступаются по сторонам дороги.

— Лорд Гектор! — кричу я, мое сердце бешено колотится. Он смотрит на меня, его грудь вздымается с долгими, выверенными вздохами. Но я знаю, что все понимаю правильно. «Война прекрасная» посвящает целые эпизоды обсуждению тактики противника. — Езжайте вперед. Мы должны увидеть, как они подойдут!

Он кивает в ответ и выкрикивает приказ, пока новый залп барабанного боя пробивает брешь у меня в груди. Лошади в гневе брыкаются в ответ, но тянут нас вперед, к поляне.

— Аньяхи, Химена. Мы должны лечь вниз, подальше от окон.

Карета пошатывается, когда они сползают с сидений. Мы втроем неловко, с трудом протискиваемся в пространство между скамейками.

— Стража Его Величества самая лучшая в мире, — уверенно дышит Аньяхи. — Нам ничего не угрожает.

Однако ее рука сжимает мою до синяков.

Свободной рукой я тянусь к двери, пока не дотягиваюсь и не задвигаю защелку. Мысль о том, чтобы покинуть кареты, пугает меня, и я представляю нас троих, лежащих на земле. Я надеюсь, Аньяхи права, и нам не грозит опасность.

Барабанная дробь становится все быстрее и громче. Я ударяюсь плечом о скамью, когда карета трогается. Я не смею подняться, чтобы выглянуть в окно, но надеюсь, что мы уже на поляне. Я слышу шаги и глухие приказы лорда Гектора, затем металлический скрежет.

Что-то ударяется о карету. И еще раз. Вскоре каменный град начинает барабанить о деревянные стенки. Я слышу стук возле своей головы. Блестящие черные точки стрел протыкают стены насквозь буквально возле моего носа. Мое лицо горит. Слишком жарко, слишком душно, трудно дышать. Божественный камень в пупке леденеет, и я задыхаюсь от удивления. Он никогда раньше не остывал.

Я чувствую, как нагрелись панели под моими ладонями. Слишком сильно. Едкий запах горящего дерева режет нос, а Божественный камень продолжает пульсировать холодом, словно предупреждая.

Аньяхи скулит:

— Пожар!

Наша карета наполняется дымом, и снаружи раздаются отчаянные крики.

— Принцесса! — вопит кто-то. — Быстро к принцессе!

Но голос слишком далеко.

Я ищу на стенке кареты защелку двери. Она открывается, и мы вываливаемся в холодный, свежий воздух под карету. Я падаю на что-то, что трещит под моим весом. Аньяхи кричит.

У меня нет времени выяснять, насколько больно я сделала ей. Лошади чуют дым и начинают брыкаться в упряжке. Мы в любой момент можем оказаться под колесами. Я жалею, что у меня нет с собой ножа, чтобы освободить лошадей, почувствовать какую-то власть в своих руках. Карета кренится вперед. Позади и слева от меня я вижу ногу Аньяхи, неестественно вывернутую, лежащую прямо на пути колеса.

Мне становится плохо.

— Аньяхи, ты должна затащить ногу под карету.

— Я не могу! — рыдает она.

Я хватаю ее за подмышки и тяну. Химена делает то же самое с другой стороны, но Аньяхи большая, а я никогда не отличалась физической силой. Лошадь пятится назад. Кареты скрипят. В панике Химена и я дергаем Аньяхи к нам, но мы лежим под таким неудобным углом, прижавшись к земле, что, увы, это недостаточно.

Звенит сталь, карета трясется. Кто-то перерезал ремни упряжи, и слезы облегчения жгут мои глаза.

Не понимаю, что делать дальше. Карета нас прикрывает, но она горит. Сейчас дым уже облизывает днище кареты, свернувшись вокруг панели, словно пепельная змея. Перед глазами мелькают ноги. Наши враги — босоногие демоны, практически голые и разукрашенные в черно-белые полоски. Ножные браслеты из мелких костей гремят, когда очередной демон скрывается или снова выбегает из джунглей. Они выбегают, обходят, исчезают; затем появляются другие. У их атаки нет четкого рисунка. Она случайная, непрерывная, беспощадная.

В нескольких шагах от нашей горящей кареты видна огромная пещера, образованная корнями хлопкового дерева. Я бы могла быстро до нее добраться, и Химена тоже, но вряд ли это сможет сделать Аньяхи со своей сломанной ногой.

Я поворачиваюсь к своим фрейлинам.

— Мы должны выбраться отсюда, пока карета не упала.

Они кивают, и я вижу круглые щеки Аньяхи, вымазанные грязью вперемешку со слезами. Мое сердце делает скачок, я очень не хочу потерять одну из них.

— Химена и я пойдем первыми, — говорю я Аньяхи. — Потом мы вытянем тебя за руки.

Я очень надеюсь, что стоя у нас получится сделать то, что не получилось лежа под каретой.

— Аньяхи, только ты не должна кричать, как бы больно тебе ни было.

Аньяхи прерывисто дышит. Затем она отрывает полосу ткани от подола дорожного платья. Меня распирает от гордости за нее, когда она комкает ткань и засовывает себе в рот. Я готова, говорит ее взгляд.

Тем не менее мы ждем. Бой идет слишком близко. Оттуда, где мы лежим, мы видим обнаженные тела, окрашенные сапоги из жесткой телячьей кожи. Человек падает на землю прямо передо мной, и я залезаю обратно под карету. Его глаза открыты и выделяются белизной на черном лице. Его волосы такой же длины, как и мои, но скручены в толстые комки. Он лежит неподвижно. Осторожно, с бешено колотящимся сердцем, я вырываю каменный нож из его все еще теплой руки и запихиваю его за лиф своего платья.

Наконец я вижу хоть какой-то просвет в боевых действиях и делаю судорожный жест Химене. Мы выползаем на четвереньках из-под кареты. Стоит мне приподняться, как у меня подворачивается нога, но я упрямо встаю и выпрямляюсь. Пока вокруг никого не видно, мы подхватываем Аньяхи под руки. Она громко стонет в кусок тряпки, пока мы тянем ее. Ее глаза плотно сжимаются, лицо сильно краснеет. Затем она идет вяло, как будто в бессознательном состоянии. Пока мы тянем ее к пещере, я каждую секунду ожидаю получить стрелу в грудь. Пот стекает по моей спине и по животу. Позади меня у Химены распустился пучок, и ее волосы теперь свисают, растрепанные, ниже плеч. Постепенно мы подходим к границе джунглей. Земля уходит вниз, когда мы залезаем под корни. В темноте прохладнее и спокойнее. В маленькой пещере достаточно места для нас троих. Я пытаюсь отдышаться, крепко держа на плечах Аньяхи, я чувствую облегчение от того, что мы смогли проделать этот путь.

Сейчас мне гораздо лучше видно битву. Стражник моего мужа, кажется, в состоянии выстоять против этих странных дикарей. Они сражаются спина к спине, щитом заслоняясь от стрел. Тела с обеих сторон падают наземь, и мой желудок протестует против запаха горящей плоти. Наша карета превратилась в преисподнюю. Я чувствую, как Химена рядом вздрагивает, когда пылающий каркас обрушивается на землю, разбрасывая снопы искр во все стороны. Еще чуть-чуть, и мы бы сгорели.

За обломками кареты двое дикарей прижали одного из наших стражников к дереву. Мне не видно его лица, но я вижу его тело, застывшее в панике.

Один из дикарей бросается с криком вперед и вонзает каменный нож в грудь человека. Человек вовремя успевает уклониться, и вместо этого нож соскальзывает на предплечье.

Он борется слабо, ударяя левой рукой. Когда он снова мешкает, я понимаю, что все кончено. Разукрашенные тела почувствовали запах смерти. Они начинают совершать странные движения, словно танцуют. Присели, встали, поползли. Они похожи на кошек из джунглей, вся эта дикая грация и жажда охоты. Потом я мельком вижу лицо обреченного человека.

Алехандро.

— Нет!

Я выбираюсь из нашего убежища. Химена кричит что-то неразборчиво. Она хватает меня за руку, но я вырываюсь. Все вокруг словно замирает, пока я бегу к моему мужу, живот и грудь отзываются болью при каждом шаге. Когда я пробегаю мимо перевернутого дилижанса, я вынимаю нож из-за лифа платья. Я не знаю, что я собираюсь сделать, но я не могу позволить Алехандро умереть. Разукрашенные мужчины окружили моего мужа, не замечая меня. Они все ближе и ближе, Алехандро готовится отражать их нападения с мечом в руке.

Слезы отчаяния текут по моему лицу, когда я нападаю на ближайшего. Вместе мы падаем на землю, и я плачу и ударяю его снова и снова, пока моя рука не начинает блестеть, а плечо не разгорается от ударов лезвием.

Кто-то тянет меня. Это Алехандро. Я моргаю, чтобы очистить зрение, и вижу двух разукрашенных у наших ног. Он, должно быть, убил другого. Я должна поговорить с ним, и я открываю было рот, но что-то яркое притягивает мой взгляд. Темно-красное. Его очень много, оно течет по моему лифу, впитываясь в мою юбку. Языком я чувствую металлический привкус, и меня начинает трясти так сильно, что мои зубы стучат друг об друга.

Алехандро прижимает меня к груди и гладит по спине, бормоча слова, которые я не могу понять. Сражение идет на спад, и скоро я буду беспокоиться о своих сожженных вещах, или о раненой руке Алехандро, или о сломанной ноге Аньяхи. Но сейчас я не могу думать из-за тепла в груди Алехандро. Может быть, он пока меня и не любит, но в окружении смерти, в этот драгоценный момент общего на двоих облегчения, он держит меня в объятиях.

Из-за Заблудших мы потеряли пятнадцать человек. Другие же, как Алехандро, ранены, но их можно вылечить.

Пока Аньяхи спит, лорд Гектор распрямляет ее ногу и накладывает шину. Я отхожу подышать воздухом и вытереть кровь с лица широкими, восковыми листьями. Мое платье все грязное и пропитано кровью, уже побуревшей и тяжелой, но почти вся моя запасная одежда сгорела в карете. В моем желудке бурлит — я не помню, когда в последний раз я была так голодна, — но мне кажется смешным просить еды, пока все вокруг заботятся о раненых.

Позже лорд Гектор находит меня, сидящей на пне и уставившейся на листву.

— Ваше высочество, у нас есть пленный.

Я смотрю на него и замечаю, что его усы стали матовыми и липкими.

— Да?

Непонятно, зачем он мне это сообщает.

— Король Алехандро сказал, что вам решать, что с ним делать.

Мне? Мое сердце снова стучит.

Возможно, это проверка, чтобы оценить девушку, которой предстоит стать королевой. Или, может, Алехандро занят другими делами.

— Этот человек — убийца.

Я говорю это, чтобы дать себе еще время подумать.

— Одно ваше слово, и я казню его сам.

Мое горло сжимается при мысли об этом. Это неправильно, что у меня есть власть над чьей-то жизнью.

Я бы предпочла, чтобы никто не умер сегодня.

— Он может говорить?

— Да.

— Тогда у меня к нему есть несколько вопросов.

Лорд Гектор помогает мне подняться на ноги. В его глазах светится уважение, которого я прежде не видела. Оно согревает меня, но лишь на мгновение. Стоимость такого уважения слишком велика.

Разукрашенный заключенный сидит, окруженный мечами. Его руки связаны впереди, лодыжки закованы в цепи. Он знает, что его положение почти безнадежно. Он смотрит по сторонам на своих охранников, вращая белками глаз и понимая, что любой из них может воткнуть нож в его сердце.

Он видит, как я приближаюсь, и в его глазах появляется надежда. Или хитрость. Есть что-то непотребное в кругах краски по всему его телу. Они призрачные, тошнотворные. Подойдя ближе, я вижу полые косточки, вплетенные в его длинные густые волосы.

— Миледи, — говорит он. Его голос звучит абсолютно чисто и четко — и очень нелепо из уст дикаря.

Я едва не исправляю его обращение ко мне, но я не хочу раскрывать, кто я.

— Меня назначили решить твою судьбу. Есть ли хоть какая-нибудь причина, почему я должна тебя пожалеть?

Я думаю, что есть хорошая причина, но мне нужно знать, поймет ли он.

Он молчит, а затем говорит:

— Я могу вам помочь.

— Как?

— Я знаю джунгли. Я знаю их секреты.

Глаза у него огромные, как у загнанного зверя.

— Будешь ли ты отвечать на каждый вопрос? Честно? Без утайки?

Лорд Гектор утвердительно кивает на мой вопрос. Он-то думает, что у меня есть план, а мне просто не хватает мужества видеть, как кто-то умирает.

— Буду, — отвечает Заблудший.

— Тогда я освобожу тебя.

— Благодарю, моя госпожа!

Он наклоняется вперед, сжимая ткань платья на моей талии, и склоняет голову в почтении. Это обычное коленопреклонение вновь присягнувшего вассала, и я понимаю, что ненавижу это. Это слишком интимно, слишком опасно, даже несмотря на мечи, указывающие со всех сторон на него.

Он замирает. Его пальцы нащупывают Божественный камень под моей окровавленной юбкой. Я знаю, что он чувствует его. Граненый, твердый, как алмаз, но теплый, будто живой. Заблудший отшатывается.

— Ты! — шепчет он. Его глаза широко раскрыты и полны слез, он начинает задыхаться.

Кто-то бросается вперед, пятно седых волос и гофрированные юбки. Раздаются булькающий звук и падение тела о землю. Химена! Она отступает, и я вижу нашего пленника лежащим на спине, со шпилькой моей нянюшки, воткнутой в шею.

Я смотрю на шпильку — такую малюсенькую — на кровь вокруг нее, стекающую по его коже в почву джунглей.

— Мне очень жаль, солнышко мое. Я думала, он собирается напасть на тебя.

Она произнесла это так, как будто сообщала, что я опоздала на утреннюю молитву.

Не веря своим глазам, я смотрю на свою нянюшку, которая только что поразила меня скоростью своего передвижения. Интересно, почему человек должен был умереть, узнав, что в моем пупке заключена жизнь?

Глава 4

В эту ночь мы поем гимн о спасении и зажигаем молитвенные свечи за упокой умерших. Свечи — это глупо. Если Заблудшие снова атакуют, огоньки, плавающие, как звезды в мраке джунглей, сделают нас мишенью. Но мы все равно зажигаем их.

Ни одного из пятнадцати погибших я лично не знала, и когда король шепчет имена каждого, я не могу вспомнить их лица. Тем не менее, все во время путешествия были добры ко мне, и я оплакиваю потери, как и Алехандро. Пока мой муж говорит о них, я молюсь про себя, благодаря Бога за спасение своей жизни и жизни своих фрейлин. Божественный камень распространяет нежное тепло по всему телу, как это всегда бывает, когда мои молитвы идут от сердца. Через некоторое время напряжение в спине от перетаскивания Аньяхи переходит в слабую боль, и я чувствую себя восхитительно сонно.

Мой самый большой страх, как у маленькой девочки, заключается в том, что Божественный камень перестанет жить во мне, что он станет холодным и бездвижным, как обычный камень. Тогда я пойму, что время для выполнения моего Служения миновало, что я была слишком эгоистичной, или ленивой, или глупой, чтобы действовать. Поэтому я научилась радоваться тому, что камень отвечает на мои молитвы. Это признак того, что я еще не совсем провалилась.

Алехандро завершает церемонию, пробормотав «Selah!», и все уходят, чтобы подготовиться к завтрашней дороге.

— Лючера-Элиза.

Его голос звучит так мягко, что мне кажется, он мне пригрезился, но его глаза, в которых отражаются свечи, смотрят прямо на меня, пока он подходит ко мне. Раненая правая рука, затянутая серым поясом, надежно закреплена на животе.

— Алехандро.

— Я хотел поблагодарить тебя, Элиза. Гектор говорит, что ты действовала с поразительной смелостью.

Я не помню смелость. Только жар и страх.

— И… — он избегает моего взгляда, — ты, возможно, спасла мне жизнь.

Алодия притворилась бы, что она не заслужила похвалы. Она превратила бы ее в лестную речь о том, как он победил всех без посторонней помощи.

Но Алехандро застыл в панике, и если бы не мое вмешательство, он бы наверняка умер. Чувствуя смелость, я говорю:

— Да, я спасла тебя. Всегда пожалуйста.

Возможно, в этом и заключается мое великое Служение — спасти жизнь короля. Но Божественный камень все еще гудит в предзнаменовании.

Алехандро улыбается мне мальчишеской улыбкой, которая согревает меня так, как никогда не грел Божественный камень, и мое беспокойство исчезает. Я смущенно улыбаюсь в ответ.

— Ты скучаешь по дому, Элиза?

Я открываю было рот, чтобы сказать: да, я страшно по нему скучаю, но вдруг понимаю, что это неправда.

— Немного. Я просто никогда не была так долго не дома.

Хотелось бы снова почувствовать себя в безопасности, обнять папу и даже поучиться у мастера Джеральдо. Но я не тоскую по всему этому. Пока еще нет.

Сразу после этого Химена тихонько подходит ко мне, поэтому я извиняюсь и спешу уйти. Не очень-то я готова ее сейчас видеть. Не знаю, какие вопросы задавать.

Мы мучительно пробираемся сквозь джунгли еще целых пять дней. Устав от двойных дозоров и тряски в переполненных, оставшихся на ходу каретах, мы постепенно покидаем духоту тенистых зарослей после дождя и меняем ее на сухость пустыни у подножия горы. Джойя Д'Арена, Жемчужина Песков, простирается перед нами. Оранжево-красные дюны стелятся вдоль горизонта, залитые мягким теплым светом. Я знаю, что Джойя — суровое, выжженное солнцем место, но ветер и песок, припорошенные сумерками, кажутся бархатистыми и приветливыми.

Лорд Гектор ведет нас по краю пустыни на запад, в сторону моря. Я вижу темно-зеленую кромку, может быть, в дне пути от нас, но в звенящей жаре трудно понять. За пальмами нас ждет Бризадульче, столица Джойи. Алодия бывала тут как-то раз и вернулась с историями о чудесных оазисах, красивых зданиях из песчаника и веселых людях, которые сразу же ее полюбили.

Я уже всей душой желаю приехать, сразу же переодеться, заказать ванну и наесться до отвала. У меня начинает болеть голова только от мысли о свежих фруктах и холодном вине.

Мы разбиваем лагерь около ручья, что стекает с гор и течет на запад, к городу и морю. В позаимствованном нами дилижансе Химена просит меня снять платье, чтобы она могла его выстирать. Она помогает мне с кнопками, и мне уже немного легче, хотя я немного нервничаю от того, что она так близко. Она была матерью для меня столько, сколько я себя помню. Но я думаю о ее шпильке — кажется, она будет у меня стоять перед глазами всю мою жизнь, — торчащей из шеи человека, и удивляюсь, как же мало я знаю о ней. Я никогда не спрашивала. Откуда Химена? Когда она начала служить моей семье? Почему она выбрала меня как объект любви?

«Испорченная девчонка, — называла несколько раз меня Алодия, когда мы росли вместе. — Изнеженная только потому, что она Избранная».

Алодия права.

— Химена.

— Что, любовь моя? — Ее пальцы заняты развязыванием завязок у меня на спине.

— Мне очень жаль. Так жаль.

Пальцы останавливаются.

— Почему ты говоришь это, солнышко мое?

Слезы щиплют глаза.

— Я не знаю, кто ты, не знаю ничего о тебе. Я не знаю, кто Аньяхи. И это моя вина.

На этот раз моя нянюшка не отмахивается от моих возражений банальностью или слабой похвалой. Она просто берет и обнимает меня своими сильными руками.

Химена рассказывает мне, что она сирота. Маленькой девочкой она прислуживала священникам в трапезной и стирала их одежды. Один служитель, отец Донасино, приметил ее тихую трудолюбивую натуру. Он обучил ее читать и писать, чтобы она могла работать с важными историческими документами в монастыре на Амалюре, где она проявила особый интерес к «Всеобщему руководству к Служению». После нескольких лет гравировки драгоценных слов на сердце отец Донасино рекомендовал ее для службы моему отцу, который в то время был молодым князем.

— Я до сих пор навещаю отца Донасино, когда есть возможность, — говорит она, вешая мою юбку сохнуть за окном дилижанса. — Он не может читать. Так что я читаю вслух для него. Он любит места в Священном тексте об избранных Богом.

У нее прекрасная улыбка, от которой образуются радостные морщинки вокруг маленьких глаз.

— Он был так рад, когда Бог избрал тебя в день посвящения. Целью его жизни стало прожить так долго, чтобы застать следующего Избранного.

Я не помню отца Донасино. Я должна быть польщена тем, что человек, которого я никогда не знала, придает такое значение моему существованию. Но вообще это немного напрягает.

Мне приходит в голову вопрос:

— Будешь скучать по нему?

Химена кивает.

— Очень.

Она залезает в дилижанс и садится на скамейку рядом со мной. У нее крепкие и мозолистые руки. Я пытаюсь представить, как они старательно водят кисточкой по пергаменту. Всю свою жизнь я чувствовала ее грубые пальцы на моей спине, смотрела, какие они ловкие и способные. Способные убить шпилькой.

— Ты как-то странно на меня смотришь.

— В тот день. С заключенным.

Ее взгляд смягчается.

— Я так и думала, что ты спросишь.

— Ты двигалась так быстро, Химена! И ты точно знала, куда втыкать шпильку, и знала, что он не нападет на меня, и я…

Все звучит неправильно, как будто я обвиняю ее, что было бы смешно, так как она не единственная, кто убивал в тот день.

Но она смотрит на меня так же, как всегда, с бесконечным терпением и совершенной любовью.

— Солнышко мое, я хотела бы многое тебе сказать.

Она проводит по моей щеке костяшками пальцев.

Дилижанс трясется, пока она спускается по ступенькам.

— Нужно проверить, как там Аньяхи.

Мои руки покрываются мурашками, когда я смотрю, как Химена идет мимо спальных мешков и костров нашего небольшого лагеря. Я понимаю, что выглядываю из окна в одной рубашке и порванном белье.

На следующий день я еду в одном дилижансе с Аньяхи, которой нужно больше пространства, чтобы положить сломанную ногу на скамью. Всякий раз, как мы попадаем на кочку, она вздрагивает и покрывается холодным потом. Я ее расспрашиваю обо всем, о чем должна была спросить давно, а она в это время обмахивает себя веером.

Я узнаю, что моя фрейлина — внебрачный ребенок графа Сирвано, придворного моего отца. Ее статус был слишком спорным, чтобы составить политический брак, и в то же время слишком важным, чтобы отправить ее в монастырь. Все зависело от настроения ее отца.

— Расти в его доме было ужасно, — говорит она. — Кругом шептуны, болтавшие за моей спиной, и темные взгляды, брошенные вслед. Одежду я донашивала за старшей сестрой. Она рвала ее или заливала чернилами, прежде чем отдать мне.

Я поглощена своими мыслями, когда она вспоминает все это, потому что я знаю, каково это — иметь обожаемую сестру и все время находиться под пристальным вниманием, постоянно ловить на себе осуждающие взоры двора. Всю мою жизнь Аньяхи мне сочувствовала, обнимала меня и говорила, как ей жаль меня. Теперь я понимаю почему.

— Я добровольно пошла работать в прачечную. Просто чтобы уйти и почувствовать себя полезной. Однажды при дворе мой отец заметил мои руки, все в мозолях и трещинах. И он избил меня. — Она пожимает плечами, как будто это не сильно расстраивает ее. А может, так оно и есть. Аньяхи никогда не бывает долго в плохом настроении. — Он также решил, что если я так сильно хочу работать, то он подыщет мне что-то, подходящее моему статусу, такому уж, какой он есть. Он правда так и сказал, «такому уж, какой он есть». Так что он устроил меня прислуживать своей последней жене, которая была ненамного старше меня. Он думал, что это будет для меня наказанием, но мы с ней стали подругами. А когда твоя маменька забеременела Алодией, миледи порекомендовала меня Химене, которая тогда была фрейлиной королевы.

Я спрашиваю:

— Ты когда-нибудь жалела, что пришла во дворец служить моей семье?

— О боже, нет, конечно. Я любила твою маму. И Алодию, хотя она невыносимо независимая и упрямая. Но ты, Элиза… Ты — радость моей жизни.

Она хитро улыбается.

— А кроме того, кормят во дворце гораздо, гораздо лучше! Стряпню графа нужно было скармливать животным.

Я хихикаю, вспоминая ночь год назад, когда мы ползли вместе на кухню за кокосовым пудингом, прямо под носом у Химены. В Аньяхи всегда в равной мере сочетались сопереживание, хорошее настроение и озорство, идеальное дополнение в пару моей серьезной и тщательной нянюшке.

Аньяхи замолкает, обмахиваясь веером. Веки у нее тонкие и полупрозрачные, как ветхий пергамент. Она состарилась за то время, что я ее не видела. Я наклоняюсь и целую морщины у нее на лбу.

Она улыбается, ее глаза все еще закрыты.

— Ты хорошая девочка, Элиза. Бог был прав, что выбрал тебя.

Я судорожно сглатываю. Ее любовь ко мне всегда казалась мне глупостью, но я благодарна ей за это. Может быть, Бог послал мне ее не просто так. Может быть, он знал, что я нуждаюсь в ком-то, кто мог бы понять, хотя бы немного, какой может быть моя жизнь. Я осторожно вытаскиваю веер у нее из рук. Когда я взмахиваю им перед ее лицом, она вздыхает с удовольствием. Я остаюсь с ней еще долго-долго.

В ту ночь Алехандро говорит мне, что до моего нового дома осталось всего несколько дней пути.

— Это хорошо! — восклицаю я. — А то я уже плохо пахну.

Затем мое лицо вспыхивает и заливается жаром, сравнимым с пустыней летом. Эта несчастная поездка сделала меня слишком легкомысленной.

Но он только смеется в ответ.

— Вам еще далеко до лорда Гектора.

Он смотрит вправо, где королевский страж сидит, полируя свой меч. Он услышал комментарий короля, и его усы дернулись, но лицо осталось невозмутимым.

— Как леди Аньяхи? — спрашивает Алехандро.

Я пожимаю плечами.

— Она говорит, что нога уже гораздо лучше, но она всегда так позитивно настроена, что я не уверена. Она слабее, чем хочет казаться.

— Вы ее очень любите. — Его взгляд смягчается, или, может, это лишь отблески костра, но мне становится трудно дышать. Он смотрит на меня так пристально, будто я одна в этом мире. — Элиза?

— Я… Она мне очень дорога.

— Ей повезло, что она осталась жива. Гектор рассказал мне, как вы и леди Химена вытаскивали ее из-под кареты.

Я смотрю на песчаные сланцы, из которых сложен наш лагерь, несмотря на то, что король улыбается мне нежной улыбкой, о которой девушки потом могут думать часами. Позже, когда я буду лежать одна под одеялом, я позволю своей памяти оживить этот момент и усыпить меня. Я даже посмею надеяться, что начинаю ему нравиться, что он меня полюбит и будет рад, что мы женаты.

Но прямо сейчас у меня есть вопросы.

— Алехандро, а эти Заблудшие… Они же не всегда нападали на путешественников.

Мой муж проводит рукой по черным волосам.

— Нет, не всегда.

— Почему сейчас? Почему на нас? — Я хватаюсь за юбку, чтобы не суетиться. Сейчас он скажет мне, чтобы я не волновалась, что эти вопросы не для маленьких девочек, как обычно говорил папенька…

— Мы считаем, что они вступили в союз с Инвьернами.

Я не сразу нахожу что сказать.

— Почему вы так думаете?

— Теперь у них есть стальное оружие. Стрелы из мягкого светлого дерева, какие мы никогда не видели раньше. Кроме того, в прошлом году группа Заблудших убила трех торговцев и сделала это острым инструментом, используемым для колки льда.

Ледоруб. Я никогда не видела льда или снега, хотя читала о них. Но почему Инвьерны объединились с Заблудшими? Мне в голову приходит мысль.

— Единственная сухопутная дорога пролегает между Джойей и Оровалле, — размышляю я вслух.

Он медленно кивает, глядя на меня с таким интересом, что я чувствую, что прохожу испытание. Я вдруг понимаю, что мы не встретили других путешественников на дороге. Хотя во время сезона ураганов дорога должна быть наводнена торговцами.

— Рискованное решение — путешествовать по этой дороге сейчас. — Я стараюсь говорить мягко, не допуская ни тени упрека.

— Да, это было рискованно. Но наше путешествие было тайным. Не представляю, как они узнали.

— Может, это было случайное нападение?

Он пожимает плечами.

Но мой разум спотыкается о его слова. Тайное.

— О чем ты говоришь? Тайное?

— Мои люди в Бризадульче не ждут возвращения своего короля еще месяц или около того.

Своего короля. Тайное путешествие.

А королеву? Что-то в моем взгляде заставляет его напрячься.

Я глубоко вдыхаю.

— Они ведь вообще не знают обо мне?

Он качает головой.

— Нет. Они не знают, что я привезу с собой жену.

Дорога выравнивается, и наш путь становится более комфортным. Воздух наполнен жаром, но легче ощущается на коже из-за постоянного легкого ветерка. Размытые, коричневатые пятна портят горизонт. Песчаные бури, объясняет мне лорд Гектор, когда замечает, что я смотрю на него. Во время сезона ураганов ветер дует вглубь материка от океана, и образующаяся песчаная буря так сильна, что может содрать кожу человека до костей. Я рада, что мы поедем на запад, к морю, оставляя дюны далеко-далеко.

Я скучаю по Химене. Может быть, не стоило спрашивать о человеке, которого она убила. Теперь я чувствую нечто между нами, нечто огромное, неосязаемое и невысказанное. Она, как всегда, каждое утро помогает мне одеваться и заплетает волосы и каждую ночь взбивает мои гофрированные юбки. Но ее прикосновения резкие, а взгляд грустен и далек. Или, может быть, я себе это воображаю.

Аньяхи чувствует себя все хуже. Лорд Гектор подозревает, что она подхватила какую-то тропическую лихорадку, хотя никто, кроме нее, не заболел. Ее кожа, раньше темная, как у меня, стала пепельно-серой. Когда она дремлет, ее сон лихорадочен и беспокоен. Что-то пугает ее. Она часто выкрикивает мое имя, паникует, и мне приходится хватать ее липкие руки и шептать ей на ухо, пока она не успокоится. Когда она просыпается, она твердит, что не помнит ничего из своих снов, но я уверена, что это не так.

Мы в двух днях пути от Бризадульче, а у нас в карете стоит запах гниющей плоти. Я не врач, и несмотря на мое королевское воспитание, я совсем не сведуща в целительстве. Тем не менее, я не знаю лихорадки, которая могла бы вызвать такое зловоние.

Я отвожу Химену в сторону во время очередной остановки для перекуса орешками и сушеными дольками манго.

— Это не тропическая лихорадка, Химена. И не сломанная нога. Почему она…

Химена смотрит на мою руку. Я понимаю, что сжимаю ее слишком сильно, мои пальцы глубоко вонзились в ее плоть.

Я расстроенно убираю руку, но вдруг замечаю слезы в глазах Химены.

— Что это, Химена? Ты что-то недоговариваешь.

Нянюшка кивает и сглатывает слезы.

— Аньяхи ранена куда сильнее, чем мы думали. И она ничего не сказала нам. Ничего.

Ее дрожащий шепот и страх лжи камнем ложатся у меня на груди. Я никогда не видела, как Химена плачет.

— Ты имеешь в виду, сильнее, чем просто сломанная нога?

— Это другая нога. Там рана. Над лодыжкой. Когда мы вытаскивали ее…

Рана. Это просто рана. Ведь ничего страшного?

Химена продолжает говорить, а я почти ничего не слышу из-за шума в ушах. Что-то там об инфекции и о том, что слишком поздно ампутировать ногу.

Я мчусь обратно к карете. Аньяхи лежит, распластавшись по скамейке. Она стонет от лихорадки даже во сне. Я хватаю ее за ногу, ту, которая не сломана. Скрытые под юбкой, тряпки вокруг ее лодыжки влажные и коричневатые, будто в пятнах от чая. Когда я их разворачиваю, запах становится совсем невыносимым. Пахнет так, будто рыба полежала долго под солнцем, но слаще, словно гнилые фрукты. Аньяхи начинает метаться, когда я открываю ее рану.

Я содрогаюсь и прикладываю руку ко рту. Сиреневая и зеленая каша вместо кожи. Что-то черное и вязкое сочится из раны, кожа по краям жутко облезает.

Это мы виноваты во всем — я и Химена; мы сделали это, когда вытаскивали ее из-под кареты.

Есть только одна вещь, которую я могу сделать. Я падаю на скамью напротив моей фрейлины. Когда я закрываю глаза, Божественный камень начинает посылать теплые импульсы.

Я избранная Богом. Он непременно услышит мои молитвы.

На следующее утро Аньяхи пробуждается от температуры. Мое сердце стучит с надеждой. Всю ночь камень в моем пупке излучал спокойствие, означающее, что он услышал меня. Я уверена, что Аньяхи исцелится.

Целую минуту она пытается сосредоточиться. Увидев меня, она улыбается.

— Элиза, — шепчет она. Ее карие глаза светятся спокойствием.

Я глажу ее по лбу.

— Надо было сказать нам, Аньяхи. Ты должна была…

— Послушай меня.

Моя рука замирает на полпути.

— Элиза, у тебя прекрасная судьба.

Несмотря на ее мягкий голос, в нем есть что-то жесткое. Карета гремит, мои пальцы покалывает.

Она хватает меня за руку и сжимает.

— Ты не должна терять свою веру, дитя. Несмотря ни на что. Не сомневайся в Боге или в его выборе. Он знает бесконечно больше, чем мы можем себе представить.

Я качаю головой. Что-то не так. Она никогда раньше так не говорила со мной. Я открываю рот, чтобы сказать ей, что все будет в порядке, что я молилась за нее…

— Он так сильно любит тебя. Как и я. Обещай, что будешь доверять ему.

Я должна пообещать. Все, что угодно, лишь бы ей стало легче. Но я не могу найти слова.

Она вздыхает и закатывает глаза. Ее голос звучит очень тихо, когда она произносит:

— Ты — свет моей жизни, Элиза. Моя особенная…

Ее руки отпускают мои.

— Аньяхи?

Но она не отвечает. Она похожа на куклу со стеклянными глазами, застывшими с удовлетворением, губы слегка приоткрыты. Я осторожно наклоняюсь к ней, чтобы закрыть глаза кончиками пальцев, в надежде, что она просто уснула. Но тишину сна не спутать с тишиной смерти.

Глава 5

Я никак не могу очистить голову от тумана, хотя лорд Гектор так вежлив и деликатен со мной. Это слышно по тому, как понизился его голос и какие мягкие и медленные слоги получаются у него. Очень мило с его стороны.

— Мы возьмем ее с собой в город. — Химена говорит сквозь слезы. — Нужно похоронить ее достойно.

Лорд Гектор кивает.

— Тогда я начну готовить тело… вернее, даму для путешествия.

Я смотрю на них и понимаю, что Химена ответила ему, потому что я не могла.

— Нет.

Это слово сначала удивляет меня, но, подержав его немного во рту, я понимаю, насколько это правильное решение. Они ждут моих пояснений, а я стою, уставившись на пустыню. Она мерцает красно-желтым, отражая восходящее солнце. Неделю назад Аньяхи говорила мне, что всегда мечтала увидеть пустыню. Она говорила, что не может себе представить, что земля похожа на волны и простирается далеко-далеко, словно море.

— Мы похороним ее там. В песке.

Кожаные доспехи стражника скрипят, когда он кланяется. Я прижимаюсь к Химене, и она гладит мои косы.

Вечером второго дня, после того как Бог не услышал мои молитвы, мы доезжаем до Бризадульче. Я не замечаю города, потому что песчаник желтых стен сливается с пустыней. Мы проезжаем по аллее из кокосовых пальм, и вдруг перед нами вырастает стена в три раза выше человеческого роста. Я вытягиваю шею, рядом как раз проезжает лорд Гектор. Он смеется и говорит мне, что такие высокие стены построили для защиты от песчаных бурь.

Бризадульче совершенно не похож на Оровалле. Для начала, я чувствую вонь, будто из уборной, в которой закончилась солома. Улочки кривые и узенькие. Купеческие магазины и дома падают друг на друга, будто случайные груды детских кубиков. Я смотрю на все это с недоверием. Все вокруг высокое, тесное и тусклое, не понимаю, как люди могут жить в таком месте, зная, что всего в нескольких шагах есть бескрайнее небо и безбрежная пустыня.

Мы ловим несколько равнодушных взглядов — женщина, выбивающая одеяло из грубой ткани, двое мальчишек с изгвазданными коленками, перебегающие соседнюю улочку, высокий бородатый мужик, продающий кокосы, — но мы же едем в каретах, хранящих на себе следы от битвы с Заблудшими. Ничего королевского или заслуживающего внимания. Я рада этому обстоятельству, потому что сейчас не готова к вниманию.

Дорога идет вверх, пока мы углубляемся в город. Здесь все больше высоких зданий с чистыми линиями и яркими занавесками на окнах. Иногда в сумерках мелькает настоящее стеклянное окно. Раз пошли такие изменения в архитектуре, думаю, мой новый дом будет роскошным и поражающим воображение.

Но все оказывается не так. Стоящий на вершине холма в центре города, чудовищный дворец Алехандро — самое уродливое здание, которое я когда-либо видела. История Джойи Д'Арена отражена в лоскутном одеяле из песчаника и речного камня, штукатурки и дерева, коллективных усилий тысячелетия усердствовавших строителей. Окружающая стены земля бесплодна и сера, почти неотличима в сумерках от камня. Этому месту просто необходимы яркие пятна. Может быть, Алехандро позволит мне посадить бугенвиллию.

Факел освещает наш путь, пока мы огибаем дворец в направлении конюшни. Время от времени мы останавливаемся около стражников, и я слышу отдаленные голоса, хотя не могу разобрать ни слова. Наверное, Алехандро называет себя. Я представляю, как он рассказывает им обо мне. Я привел в свой дом самую замечательную, самую красивую женщину, чтобы она стала моей невестой! И сразу слуги начинают суетиться, готовя угощение, цветы и песни к нашему приезду. Я смеюсь вслух. Со дня свадьбы меня посещают странные мысли.

Я подпрыгиваю, почувствовав, как пальцы Химены сжали мое колено. Стало так темно, что я и забыла, что она сидит напротив меня. От необходимости объяснять свой смех меня спасает Алехандро, появляющийся в окне кареты и подсвеченный факелами.

— Элиза! — Он улыбается, словно мальчишка, показывающий свою любимую игрушку. — Вот мы и дома.

Дома. Я слабо улыбаюсь в ответ.

— Я сказал сенешалю, что мы устали после поездки и ничего не сможем делать. Кроме того, — улыбка становится извиняющейся, — я сказал, что ты — моя особая гостья и за тобой нужно ухаживать со всей любезностью. Так что дай мне знать, если тебе что-то придется не по душе.

Особая гостья. И все?

Он держит меня за руку, пока я выбираюсь из кареты. Но когда я собираюсь поблагодарить его, он не отпускает руку, а сжимает ее еще крепче и говорит:

— Я покажу тебе твою комнату.

Я киваю, сглатывая. Химена остается позади меня.

Мы оказываемся в песчаном каретном дворе, конюшни слева от нас. Темнота скрывает детали, но я слышу ржание лошадей и запах навоза с оттенком остроты свежескошенного сена. Справа возвышается тяжелый монолит дворца. Мои спутники снуют, разгружая кареты и вьючных лошадей. Я не вижу незнакомых лиц, что кажется странным. Всякий раз, когда папа и Алодия возвращались из похода, все слуги выбегали их приветствовать.

Значит ночью, никаких слуг, с черного хода, особая гостья.

Так или иначе, Алехандро решил сохранить меня в тайне.

Мне трудно держать руку в руке Алехандро, потому что я не уверена, что он обращает на это внимание. Мое сердце колотится где-то у горла от напряжения и, возможно, позора, как мы будем входить во дворец и пробираться по коридорам и лестничным пролетам. Химена следует за нами. Я читала «Войну прекрасную» бесчисленное количество раз, так что я знаю — я должна сосредоточиться на маршруте и узнать свое окружение. Но мне сложно думать, когда мое лицо пылает от унижения.

Мы останавливаемся у двери из красного дерева с резными виноградными лозами и цветами. Алехандро открывает ее, и мы заходим в прохладную комнату, освещенную восковыми свечами. У меня нет времени, чтобы рассмотреть все во всех подробностях, потому что Алехандро тянет меня к себе и слегка обнимает.

— Я прошу тебя никому не говорить о нас, ради меня, — говорит он, пока Химена проскальзывает к нам в комнату. Он выглядит так же, как в нашу брачную ночь, глаза цвета корицы отливают коричневым при свечах. — Я не готов сказать всем, что я женат. Я должен хранить это в тайне, пока не настанет нужный момент.

Король так на меня надеется, так хочет найти понимание. А мне просто нечего сказать.

— И я думаю, будет лучше, — продолжает он, — если ты пока никому не будешь говорить о Божественном камне.

Я закусываю губу и делаю глубокий вдох. Не буду же я плакать перед ним.

— Элиза?

Насколько я хочу помочь ему и завоевать его сердце, настолько я вдруг отчаянно чувствую, что все еще принадлежу себе. Поэтому я измеряю его лучшим взглядом Алодии, который она использует для ленивого повара и сестренки.

— Я доверяю тебе, Алехандро. На данный момент. Потому что моя сестра сказала мне доверять тебе. Но это единственная причина. Я очень надеюсь, что ты дашь мне и другие причины.

Я молчу, потрясенная, когда он обнимает меня и притягивает к себе.

— Спасибо, — шепчет он мне в волосы. Затем он отпускает меня, хватает за руку и подносит ее нежно к губам.

Меня бросает в жар от его поцелуя, но когда он желает мне спокойной ночи, я не в силах улыбнуться ему в ответ.

Алехандро выходит, закрыв за собой дверь. Я поворачиваюсь к кровати, высокой, из массивного дерева, с прозрачным балдахином и трехступенчатой лесенкой. Химена уже сняла покрывала. Она смотрит на меня с пониманием, ничего не упустив из моего разговора с Алехандро. Я больше не в силах сдерживаться. Рыдания сотрясают мою грудь, я шмыгаю носом и просто хочу заснуть и не проснуться.

Божественный камень как ледяной кулак лежит в моем пупке, извиваясь и задевая позвоночник. Я не могу дышать, легкие застыли в ужасе. Алехандро нависает надо мной. Он тянется к камню.

— Отдай его мне! — кричит он.

Я свернулась у изголовья кровати, как жук. Алехандро настиг меня. У него глаза хищника, они горят красным и выглядят по-кошачьи. Я понимаю, что внутри него, извиваясь под кожей, живет животное, я вижу это по тому, как он двигается, чувствую это по его запаху. Я не помню, как хватаю кинжал, но он ледяной тяжестью ложится в мою руку. Я бью и бью Алехандро ножом, пока кровь потоками не заливает мне предплечья и ладони, ноющие от ударов.

Я моргаю. Леди Аньяхи улыбается.

— Доверяй, — говорит она, протягивая руку к Божественному камню. Ее ногти вонзаются в кожу моего живота и скребутся вокруг камня. Огненные стрелы боли пронзают мои бедра и ноги. Она запускает пальцы глубже и тянет. Такое чувство, что мой позвоночник выходит через мой пупок. Боль слишком сильна, чтобы ее терпеть. Я пытаюсь дышать. Вдохи быстрые и неглубокие, но этого достаточно, чтобы я смогла закричать. Аньяхи отшатывается, пораженная. С ее пальцев, распухших и черных от инфекции, капает что-то малиновое. Она улыбается.

— Тебе пора просыпаться, моя Элиза.

— Элиза! Кто-то стоит у двери.

Я открываю глаза и вижу шелковый купол оранжевого и кораллового, отделанный стеклянными бусинами, которые мерцают в нежном утреннем свете. Химена приподнимает меня за плечо, и в этот момент снова раздается стук в дверь.

— Кажется, ты уснула, солнышко мое.

Мои мышцы просто растворяются в шелковых покрывалах, я разжимаю челюсти и глубоко дышу. Кровать очень пружинистая и мягкая. Такая, в которую девушка может полностью погрузиться, если ей не хочется встречать новый день. Но стук продолжается.

Я натягиваю одеяло до подбородка. Химена приветливо улыбается, когда я кричу:

— Входите!

Входит девочка примерно моего возраста. Она маленькая и красивая, с точеными скулами, изящная и изысканная, даже в домотканой шерсти. Она приседает в низком реверансе, который выглядит как танцевальный шаг, будто она собирается сделать разворот. Я пристально смотрю на блестящие черные волосы, выбивающиеся из-под ее шляпки горничной. Наконец я понимаю, что она ожидает разрешения обратиться ко мне.

— Говори.

Она стоит и улыбается. Один из ее передних зубов немного выступает вперед. Я сосредотачиваюсь на недостатке, пока она окидывает взглядом мое тело под одеялом и останавливается на моем лице. Черные глаза сверкают, будто она увидела что-то ценное. Она слегка приподнимает брови, а затем выражение ее лица становится пустым, и она опускает голову.

— Меня послали помочь вам приготовиться к завтраку.

У меня в животе урчит, и я думаю о свежем хлебе с медом и фиговых пирожных со сладким кокосовым молоком.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Косме.

У нее странный, ритмичный акцент жителя пустыни.

Я откидываю одеяло и сажусь. Пол где-то далеко внизу, и я медленно опускаю ноги, пока мои пальцы не касаются коврика из овчины.

— Косме, моя одежда пострадала во время путешествия. Нельзя ли найти для меня блузку и юбку?

Она хмурит брови в замешательстве.

— Наверное, я смогу найти корсет и платье… — Затем она вдруг судорожно вдыхает: — Вы из Оровалле!

Ужас наполняет меня изнутри. В корсете я буду похожа на чучело свиньи; к тому же, за исключением дня моей фальшивой свадьбы, я никогда не надевала на себя ничего ограничивающего движения. Женщины Джойи носят исключительно корсеты?

— Да, я прибыла из Оровалле. Можешь обращаться ко мне «леди Элиза».

Я ловлю одобряющий взгляд своей нянюшки.

Косме снова приседает в реверансе.

— Я посмотрю, смогу ли я найти что-нибудь для вас, леди Элиза.

И она уплывает прочь из комнаты, будто она принцесса, а я унылая горничная в закопченной одежде.

После ее ухода мы с Хименой немного осматриваемся. Всего в нашем распоряжении три комнаты. В моей спальне с огромной кроватью имеется туалетный столик, маленький балкон с видом на засохший сад, коврики из овчины и большие подушки с кисточками. В комнате поменьше — для горничной — стоят кровать и шкафчик. Прохладный атриум с гардеробной и купальня соединяли эти две комнаты. Бассейн квадратный и вручную облицован потрясающими синими и желтыми камушками. Светящийся фонарь наполняет атриум туманным золотистым светом. Нигде нет ни единого стула. Помнится, Алодия говорила, что в Джойе Д'Арена люди сидят на подушках.

Из моей спальни ведет еще одна дверь, но она заперта.

Комната не больше, чем была у меня дома, но наполнена глубокими цветами и дорогими тонкими тканями. Мне нравятся шелковый и марлевый балдахин у меня над кроватью и полоски на стенах. Но я скучаю по шуму фонтанов, по алламанде, вьющейся зелеными завитками у моего окна.

Пока мы ждем, Химена расчесывает мне волосы и заплетает косы. Я обожаю эти утренние часы, когда я чувствую ее пальцы у себя на голове, нежно теребящие мои локоны. У меня блестящие черные волосы, каскадом ниспадающие до талии. Химена обычно заплетает мне две косы, одну поверх другой, потому что волос слишком много. Аньяхи говорила мне, что еще у меня симпатичные глаза и губы. Несомненно, она была неправа, ведь мои губы похожи на жирных слизняков, а глаза слишком малы, к тому же их закрывают щеки, похожие на огромные гранаты. Но приятно иметь хотя бы что-нибудь одно красивое.

Косме возвращается с охапкой одежды. Она раскладывает все на кровати, и я задыхаюсь от великолепия. Так много цветов, так много тканей и отделок! Стеклянные бусы, зашитые в корсеты, инкрустированные жемчугом лифы, тончайшие кружева. Я пробегаю пальцами по подолу одного платья. Оно нежно-кораллового цвета, как мой балдахин, с легкой бахромой на юбке. Но оно маленькое. Сшито на утонченную девушку вроде Косме.

— …вы одного роста с королевой Розаурой, — говорит она, — и я подумала, что что-нибудь из этого подойдет.

Конечно же, не подойдет. Это настолько очевидно, что все это мне мало, что я смотрю на малышку-горничную. Она намеренно меня оскорбляет, только я не могу понять зачем.

Химена опирается сбоку на мое плечо, и все, что я могу сделать, это не плакать. Я смотрю на кафельный пол, на ковер из овчины, что подвернулся с одного конца. Нянюшка тихо шепчет мне на ухо:

— Я застирала вчера твои вещи в атриуме. Они почти высохли.

Я чуть не задыхаюсь от облегчения.

— Спасибо.

Косме ведет нас к огромной столовой с высокими потолками. С витражей льется синий свет. Люди уже сидят на подушках, когда мы входим, перед ними расставлены в ряд блюда, так что все проявляют небольшой интерес к нам. Мужчины гладко выбриты, женщины все в корсетах. Все ярко одеты и имеют пустые выражения лиц. Никто не произносит ни слова. Своего мужа я среди них не вижу.

Одна женщина встает, чтобы с улыбкой поприветствовать нас, я благодарно улыбаюсь ей в ответ. Она скользит вперед, с распростертыми золотыми руками. На загорелом лице очень сильно выделяются сияющие медово-карие глаза.

— Вы, должно быть, особая гостья Алехандро! — говорит она. Ее голос мягкий и высокий, как у молодой девушки. Лишь слабые морщинки и немного усталые глаза выдают, что ей около тридцати.

Я киваю, не зная, что сказать. Вот бы здесь был король, и я могла просто повторять за ним.

— Давайте, садитесь со мной.

Она хватает меня за руку, и я позволяю себе пройти вперед.

— Меня зовут княгиня Аринья. Я познакомлю вас со всеми после того, как вы поедите.

Вместе с Хименой я сажусь рядом с княгиней, влажные оборки юбки застревают у меня между ног. Странно, что княгиня не спросила, как меня зовут, и что она говорит о моем муже с такой фамильярностью.

Я пытаюсь не сильно проявлять интерес к еде, пока она наполняет деревянную тарелку различными кушаньями. Я смотрю на людей, сидящих вокруг меня, как они изящно едят и сразу же отводят глаза, когда я ловлю их взгляд. Столовая сделана из камня, она серая и огромная, слишком большая для такого количества людей. Я скучаю по своей уютной маленькой кирпичной кухоньке.

Княгиня Аринья кладет тарелку мне на колени.

— Это вам, леди Элиза.

Она уже знает мое имя. Я никого не просила обращаться ко мне таким образом, кроме Косме. Я бросаю взгляд на занавешенные двери, через которые мы вошли, но горничная уже ушла.

Я набрасываюсь на еду. Она довольно пресная, но все равно гораздо лучше, чем походная. Я жую пышные булки, вспоминая миндальную глазурь в сочетании с мягким яичным вкусом. Может, на кухне Алехандро согласятся поэкспериментировать с некоторыми блюдами Оровалле.

Затем я вспоминаю о Химене. Аринья не удосужилась угостить ее. Я передаю ей свою тарелку, улыбаясь. Она подмигивает мне и берет крошечный пирожок с заварным кремом. Когда я кладу блюдо между нами, я замечаю, что некоторые мои соседи странно смотрят на меня. Интересно, что я сделала не так. Может, они не привыкли к тому, что к прислуге относятся с уважением. Или я ем недостаточно изящно для них. Я кладу очередной кусочек выпечки в рот и отворачиваюсь.

Внимание людей переключается на дверь. Занавес отодвигается, и входит лорд Гектор, а за ним Алехандро. Я так рада видеть их обоих. Все встают и низко кланяются, а я сижу как дура и не знаю, что делать. Кланяется ли жена мужу в Джойе Д'Арена? Кланяется ли принцесса королю? Я кланялась отцу только на официальных мероприятиях.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, мое лицо пылает, когда я понимаю, что влажная юбка прилипла к ногам. Алехандро не видит, но уж княгиня Аринья точно тщательно изучает мой вид сзади. Я не смею одернуть юбку.

Алехандро шагает ко мне, улыбаясь, будто рад меня видеть. Его кожа свежа, волосы спадают со лба мягкими черными волнами. Мне нравится то, как они вьются у него за ушами, и нравится его волевой подбородок, контрастирующий с тонкими чертами лица. Алехандро берет меня за плечи и наклоняется, чтобы поцеловать меня в пылающие щеки.

— Я надеюсь, вы хорошо спали, ваше высочество? — громко спрашивает он.

Ваше высочество. Я буквально чувствую кожей общий взгляд соседей по столу, удивленно рассматривающих меня.

Алехандро поворачивается ко всем лицом.

— Вы со всеми познакомились, Элиза?

— Только с княгиней Ариньей, которая была чрезвычайно добра ко мне.

Слева от нас дергаются усы лорда Гектора.

Алехандро смотрит поверх моей головы на красивую княгиню.

— Да, я уверен, что она была добра.

Его взгляд скользит по комнате.

— Я хочу представить вам Лючеру-Элизу де Рикеза, принцессу Оровалле. Она у нас в гостях на неопределенное время от имени своего отца, короля Хицедара.

Я готова рассмеяться, когда все, кто был так равнодушен ко мне, принимаются кланяться. Значит, я принцесса Оровалле. Ну хоть что-то. Хотя, открывая им, кто я, мы выдаем им тайну о Божественном камне. В Оровалле каждый знает имя Носителя. Может, в Джойе Д'Арена дело обстоит иначе. Много веков назад, когда мои предки оставили земли Джойи, чтобы захватить нашу маленькую долину, немного осталось людей, следующих Божественному пути.

Алехандро жестом приглашает меня сесть.

— Не хотел прерывать ваш завтрак, простите меня.

Я с удовольствием сажусь, думая о том, что в следующий раз, когда я встану, надо будет выковырнуть юбку из зада. Алехандро садится между мной и княгиней Ариньей. Лорд Гектор встает на страже за королем.

Я с трудом выслушиваю вежливую чушь от остальных людей. Хорошо спалось? Как завтрак? Дайте мне знать, если что-нибудь понадобится! И, конечно, расспросы о дороге, на которые я отвечаю односложно, не желая обсуждать ужасную смерть Аньяхи или сражение в джунглях. Алехандро представляет меня каждому, но их имена превращаются в кашу в моей голове. Помню только графа Эдуардо, генерала Луз-Мануэля и, конечно, княгиню Аринью. Я обычно хорошо все запоминаю, и надо было бы записать имя каждого, но сейчас мне трудно озаботиться этим. Я до сих пор чувствую себя очень уставшей, и мне одиноко.

Я ловлю себя на том, что склоняюсь к Алехандро. Вот бы он обнял меня, как в день атаки Заблудших или как ночью, когда я сказала, что доверяю ему. Но я останавливаю себя. В этом душном городе я не его жена и, несмотря на нашу дружескую беседу в первую брачную ночь, вряд ли даже его друг.

Возможно, он ощущает мою внезапную печаль, потому что я вижу вопрос в его взгляде. Я изображаю слабую улыбку на своем лице. Из-за его плеча за нами наблюдает очаровательная Аринья. Она недовольно надувает губы, как будто вот-вот заплачет. Она встречает мой взгляд и опускает глаза в тарелку. Заинтригованная, я изучаю ее профиль. Есть что-то в ее глазах, широко раскрытых, будто от боли, и в том, как она тяжело вздыхает.

— Что такое? — шепотом спрашивает Алехандро.

Есть ли что-то между тобой и Ариньей?

— Эм-м… спасибо за то, что прислали ко мне Косме, она очень помогла мне этим утром.

— К тебе пришла Косме? Я не посылал эту девушку. — Его голос звучит встревоженно. — Я вообще никого не присылал, я собирался завтракать с тобой в твоей комнате. — Он еще больше понижает голос. — Косме — служанка Ариньи.

— Понимаю, — говорю я и действительно все понимаю. Аринья хотела разузнать об «особой гостье» Алехандро. Что она предпримет, когда узнает о нашем браке?

— Я могу запретить ей приходить к тебе.

Я уже собираюсь кивнуть, как вдруг придумываю кое-что получше. «Не бойся быть королевой», — сказала мне Алодия.

— Благодарю, но не стоит. — Я ухмыляюсь. Я еще не королева, но собираюсь ею стать.

Я наклоняюсь через него к Аринье.

— Княгиня?

— Ваше высочество? — Какой милый, безобидный голосок.

— Благодарю вас за любезность, с которой вы предоставили мне в пользование вашу горничную. Я трагически потеряла свою фрейлину в нашем путешествии через джунгли, и появление Косме было как нельзя кстати.

— Всегда к вашим услугам, — отвечает Аринья, улыбаясь, отчего становится похожей на кошку.

— Я бы хотела узнать, не согласитесь ли вы предоставить мне ее на все время моего пребывания? Она отлично справляется с работой.

Ее лицо застывает на миг, столь краткий, что я почти верю, что сама придумала все это.

— Разумеется, ваше высочество. — Она кивает головой в знак безоговорочного согласия.

— Благодарю вас.

Несколько довольно длинных абзацев «Войны прекрасной» посвящены искусству приближения к себе врагов, и я точно знаю, Алодия это одобрила бы. Я завершаю завтрак с подлинным удовольствием, смакуя маленькие пирожки с острыми сосисками.

Глава 6

После завтрака лорд Гектор отводит меня в сторону. Я смотрю в его темные глаза — даже более темные, чем глаза Алехандро, на его суровое лицо с усами. Его кожа очень обветревшая и испещрена шрамами, что удивительно для его молодого возраста, но я не думаю, что он недобрый человек. Жесткий, трудный, но не недобрый.

— Ваше высочество, Алехандро приказал мне предупредить вас, — произносит он быстро и тихо. — Весь дворец и весь Бризадульче в вашем распоряжении, но куда бы вы ни пошли, вас всюду должна сопровождать Химена. Иначе это может быть небезопасно.

Я киваю, удивленная и его словами, и тем, что Химена предполагается способной меня защитить.

— На самом деле, — продолжает он, — если у вас нет планов на сегодня, Его Величество приказал мне провести для вас экскурсию.

Конечно, у меня нет никаких планов.

— Благодарю вас, лорд Гектор, я буду весьма рада.

Будь я сейчас дома в Оровалле, я бы готовилась к уроку мастера Джеральдо. Но что мне делать здесь со своим свободным временем?

— В таком случае через час. — Он кивает и возвращается к Алехандро.

Я отправляюсь в свои покои, чтобы написать письмо.

Дорогая Алодия,

Химена и я в целости и сохранности прибыли в Бризадульче. С прискорбием сообщаю, что из-за тропической лихорадки мы потеряли Аньяхи.

Мне нужен твой совет. Алехандро предпочитает держать в тайне факт нашей женитьбы. Он говорит, что сейчас для этого неподходящее время. Также он не хочет раскрывать, что я являюсь Носителем Божественного камня. Предполагала ли ты, что такое может случиться? Стоит ли мне и далее доверять ему?

С почтой я пришлю более подробное письмо, но подозреваю, что оно нескоро доберется до тебя. Пожалуйста, напиши, что ты думаешь, так скоро, как только сможешь.

Передай мои слова любви папеньке.

Элиза.

Я делаю три копии письма, надеясь, что моя сестра сумеет почувствовать мои злость и страх в суровых росчерках пера. «Из-за тропической лихорадки мы потеряли Аньяхи». Такая серьезная, ужасная весть — и сокращена до одной жалкой фразы, но это все, что я могу послать на ножке голубя. Я сворачиваю маленький пергамент и прячу его в цилиндр длиной не больше фаланги моего пальца. Химена берет их — все три с легкостью помещаются в ладони — и уходит из наших покоев в голубятню. Я быстро молюсь, благодаря за то, что голуби моей сестры пережили наши тропические испытания.

После этого я горько усмехаюсь. Как быстро и неосознанно пришла молитва. Это просто привычка приписывать Богу все хорошие вещи в мире. Впервые в жизни я задумываюсь, могу ли я поблагодарить кого-то другого. Например, солдат Алехандро. Или даже себя. Это мы победили в тот день, а не Бог.

Я кладу пальцы на живот. Даже сквозь хлопок юбки чувствуется, что камень на ощупь гладкий и теплый, а это значит, что Бог — или кто там — здесь. Кто-то поместил эту штуку в мой пупок, со всеми этими горячими подтверждениями и холодными предостережениями. И через него же кто-то отвечает на мои молитвы ощутимым комфортом.

Но этот же кто-то пропустил мои молитвы и позволил моей фрейлине умереть. Это бессмыслица, но последним желанием Аньяхи было, чтобы я не утратила веры. Сейчас я слишком многим верю. Моей сестре, Химене, Алехандро и даже самому Богу. Боже, мне нужно что-то большее, чем это. Если ты любишь меня, как сказала Аньяхи, пошли мне что-нибудь, ради чего стоит продолжать жить. И как можно скорее. Нежное тепло распускается у меня в животе, расцветает и охватывает руки, так что они начинают блаженно покалывать. Точно так же было в ту ночь, когда я спорила с Богом у постели Аньяхи, так что, боюсь, что это ничего не значит.

Косме прибывает до возвращения Химены. Она приседает в реверансе, но я замечаю ее угрюмый взгляд. Я не позволяю ей выйти из реверанса, пока не убеждаюсь, что она чувствует себя неудобно.

— Здравствуй, Косме.

Она поднимается.

— Ваше высочество, княгиня сказала, вы посылали за мной.

Ее короткие черные кудри так трогательно выбиваются из-под чепца горничной, а черные глаза широко раскрыты с самым невинным видом. Мне хочется ее ущипнуть.

Я виновато сглатываю.

— Да. Мне понадобится служанка до конца моего пребывания. И ты мне весьма понравилась. — Интересно, для нее это так же глупо звучит, как для меня? — Аринья была так добра, что согласилась уступить тебя мне.

— Что я должна делать?

Так далеко я не заглядывала. Необходимо, чтобы она все время была занята. Слишком занята, чтобы шпионить и сплетничать.

— Кхм. — Я оглядываю комнату в надежде найти подсказку. Как и все комнаты в этом дворце-великане, она слишком велика для столь малого количества мебели. В ней неуютно, как будто она распахнута настежь. — Мне нужен стул. Два стула. Если сможешь найти, то доверяю тебе доставить их сюда. И еще мне нужны растения. Большие растения в горшках. Что-нибудь зеленое и живое. Я хочу поставить два на балконе, два в спальне и одно в комнате Химены.

Косме смотрит на меня так, как будто я только что проглотила скорпиона. Я стараюсь не выглядеть слишком занудной. Выполнение моего поручения не только займет ее на весь день в этом пустынном месте, но и даст повод поговорить — достаточно страстно, но не причиняя мне вреда.

Когда возвращается Химена, я все еще наслаждаюсь своей выдумкой.

— Приятно видеть твою улыбку, — говорит она.

Не хочу говорить о вещах, лишивших меня улыбки.

— Ты отправила голубей?

Она кивает.

— Смотритель был очень любопытен. Хорошо, что ты написала на классике.

Священный язык. Химена годами переписывала рукописи, так что владеет им едва ли не лучше меня.

— Когда придет лорд Гектор, — я стараюсь говорить небрежно, — узнаем, сможет ли он отвести нас в монастырь.

От нетерпения у нее расширяются глаза.

— Мне бы очень этого хотелось, — шепчет она.

Нам не приходится долго ждать. Лорд Гектор появляется у нашей двери, одетый в легкие кожаные доспехи вместо стальных, с коричневым плащом вместо красного форменного плаща королевской охраны и с луком у пояса.

— Вы готовы, ваше высочество? — Я принимаю предложенную руку и выхожу в холл, Химена следует за нами.

Меня поражает глубина познаний Гектора относительно дворца и его истории. Он проводит нас через арсенал, зал приемов, большой бальный зал, библиотеку. Знай свою среду, говорит «Война прекрасная». Так что я внимательно слушаю то, что он рассказывает. Я повторяю слова и фразы, иллюстрирую их в своем воображении, чтобы лучше запомнить, как учил меня мастер Джеральдо. А завтра я повторю этот маршрут, чтобы вспомнить все, что узнаю сегодня. Это будет нетрудно; энтузиазм лорда Гектора заразителен.

В портретной галерее он указывает на изображение отца Алехандро — коренастая седая версия моего супруга. Король Николао, сообщает нам страж, отразил нападение армии Инвьернов, чтобы защитить деревни на востоке пустыни. Пал от случайной стрелы во время сражения.

Что-то в истории Николао или последней войны с Инвьернами заставляет стража замолчать.

— Вы служили отцу Алехандро?

Он кивает.

— В некотором роде. В возрасте двенадцати лет я стал пажом принца Алехандро. Мы часто сопровождали короля. Он был хорошим человеком.

Я слишком плохо его знаю, чтобы понять, что это тоска смягчила его голос.

Но что-то заставляет меня спросить:

— А Алехандро?

Наконец он отводит взгляд от изображения короля Николао и смотрит на меня.

— Его Величество… отличается от своего отца. Но он определенно тоже хороший человек.

— Вы довольно молоды, чтобы быть королевским стражником.

— Я вырос в этом дворце, и Алехандро был мне вместо старшего брата. Когда это стало возможным, Алехандро с большим облегчением дал мне это место.

Под его взглядом трудно не смутиться. Он стоит позади меня с суровым видом и так напряжен, будто пытается сказать мне что-то другое. У него вид человека великого ума, чьи мысли вращаются скрытые под его бесстрастной внешностью.

Лорд Гектор понравился бы мастеру Джеральдо.

Страж удивленно поднимает бровь, и только тогда я понимаю, что улыбаюсь.

— Вы напоминаете мне одного человека, — объясняю я.

Он улыбается. Годы солдатской жизни исчезают с его лица, и я обнаруживаю, что он даже моложе, чем я думала. У него потрясающие зубы, такие белые, особенно в соседстве с усами, и он так редко их показывает.

— Надеюсь, кого-то, чья компания доставляла вам удовольствие.

Эти слова очень странно звучат из его уст.

— Разумеется, — отвечаю я.

Но я чувствую, как он напрягается и на него внезапно наваливается чувство неловкости.

Жестом он указывает на портрет, висящий рядом с изображением короля Николао. Это женщина с сияющей шелковистой кожей и блестящими черными волосами. На ней кремовое платье, и она мягко касается жемчужного ожерелья. Она напоминает мне сестру своим изяществом и безмятежным спокойствием, которое возвышает красивую женщину до истинной красоты.

— Это королева Розаура, первая супруга короля Алехандро, мать принца Розарио.

Мое сердце падает в пропасть, щеки заливает жар. До этого момента я даже отдаленно не представляла, насколько невозможно для Алехандро полюбить меня.

— Ваше высочество? Вам нехорошо? — спрашивает страж.

Я кладу ладонь на живот.

— Вы слышали это урчание? — Я нервно смеюсь, когда Химена встречается со мной взглядом. Хотела бы я, чтобы она не знала меня так хорошо. — Лорд Гектор, почему бы вам не показать нам кухню?

И предлагаю ему руку. Это трюк, который я подсмотрела у Алодии, она использовала его всякий раз, когда ей нужно было отвлечь собеседника или смутить его.

Он берет мою руку, и мы уходим, но я замечаю, что его самообладание пошатнулось. Это мимолетное впечатление, но меня поражает, как линии его глаз и рта складываются в привычную маску печали.

Главный повар просто счастлив угостить меня медовыми и кокосовыми пирожными. К тому моменту, как мы достигаем монастыря, я чувствую себя несчастной из-за того, как плотно я наелась и как много мы ходим.

Монастырь неуклюже примыкает к северному крылу дворца Алехандро. Сначала мы идем под деревянными балками, вдоль желтых стен из песчаника, украшенных такими же голубыми плиточками, как мой атриум, и вдруг оказываемся окружены низким глинобитным потолком, изогнутыми стенами и глиняными полом. Как будто из Джойи Д'Арена мы ступили в папенькины дворцовые покои, и меня пронзает тоска по дому.

Невысокий пожилой человек с заостренными и подвижными чертами лица, одетый в платье из неокрашенной шерсти, хромает нам навстречу.

— Вы — отец Никандро? — спрашивает Химена, чем весьма меня удивляет.

Он хлопает в ладоши и широко улыбается.

— Леди Химена! Отец Донасин предупредил меня, что вас следует ожидать!

Они обнимаются, а лорд Гектор и я стоим в стороне, незамеченные.

Я закрываю глаза, пока они болтают, и вдыхаю резкий аромат роз и молельных свечей. Я знаю, что мне еще не раз предстоит вернуться в это место, чтобы помолиться или, что вероятнее, побыть в тишине и одиночестве. Божественный камень отзывается теплом на мои мысли.

Отец Никандро прерывается на полуслове и поворачивает голову, чтобы рассмотреть меня.

— Донасин не предупредил меня, — шепчет он. — Химена, ты опекаешь Носителя!

Лорд Гектор делает шаг ближе, чтобы защитить меня, а лицо Химены омрачает тревога. Мое сердце бьется быстрее. Священник почувствовал, что во мне заключен живой Божественный камень, и это сильно расстроило мою нянюшку.

— Ты уверена, что приводить ее сюда было благоразумно? — спрашивает он.

«Я стою прямо здесь! — хочется закричать мне. — Я не малое дитя, о котором можно так говорить, как делали папенька и Алодия».

Химена медлит с ответом. Я вижу, как она на миг задумывается, а потом отвечает, нахмурившись:

— Мы хорошо это обдумали. — Ее голос звучит мягко и не выражает ничего. — В Оровалле всем известно, кто Носитель, и за ним просто следить. Здесь, где лишь немногие следуют пути Господнему, она будет в безопасности.

В безопасности. Это ли было причиной того, что меня выдали замуж так быстро? Потому что Божественный камень подвергает меня опасности? Я вспоминаю дикаря, павшего замертво в джунглях из-за того, что он разглядел, что у меня в пупке. Я смотрю на Химену, и меня успокаивает вид ее седой незаколотой косы.

Определенно она знает много способов убить человека.

Я скорее встаю между Хименой и священником. На сей раз я рада своим большим размерам.

— Отец Никандро, — говорю я, широко улыбаясь. — Меня зовут Элиза, и я очень рада нашей встрече.

Вряд ли меня можно назвать высокой девочкой, но над ним я возвышаюсь на полголовы. Обрадованный, он смотрит на меня снизу вверх.

— Добро пожаловать в монастырь Бризадульче. Самый первый, как тебе известно. Построен спустя всего несколько лет после того, как Бог вынес наших предков из умирающего мира своей Праведной Правой Рукой.

Я киваю.

— Я слышала, у вас хранится старейший экземпляр «Войны прекрасной».

— Истинно так, ему несколько столетий. К сожалению, пергамент не может храниться еще дольше.

Я чувствую на затылке взгляд Химены, но игнорирую ее.

— Я бы с радостью сравнила его со своим экземпляром. Там есть несколько мест, где текст, боюсь, был немного изменен.

Его улыбка становится еще шире, лицо дергается от волнения, и я понимаю, что наконец нашла друга.

— Разумеется, приходи в любое время. Я правильно понимаю, что ты адепт классического языка?

— Это прекраснейший из существующих языков.

Лучшего ответа я и придумать не могла; он хлопает меня по спине и начинает тщательную экскурсию по монастырю, включая библиотеку священных документов. Химена и лорд Гектор безмолвно следуют за нами.

Много позже лорд Гектор провожает нас до наших покоев. Мы благодарим его и прощаемся, а затем я падаю на постель совершенно без сил. Мне не приходилось столько ходить уже очень долгое время.

Химена наполняет ванну, пока я отдыхаю. Легкий бриз колышет занавески на балконе и шевелит листья развесистой пальмы. Пальма! Я сажусь прямо и оглядываю комнату. Два стула, простые, но крепкие, стоят рядом со странной запертой дверью. У противоположной стены разместились несколько растений в горшках: еще одна пальма, дерево с листьями размером с монету и маленький розовый куст с нежными бутонами. Я откидываюсь обратно, совершенно не огорченная перспективой поблагодарить Косме.

Моя няня зовет меня в атриум. Раздеваясь, я избегаю ее взгляда, потому что беспокоюсь за своего нового друга, отца Никандро. Она хватает мою руку, помогая мне не поскользнуться при спуске в ванну. Вода пахнет гвоздикой и приносит облегчение моим усталым ступням.

Химена начинает растирать мне плечи, но я останавливаю ее.

— Химена?

— Да, солнышко?

— Ты… — Это очень трудно спросить, слова будто камни у меня в горле. — Я имею в виду, ты собираешься убить отца Никандро?

Она как будто всхлипывает.

— Ох, Элиза. — Она целует меня в затылок. — Нет, я не собираюсь этого делать.

— Спасибо, — облегченно вздыхаю я.

Наконец я могу расслабиться.

Глава 7

Пламя свечей подрагивает на сквозняке с балкона, и слова Священного текста немного расплываются в неверном свете. Я собираюсь задуть свечи, когда кто-то стучит в загадочную дверь.

Химена вбегает в мою комнату с растрепанными волосами и тревожным лицом. Я пожимаю плечами в ответ на ее немой вопрос. Стук раздается вновь.

— Войдите, — говорю я, когда она подходит ближе.

Дверь бесшумно открывается. На пороге стоит Алехандро, высокий, стройный, прекрасный.

— Приветствую, Лючера-Элиза. Химена.

С явным облегчением Химена приседает в реверансе.

— Ваше величество, — она выпрямляется и с улыбкой говорит: — Если вы меня извините, я вернусь в свою комнату.

Король и я не оставались наедине с ночи нашего бракосочетания.

— Как прошел твой первый день в Бризадульче? — спрашивает он, опираясь на стену; дистанция между нами огорчительная, но зато безопасная.

— Неплохо. — Я пытаюсь сказать что-то умное. — Твой повар готовит великолепные кокосовые пирожные.

Он поднимает одну бровь, и я уже собираюсь натянуть одеяло на голову. Передо мной возникает сидящая на стройной шее изящная голова королевы Розауры. Вряд ли она много времени проводила на кухне.

Но в его довольной улыбке нет ни тени презрения; он принимает комплимент.

— Мне жаль, что я не смог сам тебе все показать.

Мне тоже жаль. Я бы не отказалась держаться за его руку в течение целого дня.

— Лорд Гектор был отличной компанией.

— Лорд Гектор — отличный друг, — отвечает Алехандро. — Он стал моим пажом, еще будучи мальчиком. Чем взрослее он становился, тем больше я убеждался в его верности.

Я киваю, не понимая до конца, что он имеет в виду. Я не очень хорошо знаю Алехандро, но он не выглядит любителем праздных разговоров.

— Он очень хорошо отзывался о тебе, — говорю я, чтобы заполнить паузу. Это не совсем правда, но звучит приемлемо.

— О тебе тоже.

— О, — только и могу ответить я. Надеюсь, в тусклом свете незаметен мой вспыхнувший румянец.

— Именно так. Он сказал, что в тебе есть стержень и сталь и что ты мудрее своих лет. Это все, что он мне сказал, что странно, потому что, как я упомянул, мы с ним довольно близки.

Его беспокоит, что Гектор что-то от него скрывает. А меня беспокоит тот трепет, с которым Алехандро относится к моим «летам».

— Не могу вообразить, что он имел в виду, — лгу я. Лорд Гектор присутствовал, когда я заступилась за отца Никандро. Не берусь судить, почему страж решил не докладывать Алехандро об этом инциденте, но я не против того, чтобы вместе хранить эту нестрашную тайну.

Алехандро пожимает плечами, и этот жест выглядит таким уязвимым и кажется мне таким милым, что я чуть не выбалтываю тотчас же ему события прошедшего дня. Вот бы он сел рядом со мной на постель. Я представляю, каково это — запустить пальцы в его волосы, прижаться щекой к его щеке.

Наконец он говорит:

— Мне нужна твоя помощь, Элиза.

— Моя помощь?

— Прошу тебя. Я должен уехать в Пуэрто Верде, навестить мать и забрать сына, который воспитывается там уже три года.

— О. — Я опускаю глаза, чтобы скрыть огорчение. — И как надолго?

— На месяц.

Целый месяц?! Я горжусь невозмутимостью, с которой произношу:

— И чем же я могу тебе помочь?

Он хватает один из моих новых стульев и садится на него верхом, выставив длинные ноги. Руками он обхватывает спинку стула и наклоняет голову.

— Ты только-только появилась в Бризадульче, и никто не сомневается в твоем королевском статусе. Пока я буду в отъезде, кто-то может попытаться приблизиться к тебе, чтобы узнать масштабы твоего влияния. Возможно, чтобы выяснить, насколько полезной ты можешь оказаться для него.

Слушая его, я киваю. Я понимаю эти тихие битвы, незаметную борьбу за власть. Я наблюдала за этим всю жизнь, и никогда эта возня не вызывала у меня никакого интереса. Зато Хуана-Алодия в этом настоящий виртуоз, и вся Золотая знать пляшет под ее дудку.

— Ты очень мне поможешь, Элиза, — продолжает он, — если просто будешь обращать внимание. Записывай, если хочешь. Записывай, кто ищет встреч с тобой, что они тебе предлагают — в общем, все, что сочтешь важным. И потом, когда я вернусь…

Он хочет иметь шпиона в собственном доме. Возможно, он подозревает кого-то из придворных в плетении интриг против него. А может, подобно Алодии, он просто использует любые рычаги, чтобы играть в эту игру. Они бы хорошо друг другу подошли, мой супруг и моя сестра.

Алехандро принимает мое молчание за нерешительность. Он поднимается со стула и подходит к моей постели с очень решительным видом.

— Прошу тебя, Элиза, — шепчет он.

Мое сердце подскакивает к горлу, когда он берет меня за руку. Она кажется совсем бесформенной рядом с его прекрасно выточенной ладонью с длинными пальцами. Но он наклоняется ближе, и я чувствую дикий пряный аромат, исходящий от него.

— Это именно то, о чем мы говорили той ночью, — шепчет он. — Когда я сказал, что мне нужен друг.

Нашей первой брачной ночью. Почему он избегает этого слова? Но я все равно киваю. Я согласна на все, когда его губы так близко от моих.

Он отходит обратно, напряжение сменяется простой мальчишеской улыбкой. Теперь, когда он больше не нависает надо мной, мой разум проясняется.

— Куда ведет эта дверь, через которую ты вошел?

Если его и удивляет резкая смена темы разговора, то он этого не показывает.

— В мою комнату. Они соединены, конечно же.

Конечно. Эти комнаты, должно быть, принадлежали королеве Розауре. По крайней мере, он мне их дал.

— Ты вернешься вместе с принцем?

— О, да! Он прекрасный мальчик. Уже довольно умелый наездник. Мне бы очень хотелось вас познакомить.

— И мне бы хотелось познакомиться с ним, — снова лгу я. Матерью я быть готова еще меньше, чем женой.

Он поворачивается, чтобы уйти. Стоя в дверном проеме, он оборачивается и говорит:

— Лорд Гектор был прав. В тебе есть сталь.

После отъезда Алехандро дни становятся бесконечно длинными. Хотя я согласилась быть его ушами и глазами, я при любой возможности избегаю обеденного зала и маневрирующей там знати, предпочитая принимать пищу наедине с шеф-поваром. Он славный парень, худой и присыпанный мукой, и, кажется, он рад компании.

Во второй половине дня я отыскиваю отца Никандро. Вдвоем мы просматриваем «Войну прекрасную», стараясь заметить контекстуальные ошибки в моей копии. Занятия с ним, проходящие в комнате с глиняными стенами, очень напоминают мне уроки мастера Джеральдо, со всеми этими случайными свитками и пыльным пергаментом. Здесь пахнет свечами, временем и сохнущими чернилами, и мне стоит только закрыть глаза, чтобы вообразить, что я в Оровалле, дома, в единственном месте, где я не чувствую себя ненужной.

В моей голове крутятся вопросы о Божественном камне, о его истории, о том, что имел в виду отец Никандро, когда назвал Химену моим опекуном. Но ведь моя няня всегда была рядом, опекая меня от самой себя, и я боюсь ее спрашивать, чтобы она не переменила своего мнения насчет священника. Однажды утром я выхожу из наших покоев, чтобы найти его, но его нигде нет. Когда я возвращаюсь, Химена встречает меня с истинным страхом в глазах и ругает за то, что я вышла наружу без защиты.

Косме присутствует постоянно. Никто не сможет заменить Аньяхи, но Косме — самая трудолюбивая из всех служанок, что я встречала. Я очень часто говорю ей это, и мне доставляет странное удовольствие наблюдать ее реакцию на похвалу от человека, которого она презирает. Священный текст называет это «огнем доброты».

Однажды утром она чистит камин в моей комнате, ее руки по локоть черны от золы, и я предлагаю ей перенести свои вещи в комнату Химены.

— Там полно места, — уверяю я ее. — А людские помещения переполнены, я знаю.

— Благодарю вас, ваше высочество, — отвечает она, не поднимая глаз. — Но сейчас я живу одна в покоях моей госпожи.

— Правда? — Я вдруг понимаю, что не видела Аринью уже несколько недель.

— Она отправилась в Пуэрто Верде с королем, конечно же.

Она говорит это так легко, между движениями лопаткой в камине, но ее слова бьют меня под ребра.

Мой голос дрожит от напряжения.

— Она часто сопровождает Его Величество?

Косме поднимается, ведро золы оттягивает ее плечо. Темно-серая полоса перечеркивает ее идеальный лоб.

— Они остаются наедине при любой возможности. Она сопровождает его почти так же часто, как лорд Гектор. Теперь все чисто, прикажете разжечь огонь вечером?

— Нет, благодарю, — шепотом отвечаю я. Кому вообще нужен огонь в таком месте? Я и так еле дышу от жара, объявшего мою грудь.

Этой ночью, после того как Химена засыпает, я спускаюсь в кухню. Главный повар еще здесь, замешивает тесто для завтрашнего хлеба. Он ничего не говорит, увидев мои невытертые слезы, просто жестом приглашает сесть на скамейку рядом с большой духовкой и протягивает тарелку с разными сырами. На языке покалывает от острого сорта с кусочками перца. Я ем, пока не начинает болеть живот и я не перестаю различать вкусы. Всю остроту я смываю двумя бокалами вина и затем возвращаюсь в постель.

На следующий день генерал Луз-Мануэль, человек, которого я прежде видела лишь на другой стороне заставленного тарелками стола, просит встречи со мной. От недостатка сна у меня болит голова, так что я чувствую себя вправе отказать в аудиенции, сославшись на нездоровье. Я знаю, что, отсылая одного из придворных, нарушаю данное Алехандро обещание. Я замужем за ним меньше месяца и уже ошибаюсь. Но теперь меня это не волнует.

У моего супруга есть любовница. Я знаю это наверняка. Слово «любовница» всегда казалось мне чем-то неприличным, но не опасным. Я, в сущности, еще наивный ребенок.

Я провожу в постели весь день. Лицо княгини Ариньи парит передо мной на фоне балдахина. Нежно-коралловый румянец на ее щеках и нежная кожа. Ей знакома та сторона моего супруга, которую я еще даже не начала понимать. Я стараюсь не думать о них вдвоем, но ничего не могу с собой поделать. Потом, это происходит как-то само собой, я воображаю его горячие ладони на своей обнаженной коже. Это захватывающе и немного страшно, и часть меня радуется, что я никогда не смогу узнать это на самом деле. Сомневаюсь, что я смогу предстать перед ним обнаженной.

Ближе к вечеру паж приносит мне письмо из голубятни. Химена хватает его и отсылает мальчика прочь, чтобы он не успел ничего спросить. Она ломает печать и передает мне послание. Я узнаю торопливый почерк Алодии.

Дражайшая Элиза,

Соболезную потере Аньяхи.

Твой статус в Джойе Д'Арена не обсуждался на переговорах. Алехандро согласился взять тебя в жены перед нашим двором, в ответ папенька обещал предоставить войска в случае войны с Инвьернами.

Элиза, сестренка, если ты хочешь быть королевой Джойи, а не только ею называться, я уверена, ты можешь этого достичь. Но тебе придется самой принимать решения — здесь я не могу тебе советовать.

Я уверена, в тебе есть все, чтобы быть великой королевой.

Папа передает свои слова любви.

Алодия.

Я перечитываю письмо снова и снова, пытаясь представить раздраженное лицо сестры. Когда мы были детьми, она могла разозлиться и закатить глаза. Месяц назад Лючера-Элиза прочла бы это письмо как более взрослую версию того же презрения, того же разочарования в моей способности удовлетворить ожиданиям, что они с папенькой на меня возложили. Но теперь я понимаю это письмо правильно. Я знаю, что Алодия считает меня способной хорошо сыграть в эту игру, если я захочу.

Она думает, я могу быть великой королевой. Это неосмотрительно. Я нерешительно начинаю думать, а что, если она права. Мне никогда не хотелось править. Это утомительное, выматывающее занятие, но, возможно, это лучше, чем быть бесполезной. И это может быть единственным способом сделать Алехандро моим, в каком-то смысле стать значимой для него. Я прокручиваю эту идею в голове, пытаясь представить, что бы сделала на моем месте Алодия, припоминая подходящие пассажи из «Войны прекрасной».

Я мысленно составляю список своих преимуществ. Алехандро поместил меня в покои королевы. Не уверена, что это что-то значит, но этого вполне достаточно для того, чтобы Аринья на следующий же день после моего прибытия прислала свою служанку следить за мной. У меня есть Химена, совершенно непонятная мне женщина, но ее преданность мне не подлежит сомнению. Моим другом стал главный священник монастыря Бризадульче. Я — принцесса Оровалле и поэтому превосхожу по статусу всех, за исключением Алехандро и его сына.

Но самым большим моим преимуществом является то, что я ношу Божественный камень. Великая честь, как мне всегда говорили, ибо Господь выбирает Носителя раз в сто лет, и это значит, что мне предначертано великое.

Но некоторые факты подсказывают мне, что я вообще не представляю себе, что это такое. Алодия просила никому не доверять. Дикарь, узнавший про мой камень, был убит. Отец Никандро назвал Химену моим опекуном. И вот теперь письмо Алодии, в котором она говорит, что меня увезли для моей безопасности.

«Война прекрасная» учит держаться подальше от власти, ибо власть есть искрящийся ком страха. Что такого в моем Божественном камне, что искры страха так и летят со всех сторон?

Я кладу пальцы на его гладкую поверхность. Даже сквозь ночную рубашку я чувствую теплую пульсацию камня. Если я решу сыграть в эту пугающую игру, то первым делом я должна узнать, что это на самом деле значит — быть Носителем. И чтобы это сделать, мне придется перехитрить Химену.

Я закрываю глаза и начинаю молитву. Господи, ты поместил в мое тело этот камень, чтобы помочь мне стать королевой? Не знаю, какой ответ я хочу получить от Бога.

Теплая ладонь ложится на мой лоб, я открываю глаза. Химена смотрит на меня с ласковой улыбкой.

— Ты выглядишь гораздо лучше, — говорит она. — Щечки порозовели.

— Я и чувствую себя лучше, — отвечаю я ей, улыбаясь.

— Готова поесть? Я могу принести тебе свежей выпечки, может, хочешь холодного сока?

— Нет, благодарю. — В моей голове формируется план, потому что я, кажется, придумала способ, как мне поговорить с отцом Никандро наедине. — Я не голодна.

Глава 8

Священный текст гласит, что все люди равны в глазах Бога, и поэтому раз в неделю слуги сидят плечом к плечу с купцами и дворянами. Когда мы с Хименой впервые попали на еженедельную службу в монастыре Бризадульче, на скамье рядом с нами сидели лишь несколько незнакомцев. Но толпа от раза к разу росла, и вот сегодня все места заняты, а воздух нагрет людьми.

Подозреваю, что я стала причиной возрождения их веры. Все желают хоть одним глазком взглянуть на затворницу-принцессу с загадочным статусом, на иноземно одетую девушку, которая часто посещает священную библиотеку и молится с таким старанием. Я рада, что толпа так многочисленна. Так мне будет проще передать отцу Никандро записку, даже под бдительным присмотром Химены.

Я склоняю голову, когда священники во главе с отцом Никандро поют «Глорифику». Переведенная на плебейский язык, она потеряла изначальную лирическую красоту. Но несмотря на это, ее слова так же отзываются в моем сердце, и Божественный камень отзывается на наше пение радостным теплом.

Душа моя славит Бога; возрадуемся Спасителю,

Не забывшему скромного раба своего.

Блажен я меж поколений,

Ибо поднял меня он из гибели мира.

Да, своей Праведной Правой Рукой он поднял меня

Искупил свой народ, даровал жизнь ему новую, обильную,

Душа моя славит Господа; возрадуемся Спасителю.

Стоя позади алтаря, где сияют молельные свечи, отец Никандро поднимает розу. Это священный сорт — я могу разглядеть колючки даже со своего ряда, — выбранный за его кроваво-красные лепестки и острые шипы. Отец Никандро произносит несколько слов об этом идеальном символе красоты и боли веры, и мы эхом повторяем их за ним.

После гимна освобождению отец Никандро предлагает желающим получить благословение тихо выйти вперед. Вот для чего я села на край скамьи. Подол моей юбки лежит в проходе, и я подбираю его, чтобы дать другим дорогу.

Небольшое количество людей сходится с разных концов храма к месту перед алтарем. Я наклоняю голову, но мои глаза широко раскрыты, и я чувствую, как кто-то идет по проходу позади меня. Мои действия должны быть безукоризненно четкими. Я бросаю быстрый взгляд через плечо — за мной стоит женщина средних лет в сером платье служанки. Я жду, пока она подойдет к краю моей скамьи.

Затем я поднимаюсь и встаю прямо перед ней. Она охает, врезаясь в меня сзади. Я поворачиваюсь к ней и виновато улыбаюсь. Она застенчиво, но искренне улыбается в ответ.

Химена поднимается, чтобы сопроводить меня, но уже поздно. Как минимум один человек будет между нами, и моя няня не сможет увидеть, что будет происходить, когда я буду просить благословения.

Один за другим просители шепчут что-то отцу Никандро. Он молится, потом укалывает палец розовым шипом. Вместе они держат руку над алтарем, пока на него не падает капля крови — жертва. Отец Никандро подносит праведную правую руку ладонью вверх к подбородку просящего, а потом отправляет его к другому священнику, держащему бинт и чашу с гамамелисовой водой.

Когда мальчик передо мной начинает что-то шептать священнику, я медленно поднимаю руку к кушаку, где спрятана записка. Успех моего предприятия зависит от священника, его готовности принять сообщение во время таинства и его способности сохранять спокойствие на лице.

Возможно, я допускаю ошибку и отец Никандро разозлится на меня. Вдруг он прервет церемонию? А если Химена увидит? В конце концов он может и жизнью поплатиться.

Я передумываю и тянусь рукой к кушаку, чтобы спрятать записку обратно, но я недостаточно быстра. Мальчик уже отправился перевязывать палец, и взгляд отца Никандро автоматически опускается на маленький свиток пергамента, зажатый между моим указательным и большим пальцами.

Я становлюсь на место мальчика, прижав записку к груди. Отец Никандро складывает ладонь чашкой и за затылок опускает мою голову ниже и ниже, пока мы не оказываемся лоб ко лбу.

— Ваше высочество, — шепчет он. — Чего вы просите у Бога сегодня?

Рукой, в которой зажата роза, он забирает у меня свиток. В один миг моя записка исчезает в его широком рукаве, как будто он всю жизнь практиковался в интригах.

Он спокойно ждет моего ответа. Я говорю правду.

— Мудрости, — шепчу я. — Мне нужно гораздо больше, чем у меня есть.

В его голосе, произносящем благословление, я слышу одобрение. Укол быстр и глубок, глубже, чем бывает обычно; подозреваю, что под конец священник растерялся. Палец пульсирует, пока мы держим его над алтарем. Жирная капля шипит, упав на горячий камень, и тут же падает другая, поменьше.

Никандро отпускает мою руку и виновато улыбается. Я улыбаюсь в ответ, радуясь, что самой большой проблемой тут стал слишком глубокий укол шипа.

Я отправляюсь в угол, чтобы промыть и перевязать палец, и служанка встает на мое место. Мое сердце колотится от того, что я только что сделала. Я молюсь в надежде, что Химена не видела нашего обмена и что отец Никандро скоро прочитает мое сообщение. «Нам нужно встретиться, — гласит оно. — В первом часу утра, около древних текстов».

После службы я жалуюсь на слабость и ложусь подремать. Нужно поспать сейчас, чтобы суметь выждать время после того, как Химена уйдет в свою комнату. Как и я, она еженощно читает Священный текст, и до того момента, как она задует свечи и ляжет спать, может пройти немало часов.

Из дремоты меня вырывает стук в дверь. Химена откладывает шитье — она кроила просторную юбку из местной ткани — и подходит к двери.

Она едва приоткрывает дверь, и оттуда доносится приглушенный мужской голос.

— Они отдыхают, — отвечает Химена.

— Кто там? — шепчу я с постели.

— Прошу прощения, минутку, — говорит она визитеру и подходит ко мне. — Это генерал Луз-Мануэль. Снова.

— Я не могу отказать ему дважды, — шепотом говорю я. Хорошо, что у Косме сегодня выходной и она не имеет возможности подслушивать мою встречу с генералом. Я спрыгиваю с кровати, Химена подает мне парадную накидку. Я набрасываю ее на плечи и завязываю под горлом.

Химена заговорщицки закатывает глаза, а потом открывает дверь.

— Прошу, входите, генерал.

Генерал стремительно входит, как будто боится, что я передумаю. Он худой и сутулый, с лысой макушкой и усами того же фасона, что у лорда Гектора — да и у всей королевской стражи.

Мысль о лорде Гекторе вызывает у меня улыбку. Я была бы рада снова увидеть его, одного из немногих, кто был ко мне действительно добр с момента моего приезда.

— Ваше высочество. — Генерал низко кланяется.

— Генерал Луз-Мануэль. Прошу прощения за мою неподготовленность к приему гостей.

Он машет рукой в ответ на мои извинения.

— Вы часто плохо себя чувствуете, ваше высочество? — В его глазах отражается беспокойство.

— После служб я всегда без сил, — отвечаю я. — Вы не находите таинство боли эмоционально опустошающим?

Он только пожимает плечами.

— Причина моего прихода в том… — Он смотрит в пол. — Я был избран для того, чтобы пригласить вас… эм-м… официально… участвовать в следующем заседании Совета.

Совет пяти Джойи Д'Арена. Совет Алехандро, состоящий из высокопоставленных дворян и офицеров. Сейчас мне нужно быть осторожной, чтобы они не смогли манипулировать мною в отсутствие короля.

— Естественно, я буду рада принять участие. Однако не уверена в том, что смогу что-то предложить.

Он прочищает кашлем горло. Возможно, его злит, что ему приходится выполнять роль мальчика-посыльного, а может, он не согласен с решением Совета пригласить ребенка на заседание.

— Мы готовимся к войне с Инвьернами. — Как и моя сестра в письме, он говорит о войне как о предопределенном деле. — Поэтому мы бы хотели видеть представителя Оровалле на следующем заседании.

В этом есть смысл. Если народ Джойи до сих пор не знает о моем браке с Алехандро, то он также не знает и о том, что мой отец обещал армию. Но это именно то, о чем меня предупреждал Алехандро, так что я понимаю, что надо продолжать играть дальше.

— Когда состоится следующее заседание?

— Ровно через неделю, считая со вчерашнего дня. Сразу после обеда.

— Я буду присутствовать, — говорю я ему с самой уверенной своей улыбкой.

После того как он уходит, Химена поднимает глаза от шитья. Меня всегда поражает, что для любых гостей она остается совершенно невидимой. С их стороны глупо не обращать внимания на мою няню, ибо она ничего не пропускает.

— Будь осторожна с Советом пяти, солнышко, — говорит она. — Судя по тому, что о них говорят, они достаточно умны, чтобы оставить не у дел даже Хуану-Алодию.

Я сердито смотрю на нее. Вот и она сравнивает меня с моей сестрой.

— Я могу справиться с ними, — резко отвечаю я.

— Я и не говорила, что не можешь. Просто будь осторожна. Будь умнее Алодии.

Я смотрю на покрывало, чувствуя стыд за то, что усомнилась в ней.

— Я попробую.

Химена долго не ложится, дошивая мою юбку. Я читаю Священный текст, но даже мои любимые пассажи сейчас кажутся мне неинтересными. Я продолжаю посматривать на няню. Раздражение борется с любовью, когда я вижу, как она поздней ночью пытается совладать с пуговицами и жатым шелком. Она так самоотверженно трудится ради моего блага, а я сегодня собираюсь предать ее.

В конце концов она собирает ткани вместе и поднимается, зевая.

— Прошу прощения, солнышко, но я уже не вижу стежков. Придется закончить завтра.

Я запечатлеваю ее лицо в своей памяти, круглые щеки, возникшие от постоянных тревог морщины на висках. Если бы у меня было больше времени с Аньяхи, чтобы я могла хорошенько запомнить ее лицо. Образ ее смеющихся глаз уже стирается из моей памяти, и я не могу точно припомнить, были ли ее глаза на одном уровне с моими или же она была чуть выше.

— Благодарю, Химена. Юбка замечательная.

Она наклоняется ко мне и целует в лоб.

— Спи спокойно, Элиза.

К счастью, свет из ее комнаты, проникающий на пол атриума, гаснет почти немедленно, и я остаюсь с широко раскрытыми глазами в прохладной тьме.

Я выжидаю.

Мои веки тяжелеют, но стресс удерживает меня от сна. Я не решаюсь зажечь свечу, чтобы продолжить читать. Спустя некоторое время я поднимаюсь с постели, чтобы, обувшись в бесшумные туфли, пересечь холл.

Звук монастырских колоколов, звучащий в отдалении, но отчетливо слышный, влетает в комнату с балкона и объявляет о наступлении полуночи. Я медлю на краю атриума, прислушиваясь, не шевелится ли Химена. Наконец я закутываюсь в длинную накидку и прокрадываюсь за дверь.

Коридоры безмолвно мерцают. Редкие факелы отбрасывают необычные узоры на блестящий песчаник, и я едва удерживаюсь от смеха, так красив ночью чудовищный дворец Алехандро. Меня пугает мысль, что меня могут заметить. Мой силуэт более чем узнаваем, достаточно даже беглого взгляда на меня.

Я ругаю себя за трусость. Я имею полное право ходить по коридорам среди ночи, как и все остальные. Убедительное оправдание было бы не так трудно найти. Однако мои колени ноют, потому что я стараюсь ступать осторожно и тихо, а когда я наконец добираюсь до деревянных дверей монастыря, у меня сводит челюсти, так сильно я, сосредоточившись, сжимаю их.

Я торопливо прохожу за дверь и на цыпочках добираюсь до библиотеки. В высокие окна просачивается достаточно лунного света, чтобы я могла найти дорогу к хранилищу древних документов. Я усаживаюсь на высокий табурет переписчика.

Долго ждать не приходится. Пятно от света свечи оповещает о приходе отца Никандро. Я поднимаю глаза, пораженная его бесшумной походкой.

— Ваше высочество, — шепчет он. — Вы использовали наше самое святое таинство, чтобы вызвать меня сюда. Верю, у вас есть веская на то причина.

Мои плечи опадают.

— Простите, отец. Я думала, это лучшее… — Я пожимаю плечами, не в силах взглянуть ему в лицо.

Он садится рядом со мной, установив подсвечник на столе между нами. В мерцающем свете я вижу древние свитки на полках, готовые к копированию куски пергамента, деревянные футляры, хранящие самые старые, особо чувствительные к свету рукописи, и вдруг я понимаю, что заставила его нарушить еще одну профессиональную догму.

— Простите меня. — Я неуверенно показываю на свечу. — Я не подумала. Я ведь знаю, что свечи нельзя вносить в зал для переписывания.

Дома единственным допустимым светом был солнечный, ведь так просто опрокинуть лампу или свечу после целого дня переписывания. Моя шея горит от стыда.

— Элиза, в чем дело? Зачем тебе была нужна эта тайная встреча?

Я поднимаю глаза и вижу в его взгляде столько сочувствия, что всхлипываю.

— Мне нужна помощь. Я хочу больше узнать о Божественном камне.

Ухмылка рассекает его лицо.

— Как я и думал. Я помогу тебе, насколько это возможно.

Мое облегчение так велико, что губы дрожат.

— Правда? — Уже просто знать, что кто-то поможет мне, потрясающе.

— Правда. Если бы ты родилась в Бризадульче, это было бы моей обязанностью — рассказать тебе все, что имеет отношение к Божественному камню. Так что мы можем тщательно обсудить это, не выпуская светильник из поля зрения, — говорит он ласково-дразнящим тоном. — А теперь скажи мне, что ты уже знаешь?

В свете свечей его глаза еще более пронзительны, нос неуклюж. Меня вдохновляет его рвение, этим он похож на моего старого наставника.

Я глубоко вздыхаю, переводя дыхание.

— Я знаю наизусть все абзацы Священного текста, относящиеся к Божественному камню. Из них я знаю, что Господь избирает раз в столетие одного младенца для акта Служения. — Я понимаю, что мои пальцы по привычке легли на камень в моем пупке. — Я знаю, что Господь поместил эту вещь в меня во время церемонии моего имянаречения. Я чувствую, что он живой и бьется, как еще один пульс. Он реагирует на некоторые вещи, которые я не всегда понимаю. Чаще всего он реагирует на мои молитвы.

Он кивает, слушая мою речь.

— А что ты знаешь об истории Божественных камней?

— Помимо меня, в Оровалле был избран только один Носитель. Это было четыре века назад, вскоре после колонизации нашей долины. Все прочие были из Джойи.

— Известно ли тебе что-нибудь о сути этого Служения?

Я пожимаю плечами.

— Только что это нечто великое и прекрасное и… — Я жестикулирую, пытаясь облечь в слова идею, которая ощущается такой большой, но остается пустой в моей голове. — Думаю, на самом деле не так уж много я и знаю об этом. Я выросла, постоянно слыша о своей судьбе. Похоже, люди думают, что я что-то вроде… героя.

Я чувствую, как румянец заливает мои щеки. Это довольно нелепо, и я всматриваюсь в сумрак, ожидая увидеть насмешливое выражение строгих глаз отца Никандро.

Однако слишком темно, чтобы что-то можно было рассмотреть.

— А ты знаешь, каков был акт Служения, исполненный первым Носителем из Оровалле?

— Конечно. Хицедар-лучник. Моего отца назвали в его честь. Во время первой стычки моей страны с Инвьернами он убил тридцать четыре человека, включая возглавлявшего атаку анимага. Ему… — я смотрю на свои ладони. — Ему было шестнадцать лет.

Он задумчиво молчит некоторое время.

— Ты читала «Откровение» Гомера?

Достаточным ответом является мой пустой взгляд.

— Этого я и боялся, — говорит отец Никандро, глубоко вздохнув.

— Боялись? Чего боялись? Что такое «Откровение» Гомера?

— Гомер был первым Носителем. Традиция помещает его в первом поколении рожденных в новом мире.

Я в жизни не слышала о Гомере. Как такое могло случиться, что столь важная фигура, первый Носитель, держалась в тайне от меня?

— А это… «Откровение»?

— Это был его акт Служения. Святой Дух объял его, и он написал «Откровение», сборник пророчеств. Среди прочего, о Божественном камне.

Мои ладони холодеют, мне становится тяжело дышать. Божественный камень наливается таким пульсирующим болезненным теплом, что меня почти тошнит.

— Пророчества, — шепотом говорю я. — Священный текст. Я никогда не знала о нем. Никогда. — Я поднимаюсь со стула. — Люди Оровалле. Они не знают о нем.

Я нервно шагаю вдоль полок.

— Ваше высочество…

— Они должны знать. У вас есть эта книга? Химена может сделать копию для монастыря Амалур. Мастер Джеральдо будет счастлив увидеть…

— Элиза!

Я смотрю на него, удивленная тоном его голоса.

— Ваше высочество, — говорит он снова спокойно. — Они все знают.

Мне требуется некоторое время, чтобы до меня дошел смысл его слов. Если они знают… Жгучая боль расцветает в моей груди.

— Кто именно знает? — Подозреваю, что я знаю ответ, но я хочу, чтобы он мне сказал.

— Все. — Его губы вытягиваются в ниточку, когда он говорит. — Мне очень жаль, ваше высочество. Знают все, кроме вас.

Глава 9

Внезапно моя жизнь предстает передо мной предельно ясной. Внезапное молчание, повисавшее всякий раз, как я входила в комнату. Взгляды, которыми обменивались мой наставник и моя сестра. Шепот прикрытых ладонями губ. Банальные уверения, что все в порядке, произносимые с тревожными лицами. Я думала, что меня не уважают, потому что я так не похожа на свою сестру. Потому что я толстая.

Это ползучее, червивое чувство унижения. Я преуспела в роли ученика: внимание к деталям, решение головоломок, запоминание информации. Единственное, что давало мне право собой гордиться.

Но как легко меня одурачили. Я была глупым, глупым ребенком.

— Ваше высочество? — Его голос предупредителен и полон тревоги.

— Почему? — шепчу я. — Почему от меня это утаили?

— Присядь. — Он показывает на стул. — У меня голова кружится от твоего метания.

Он смотрит на свечу, пока я сажусь, потом бодро говорит:

— Пожалуй, нам нужны еще такие.

Я не одобряю его настроения.

— Расскажите мне.

Он склоняется к столу.

— Когда сторонники Виа-Реформа покинули Джойю, чтобы основать колонию в Оровалле, они преследовали одну цель.

— Богоискание. — Это я уже знаю.

— Именно. Они верили и до сих пор верят, что главным устремлением человека должно быть изучение священных текстов, что в мире, становящемся все более бездуховным, божественные истины утрачены, но ждут, чтобы их открыли вновь. Вторым важнейшим устремлением человека является…

— Служение.

Он кивает.

— Да, Служение. Итак, они отправились туда, а потом, когда следующий Носитель был избран в Оровалле, сочли это Божьим знамением, знаком одобрения их дела.

— Какое отношение это все имеет к «Откровению» Гомера?

— Терпение. Я так понимаю, королевская семья все так же стойко остается в рядах Виа-Реформа?

— Разумеется. — Для меня всегда был источником гордости тот факт, что мои предки не боялись искать истину.

— Как со всеми благими намерениями, все начиналось хорошо. Необходимость вернуться к пути Господа действительно существовала. Но движение набирало силу. Оно получило такой импульс, что стало… чем-то иным.

Несмотря на то, что я зла на сестру, на мастера Джеральдо и особенно на Химену, я не готова сейчас слышать, что моя вера была заблуждением.

— Объясните. — В моем голосе можно безошибочно различить предупреждение.

— Они занимались изучением. Да, они изучали. Это стало вопросом престижа — они понимали священные тексты лучше всех и знали это. На основании этого изучения текстов сформировалась культурная одержимость. Они нашли истины, скрытые от глаз большинства.

Я поспешно защищаюсь.

— Это весьма логично. Гораздо легче разобраться в Священном тексте или «Всеобщем руководстве к Служению», если прилежно заниматься. Как гласит Священный текст, «многое учение ведет к многому пониманию».

— Это правда, — соглашается он со снисходительной улыбкой. — Но оно также гласит, что «умысел Божий есть тайна, не подвластная человеку». Видишь, они зашли слишком далеко. Они избегали буквального, очевидного прочтения текста, стремясь к скрытому, неестественному смыслу. Драгоценную истину затмили высокомерие и снобизм.

— Мне нужен пример.

Он поднимается из-за стола и исчезает во мгле книжных полок. Я слышу, как он перебирает свитки, бормочет что-то самому себе, потом возвращается. Ему предшествует запах животных кож, мускусный аромат глубоких тайн.

— Вот, — объявляет он, разворачивая свиток на столе. — Это «Откровение» Гомера.

Края пытаются завернуться обратно в рулон; отец Никандро рукой прижимает их к столешнице. Другой рукой он указывает на абзац в середине.

— Прочти это.

И Господь избрал себе воина, что приходит в каждом четвертом колене, чтобы тот носил Его.

(Воин да не убоится.)

Но мир не знал его, и ценность его была скрыта, как оазис среди песков Бареа. Многие стремились к воину, из злого умысла искали его.

(Воин да не дрогнет.)

Он не мог знать, что ждет его у вражеских врат и что ведут его, как свинью на убой, в царство колдовства. Но могущественна Божья Праведная Правая Рука.

(Его милость простирается на Его народ.)

Я сажусь, скрестив руки, и задумываюсь. Сердцем я чувствую, что эти слова — правда; Божественный камень мягко вибрирует в подтверждение. Но здесь есть и новизна, и я даю ей время проникнуть в мой разум. Царство колдовства. Вражеские врата.

— Почему Виа-Реформа скрывали это от меня?

Отец Никандро наклоняется вперед и улыбается. Как все хорошие учителя, он любит этот миг откровения, момент раскрытия тайны, когда свет знания переходит к ученику.

— Все из-за этого слова вот здесь. — Он указывает пальцем на фразу, гласящую: «Он не мог знать, что ждет его у вражеских врат». — «Мог». Одно маленькое слово. Естественное прочтение текста говорит, что воину неизвестна, по какой-либо причине, ожидающая его опасность.

Я киваю. Именно так я это и поняла.

— НО! — Он помахивает пальцем передо мной. — Есть и другая фраза. «Тот, кто служит, не должен утратить чистоту намерений».

Эти слова мне знакомы. Они из «Всеобщего руководства к Служению». Любимая цитата Химены.

— Два разных значения, — продолжает он. — «Не мог» и «не должен». Но в оригинале это одно и то же слово: Ne puder. Наши праотцы, в силу каких-то причин, перевели его по-разному. Виа-Реформа верят, что в первом случае была допущена ошибка. В месте, где говорится «Он не мог знать», по их мнению, должно быть: «Он не должен знать».

— То есть они верят в то, что Носителю нельзя ничего говорить об опасности. Они считают эти слова правилом, а не просто замечанием.

— Именно.

— Поэтому меня оставляли в неведении.

— Да.

— Из-за одного слова.

Он пожимает плечами.

— Есть еще фразы, которые они используют в качестве доказательства своего мнения, но эта — основная.

— А другие Носители, рожденные в Джойе. Им тоже ничего не говорили?

— Нет. Только тебе и Хицедару-лучнику.

Я опускаю лицо в ладони, пытаясь все это осознать. Отец Никандро ответил не на все мои вопросы, но я уже слишком устала, чтобы вспомнить их все. Боюсь даже думать о том, что сделает Химена, когда ей станет известно, что я знаю об «Откровении» Гомера. Возможно, лучше всего будет ей не говорить. А что, если сторонники Виа-Реформа правы? Что, если я не должна ничего знать об этом?

— Отец, — спрашиваю я с дрожью в голосе, которую невозможно унять. — Что же ждет меня у вражеских врат?

— Мое милое дитя, этого я не могу тебе сказать. Никому это неведомо. Мы знаем лишь, что Носителя ожидает великая опасность.

— Но в финале я выйду победителем? Потому что там же сказано: «Могущественна Праведная Правая Рука Господа».

— И снова я не знаю. Мне бы не хотелось тебя пугать, но мне понятнее, чего там не сказано. А там не сказано, что воин достигнет цели и одержит победу. — Он наклоняется над столом и переворачивает свиток. — Взгляни на это.

Список имен с соответствующими датами. Одно имя на каждые сто лет, есть несколько удивительных пробелов в середине. В самом низу я вижу свое имя. Лючера-Элиза де Рикеза. Оно вписано недавно, это понятно по более темному цвету чернил, которые не успели побледнеть. Я смотрю на эти буквы в замешательстве. Гомер возглавляет список, Хицедар-лучник расположился всего в нескольких строчках от меня.

Носители, мои предшественники. Настоящие имена. Настоящие люди.

— Тут есть пропуски. — Я вопросительно смотрю на отца Никандро.

— Да. Наши записи несовершенны. Либо данные были утеряны, либо личность кого-то из Носителей осталась тайной.

— Как такое могло случиться? — Эта мысль поражает меня.

Он пожимает плечами.

— Возможно, они жили далеко от монастыря, воспитывались в язычестве или суеверии, оставались в неведении относительно своей судьбы. Может, они умерли — или были убиты — прежде чем смогли закончить свое Служение. Кому то ведомо?

— То есть это возможно. — Мой самый большой страх обретает плоть. Судьба — вещь слишком неуловимая, чтобы в ней можно было быть твердо уверенным. — Возможно умереть, не завершив Служения.

— О да. Из этих имен, — он проводит рукой над списком, — меньше половины совершили узнаваемый акт Служения. И большинство умерли молодыми. И в муках. Как Хицедар-лучник, который погиб от пронзившей его сердце стрелы.

Шансы не очень велики.

Острая боль возникает где-то внутри головы, боль беспокойства и невыплаканных слез, которые жгут глаза. Я зажимаю переносицу и говорю:

— Почему вы мне это говорите? Моя няня, она…

— Она твой страж. Леди Химена способна отдать за тебя жизнь.

— Она моя няня.

Конечно, она значит для меня гораздо больше, но сейчас я слишком устала и сердита.

— Стража выбирают в ближайшем монастыре, чтобы он присматривал за Носителем. В Оровалле, я уверен, в ее обязанности также входило следить за сохранением твоей неосведомленности на предмет неких пророческих материй. На самом деле, — он смотрит в темноту, — я бы предпочел, чтобы она ничего не узнала об этом разговоре. Оповестить и подготовить тебя в доступных мне пределах — мой долг как настоятеля монастыря Бризадульче, но в Оровалле на вещи могут смотреть иначе.

Однажды Химена уже вышла за рамки простой опеки.

— Она убила человека. Потому что он понял, что у меня есть Божественный камень. — Я внимательно смотрю на отца Никандро, но его лицо остается непроницаемым. Я добавляю: — Она его убила шпилькой.

Его лицо предательски дергается, что меня вполне удовлетворяет.

— Леди Химена — загадочная и удивительная женщина. — В его голосе слышны и уважение, и страх.

С его стороны было очень любезно встретиться со мной в столь поздний час и рассказать мне все, подвергая свою жизнь опасности. Я беру его за руку.

— Моя няня не узнает о нашей встрече.

Он пожимает мою ладонь в ответ, точно так же нуждаясь в уверенности, как и придавая ее. Несмотря на все эти ночные откровения, меня согревает тепло от знания, что у меня есть друг.

— Господь всегда делает мудрый выбор, дитя мое. Я помогу тебе по мере своих сил.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить этот вибрирующий в моей груди страх.

— Если он всегда делает мудрый выбор, то почему столькие Носители потерпели неудачу? Почему иногда он игнорирует мои молитвы?

— Я не знаю, Элиза. Мы многого не понимаем о Божественном камне и его Носителях. Он знает больше, чем мы можем вообразить.

Такими же были слова Аньяхи, перед тем как Бог позволил ей умереть. У меня достаточно самообладания, чтобы не закатывать перед ним глаза, но я не могу заставить себя промолвить подходящие банальности. Верил бы он, что я достойный Носитель, если бы знал, что в моих мыслях постоянно возникают сомнения?

Табурет скрипит, когда я поднимаюсь.

— Благодарю вас, отец. У меня еще остались вопросы, но я слишком устала и… и мне надо подумать обо всем этом.

Он встает и берет меня за плечо.

— Погоди, у меня есть кое-что для тебя.

Он исчезает в темноте, а я зеваю и потягиваюсь. Надеюсь, что это копия «Откровения» Гомера. Я бы проштудировала ее с великим удовольствием. Разумеется, Химена не должна знать, что у меня есть эта книга, и я уже придумываю места, где ее можно было бы спрятать.

Отец Никандро долго не возвращается. Я слышу шелест пергамента, поворот ключа, скрип. Он возвращается в наш островок света, держа в руках маленький кожаный мешочек со шнурками, которые свешиваются между его пальцев.

Это не «Откровение». Я стараюсь не выглядеть разочарованной.

— Что это?

Он распутывает завязки. Три маленькие блестящие штучки со стуком падают на стол. Это ограненные камни размером с мой большой палец, тусклые в сумраке, но сверкающие в неверном свете свечи. Темно-синие. Очень знакомо. Я беру один из них, он холодный и твердый.

— Божественные камни, — говорит отец Никандро.

Перевожу дыхание. Они так странно смотрятся, находясь вне тела. Такие безжизненные и тяжелые.

— Этому монастырю выпала честь опекать трех Носителей. После их смерти их Божественные камни были отделены от тел. Вот этому, — он указывает на один из лежащих на столе, — двенадцать веков.

Странное ощущение — держать свою историю на ладони. И когда Божественный камень в моем животе пульсирует теплым приветствием, это так непохоже на холодную штуку в моей руке, что я вдруг осознаю, что это вместе с тем и мое будущее. Моя смерть.

Я бросаю его к двум другим и вытираю руку о платье.

Никандро складывает их в мешочек и крепко затягивает завязки.

— Никто, кроме Носителя, не способен совладать с силой Божественного камня. Не знаю, остается ли какая-то сила в старых, но они могут тебе понадобиться. — Он пожимает плечами и отдает мне мешочек.

Но я пока не готова принять их от него.

— А если я умру? Прежде чем завершу Служение.

— Тогда я заберу их обратно. Вместе с твоим.

Откровенность отца Никандро убеждает меня взять мешочек. Меня пугает его прямота, но в то же время теперь я как будто могу ему доверять. Я засовываю мешочек в карман халата.

— Могу ли я еще чем-то помочь вам сегодня, ваше высочество?

У меня сразу же урчит в животе, и я вздрагиваю от стыда.

Он усмехается:

— Мы, священники, работаем сверхурочно, и наши кухни никогда не закрываются.

Снабженная двумя гранатовыми булочками — одна в кармане, другая в руке — я возвращаюсь в свои покои. Я грызу булочку, идя по тихим коридорам, освещенным факелами, голова гудит от новых знаний: «Откровение» Гомера, провалившиеся Носители, охрана под личиной няни.

Вражеские врата.

Я шла к священнику, чтобы найти преимущество, которое помогло бы мне сыграть в придворные игры Джойи Д'Арена и таким образом стать более важной для Алехандро. Но теперь наоборот, мой путь представляется мне более смутным, чем когда-либо.

Как свинью на убой.

Теперь было бы достаточно просто выжить.

Я поворачиваю за угол, ведущий к моим покоям, и еле успеваю остановиться, чтобы не просыпать крошки на грубое полотняное платье, возникающее передо мной.

— Элиза! — Химена заключает меня в объятия, и булочка все равно крошится прямо ей на платье. Она хватает меня за плечи и встряхивает. — Где ты была?

Ее голос полон гнева и страха.

— Я проголодалась, — отвечаю я, демонстрируя ей наполовину съеденную булочку.

— Ох, Элиза, солнышко. Я проснулась и подумала, что надо попробовать дошить твою юбку, вернулась в атриум за всем, и не услышала твоего дыхания и… — Она нервно вздыхает. — Надо было меня разбудить, я пошла бы с тобой.

Моя стража.

Я знаю, что ее стремление меня опекать — это ее долг, а ее страсть подогревается многовековым религиозным рвением, которое я только начинаю понимать. Но то, как она смотрит на меня, как сжимает мои руки с отчаянным облегчением — все это свидетельствует о чем-то большем.

Моя нянюшка.

— Прости меня. — Я опускаю руку в карман, чтобы достать булочку, но пальцы натыкаются на кожаный мешочек. На ощупь он кажется таким крупным и громоздким, что я боюсь, как бы Химена не заметила его очертания под тканью. — Я… м-м-м… принесла тебе булочку.

Она берет ее, и мягкая улыбка оживляет тонкие губы.

— Спасибо.

Затем она поворачивается и предлагает мне руку, чтобы сопроводить меня обратно.

Химена высокая, крепкая и сильная. Мы идем вместе, рука об руку, и я прислоняюсь головой к ее плечу, находя покой в ее уверенности.

Чуть позже, когда я убеждаюсь, что Химена заснула, я выбираюсь на балкон и закапываю мертвые Божественные камни в корнях пальмы.

Глава 10

Несколько дней спустя я и Химена снова избегаем обеденного зала, предпочитая обедать в кухне. Сегодня подали дичь под пикантным смородиновым соусом. Главный повар измотан больше обычного, он вряд ли меня узнает, трудясь над несколькими порциями полло-пибил. Я удовлетворенно жую, наблюдая за тем, как он приправляет куриную грудку чесноком и тмином, сбрызгивает подбродившим апельсиновым соком и заворачивает в банановые листья.

— У нас сегодня гости? — спрашиваю я с набитым ртом.

Повар подскакивает.

— Это любимое блюдо короля. Он специально попросил его на ужин.

Я проглатываю непрожеванную пищу и вздрагиваю от вставшего комка в груди.

— Вы хотите сказать, он возвращается?

Он закапывает в уголь куски мяса.

— Вернулся накануне.

Оленина превращается в камень у меня в желудке. Алехандро вернулся. И даже не сказал мне.

Я тащу свою нянюшку обратно в комнаты, чтобы привести себя в порядок и надеть новую юбку. Химена сделала так, чтобы ткань не прилипала к ногам мокрой простыней, а словно бы парила вокруг них. Еще я хочу причесаться и, может быть, немного подкрасить губы.

Когда мы входим, Косме стоит на балконе. Она выбивает деревянной дубинкой коврик из овчины, перекинутый через парапет. Она не поворачивает головы при нашем появлении, но кричит:

— Его величество заходил в ваше отсутствие!

— Правда? — Я не хочу доставлять ей удовольствие проявлением интереса.

— Он хотел, чтобы вы присутствовали сегодня на приеме в честь принца.

Я не слыхала ни о каком приеме.

Это очень странно. Я никогда не была любителем пиров и балов, даже ежегодного Торжества Освобождения. Но меня все равно раздражает, что я ничего не знала о готовящемся празднике. Я чувствую себя одинокой и чужой. Отчасти я и сама виновата в неопределенности моего статуса здесь, я знаю. Возможно, все было бы немного иначе, обедай я с придворными или прояви я какой-то интерес к делам во дворце.

Косме отодвигает пальму в горшке, чтобы освободить место для встряхивания коврика. Я вздрагиваю при мысли о Божественных камнях, спрятанных в мягкой земле.

— Где будет проходить прием? — спрашиваю я, чтобы отвлечь ее от пальмы.

— Король сказал, будет парадное шествие в Зале приемов. Вы будете стоять на помосте вместе с Советом Пяти. Я покажу вам, куда идти.

Стоять на помосте — значит быть ужасно заметной.

— Благодарю, Косме.

Она хмыкает и делает книксен с совершенно безэмоциональным лицом.

Зал приемов ослепительно сверкает. Он длинный, прямоугольной формы, с высоким арочным потолком, украшенным розами и гигантскими шипами. Люстры висят ровной линией от помоста до двойных дверей. Троны кажутся особенно вычурными с их позолотой и пухлыми бархатными подушками, а спинки их дважды превышают человеческий рост.

Король не поднимается, чтобы приветствовать меня, но улыбается и целует мою руку. Я занимаю свое место на помосте среди членов Совета, немного позади трона Алехандро, видя из-за его головы всю знать. Мое положение кажется мне весьма привилегированным, пока княгиня Аринья не кладет будничным жестом руку на пустующий трон. Ее претензия отчего-то выглядит вполне правомерной. Может, потому что в этом отталкивающем месте она — единственное проявление настоящей красоты. На ней платье цвета слоновой кости, корсета нет, и ткань легко и свободно спадает от сборки под грудью. Она смотрит на короля мягким сияющим взглядом. Так выглядят люди, наевшиеся мангового пирога до головокружения.

Алехандро игнорирует ее, продолжая обозревать гудящую толпу подданных.

За моей спиной высокой колонной вырастает лорд Гектор. Я ощущаю его теплое дыхание на своем ухе.

— Будучи принцессой Оровалле, вы можете не преклонять колен, когда войдет Его Высочество.

Я благодарно улыбаюсь ему.

Вдруг гул стихает, тишина опускается на зал, и как будто волна проходит по людям — все они поворачиваются к дверям. Я слышу первые аккорды «Триумфального входа», которые поначалу звучат тихо, но потом виолы переходят в крещендо, и двери растворяются.

Входит группа людей, свет падает на них сзади, и с такого расстояния их трудно рассмотреть. Присутствующие массово падают на колени. По мере их приближения музыка усиливается. Шествие возглавляет мальчик. Он маленький и неторопливый, и больше всего его интересует, как при каждом его шаге подскакивают кисти на дерзких красных туфлях. Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

Он шагает вперед по прямой. Худая женщина с узким лицом периодически его подталкивает. Наконец он подходит достаточно близко, чтобы я могла его рассмотреть. Маленький Розарио — копия отца, у него те же глаза цвета корицы и темные вьющиеся волосы. Но есть что-то неуловимое в линии его подбородка и скул, что говорит о наличии и другой крови. Интересно, о чем думает Алехандро при взгляде на сына? Видит ли он собственную тень или вспоминает женщину, которую он любил и потерял?

Мое внимание привлекает какое-то движение. Около пустого королевского трона княгиня Аринья поднимается с колен. Она прижимает руки к груди и смотрит на мальчика с такой материнской тоской, что мне хочется ее треснуть.

Розарио почти достигает помоста, когда Алехандро протягивает к нему руки. В мгновение ока мальчик переходит на бег и бросается в объятья отца. Собрание ахает с мягким удовлетворением. Алехандро поднимается, рука сына крепко обхватывает его шею.

— Мой сын, Розарио де Вега, наследник престола нашей великой нации.

Пока толпа приветственно вопит, я пытаюсь вспомнить, устраивал ли папенька такую шумиху вокруг меня или Алодии. Если и да, то я была слишком маленькой, чтобы это запомнить. А может, просто шумиха приберегается для сыновей.

Алехандро представляет сыну членов Совета, делящих с ним помост: генерал Луз-Мануэль, княгиня Аринья, лорд Гектор, князь Эдуардо. И вот моя очередь. Алехандро помогает сидящему на его колене мальчику повернуться ко мне лицом.

— Принцесса Элиза. Она здесь от имени своего отца, короля Оровалле Хицедара.

Простое представление для ребенка.

Принц Розарио смотрит из объятий отца. Какое у него прекрасное лицо с изящными чертами, широко распахнутыми глазами и длинными ресницами. Он осматривает меня и произносит голосом, чистым, как монастырские колокола:

— Ты толстая.

У меня перехватывает дыхание. Повисает упругая и гнетущая тишина. Лицо Алехандро замирает, рука, сжимающая плечо сына, белеет. Все благородное собрание может слышать каждый мой вдох, каждый удар моего сердца. В какой-то момент я решаю сбежать, но даже в этом состоянии остолбенения я понимаю, что это может иметь дурные последствия.

Поэтому я делаю единственно возможное в этой ситуации.

Я смеюсь. Так, будто это самые смешные слова, которые я слышала в жизни. Смех слишком громкий и слишком напряженный, но это не имеет значения, потому что в тот же миг тишина разрывается, и гости с облегчением смеются вместе со мной.

Из обеденного зала на этот вечер убрали все скамьи, потому что иначе не хватило бы места для гостей. Все кружатся по залу, отщипывая кусочки полло-пибил из почерневших банановых листьев и попивая сладкое позднее вино.

Несколько человек подходят ко мне и, непринужденно улыбаясь, справляются о моих делах. Они никогда прежде не проявляли интереса ко мне, и я понимаю, что барьер между нами сломан словами ребенка. Я не могу понять, довольна ли я этим.

Я блаженно пережевываю курицу, смакуя расцветающий на языке пряный вкус тмина и чеснока, когда рядом со мной оказывается княгиня Аринья с бокалом вина в руке.

— Ваше высочество, — обращается она ко мне. Ее голос так же чист и высок, как голос Розарио.

— Княгиня.

— Нравится ли вам сегодняшний вечер?

Двор Алехандро кружится в танце вокруг нас, и мне хочется убежать в свою комнату и спрятаться под грудой одеял.

— О да, благодарю вас! Я прекрасно провожу время. Принц Розарио так очарователен.

— О да, так и есть. — Она подносит бокал к губам, но только делает вид, что пьет. Она вообще ест когда-нибудь?

— Кстати, полло-пибил просто восхитительна, — говорю я. — У Алехандро прекрасный вкус. Вам стоит попробовать.

Мне доставляет огромное наслаждение неуловимое движение ее брови. Возможно, она не знает ничего о гастрономических пристрастиях короля. А может, ей неприятно слышать, как фамильярно я говорю о нем.

— Я уже пробовала, это и правда великолепно.

Разумеется, я ей не верю.

— Знаете, — продолжает она, глядя на меня своими медово-золотыми глазами так, что я чувствую себя мышкой в ловушке. — То, что Розарио сказал о вас, при всех. Никто не думает так.

Меня разочаровывает отсутствие у нее тонкости. Я, конечно, просто девчонка, но я ожидала от нее большего.

— С уст невинных слетает истина, — отвечаю я, пожимая плечами.

— О, вы цитируете что-то. Знаете, все приходят в восторг от вашей набожности. Я даже решила уделять больше внимания изучению священных текстов. В них так много мудрости. Если бы только у меня было больше времени.

Вполне возможно, что ее слова — это предложение мира, хотя и довольно небрежное. Ее доброжелательный взгляд слишком осмыслен, а бокал слишком полон.

— Я бы рекомендовала это занятие даже тем, кому не под силу постичь всю глубину священных текстов.

Я вижу, как на ее лице отпечатывается тот миг, когда она извлекает из моих слов плохо спрятанную издевку.

— Что ж, надеюсь, остаток праздника придется вам по вкусу.

Когда она скользит прочь в своем воздушном платье, глубокий голос над моим ухом произносит:

— Не стоит ее недооценивать, принцесса.

Я поднимаю глаза и вижу лорда Гектора. Его миловидное лицо оказывается совсем близко, и, как всегда, вереница мыслей проносится под его бесстрастной поверхностью.

— Она умнее и опаснее, чем кажется.

Я киваю, он удаляется, а я пытаюсь проглотить внезапно возникший в горле ком.

Я продолжаю изображать непринужденный вид и следовать вежливым пируэтам диалога. Мой взгляд неотрывно следует за высокой фигурой Алехандро. Он курсирует среди гостей с подкупающей простотой. Через некоторое время я понимаю, что больше не могу есть.

Свет, падавший сквозь высокие окна, теперь исчез. Слуги вносят факелы и вешают их через равные промежутки на стены из песчаника. Также они освобождают столы от остатков полло-пибил и приносят охлажденные дыни и виноград.

Я мельком вижу Химену. Она прислонилась к стене, ее лицо в тени. Безмолвным спутником она оставалась рядом со мной с момента торжественного входа принца. Хорошо быть такой незаметной, как она. Интересно, что она узнала этим вечером.

Я слежу за направлением ее взгляда, поверх голов разодетых дворян — туда, где стоит Алехандро, держа за руку Аринью. Они болтают с генералом Луз-Мануэлем. Король смеется над чем-то, что тот говорит. Этот смех накладывается поверх общего гула, и по телу пробегает дрожь. Аринья привстает на цыпочки и целует Алехандро в щеку. Он наклоняется, позволяя ей поцеловать себя.

Острое мясо в моем желудке подает сигнал, что сегодня я буду плохо спать. Но холодная дыня, золотая с медовым отблеском, слишком хороша, чтобы отказаться от нее. Ее прохладная сладость взрывается на языке. Я съедаю еще. И еще кусочек.

Не знаю, сколько времени я стою около стола, как будто по задумке столяра приклеенная к нему. Внезапно я ощущаю нежную руку Химены на своем плече.

— Пора идти, солнышко.

Я не сопротивляюсь, когда она уводит меня, только спотыкаюсь; я наелась так, что едва могу дышать.

Не в силах расслабиться, я долго лежу в темноте без сна. Острые боли пронзают низ моего живота и ноги. Съеденная еда жжет грудь. Но что хуже всего, я не могу прекратить воображать, сколько человек наблюдало за тем, как я себя утешаю. Я представляю, как Алехандро качает головой, глядя на это унижение, а Аринья ухмыляется, цепляясь за его руку. Я представляю, как лорд Гектор отворачивается, разочарованный.

Горячие слезы стыда стекают на подушку. Мне не хватает Аньяхи больше, чем когда-либо. Она бы не стала обращать внимание на то, что я не подхожу на роль королевы, что Алодия ошиблась во мне. Она бы укрыла меня в объятьях и сказала, что Господь был прав, избирая меня.

Я прикасаюсь к холодной поверхности Божественного камня. Почему-то он не напоминал о себе в течение целого дня. «Господи, я не понимаю, почему я здесь. Может, ты ошибся».

Камень согревается от моей молитвы и мягко вибрирует. Новое ощущение в животе переполняет чашу, я слезаю с кровати и бросаюсь в атриум. Я не смогу добраться даже до шкафа у дальней стены. Я сжимаю плиточный край купальни и опустошаю свой желудок. От продолжающейся тошноты у меня начинают гореть нос и горло, желудок болит от спазмов.

Бездыханная, я сползаю на пол и прислоняюсь щекой к благословенно прохладной плитке. Во рту отвратительный привкус, но у меня нет сил подняться. Боль в животе проходит.

Я снова касаюсь Божественного камня. «Помоги мне», — молю я. Камень отвечает, горячий и твердый, но на этот раз меня не тошнит. От отчаяния я молюсь так, словно не молилась несколько недель. Я говорю Богу об отце Никандро и мертвых Божественных камнях, схороненных под пальмой. Я говорю ему о княгине Аринье, Косме и лорде Гекторе. Я спрашиваю, может быть, сторонники Виа-Реформа были неправы, ничего мне не рассказывая, и молю о его защите, если мне случится предстать перед вражескими вратами.

Я прошу прощения за сомнения. Я говорю ему, что хочу, чтобы Алехандро любил меня.

Химена будит меня чуть позднее. Я открываю глаза и оказываюсь на цементном полу. Шея затекла, мне трудно поворачивать голову. Заря только что коснулась неба, и ее оранжевый свет льется на меня. Химена отступает в тень, и я на мгновение остаюсь одна, купаясь в божественном сиянии. Я поднимаю руки и смотрю, как свет играет на моих пальцах. Тепло наполняет мое тело, растекаясь по конечностям от пупка. Я блаженно потягиваю пальцы ног.

— Солнышко, — ее удивленный голос мягок. — Тебе следует нормально поспать. В кровати. Сегодня тебе предстоит твое первое заседание с Советом Пяти.

Я совсем забыла об этом. Я неловко поднимаюсь на ноги, нехотя делаю шаг из своего солнечного ореола, но он уже начинает бледнеть, растворяя атриум в неверном свете раннего утра.

Пульсируя в теле, словно кровь, теплое сияние остается со мной еще долго после того, как я укладываюсь в постель и засыпаю.

Глава 11

Я тщательно готовлюсь к своей первой встрече с Советом Пяти. Все еще немного чувствуя слабость после ночи, я посылаю Химену за простой едой вроде хлеба и фруктов. В ожидании ее возвращения я залезаю в уже вычищенный бассейн.

Возможно, что Совет и есть враг, упоминаемый в «Откровении». Но после ночи, проведенной в молитве на каменном полу, я чувствую себя странно спокойной. Я — Божий избранник, напоминаю я себе. Я — Носитель.

По возвращении Химена помогает мне высушиться и одеться. Она сшила новую блузку в пару к юбке. Она просторная, из блестящей красной ткани с поясом из черного бархата. Когда я надеваю ее поверх светлой юбки, я чувствую себя выше и, возможно, даже стройнее.

— Спасибо тебе, Химена. Она прекрасная.

Химена отвечает улыбкой на мою благодарность, и мое сердце слегка сжимается. Так просто сделать ее счастливой.

— Черные ботинки, — говорит она, и я киваю. Я ненавижу ботинки, с их каблуками и узкими носами, но зато в них я буду на полпяди выше. Не знаю, какая одежда подходит для заседания Совета Пяти, но в моем случае, так или иначе, надеть традиционную одежду Оровалле будет правильно. Генерал Луз-Мануэль сказал, что я буду представлять свою страну, этим я и буду руководствоваться.

Химена заплетает только верхнюю часть моих волос и укладывает косу вокруг головы, оставляя остальные волосы ниспадать на плечи. Нежным прикосновением она сурьмит мне ресницы и чуть подкрашивает кармином губы.

— У меня есть духи с ароматом жасмина, — предлагает она.

Запах жасмина напоминает мне о доме и о лиане, цепляющейся за шпалеру в маменькином цветнике. А еще он напоминает о сестре. Я вспоминаю ее прощальное объятье во дворике, как ее духи обволакивали нас.

«Будь хитрее Алодии», — предупреждала меня нянюшка.

— Нет, Химена, я бы предпочла фрезию.

В комнате, где проходит собрание, нет окон и низкий потолок, и при входе я инстинктивно пригибаюсь. Она похожа на тайник в самом сердце дворца, освещенный факелами и облицованный речным камнем, с большим засовом на двойных дверях. Я ощущаю, как на меня давит бремя истории, столетия борьбы за власть, секретных договоров, тайных союзов и военных советов.

Мы садимся на сиденья, обитые красным бархатом, которые стоят вокруг большого низкого дубового стола, отполированного бесчисленными прикосновениями ладоней и локтей. Алехандро гордо садится во главе стола и скрещивает ноги. Я уверена, что неслучайно позади него висит гобелен с вытканной на нем золотой короной. Я сижу по правую руку, как почетный гость. Генерал Луз-Мануэль хмурится напротив меня, с левой стороны от короля. Рядом с ним лорд Гектор подбадривающе подмигивает мне.

Виновато улыбаясь, княгиня Аринья вплывает в комнату уже после того, как все расселись по местам. Ее корсет туго затянут, она прекрасно выглядит в платье из зеленого шелка, развевающемся при каждом шаге. Трудно отвести взгляд от ее узкой талии.

Князь Эдуардо, коренастый брюнет с проседью, объявляет о начале заседания. К моему удовольствию, он цитирует Священный текст: «Где бы ни собирались пятеро, я пребуду среди них». Пять, священное число гармонии.

Он формально представляет меня — излишний жест, но я чувствую себя желанным гостем. Заседание начинается.

Первой обсуждаемой темой оказывается постройка верфи в Пуэрто Верде. Я стараюсь не отвлекаться от утомительных подробностей о приобретении древесины и найме строителей, о разрабатываемой системе привлечения купцов и торговцев.

Алодия бы встряла с ловко сформулированным замечанием и лестной манипуляцией, но я не Алодия. Вместо этого я внимательно слежу за колебанием эмоций в их речах, внося в мысленный каталог определенные темы, вызывающие страсть или безразличие. Князь Эдуардо чрезвычайно заинтересован в вопросах лесоторговли, хотя ничего не говорит о своих владениях, а генерал Луз-Мануэль дорого бы дал за то, чтобы оставить Бризадульче ради поста в каком-нибудь другом месте.

Наконец мы переходим непосредственно к вопросам войны. Князь Эдуардо помахивает пергаментом с красной меткой сломанной печати.

— От князя Тревиньо пришел еще один запрос об отправлении отрядов в холмистые земли. Он говорит, что их положение шатко, из Сьерра Сангре в предгорье притекают все новые и новые силы.

При его словах лицо Ариньи становится совершенно бесстрастным, морщинки на лбу расправляются, и теперь он гладкий, словно масло.

Мне вдруг становится очень интересно, я вся внимание.

Алехандро подается вперед, его локоть почти касается моего.

— Какие-нибудь происшествия?

— Пока никаких, — отвечает Эдуардо, качая головой. — Но пропало несколько овец, а ближайший лагерь разбит менее чем в дне пути от внешней деревни.

Генерал Луз-Мануэль обрушивает кулак на стол.

— Ваше Величество! Мы не можем ждать удара врага. Чем больше мы откладываем, тем больше у Инвьернов шансов подтянуть силы.

Общий ропот наполняет комнату. Алехандро вперивает взгляд в пустоту; Аринья ерзает на своем сиденье, глядя на колени. Похоже, что эта дискуссия ведется Советом не в первый раз, и результаты ее болезненны и предсказуемы.

Князь Эдуардо вдыхает, чтобы успокоиться.

— Мы не можем вмешиваться, — говорит он срывающимся голосом, — пока не узнаем их намерений. Или вы хотите атаковать вслепую?

— Должно быть, вам очень удобно, — вдруг взрывается Аринья, — планировать мою войну, сидя в приморских владениях на другом конце пустыни.

— Вашу войну? — говорит Эдуардо с усмешкой.

— Мои люди. Мои земли. Моя война.

Меня удивляет сталь в ее голосе. Еще больше меня удивляет, что она из Страны Холмов. Я была уверена, что она из приморских владений, с ее-то светлой кожей и золотыми глазами.

Генерал смотрит на меня через стол.

— Возможно, наш представитель Оровалле может что-то сказать по данному вопросу. — Он снисходительно улыбается мне, словно маленькому ребенку.

Внезапно воздух становится очень горячим, а стены комнатки как будто сжимаются. Я медленно вдыхаю через нос, ощущая на себе тяжесть взгляда Алехандро. Лорд Гектор почти незаметно кивает.

— В Оровалле, — начинаю я медленно, — нашей главной проблемой являлось абсолютное незнание целей Инвьернов.

Все кругом кивают.

— Посол Инвьернов при дворе моего отца вел кампанию за право доступа в порт в течение трех лет, но никогда не раскрывал целей своей страны, кроме расплывчатых упоминаний о торговле. В прошлом году одной темной ночью посол исчез без каких-либо заявлений. Учитывая историю отношений наших стран, с того дня мы ожидаем объявления войны.

— То же было и здесь, — мягко говорит Алехандро. Я замечаю страх в его глазах, и это приводит меня в замешательство. Видя его сейчас, я понимаю, что его паника во время нападения Заблудших была не такой уж удивительной.

Я не свожу с него взгляда, продолжая говорить:

— Но почему? Почему они так отчаянно хотят получить порт? И почему они не сообщают никаких подробностей? В «Войне прекрасной» целые пассажи посвящены пониманию врага. Я считаю это приоритетным.

— Никто не собирается оспаривать это, — говорит Аринья. — Но у моих людей нет времени на то, чтобы узнавать противника. Помощь им нужна сейчас.

Разумеется, она права.

В ее глазах блестят слезы.

— Я устала ждать, ждать, ждать, пока Инвьерны ударят. Почему не навязать им войну? Выгнать их раз и навсегда.

А вот тут она ужасно заблуждается.

Лорд Гектор изучает меня неподвижным взглядом, словно измеряя своим загадочным умом.

— Вы не согласны, принцесса.

Утверждение, не вопрос.

Я знаю, что мои следующие слова обеспечат мне вечную неприязнь со стороны Ариньи, но я все равно должна их сказать.

— Да, я не согласна.

— Вот! — кричит князь Эдуардо. — Даже принцесса советует быть осторожными!

Я прищуриваюсь, прежде чем произнести следующую фразу:

— Прошу прощения, милорд, но я совершенно уверена, что пока ничего не советовала.

Быстрый кивок лорда Гектора поощряет меня продолжать.

— Я думаю, мы должны позволить Инвьернам напасть.

— Почему? — спрашивает Алехандро. Его лицо напряжено, но скорее от любопытства, чем от несогласия.

Мой супруг ценит мой совет. Это волнующе.

— Наша армия не приспособлена к холмистой местности. Триста пятьдесят лет назад армия Оровалле разбила Инвьернов в битве при Барахиле во многом благодаря тому, что жаркие джунгли были непривычны врагу. Зачем давать им преимущество? Мы должны заставить их сражаться в жаре, среди песков, а не в предгорьях, к которым они привыкли. — Я вношу в обсуждение теплоту, с каждым словом приобретая все больше уважения. — Если Инвьерны принесут нам войну, то им придется снабжать провизией растянутую на большое расстояние армию. Что означает необходимость охранять тылы. Уязвимые обозы. Все это ослабит их. Им нужен морской порт. Нам нужно заставить их тратить ресурсы. Кочевники пустыни знают, как избежать этого. Мы займем позицию здесь, в Бризадульче. Используем время, чтобы подготовиться. Построим фортификационные сооружения, уходящие в пустыню. Установим ловушки…

— А что насчет моего народа? — Голос Ариньи достиг угрожающего уровня.

Уверенная в своей логике, я смотрю на нее твердым взглядом.

— Отправьте им приказ эвакуироваться.

Ее тело напряжено подобно струне виолы. Я почти жду, что она кинется на меня через стол.

— Вы ожидаете, что они оставят свои дома и все, чем они живут.

— Да. Пока не исчезнет угроза. — Я оборачиваюсь к Алехандро. — Если фронт проляжет в предгорье, то под угрозой окажется вся Джойя Д'Арена.

Предупреждение Гектора, что Аринья опаснее, чем кажется, эхом звучит у меня в голове, но Алехандро смотрит на меня с такой благодарностью, даже с надеждой. Я понимаю, что сказала именно то, что он хотел от меня услышать.

— Как, по вашему мнению, — говорит Луз-Мануэль, — ваш отец, король Хицедар, согласится прислать армию?

Алехандро замирает, но ничего не говорит.

Я не знаю, что ответить. Согласно письму Алодии, папенька уже дал согласие в качестве пункта брачного договора. Но очевидно, что в это соглашение Алехандро не посвятил даже своего главнокомандующего. Я смотрю на лицо Алехандро в надежде найти подсказку, но не нахожу.

— Я думаю, это возможно, — наконец говорю я. — Инвьерны и наш враг тоже. Я буду рада обсудить с ним это от вашего имени.

Лицо Алехандро расслабляется. Он слегка кивает, но я не знаю, что это значит. Молодец. Или, может: Поговорим позже.

Аринья бросает яростные взгляды с другой стороны огромного стола. Она переводит взгляд с короля на меня и обратно, пытаясь постичь наш обмен мыслями. Через мгновение она, прищурившись, откидывается на сиденье. Подозреваю, что сейчас ее волнуют больше всего не проблемы предгорий.

Король посылает за картой города, и воздух в маленькой комнатке нагревается, пока мы обсуждаем расположение укреплений и поставки продовольствия. Алехандро явно недостает решимости, что злит Эдуардо и генерала. Он хочет знать, как мы укрепим периметр, если Инвьерны нападут. И как мы будем осуществлять пополнение запасов, если придется держать осаду. Я бы хотела, чтобы он взял на себя ответственность за свои действия.

Наконец князь Эдуардо встает и потягивается.

— Прошу извинить меня, ваше величество. Наше заседание затянулось, и меня ожидают в другом месте.

Алехандро поднимает взгляд от карты.

— Разумеется, Эдуардо. Спасибо вам за ваши сегодняшние советы.

После ухода князя лорд Гектор наклоняется к уху Алехандро:

— Ваше величество, принц уже ожидает вас.

Глаза Алехандро расширяются.

— Ох.

Мы вопросительно смотрим на него и получаем нервную улыбку в ответ.

— Я обещал мальчику сводить его сегодня в город. — Он потирает подбородок. — Гектор, можете ли вы прогуляться с ним? Скажите, что я занят на заседании.

С каменным лицом страж кивает и поднимается из-за стола.

— Лорд Гектор. — Я говорю быстро, чтобы Аринья не успела отреагировать. — Я тоже планировала на сегодня прогулку по городу.

Это, разумеется, неправда, но я не могу упускать такую возможность.

— Я здесь уже месяц, — говорю я со смешком. — И до сих пор не имела возможности хорошенько осмотреть город! Я буду счастлива взять Розарио с собой.

Лицо короля просветляется.

— Спасибо, Элиза. Я буду тебе очень признателен. Лорд Гектор составит вам компанию. — Он подмигивает мне, отчего у меня в груди становится горячо. — Дадим леди Химене послеполуденный выходной.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Лорд Гектор направляется к двери. Пошатываясь, я поднимаюсь, чтобы последовать за ним. Аринья поворачивается к Алехандро с выражением обиды и непонимания на лице, как будто подозревает, что между нами что-то есть.

Король игнорирует ее, вновь склоняясь над картой. Он спрашивает генерала Луз-Мануэля, где тот разместил бы позиции лучников, если бы Инвьерны проделали весь этот путь к городским стенам. Я знаю, как знаю свое собственное имя, что Алехандро не сказал своей любовнице о наличии супруги.

Химену радует перспектива отдохнуть. Уверившись, что я буду вести себя осторожно, и многозначительно и серьезно посмотрев на лорда Гектора, она спешит в монастырь, чтобы углубиться в изучение ветхих документов.

Страж сопровождает меня к покоям Розарио на другом этаже. Небольшая прогулка. И все же я кляну себя за сделанное предложение, потому что от сражения с лестницами ноги начинают ужасно болеть.

Узколицая женщина отворяет дверь и хмурит брови.

— Где король? — Она выглядывает в коридор и смотрит по сторонам.

— Его Величество не может сегодня сопровождать Его Высочество во время прогулки по городу, — говорит лорд Гектор. Его голос даже ниже, чем обычно, он четко проговаривает все слоги. — Ее Высочество, принцесса Элиза, заменит его.

Женщина оглядывает меня с ног до головы, потом поворачивается в комнату.

— Розарио, дитя мое. Время для прогулки.

Через миг из-за ее узких бедер в коридор высовывается темноволосая голова. Большие карие глаза Розарио полны надежды, но когда он видит меня, его лицо разочарованно мрачнеет.

— Где папа?

— Твой папа делает кое-что очень важное для королевства, — говорю я ему. Я ничего не знаю о детях, но не позволяю себе замолкнуть. — Я сегодня собиралась прогуляться по городу и могу взять тебя с собой.

Он прищуривается и оттопыривает нижнюю губу.

— Приведи папу, — приказывает он.

Я ожидаю, что женщина — полагаю, это няня — поправит его. Мне бы не позволили с кем-либо так разговаривать, даже в шесть лет. Но она просто гладит его по голове, ожидая моего ответа.

Поэтому я отвечаю, как ответила бы госпожа слуге; это единственный вариант, который я могу придумать.

— Розарио, ты будешь называть меня «ваше высочество». Ты не будешь мне приказывать. И вообще, ты будешь обращаться ко мне очень вежливо и уважительно. Тебе это понятно?

Нянька прижимает его к себе и смотрит на меня осуждающе.

— Ему только шесть лет. Не можете же вы ожидать…

— Вы уволены.

У нее дергается челюсть. Она открывает рот, чтобы поспорить, но взгляд лорда Гектора заставляет ее передумать. После небольшого книксена она исчезает.

Розарио остается стоять один, и в большом дверном проеме он кажется совсем гномиком с огромными карими глазами. Я не могу сдержать улыбку.

— Ты любишь кокосовые пироги?

— Да, — шепчет он. — И кокосовое молоко тоже.

— Да, кто?

— Да, ваше высочество.

— Я тоже. Стараюсь съесть пирожок при первой же возможности. И я слышала, что лучшие кокосовые пирожки — прямо тут, в Бризадульче. Вот я и собралась пойти поискать их.

Он торжественно кивает.

— Поэтому ты такая толстая?

Не знаю, почему на этот раз его замечание меня не задевает. Возможно, из-за невинности его преподнесения. А может, из-за того, что я обнаружила, что в этом дворце я не единственная переживаю из-за недостатка внимания со стороны короля.

С искренней веселостью я улыбаюсь ему.

— Да, определенно, пирожки сыграли в этом немалую роль. — Я протягиваю ему руку. — Так ты хочешь пирожок?

Он робко берет мою ладонь, и меня удивляет, насколько теплыми и славными его пальчики ощущаются в моей руке.

Глава 12

Однажды Алодия посещала Бризадульче и по возвращении описывала его как город из сверкающих зданий, полный необычных людей. Пока мы блуждаем по рынку к югу от дворца Алехандро, я понимаю, что ее впечатления были сильно преувеличены. Дома и магазины действительно сверкают, поскольку построены они, по большей части, из песчаника и глины. Но в их длинной узкой тени трудно дышится. Город был выстроен вокруг прибрежного оазиса, но, отделенные от океана стенами дворца, мы его едва видим. Несмотря на удушающую жару и пыльные улицы, жители Бризадульче, тем не менее, полны сил и энергии. Эта бодрость видна в продавце кокосовых пирожков, весело бросающем свои изделия бегающим детям, в прачке, принимающей пять корзин белья от разных заказчиков с обещанием все сделать к завтрашнему дню. Это город людей, которые не боятся приветствовать незнакомца и не упускают возможность посмеяться.

Можно сказать, что это совершенный день. Гектор продолжает просветительскую кампанию, демонстрируя прекрасное и подробное знание истории. Я могла бы часами ходить с ним по городу, презрев боль в ногах.

Но маленький Розарио — настоящий чертенок. Он мелькает то здесь, то там, заинтересованный всем, что попадает в его поле зрения. Мы находим кокосовые пирожки в лавке со сладостями, но даже тут его внимание не задерживается надолго. Откусив несколько кусочков, он увязывается за тощим животным, по виду похожим на собаку. Беловатый комок забытого пирога теряется в песке.

Его поведение не только сводит с ума, но и заставляет поволноваться. Несмотря на то, что мы одеты просто, без знаков отличия, мы не можем подвергать риску наследника трона Джойи, позволяя ему носиться, где пожелает его душа. Меня пробирает дрожь при мысли о том, как может отреагировать Алехандро, если с мальчиком что-то случится.

Когда Гектор тянет его, упирающегося, из соседнего переулка, мне приходится продемонстрировать силу воли и объявить о завершении нашей прогулки. Принц хмурится, глядя на меня, но я остаюсь непреклонной.

Когда я была маленькой, я часто тосковала по младшему братику или сестричке, о котором я могла бы заботиться, как Алодия заботилась обо мне. Я говорила себе, что я была бы хорошей старшей сестрой, совсем не такой, как она. Но теперь я задумалась, а вдруг я вела себя с ней так же несносно, как Розарио ведет себя со мной?

— Я хочу пить, — говорит мне Розарио, когда я крепко беру его за руку.

— Я уверена, мы сможем найти воду.

— Я хочу кокосовое молоко.

— Не думаю, что это правильное обращение.

Он огорченно вздыхает.

— Можно ли мне выпить кокосового молока, ваше высочество?

Я вспоминаю, что Химена говорила мне, когда я просила у нее выпечку.

— Если ты будешь себя хорошо вести, я сама принесу тебе молока. Но если будешь вести себя плохо, молока не получишь.

Полагаю, я выпью с ним чашечку. Мне нравится, что главный повар добавляет в молоко немного меда и корицы, а потом охлаждает в погребе.

Но Розарио ведет себя нехорошо. Он дважды выворачивается из моей руки, и я благодарю Бога, когда лорд Гектор ловит его.

Наконец мы входим во дворец через боковой вход, и я встаю слева от Розарио, чтобы преградить ему путь к молоку. Конечно же, как только в поле зрения попадает арочный вход в кухню, Розарио начинает отставать. Совсем немного.

Он пытается убежать, но я крепче сжимаю его руку.

— Молоко!

— Нет.

— Кокосовое молоко!

Я присаживаюсь и заглядываю ему в глаза. Он очень похож на Алехандро, у него так же вьются волосы на затылке, а карие глаза с красными прожилками напоминают красное дерево. Но Алехандро всегда готов засмеяться, а в чертах его сына таится непредсказуемая злость, подобная кобре. Это печалит меня. Он слишком юн, чтобы быть таким запредельно отчаянным.

— Я обещала тебе, что не дам молока, если ты будешь плохо себя вести. А я всегда сдерживаю свои обещания.

Он хмурится, глядя на меня. Я гляжу в ответ. Я чувствую, что одобрение Гектора на моей стороне.

— Папа не держит обещаний.

— А я — держу.

Внезапно черты лица принца смягчаются, превращая его в херувима, а сжатая в моей руке ладонь расслабляется. Но я вижу явные подергивания в этих зрачках и не ослабляю руку, пока веду его в комнату по бесконечному коридору.

Когда мы приходим, его няня перестилает постель. Она настороженно поглядывает на меня.

Принц Розарио смотрит на меня снизу вверх.

— Вы придете ко мне еще, ваше высочество?

Я поднимаю брови.

— А ты будешь себя хорошо вести?

Он решительно кивает.

— Тогда да. Думаю, мы очень скоро сможем прогуляться еще.

Он улыбается.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Это был ужасно тяжелый день. Я не уверена, что он хочет это повторить. Я не уверена, что этого хочу я.

Но его улыбка словно солнце, всходящее над просторами Сьерра Сангре. Вдруг он бросается ко мне и обхватывает мои бедра. Я неуклюже глажу его по голове, а у лорда Гектора подергиваются усы. Когда мальчик наконец меня отпускает, я чувствую себя странно опустошенной и холодной.

Я отдаю его няньке строгий приказ не давать ему кокосового молока, но я не уверена, что ей можно доверять. Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к лорду Гектору.

— Милорд, не окажете ли вы мне услугу?

— Просите.

— Не могли бы вы зайти на кухню? Думаю, их следует проинформировать об ужасной тошноте, от которой принц страдал весь день. Чтобы на все просьбы о кокосовом молоке ответом были вода и некрепкий чай.

Возможно, я перегибаю палку. И возможно, неправильно отказывать ему в том, что мне самой приносило радость, когда я была в его возрасте.

— Разумеется, ваше высочество. Сегодня вы обрели могущественного друга.

Не очень хорошо понимаю, себя он имеет в виду или Розарио.

— Пожалуйста, зовите меня Элиза, — говорю я сердито. — «Ваше высочество» — это для непослушных слуг и одиноких детей.

Наконец-то он улыбается, искренне и по-настоящему, и выражение печали на его лице превращается в несомненное доказательство того, что от случая к случаю этот человек смеется. Он предлагает мне свою большую мускулистую руку и сопровождает к покоям.

По возвращении в комнату, я обнаруживаю, что Косме устроила на моей постели временное хранилище выстиранного белья. На мгновение я замираю в дверях, забыв о стертых ногах. Ее ловкие пальцы скользят по ткани, складывая ее как по волшебству. Я узнаю одну из своих штор, золотистая органза сияет чистотой, неприхотливо свисая с края постели. Банные полотенца, все вариации на тему синего, лежат рядом, аккуратно сложенные. Оказывается, так много труда нужно для того, чтобы в моей комнате было красиво. Мне даже в голову не приходило, что шторы надо стирать.

Косме бормочет что-то себе под нос — радостный гимн, который я запомнила с одной из прошлых служб. Странно видеть ее такой расслабленной. Я вдруг понимаю, что стоическая маска, которую я ежедневно видела на протяжении этих недель, для нее неестественна. Я долго наблюдаю за ней, пытаясь постичь эту другую Косме, понять, каким образом она может испытывать больше расположения к полотенцу, чем к принцессе.

Но, в конце концов, в мои задачи не входит нравиться служанке Ариньи.

— Химена еще не вернулась?

Косме подпрыгивает, полотенце падает на каменный пол.

— Прошу прощения, ваше высочество. Вы меня напугали.

Ее лицо снова принимает вежливое и милое выражение.

— Я уверена, полотенце не пострадало. Так что насчет моей няни?

— Заходила, чтобы взять какие-то припасы, а потом пошла в монастырь навестить отца Никандро.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Когда-то она была переписчиком.

Ее глаза расширяются.

— Леди Химена?

Меня радует, что я удивила ее, и мне хочется еще похвастаться, рассказав о Химене. Мне хочется сказать этой дерзкой девчонке, что Химена — один из самых образованных и умных людей, каких мне довелось встречать, и что она может убить человека шпилькой. Но разумеется, я ничего не говорю.

— Думаю, она не ожидала вашего возвращения так скоро, — говорит Косме, пытаясь заполнить паузу.

Я вздыхаю и прислоняюсь к столбику кровати.

— Его Королевское Буйство оказалось трудным ребенком. Мы вернулись задолго до ужина, а я уже измотана.

Косме делает шаг вперед, словно скользя.

— Поскольку Химены нет, я помогу вам раздеться. Если желаете, могу набрать ванну для вас.

Моему усталому разуму хватает доли секунды, чтобы понять, что она тянется к тонкому поясу на моей талии. В панике я делаю шаг назад, но слишком поздно. Ее пальцы уже нащупали упрямый камень в мягкой плоти.

Хотя я отступила, ее рука остается поднятой, и она неотрывно смотрит на свои пальцы, как будто они ей отвратительны и вообще оказались частью ее руки по чистой случайности. Когда она наконец поднимает лицо, чтобы посмотреть мне в глаза, по ее лицу текут слезы.

— Ты! — шепчет она скривленными от отвращения губами. — Как это можешь быть ты?

Камень становится горячим. Тошнота сворачивается под ним.

Косме качает головой и продолжает говорить вполголоса:

— Это бессмысленно. Совершенно бессмысленно. Наверное, это ошибка.

Тыльной стороной ладони она вытирает слезы.

— Косме.

— Это не можешь быть ты. Не может быть. Носитель должен быть…

— Косме!

Она замолкает и изучает меня: мое лицо, мои руки и особенно мой живот. Я вижу тот самый момент, когда она приходит в себя. Проблеск ужаса, сменяющийся привычной вуалью спокойствия.

— Могу я быть свободна? — Ее лицо спокойно, а вот голос все еще напряжен.

— Нет, — я делаю шаг к ней. — Косме, никто не должен знать об этом.

— Разумеется. Хорошая горничная всегда благоразумна.

— Да, конечно. — Я улыбаюсь без тени веселья. Надеюсь, это достойное повторение улыбки, которую использовала Алодия для демонстрации преимущества. — Я выражусь яснее. Не так давно один человек — опытный воин — узнал о камне, который я ношу. Через мгновение Химена убила его при помощи заколки.

Я чувствую, как моя улыбка становится еще более опасной. Это больше не улыбка моей сестры, а моя собственная, потому что мне все-таки удалось похвастаться своей няней.

Я не отпускаю горничную, пока не убеждаюсь, что вижу в ее глазах понимание.

Я не говорю Химене о своем разговоре с Косме. Хоть у меня и нет никакой привязанности к служанке, но видеть ее мертвой мне бы не хотелось. Но все-таки она так бурно отреагировала, обнаружив камень. Мне нужно кому-то рассказать об этом. Может быть, отцу Никандро. Я решаю завтра же разыскать его.

Мы начинаем наш вечерний церемониал. Химена приносит мне бокал охлажденного вина и свечу на туалетный столик, потом распускает мои волосы, пока я читаю Священный текст. Лирическая красота языка и истина, содержащаяся в словах, обычно подготавливают меня ко сну. Но не сегодня. Текст закручивается на странице, превращаясь в темные, пронзительные глаза. Глаза Алехандро. Я вспоминаю, как он смотрел на меня во время заседания Совета, как черты его лица смягчались, когда он изучал меня. Аринья тоже это заметила.

Я закрываю Священный текст.

— Химена.

— Да, солнышко?

— Я хочу хорошо выглядеть. Сегодня.

Я замечаю в зеркале ее улыбку.

— Думаешь, он сегодня может зайти?

— Возможно.

Я не думаю, что он придет. Но я боюсь это сказать. Как будто если я это скажу, этого точно не произойдет, и тогда она узнает, как я разочарована.

— Что ж, тогда на всякий случай. — Она нежно гладит большим пальцем мой подбородок.

Распущенные волнистые волосы падают ниже талии. Химена собирает волосы со лба и небрежно закалывает их жемчужным гребнем. Так мое лицо выглядит более вытянутым, более худым, а глаза вдруг становятся заметными. Няня добавляет немного кармина на губы. Берет сурьму, но откладывает.

— Не нужно, — вполголоса говорит она. Не уверена, что я согласна.

Химена помогает мне влезть в ночную сорочку из желтовато-коричневого шелка, который согревает карий цвет моих глаз и заставляет кожу светиться. На миг я замираю перед зеркалом, наполовину довольная, наполовину отчаявшаяся. Никогда мне не быть такой же изящной, тонкой и красивой, как Аринья. Даже сейчас, когда я стою, вытянувшись во весь рост, мои грудь и живот распирают ткань. Но у меня необычная темная кожа, я уникальна, и мои волосы сияют.

«Это Лючера-Элиза, — говорю я себе, — Носитель Божественного камня».

Химена немного расслабляет завязки на моей груди, как раз достаточно, чтобы привлечь внимание. Затем я взбираюсь на свою огромную постель, где она расправляет покрывала вокруг меня, укладывает мне волосы на плечи и дает в руки Священный текст, чтобы в ожидании визита Алехандро я могла делать вид, что читаю.

Я жду очень долго, сердце бьется в горле, и я чувствую себя глупо. Хорошо, что Косме не прислуживает мне по вечерам и только Химене известно, как я страдаю. Через некоторое время я откладываю чтение и начинаю молиться, и Божественный камень посылает расслабляющие вибрации моим пальцам. Я погружаюсь в дрему.

Он стучит.

Я вскакиваю, на мгновение чувствуя себя смущенной. Свеча уже наполовину сгорела, и немного воска застыло на моем ночном столике. После второго стука я приглашаю его войти. Пока поворачивается ручка двери, я успеваю испугаться, что у меня на щеке слюна и что моя сорочка сползла ниже приличного, но я забываю обо всем, как только вижу его лицо.

— Надеюсь, я не слишком поздно, — шепчет он. — Генерал Луз-Мануэль продержал меня почти весь день.

— Нет, конечно же нет. Я просто… — Священный текст лежит перевернутый на кровати, зависнув одним углом над краем. Я хихикаю. — Полагаю, я задремала за чтением.

Алехандро садится передо мной на край постели. Он достаточно высокий, чтобы забираться на нее без табуретки.

— Ты всегда была столь благочестива?

Я пожимаю плечами.

— Я изучала священные книги с тех пор, как была маленькой девочкой. — Все до одной, кроме Гомерова «Откровения». — Это казалось логичным, учитывая Божественный камень.

И все равно этого было недостаточно. Господь остается непостижимым для меня, я чувствую себя не ближе к встрече со своим героическим будущим, чем в тот день, когда шестнадцать лет назад камень застрял у меня в пупке.

Он подается вперед и берет меня за руку. Большим пальцем он нежно гладит костяшки моих пальцев, и вся моя рука трепещет. Когда он рядом, так тяжело дышать.

— Элиза. — Его голос ниже обычного. — Спасибо тебе за то, что погуляла с Розарио. Это дало мне возможность сделать несколько важных дел.

Он улыбается, а его веки тяжелы от усталости.

— Мой сын тебя обожает.

Воспоминание о маленьком негоднике помогает мне справиться с голосом.

— Что-то я в этом не уверена.

— Этим вечером он говорил только о тебе.

— Правда?

— Правда.

— Что ж, мне он тоже понравился. — Удивительно, но это правда.

— Ты будешь великой королевой.

Мой рот раскрывается. Я смотрю на него, будто окаменев.

Он лишь кивает, не обращая внимания на мое удивление.

— Скоро я объявлю о нашей помолвке.

Он наклоняется и целует меня в щеку, немного растягивая момент. У него мягкие, слегка влажные губы. Вот бы он немного подвинул их, прямо к моим губам.

Я бормочу непонятные слова вежливости, пока он удаляется, потом наблюдаю, как он уходит, переступая длинными ногами. Дверь в комнату Алехандро закрывается, и замок щелкает прежде, чем до меня доходит смысл его слов.

Помолвка.

Он не собирается сообщать жителям Джойи Д'Арена, что мы уже женаты.

Сегодня я трижды проявляла силу воли — на заседании Совета, с Розарио и с Косме. Но с Алехандро я превращаюсь в беспомощное желе. Он хороший человек, я не сомневаюсь. И ослепительно красивый. Но мне не нравится, в кого я превращаюсь рядом с ним.

Мне надоело, что со мной обращаются как с ребенком. Я устала от секретов. Все произошедшее вызывает у меня отвращение. Злость закипает во мне, и я чувствую себя смелой. Достаточно смелой, чтобы крикнуть: «Химена!»

С растрепанными волосами она бежит через атриум.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Химена, почему я в опасности? Почему здесь мне находиться безопаснее, чем в Оровалле?

С поникшими плечами она прислоняется к арке. Я вижу борьбу на ее лице — морщины бороздят лоб, губы сжаты в ниточку. Ее верования, воспитанные Виа-Реформа, мешают ей обсуждать со мной Божественный камень. Но она этого хочет. Я знаю.

Я мягко говорю:

— Разве ты не думаешь, что для моей безопасности лучше, чтобы я знала, с чем мне предстоит столкнуться?

На ее лице возникает выражение покорности, она вздыхает.

— Имели место некоторые… инциденты. Совсем недавно твоего дегустатора отравили.

— Дегустатора? Когда?

— За несколько месяцев до того, как ты вышла замуж за короля.

— У меня был дегустатор?

Она ничего не отвечает.

Мое сердце дико стучит. Кто-то пытался убить меня.

— Потому что я принцесса? Или потому что я Носитель?

— Ничего нельзя достичь, убив вторую принцессу. Только если кто-то хотел оставить путь к власти открытым. Но на твою сестру никто не покушался.

— У меня был дегустатор.

Какая-то женщина ежедневно рисковала своей жизнью ради меня. Умерла за меня. А я ее не знала.

— Тогда неудивительно, что вы с Аньяхи так переполошились, когда я сбежала в кухню.

— Да. Наверное, ты обратила внимание, что она всегда сама приносила и сервировала тебе еду? Потому что она должна была пробовать ее во время этих ночных набегов.

Внезапная тяжесть наваливается на грудь. Химена подбегает к кровати и обнимает меня.

— Мне так жаль, солнышко. Мы старались оградить тебя от этого, чтобы у тебя было совершенно нормальное детство. Здесь ты в безопасности, потому что лишь немногие следуют пути Господа, а большинство никогда не узнает имя Носителя.

— Но почему? Почему кто-то хочет убить меня из-за того, что я ношу Божественный камень?

Она гладит меня по плечам.

— Ох, есть множество причин. Потому что ты политический символ, даже для тех, кто не верит в силу Господа. Потому что религиозный фанатизм заставляет некоторых людей делать странные вещи.

Кому знать, как не ей.

— И будем откровенными до конца, твой камень, вырезанный из тела, стоил бы баснословных денег на черном рынке.

У меня перехватывает дыхание от ее прямоты, от простой мысли о том, что мой Божественный камень может быть обычным предметом торговли.

— Ох, солнышко, я не хотела тебя пугать, но теперь ты видишь, почему тебе следует быть осторожной? Пожалуйста, скажи мне, что ты все поняла.

— Я поняла. — Мне приходится выдавливать из себя слова.

Проходит много времени, прежде чем я задуваю свечи и закрываю глаза.

Не знаю, что меня будит. По моей просьбе Химена оставила дверь на балкон открытой, и легкий ветерок колышет занавеси. Но этот шелест очень тих и никогда прежде не мешал мне спать. Очень темно, потому что луны нет. Я смутно вижу очертания моего туалетного столика и столбиков для балдахина, подсвеченных медным сиянием, проникающим с балкона из города, который никогда не спит.

Я чувствую стойкий сладкий запах корицы. Он достаточно силен, чтобы мой нос зачесался. В темноте я ощущаю присутствие человека и думаю, что это Химена, пока мой рот не затыкает кусок ткани. Я пытаюсь повернуть голову набок, но ткань тяжелая и закрывает все мое лицо. Вот от чего предостерегала меня Химена, чего все боялись. Я должна закричать, чтобы предупредить мою няню.

— МНННГГГ! — Это все, что мне удается произнести. На эту попытку я трачу весь воздух, что был в легких, и сердцебиение заполняет образовавшуюся пустоту. В уголках глаз выступают слезы, голова начинает кружиться от необходимости сделать вдох. Я всасываю воздух через ткань, несмотря на придерживающую ее руку. Я ощущаю момент триумфа: попытка удушения не увенчалась успехом. Может, если я столкну столбики или перевернусь… но запах корицы уже щекочет мне глотку. Голова кружится; я проваливаюсь глубже и глубже в матрас. Что-то накрывает меня, темнее, чем просто ночная тьма, и жарче, чем пустынное лето. Медное сияние исчезает с моего балкона.

Меня мягко качает из стороны в сторону. Руки прижаты к телу, как будто меня спеленали. А может, я в гробу. Мои веки трепещут, но они крепко слиплись. Я не могу заставить их открыться. Через миг я уже и не пытаюсь, потому что понимаю, что свет ударил бы по глазам слишком больно. Я всегда воображала, что загробный мир — это яркое место, но без пустынной жары. И без привкуса скисшего мяса во рту.

Я слышу разговор. Спокойный, неспешный, мирской. Что-то насчет привала, провианта, какая-то шутка про верблюда, которую я не понимаю, но все смеются. Один из голосов — женский, и очень знакомый. Я не могу вспомнить его, но смутное узнавание заставляет меня крепко сжать челюсти.

— Принцесса скоро проснется, — говорит кто-то.

— Мы уже слишком далеко, чтобы переживать об этом, — отвечает знакомый голос.

Я пытаюсь вывернуться, крикнуть или пнуть что-нибудь, но тело мне не повинуется. Горячее отчаяние сжимает легкие. «Вы не можете забрать меня, — всхлипываю я где-то в глубине своего неподатливого тела. — Не можете! Алехандро собирается жениться на мне!»

Кто-то бормочет что-то насчет оазиса, и голоса снова взрываются смехом. В нем есть головокружительная нотка, нотка триумфа.

Часть 2

Глава 13

Я не знаю, сколько времени прошло. Я в странном состоянии, полном жара и мерцания, и не могу сказать, сплю я или бодрствую. Возможно, я плыву по реке, разделяющей сон и явь.

Тьма окутывает меня, словно занавес, прикасаясь благословенной прохладой к моим векам. Вдруг мягкое покачивание прекращается. Я слышу бормотание. Постепенно оно выкристаллизовывается в голоса: женский и два мужских.

— Уже скоро надо будет ее кормить. Я не знаю, когда она ела последний раз. Да, ты прав, сначала вода.

Мой желудок болезненно пуст, но мысль о еде оказывается тошнотворной, и слизь наполняет мое горло.

Рука гладит меня по щеке, большая и теплая. Нежная.

— Вы голодны, принцесса? — Голос молодого мужчины звучит очень близко. Слоги словно прячутся у него в горле, растекаясь вдруг песенным выговором людей пустыни. Я пытаюсь раскрыть глаза, но что-то мне мешает.

— Бедняжка. Дай я… — Прохладная плотная ткань соскальзывает с моих глаз. Внезапно я ощущаю, что ужасно хочу пить. Я медленно раскрываю дрожащие веки.

Я вздыхаю от неожиданности — его лицо оказывается над моим очень близко, примерно на расстоянии ладони. Сначала я замечаю только его большие глаза, блестящие, коричневые, как отполированный каштан. Их обрамляют не по-мальчишески длинные волосы, темными волнами спускающиеся ниже плеч. Мягкая щетина не может скрыть юности этого приятного лица.

Это лицо моего похитителя, напоминаю я себе.

— Что вам нужно? — спрашиваю я, язык еле ворочается во рту, словно сухарь, и слова звучат приглушенно.

— Нам нужны вы, принцесса.

Он отходит, и я больше не могу его видеть, но замечаю над собой навес из странной ткани, держащейся на деревянных кольях. Ткань плотная, похожая на шерсть, но грубая и неровная, словно недоделанный пергамент.

Человек возвращается с деревянной кружкой. Взяв меня за плечо одной рукой, он с легкостью приподнимает меня. Другой рукой он подносит к моим губам чашку.

— Выпейте это. Если не станет плохо, мы принесем еды.

Вода теплая и горькая, но я с энтузиазмом ее глотаю. Чашка очень быстро пустеет, и человек кладет меня обратно.

— Теперь немного подождем. — Он усаживается, словно сторожевая собака на посту, и с интересом разглядывает меня.

— Кто вы? — На этот раз голос звучит гораздо лучше, хоть и немного испуганно. Я надеюсь, что с Хименой все в порядке и что Алехандро ищет меня.

Мой похититель скромно улыбается, и его зубы оказываются неожиданно белыми на фоне загорелого лица.

— Меня зовут Умберто. Я проводник.

Я пытаюсь повернуться на бок, чтобы лучше видеть его, но тело не слушается меня, крепко стиснутое чем-то.

— Умберто, почему я не могу двигаться?

— Это из-за сон-травы. Вы довольно много вдохнули. Скоро это пройдет, через день или два.

— День или два? И сколько времени я… то есть как давно вы меня похитили?

Улыбка исчезает с его лица, приятно заметить, как он вздрогнул.

— Достаточно давно, принцесса.

— Король найдет меня.

— Он будет искать, — говорит Умберто торжественно и меняет тему. — У вас красивые глаза. Очень.

Я закрываю свои красивые глаза, но слезы все равно проскальзывают наружу и струятся по щекам.

— О, принцесса! Простите меня. Я сказал что-то не то? Но к вам будут хорошо относиться, я клянусь!

Я открываю глаза. На его лице отчетливо читается участие, даже несмотря на то, что из-за слез все видится немного размытым.

— Что вам нужно? Зачем вы похитили меня?

— Поговорим об этом позже. — Он поеживается от неудобного вопроса. — Все все еще голодны?

— Немного.

— Отлично! — Он поднимается на ноги. — Я скоро вернусь.

Я остаюсь одна глазеть на этот странный потолок и наконец догадываюсь, что я в палатке. Мои руки прижаты к телу толстыми простынями. По запаху я понимаю, что сделаны они из козьей шерсти. Слезы высыхают на моем мерзнущем лице.

До меня доносятся приглушенные голоса, как минимум три. Мой враг, должно быть, очень умен или очень могуществен, раз такая многочисленная группа смогла прокрасться в королевские покои дворца Алехандро и улизнуть оттуда со мной.

Мой враг. Я вспоминаю слова из Гомерова «Откровения», касающиеся вражеских ворот. О царстве колдовства.

Я слышу шорох тяжелой ткани и шаркающие шаги. Умберто вновь появляется надо мной. Он подносит к моим губам плошку с мясной похлебкой темного цвета, и я с подозрением вдыхаю густой запах.

— Не отравлено. Если бы мы хотели вас отравить, мы бы дали вам вдохнуть чуть больше сон-травы.

— Попробуйте сначала вы.

Он пожимает плечами и отпивает немного. Я внимательно слежу за тем, чтобы он попробовал достаточно супа.

Когда он возвращает плошку к моему рту, я жадно отпиваю из нее. Похлебка оказывается вкусной и горячей, она сварена из незнакомого мяса дичи, приправлена чесноком и зеленым луком. Умберто дает мне прожевать и перевести дух.

— Спасибо. Что это?

— Моя сестра делает лучший суп из тушканчиков во всей Джойе.

— Тушканчиков?

— Маленький грызун, примерно такой. — Он показывает мне сжатый кулак.

— Я ем крысиный суп?

Он смеется.

— Тушканчики совсем не похожи на крыс. Для начала, они чистоплотнее. И на вид приятнее, у них маленькие лапки и мягкая шерстка.

Его слова меня не убеждают.

— Ну что, готовы продолжать?

Хотя он сказал, что со мной будут хорошо обращаться, я не могу быть уверена ни в чем и не знаю, когда смогу поесть в следующий раз. Я заставляю себя проглотить оставшееся.

Когда я доедаю суп, Умберто выпрямляется.

— Попробуйте поспать, принцесса. Мы отправимся утром.

Отправимся куда? Но он уже ушел и унес с собой фонарь, и я не успеваю задать ему вопрос, оставшись в холодной темноте.

Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной, никогда еще мне не было так страшно. Закрыть глаза было облегчением. Несмотря ни на что, я погружаюсь в естественный сон.

Меня будит сильный позыв тела. Золотой свет и мягкое тепло прокрались в мою палатку, но давление внизу живота нарастает. Я потягиваю пальцы ног и пробую согнуть колени. Тяжелые и слабые, они все же повинуются. Я тихонько высвобождаю руки из пледа.

Легкий ветер колышет стены палатки, но я не слышу ни голосов, ни признаков какого-либо движения снаружи. Возможно, они не ожидают, что эффект от сон-травы так быстро кончится. Вдруг я смогу сбежать?

Я выбираюсь из козьих простыней и неуверенно встаю на ноги. Замираю на мгновение, прислушиваясь. Ничего. На цыпочках я прокрадываюсь к занавеси, закрывающей вход в палатку, и высовываю руку в светящуюся щель. Я мешкаю, вспомнив, что на мне все еще ночная рубашка и туфли. Но у меня нет времени на смущение. Мое сердце грохочет, когда я выхожу наружу.

Свет слепит мне глаза. Я отворачиваюсь, чтобы дать себе время привыкнуть. Постепенно зрение возвращается. Горячий ветер треплет волосы, выбившиеся из-под заколки Химены. Я делаю шаг, и горячий мягкий песок согревает мои ноги даже сквозь комнатные тапочки.

Еще один шаг, и я отчетливо понимаю, что выхода нет. Я обхватываю себя руками, напуганная безнадежностью. Я чувствую себя очень маленькой. Резко очерченные дюны Джойи простираются во всех направлениях и повсюду встречают мой взгляд, красноватые в тени и сияющие золотом в лучах солнца. Ветерок сдувает песок с вершин дюн, и становится ясно, насколько это место изменчиво, насколько оно непредсказуемо и опасно. Солнце светит за моей спиной, уже беспощадное. Я стою на подъеме, и моя тень растягивается длинной лентой, извиваясь на зубчатом песке.

— Куда-то собрались, ваше высочество?

Я вздрагиваю от ее насмешливого голоса. Этот голос я никак не могла узнать, пока длилась моя сонная кома, хотя он был мне знаком. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами.

— Здравствуй, Косме.

Она стоит, выпрямившись и скрестив руки, а ее волосы извиваются на ветру. Черные глаза и тонкие черты лица остаются все теми же, но без передника горничной она выглядит совсем иначе. А может, она изменилась потому, что ее стойкость сменилась открытой враждебностью.

— Как приятно видеть тебя, — лгу я. — Надеюсь, у тебя все хорошо.

— Как я вижу, эффект сон-травы быстро прошел.

— Что вы сделали с Хименой? Вы убили ее, когда похищали меня?

Она поворачивается на песке, и ее грубая манера держаться как будто дает трещину.

— С твоей нянькой все в порядке. Я добавила ей сон-травы в чай, так что она просто будет крепко спать.

Я испытываю всепоглощающе облегчение, но позволить себе заплакать перед Косме я не могу. Единственное оружие, каким я располагаю в данный момент, это непредсказуемость, так что я отвечаю ей с вежливым уважением.

— Спасибо. И я очень благодарна тебе за суп, которым меня кормили вчера.

— Не стоит благодарности. — Она раздраженно хмурит брови. — Ты почему-то понравилась моему брату, и он настаивает на хорошем отношении к тебе, так что его благодари.

— Умберто — твой брат?

Я не могу даже представить, что двое настолько разных людей могли произойти из одной семьи. Хотя, глядя теперь на нее, я замечаю сходство носа и бровей, вьющиеся черные волосы.

Она не удостаивает меня ответом.

— Я принесла тебе дорожный костюм. Мы должны отправляться в путь прямо сейчас. Умберто научит тебя складывать тент. С этого момента ты отвечаешь за него. И еще, — она бросает на меня полный отвращения взгляд, — я убью тебя, если увижу, что ты крадешь еду или воду, поняла?

Кровь пульсирует у меня в висках, но я холодно киваю ей в ответ и говорю:

— Тебе не о чем беспокоиться. Я не из тех, кто берет то, что им не принадлежит.

— Одевайся, — говорит она, вздрогнув, и уходит прежде, чем я успеваю спросить ее, куда мы отправляемся.

С моей стороны глупо раздражать человека, только что угрожавшего убить меня. Я должна стать гораздо умнее, чтобы выжить, с чем бы мне ни предстояло столкнуться.

Необходимость облегчиться усиливается. Я глубоко вздыхаю, чтобы успокоить бешено нарастающую панику в сердце, и тащусь через пески в поисках Умберто.

Мы быстро собираем лагерь. Помимо меня, Косме и Умберто, в группу входят три мальчика примерно моего возраста, бросающие в мою сторону виноватые взгляды каждый раз, как проходят мимо. Моя горничная — бывшая горничная — выдает мне одежду, а Умберто объясняет, как ее носить. Светлая, грубо сотканная шаль защищает голову от солнца. Тесемки царапают мне щеку, и я еле сдерживаюсь, чтобы не почесать ее. Умберто объясняет, что я могу закрывать шалью лицо, когда поднимается ветер, чтобы уберечься от песка.

Самым важным предметом является пара суровых ботинок.

— Обычными ботинками очень быстро нахватаешь песка и глины, — объясняет Умберто. Эти же с голенищем до колена, на жесткой подошве и с ремешками из верблюжьего волоса, которые несколько раз обматываются вокруг ноги. Умберто показывает мне, как подвернуть их под коленями, и затягивает шнурки.

— Сейчас сезон песчаных бурь, — говорит он. — А чем ближе к земле, тем коварнее песок. Я знаю, в них жарко, но зато твои ноги в безопасности.

Песчаные бури. Я вспоминаю, как Гектор говорил о них, когда, будучи в безопасности, мы смотрели на дюны вдалеке. Он тогда сказал, что ветер и песок могут ободрать человека до костей.

Что сделало этих людей такими отчаянными, что они рискнули пересекать пустыню в сезон бурь?

Мы оставляем груженую лошадь позади, с одним из юношей, и отправляемся пешком, а два верблюда везут наши палатки и провизию. Я засматриваюсь на человека, движущегося в противоположном направлении. Для знающих людей в пустыне есть дорога.

— С ним все будет в порядке, — говорит Умберто. — Он проводник, как и я.

— Почему мы не едем верхом? — Лошади меня всегда пугали, но ехать было бы гораздо проще, чем вязнуть ногами в песке. Умберто почти задыхается.

— Ох, принцесса. Лошадям нужно слишком много воды, чтобы идти по пустыне. Мы используем их только до определенного места, откуда можно вернуться назад. А отсюда — только верблюды. До следующего источника много дней.

Мой желудок подпрыгивает. Хотя моя надежда сбежать улетучилась уже утром, я все же лелеяла мысль о том, что Алехандро спасет меня. Сейчас он наверняка обыскивает дворец в поисках своей пропавшей жены. Может, даже послал охрану в ближайшие пески. Но чем дальше мы будем уходить, тем сложнее ему будет нас найти.

— Куда вы ведете меня?

— Далеко отсюда, принцесса. — Он поднимает руку в знак того, что дальнейшие вопросы бессмысленны. — Не утруждай себя спрашивать больше. Я не скажу тебе. Сейчас — точно.

— Просто я… видишь ли, я не спортсмен. Я буду идти столько, сколько смогу, но…

— О, это мы уже поняли. — На его лице появляется улыбка, как будто он сейчас рассмеется. — Мы доставили тебя сюда на волокушах. Или ты думала, мы тебя всю дорогу на руках несли?

Конечно, я так не думала. Даже самый сильный человек на свете не смог бы пронести меня хоть сколько-нибудь значимое расстояние.

— Я хочу сказать, ты можешь двигаться в волокушах, но попробуй идти сама какое-то время, ладно? Это нагрузка на верблюдов, им понадобится больше воды, понимаешь, и моя сестра… — его голос затихает.

Что он хотел сказать? «Моя сестра ждет повода, чтобы убить тебя»?

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Я знаю, — кивает он.

Шагать сквозь песок пустыни оказывается самым трудным делом из всех, что я когда-либо делала. Мои лодыжки и икры горят от напряжения, дыхание становится сухим и горячим, пот пропитывает одежду. Но я двигаюсь вперед, чуть не крича от облегчения, когда наша группа преодолевает вершину дюны. Разумеется, я плетусь позади всех.

Меня весьма успокаивает, что одета я с большим вниманием к комфорту. Для моих похитителей важно, чтобы я добралась до места в целости и сохранности. Но остаться в этой пустыне одному было бы смертельно. Косме время от времени оборачивается посмотреть на меня, словно бы ожидая, что я сдалась или потеряла сознание посреди песка, и после каждого ее взгляда жизнь вскипает во мне, и я ставлю ногу впереди другой, выражая этим свой мрачный мятеж.

Пока я бреду по пескам, у меня есть масса времени подумать о причинах моего похищения. Украв меня, они украли и Божественный камень, и я в ужасе ожидаю момента, когда они поймут, насколько я бесполезна. Что они тогда сделают?

Моей единственной надеждой остается мысль о том, что Алехандро ищет меня. Что, несмотря на столь малые шансы найти меня в этом пустом месте, он привязан ко мне достаточно сильно, чтобы не прекращать попытки.

Наконец мы останавливаемся, чтобы передохнуть и выпить воды. Косме передает бурдюк по кругу. Я внимательно смотрю, сколько пьет каждый из них, чтобы выпить ровно мою порцию. Бурдюк проходит по рукам дважды, и Косме собирается повесить его обратно к мешку.

— Косме. — Умберто кивает подбородком в мою сторону. — Еще немного для принцессы.

Она пристально смотрит на него, но брат только улыбается ей в ответ:

— Она не приспособлена к такому и теряет очень много влаги. Пожалуйста.

Косме хмыкает, но бросает ему бурдюк. Он с легкостью ловит его и передает мне.

— Пей, сколько нужно, принцесса.

Я теряюсь, не зная, что делать. Один из мальчиков, мрачный и тихий, смотрит на меня. Другой — с горбинкой на носу, стройный, словно дерево, что заметно даже в пустынной одежде, — подмигивает. Я поднимаю бурдюк, как бы благодаря их, и делаю один глубокий глоток. Этого недостаточно, но я отдаю воду Умберто.

Мы снова отправляемся, и мои ноги напоминают желе. Я отстаю ото всех еще больше, чем в первый раз, но продолжаю идти, решительно стиснув зубы. Жара невыносима, мои легкие горят, и воздух искрится перед глазами. Вскоре я перестаю даже пытаться держать моих спутников в поле зрения, решив, что удобнее будет смотреть под ноги и идти по их следам.

Постепенно моя походка превращается в скольжение, а потом в бесконечное спотыкание. Я натыкаюсь прямо на верблюжий зад. Вздохнув от удивления, я смотрю по сторонам. Группа дожидалась меня. Они все смотрят на меня, но я не могу разглядеть выражения их лиц из-за утомления.

— Умберто, — раздается голос Косме, неожиданно мягкий. — Разворачивай волокуши.

Я чуть не кидаюсь обнимать ее.

Умберто суетится вокруг меня, пока я покачиваюсь, стоя на уставших ногах. Наконец он за руку подводит меня к самодельным санкам для пустыни. Я ложусь на них, закрыв лицо шалью, и мы продолжаем путь. Походка верблюда странная и резкая, но постепенно я привыкаю к необычному ритму. Я истощена, и мои глаза закрываются сами собой, но я не засыпаю, слушая обрывки разговоров и легкий смех. Становится ясно, что мои похитители больше не чувствуют опасности быть настигнутыми.

Глава 14

Тем же вечером Умберто учит меня ставить палатку. Нужно обладать хорошим чувством равновесия, чтобы управиться с легкими кольями. Он уверяет меня, что скоро я освою этот фокус, но пока мне это представляется маловероятным.

После того как палатки установлены, а верблюды укрыты, Косме разжигает огонь и варит суп из тушканчиков. Я ухожу подальше от жара пламени и любуюсь закатом над пустыней. Это прекрасное место, огромное и мерцающее, окрашенное кроваво-красным в лучах заходящего солнца. Дюны завораживают меня. С наветренной стороны рифленые, с подветренной — гладкие и мягкие, словно любимый плед. Потрясающее своей мощью место, думаю я, гладя в изумлении Божественный камень.

— Он говорит с тобой? — Умберто неслышно встает рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его карие глаза в сумерках кажутся черными, как у его сестры.

— В смысле? Чем, по-вашему, Божественный камень может вам помочь?

— Он может нас спасти, — отвечает он, опуская помрачневшее лицо.

Я уже открываю было рот, чтобы разубедить его, но вовремя себя останавливаю. Моя жизнь зависит от того, как долго они будут пребывать в уверенности, что я могу оправдать их надежды.

— «И Господь избрал себе воина, что приходит в каждом четвертом колене, чтобы тот носил Его», — нараспев говорит он.

— Это же «Откровение» Гомера! — Я хватаю его за локоть. — Ты его знаешь!

— Конечно, — отвечает Умберто удивленно.

Как раз в этот момент Косме зовет всех к ужину.

— Твой любимый суп! — говорит он, поворачиваясь к лагерю. Я иду за ним, стараясь выглядеть уверенной, как человек, который может спасти других.

Я сажусь напротив Косме, нас разделяет очаг, жар в котором спал до приятной температуры. Вокруг очага сидит пятеро человек, включая меня. Божественное число гармонии. Из моих уроков с мастером Джеральдо я знаю, что пустынные кочевники всегда путешествуют впятером, считая это хорошей приметой.

Косме передает каждому из нас миску. Подождав и посмотрев на других, я понимаю, что приборов не дадут, и суп надо пить, а мясо брать грязными от пыли и песка руками. Я вычищаю свою миску до дна, и мой желудок удовлетворенно урчит. Суп отогнал голод, но я не могу сказать, что сыта. Я опускаю миску, будучи немного разочарованной. Косме смотрит на меня поверх очага. Солнце недавно село, и пламя отбрасывает пугающие тени на ее лицо.

— Ваше высочество, — говорит она мягко и тихо, — вы получаете такую же порцию, как у остальных.

— Я не просила о большем, — отвечаю я, смело встречая ее взгляд.

Она встает и отряхивает песок с ног, а потом забрасывает песком огонь. Наш лагерь теперь освещается двумя небольшими факелами и призрачным светом звезд. Пустыня кажется гигантской, она пугает и окутывает нас глубокой тьмой.

Мы расходимся по палаткам. Я плотно закутываюсь, чтобы не замерзнуть, и теперь уже радуюсь колким простыням. Засыпаю я с мыслями об «Откровении» Гомера и о вражеских вратах.

Ранним утром я быстро и не досыта перекусываю сухими финиками и сама собираю свою палатку. У меня это занимает больше времени, чем у других, и мои руки трясутся от напряжения, но я сделала это. Затем оказывается, что мне предстоит снова шагать. Мои ноги так ужасно болят, особенно над лодыжками, что я тихо плачу, когда мы отправляемся в путь. Фигура Умберто плывет где-то впереди. Он лидер группы в этом путешествии, так что у меня нет никакой возможности обсудить с ним Гомера до привала.

Смертельно медленно я пробираюсь сквозь пески, и очень быстро мои похитители превращаются в темные пятна на расплывчатом оранжевом фоне. Мне стоит волноваться, не оставили ли они меня на верную смерть в песках. Мне нужно опасаться того, что я могу тут умереть и мое тело превратится в шелуху. На месте моего желудка образовывается черная дыра, ноющая от голода. Но что еще хуже, у меня кружится голова, а где-то внутри головы, за глазами пульсирует боль. Помочь может только сладкое, но я знаю, что я его не получу.

Поднимается ветер и бросает мне в глаза песок. Не останавливаясь, я закутываю лицо шалью и затягиваю ремешки, как мне показывал Умберто. Я решаю ускорить темп.

Не знаю, сколько проходит времени, но внезапно я ощущаю, как кто-то берет меня за руку. Сквозь головную боль я различаю лицо. Это Умберто.

Божественный камень посылает ледяные молнии по моему позвоночнику, доставая до самого сердца.

— Ты должна торопиться, — говорит он сквозь ветер. — Начинается буря.

О Господи.

— Остальные уже ставят палатки чуть дальше. Ты можешь бежать?

Он обвивает мою руку вокруг своего плеча, и мы бежим вперед, сквозь песок. Умберто удивительно силен, и без его помощи я никогда бы не развила такую скорость. Он тащит меня за собой и подхватывает, когда я чуть не падаю. Вихри песка кружатся у наших ног. Умберто начинает паниковать. Он безжалостно тянет меня, повторяя: «Быстрее, принцесса, мы должны бежать быстрее!» Я сбиваюсь с ног, но бегу, всасывая воздух сквозь шаль, а сердце грохочет у меня в горле.

Наконец мы покоряем очередную дюну. Прямо перед нами внизу располагается лагерь. Бугорками лежат бок о бок верблюды. Косме торопится поставить над ними палатку, а они только мычат и трясут головами.

Рядом с верблюжьим тентом стоит еще один. Около входа в него парень с орлиным носом отчаянно машет нам рукой.

Но мои ноги врастают в песок, словно колонны, потому что на горизонте поднимается стена тьмы. Ближе к земле стена темнее, и она все растет и растет, грозя укрыть все небо в оттенках коричневого.

Умберто что-то кричит мне, но я не могу пошевелиться, и тогда он хватает меня и тащит к палаткам. Свист бури оглушает. Я не могу представить, как мы переживем такое. Наша палатка кажется такой хрупкой, что я уверяюсь в предстоящей смерти. Мои кости будут отполированы, а Божественный камень похоронен под песчаной дюной.

Мы падаем на пол палатки. Косме вбегает следом и закрывает вход. Отдышавшись, я смотрю на своих захватчиков. Судя по ширине их глаз, они изрядно встревожены. Верблюды мычат в отдалении.

— А верблюды? — выдыхаю я. Это странные существа, но они пугают меня меньше лошадей, потому что у них длинные ресницы и загадочная улыбка. Мне невыносима мысль о том, что их может растереть песок.

— Они лучше нас приспособлены к пустыне, — говорит Косме. — Они знают, что во время бури надо лежать. С ними все будет в порядке. Если только их не засыпет слишком сильно.

Засыпет. Умберто обвязывает веревку вокруг меня.

— Засыпет? — шепчу я.

— Принцесса, — говорит Умберто, подвинувшись ближе. — Если палатку разорвет, постарайся найти целый кусок, чтобы завернуться в него.

Он обвязывает веревку вокруг своей талии тоже и передает ее дальше.

— И оставь себе место для воздуха. — Он показывает, как надо натянуть шаль на локоть.

Он уже не может видеть моего кивка согласия, потому что внутри палатки становится темно, и только свист ветра слышен снаружи. Я больше не слышу ни верблюдов, ни хлопанья наружного слоя палатки, ни даже дыхания моих попутчиков. Если бы не было веревки, соединяющей меня со всеми, я могла бы представить, что я здесь одна. Песок шумит так сильно, так монотонно, что этот звук становится почти что равен тишине. Я долго сижу, прислушиваясь к замедляющемуся ритму моего сердца и ровному дыханию. Тишина воцаряется вокруг нас. Подлинная тишина, как будто весь мир умер.

— Все? — спрашиваю я, вздрогнув от необычного звучания своего голоса.

— Береги воздух, не болтай, — отвечает Косме.

Из ее слов мне становится ясно, что нас засыпало песком.

Через мгновение рев бури возобновляется, а потом снова обращается в тишину. Страшный день тянется в темноте, пока нас несколько раз хоронит в песке и снова откапывает.

Но самым ужасным оказывается понимание того, что буря скрыла наши следы, и Алехандро уже не сможет нас найти.

В конце концов наступает тишина. Из центра тьмы доносится голос Косме:

— Попробуй теперь, Белен.

Я слышу шорох, а затем треск разрезаемой ткани. Сквозь маленькую щелочку внутрь проливаются песок и свет. Я моргаю, глядя на парня с неровным носом, а он просовывает длинный шест сквозь щель, и я вижу в ней синее небо. Я кладу пальцы на Божественный камень и посылаю благодарную молитву.

Косме и Белен выкапывают нас из палатки. Внешний слой ее изорван в нескольких местах, но Умберто говорит, что его можно починить, и он вполне будет годен. Верблюдов занесло только наполовину. Мы, впятером, опускаемся на колени и отгребаем песок, чтобы снять с них тент. Мыча и стеная, верблюды поднимаются на ноги и трясут головами. Больший из них, темно-коричневого цвета, жует свою жвачку, а меньший топчется на песке. Их поведение совершенно обычное, словно не было никакой бури, и меня в очередной раз поражает их способность со всем примиряться.

Солнце низко нависает над нами, разливая медный свет по новообразованным дюнам, пока мы откапываем наши палатки, чтобы поставить их нормально.

Сегодня благодаря свежему верблюжьему навозу мы можем позволить себе не гасить очаг дольше. Поедая тарелку тушканчикового супа, я спрашиваю, всегда ли песчаные бури проходят так.

— Каждый год случаются одна-две настолько же дурных, как эта, — отвечает на этот раз Белен, потому что Умберто занят едой. — А обычно они мягче и быстрее проходят.

Я продолжаю есть суп, с ужасом ожидая момента, когда тарелка опустеет. Глаза моих попутчиков следят за мной, словно снимая с меня мерку. Косме презрительно улыбается, замечая мой голод. А другие… другие смотрят на меня вопросительно, но почти с уважением. Даже тихий мальчик осторожно изучает меня. Я решаю сделать то, что сделала бы Алодия.

— Вы прекрасно знаете, что делать. Выживать, — говорю я.

— Мы проводники, это наша работа, — хмыкает Умберто.

Косме была горничной, а не проводником, но это неподходящий момент для подобных тонкостей. Я киваю самой себе, как бы в глубоком раздумье.

— Пустыня рождает сильных людей, — говорю я, надеясь, что мои слова не прозвучали раболепно.

Но Белен с гордостью поднимает подбородок:

— Мы переживали вещи и похуже песчаных бурь.

— У меня нет сомнений в этом, — отвечаю я и собираю остатки супа, а после облизываю пальцы. Опуская миску, я продолжаю: — Но что-то приближается. Или уже случилось. Что-то, способное сломить даже вас.

Никто из них не решается встретиться со мной взглядом. Косме скрещивает ноги и углубляется в изучение своих щиколоток.

— Что же это? — осмеливаюсь я спросить. — Зачем тащить бесполезную жирную девочку через пустыню? Что во мне такого важного, что вы послали Умберто поторопить меня перед ужасной бурей?

— Мы не посылали Умберто за тобой, — резко отвечает Косме. — Он пошел за Божественным камнем.

Ну, разумеется.

— Почему бы просто не вырезать его из моего пупка?

Не успеваю я договорить, как понимаю, что это была ужасная ошибка.

— Я как раз пытаюсь решить эту проблему, — отвечает Косме с хищной улыбкой.

— Косме! — впервые на моей памяти говорит тихий мальчик. — Мы не можем рисковать сейчас. Пророчество неясно. Мы еще успеем ее убить, если окажется, что она бесполезна.

— Никто не убьет ее, Хакиан, — говорит Умберто, сощурившись. — Никто и никогда.

Хакиан только вздыхает в ответ и снова погружается в молчание.

Позже, ночью, Умберто заползает в мою палатку и раскладывает свой спальник рядом с моим. Видеть его — облегчение, потому что я понимаю, почему он пришел. Он боится того, что могут сделать другие.

Дни бесконечные и жаркие, но я провожу это время в раздумьях. Я решаю выглядеть отзывчивой и ничем не угрожать, потому что на данном этапе мое выживание зависит от моих похитителей: надо быть к ним поближе и не давать им повода меня убить.

Дюны остались позади, сменившись ровным плато. Песок больше не засасывает моих ног на каждом шагу, так что мне не надо прикладывать таких усилий, как раньше, чтобы идти вперед. Умберто ведет нас, никогда не сомневаясь в выбранном направлении, хотя я не представляю, как он это делает. Запасы воды иссякают, рацион ограничен. Моя кожа тоскует по прохладной воде моей ванны. Впрочем, не так. Вода в моей ванне всегда была теплой. Но я представляю себе холодную воду так же живо, как представляю руки Химены, разминающие мои плечи.

Мои губы потрескались и болят. Верблюжий горб сморщился и обвис на одну сторону. Умберто уверяет меня, что все идет по плану и скоро мы пополним запасы воды и еды, но мне все равно очень жаль верблюдов. Впрочем, через какое-то время мои мысли сосредотачиваются вокруг желания сделать глоток воды.

После нескольких дней путешествия по плато Умберто заводит нас в глубокий овраг. Верблюды хрипят и мычат, задирают ноги и мотают головами, пока мы проходим вдоль впалых стен утеса. За поворотом овраг вдруг превращается в зеленый оазис, полный пальм и пестрящий желтыми перьями акаций и зеленой травой, растущей по берегам сапфирового озера. Это самый прекрасный пейзаж, какой я когда-либо видела.

Мы спешим вперед, пятеро человек и два верблюда, объединенные желанием оказаться в воде.

— Не пейте сразу много! Станет плохо! — кричит Умберто.

Я делаю пару больших глотков, потом приседаю, чтобы вода сомкнулась над моей макушкой; я упиваюсь прохладой и ощущением влаги. Когда я выныриваю, остальные брызгают друг на друга водой, как дети. Умберто большой рукой отправляет в мой адрес слабую волну, и без лишних мыслей я присоединяюсь к их игре, смеясь и плескаясь. Я представляю, что знаю их всю жизнь, что я в безопасности.

Много позже одежда развешана на ветвях акации, раскинувшейся над озером. Палатки установлены, верблюды спокойно пасутся в траве, похожей на пшеницу, что растет на другом берегу. Я сижу, свесив босые ноги в воду и любуясь мозолями. Отчего-то я ими горда.

Умберто располагается рядом со мной, расстелив свою шаль между нами. В ней оказываются свежие финики, которые он собрал с ближайшей пальмы. Я взвизгиваю от восторга и кладу один из них в рот. На вкус финик слаще меда и слаще кокосового пирога, что продают лоточники. А может, он лишь кажется таким после долгой диеты из тушканчикового супа. Я выплевываю семена и хватаю следующий финик.

— Спасибо тебе огромное! — говорю я с набитым ртом.

Он наблюдает за тем, как я жую, и этот взгляд полон любопытства и, может быть, уважения. Я не чувствую замешательства, как это обычно бывало, когда Алехандро смотрел на меня своим требовательным взглядом.

Мы проводим в оазисе два потрясающих дня, прежде чем отправиться дальше, вновь напоенные водой и прохладой. Теперь идти не так тяжело, хотя отнюдь не легко, но уже через несколько дней я могу говорить с остальными на ходу. Хакиан остается неразговорчивым, но Умберто и Белен рады позабавить меня историями о глупых путешественниках и гонках на верблюдах. Я узнаю, что каждый из моих спутников пересек пустыню несколько раз, даже несмотря на то, что они слишком молоды, чтобы быть такими опытными. Хакиан старше всех, ему девятнадцать, а Умберто оказался самым младшим — ему, как и мне, шестнадцать.

Даже Косме периодически присоединяется к нашим разговорам, хотя она остается сдержанной. Мне хочется узнать о стольких вещах — о Божественном камне, о пророчестве, которое она упоминала, о ее службе у княгини Ариньи. Но я не осмеливаюсь спрашивать. Ее желание вырезать камень у меня из живота идет вразрез с моими планами, так что я стараюсь сохранять беседы легкими и непровоцирующими.

Солнце светит мне в спину, и я понимаю, что наш путь лежит на восток, к внешним укреплениям и армиям Инвьернов. Самые простой способ заставить группу замолчать — спросить их о месте назначения.

— Это тайное место, принцесса, и тебе не надо знать больше, — отвечает Умберто на мою третью попытку.

Мы оставляем плато и идем по каменистой пустыне, заросшей неуклюжими кактусами и мелкими кустами. Верблюды с одинаковым энтузиазмом жуют сухую траву и колючки. Мне нравится слышать крики хищных птиц. И повсюду видны неморгающие ящерицы, слишком храбрые или слишком ленивые, чтобы уступать нам дорогу не в последний момент. Уклон дороги меняется, и мы идем по изрезанным трещинами возвышениям, которые вырастают от земли до заоблачных высот. Я могла бы бродить по этой пустыне, как по лабиринту, и никогда не нашла бы пути домой. У меня остается последняя надежда, что из места нашего назначения можно будет отправить весточку моему супругу.

В конце концов, после почти месяца жаркого путешествия мы достигаем монолитного возвышения, словно измазанного желтым и оранжевым. На подветренной стороне его широкими уступами расположилась деревня, практически сливающаяся желтыми стенами домов со скалой. Люди снуют туда-сюда и машут нам руками, как сумасшедшие, едва нас завидев.

Мое сердце ухает, а горло сжимается. Недолго осталось до того момента, как они поймут, что я ничем не могу им помочь.

Косме спешит вперед, чтобы поприветствовать старика, вышедшего навстречу нам. Он одет в такие же мешковатые одежды, что и мои спутники, так что я не сразу замечаю, что один рукав свисает вдоль тела, пустой. Показываются и другие поселяне, их одежда рваная, сами они носят на телах следы ран. На некоторых лицах видны шрамы от ожогов, шелковистые, словно дюна. Многие лишись конечностей, как и мужчина, с которым говорит Косме. Один мальчик, немногим старше Розарио, носит повязку на глазу.

Большинство из них — дети.

Я вспоминаю, как давным-давно проходил Совет Пяти. Тогда мы только получили послание от графа Тревиньо, в котором он просил помощи, но заверял, что жертв пока нет. Очевидно, новости шли до нас медленно.

— Умберто, — шепчу я в отчаянии. — Мы не знали… я не знала, что война уже началась.

Я кладу пальцы на Божественный камень и читаю молитву о покое.

Умберто наклоняется ко мне и поднимает мое лицо за подбородок. В его глазах безнадежность, и они пугают меня.

— Ох, принцесса, — говорит он. — Война с Инвьернами никогда не кончалась.

Глава 15

Я не понимаю, что он имеет в виду. Последняя война была не более чем перестрелкой. Она закончилась меньше чем через два года боев, когда отец Алехандро вывел Инвьернов высоко в Сьерра Сангре.

Старик выпускает Косме из своего полуобъятия и встает напротив меня, неотрывно глядя на меня.

— Косме, — шепчет он. — Ты привела мне воина.

— Ну, по крайней мере, у нее есть Божественный камень.

Он игнорирует ее насмешку, взгляд его темных глаз прикован к моему животу.

— Я слышу его пение, — говорит старик. — Мне говорили, что так и будет, если я когда-либо столкнусь с ним, но я не верил.

— Кто говорил вам это? — спрашиваю я. Отец Никандро мог чувствовать то же самое, но мне не удалось расспросить его об этом.

— Священники, разумеется. В семинарии. — Его лицо, обрамленное бородой, кривится.

Умберто выходит вперед.

— Принцесса, это мой дядя, отец Алентин, когда-то он жил во владениях графа Тревиньо.

— Вы священник?! — Я никогда не видела священников вроде него, в рваной одежде и раненых.

— Прошу прощения, дитя мое… или принцесса? Я был не очень-то гостеприимен с самого начала. Просто я не ожидал, я… Да, я священник. Рукоположен в сан в монастыре Бризадульче и… — Он касается пальцем губ и прикрывает глаза. — Я не могу поверить, что мы наконец нашли Носителя.

Божественный камень молчит во мне, не посылая ни тревожных, ни ободряющих сигналов, но отчаянная надежда старика пугает меня. Из-за его спины толпа бормочущих детей взирает на меня пополам с восторгом и подозрением. Я с трудом сопротивляюсь желанию спрятаться за спиной Умберто.

Умберто кладет свою руку защитника на мои плечи и говорит:

— Дядя, мы прошли огромное расстояние, и мы отчаянно хотим принять ванну и поесть чего-нибудь — свежего мяса, может быть, фруктов. Все, что угодно, лишь бы не высушенное.

От его слов мой рот наполняется слюной, и я благодарно склоняюсь к нему.

Дети окружают нас и провожают до глинобитных домов. Даже изможденность и жажда не могут превозмочь моей настороженности, потому что кто-то в толпе — кто-нибудь вроде Косме — следит за мной с хищным голодом, будто бы я свежая жареная свинина с перцем.

Глинобитные дома оказываются всего лишь фасадом для системы прохладных пещер, которые извиваются в скале. Свежие источники дают чистую питьевую воду, здесь есть даже водоем для купания и стирки. Косме показывает мне место, где я могу раздеться и вымыться без посторонних: небольшой альков с каменной полкой для одежды. Она вручает мне какую-то луковицу, покрытую грязью, и говорит, что эта штука даст пену. Вода холодная и доходит до бедер, но, тем не менее, она кристально чистая, и пальцы моих ног на песке кажутся ближе, чем на самом деле — как будто я могу схватить их, не сгибаясь.

Оставшись одна, я пытаюсь вспомнить, как леди Аньяхи и потом Химена стирали мои платья. Для этих целей у нас были слуги, так что мои фрейлины стирали редко. Я вспоминаю, как замачивали ткань, как терли ее с мылом. Я не знаю, сколько времени в моем распоряжении, поэтому тороплюсь замочить одежду. Я долго кручу и отжимаю ткань, а потом прикладываю к ней мыльную луковицу. Пена пахнет прелыми листьями, но, похоже, отлично справляется со своей работой. Заодно я стираю и свою ночную рубашку, в которой меня похитили из постели. Она сделана из нежного шелка и украшена тонким кружевом, а спереди застегивается на маленькие стеклянные пуговки. Я думаю, что она может быть довольно ценной и, возможно, на нее можно подкупить сопровождение до Бризадульче.

Я осторожно отжимаю рубашку, а потом полощу ее легким движением, как сделала бы Химена. Я вдруг поражена видом этой вещи в моих руках — словно она из прошлой жизни, такая нежная, милая и… огромная.

Закашлявшись, я трясущимися руками прикладываю одеяние к своему телу. Она более чем огромная. Это настоящая палатка из шелка, с проймами, доходящими мне до середины ребер, и еще остается место, чтобы втиснусь грудь размером с гору.

Я выпускаю ее из рук.

Почти месяц я была закутана в бесформенное одеяние из верблюжьей шерсти. Тяжело дыша, я оглядываю свой живот. На меня смотрит голубой глаз Божественного камня. Подняв руку, я поражаюсь ее красиво выточенной форме, изящному переходу из плеча в предплечье, как будто им предназначено жить вместе. Я ощупываю свою грудь, бока, бедра и ягодицы. Слезы брызгают из глаз, когда я делаю это снова.

Конечно, я не стала стройной, не стала такой красивой, как Алодия или Косме. Но мне не надо больше подбирать живот, чтобы увидеть Божественный камень. Мне все еще хочется съесть медовый пряник, но это желание не поглощает все мои мысли. И я могу прошагать целый день и не задохнуться.

Я могу прошагать целый день.

Я ложусь на воду и, улыбаясь, смотрю на мерцающие сталактиты и на столбы лазурного света, льющегося через трещины в потолке. Когда Косме придет за мной, я скажу ей, что мне надо больше времени.

Я еще не насладилась своей наготой.

Этим вечером все собираются под каменным карнизом скалы; он выглядит так, словно руки Бога забрали кусок камня у подножия, оставив впадину. Получилась пещера под открытым небом. Костер для приготовления еды светится красным на дне ямы, окруженной немногочисленными людьми. Мало кому из них больше сорока, почти две трети едва ли не моложе меня.

Отец Алентин руководит обедом, который состоит из тушеной с репой баранины, приправленной душицей и петрушкой. Он хлопает по песку рядом с собой, приглашая меня сесть рядом, и я соглашаюсь. Остальные освобождают нам широкое пространство, поглядывая на нас поверх мисок. Я смотрю на них с осторожностью.

Я наслаждаюсь сочным богатым вкусом каждого кусочка мяса и жаром свежей репы. Отец Алентин говорит мне, что в долинах спрятаны стада овец и огороды с картофелем и морковью. Он побуждает меня есть столько, сколько мне захочется, уверяя, что, несмотря на ежедневные смерти людей в боях, еды у них достаточно.

— Отец, — говорю я с набитым ртом, — король Алехандро не знает, что здесь война.

Мой голос дрожит от огорчения, когда я произношу имя моего супруга. Я надеюсь, что с ним все в порядке и что он ищет меня.

Алентин качает головой:

— Конечно, он не знает, моя милая. Никто не сказал ему.

— Я не понимаю, — отвечаю я, проглотив еду.

— Мы не осмеливаемся сказать ему, что уже дрались и проиграли уже столько битв, что не можем сосчитать. Его Величество, да пребудет он во здравии и процветании, не питает особой любви к Стране Холмов. Он скорее оставит нас проигрывать, нежели пошлет помощь. Видишь ли, после последней войны у него осталось очень мало солдат, и мы были для него такой проблемой. Очень трудно править из-за пустыни землями, которые почти ничего не дают короне. Наши овцы и скот лучшие в королевстве, но переход через пустыню их совершенно истощает. Ему гораздо удобнее получать десятину с более близких земель.

Я киваю, вспоминая свои занятия с мастером Джеральдо: «Слабая сторона Джойи Д'Арена — ее огромная территория».

Девочка не более восьми лет от роду робко подходит к нам, держа в руках поднос с финиками. Я отказываюсь, потому что уже сыта, а отец Алентин берет один фрукт и продолжает говорить, жуя.

— Но кое-что у нас есть. Золото. Холмы выплевывают немного золота каждый год во время потопа, но Его Величество, да произойдут многочисленные потомки из чресл его, не обладает непомерной страстью к золоту. И все-таки что-то заставляет его сохранять интерес. Несколько лет назад один высокопоставленный при дворе человек передал нам, что в случае, если боевые действия развернутся среди Холмов, он объявит нас в числе потерь и просто откажется от земель.

О да, именно так он бы и сделал. Мое сердце ухает, когда я вспоминаю, как Алехандро был рад, когда я посоветовала эвакуировать деревни. Я была глупа, когда думала, что ему доставили радость я и мой мудрый совет. Теперь мне стало ясно, что он просто искал повода отвернуться от этих людей.

— Вы не осмеливаетесь сказать ему, что этот народ почти истреблен.

— Не осмеливаемся. По всем статьям он хороший человек, но слабый правитель. Он всегда выбирает верный и безопасный путь, если вообще делает какой-то выбор.

Хотя его слова звенят горькой правдой, я сомневаюсь, что он произнес бы их, если бы знал, что я — супруга короля.

— Значит, он должен быть уверен, что надежда у этих земель еще есть, чтобы не отказываться от помощи.

— Именно.

Но король никогда не отправит помощь. Я не могу смотреть в лицо священнику, пытаясь угадать, какую роль я сыграла в этом. Я закрываю глаза и снова представляю заседание Совета Пяти. Если бы я тогда знала то, что знаю сейчас, дала бы я другой совет? Если бы я видела этих сирот, их страдания, нашла бы я способ оправдать наличие отдаленного фронта? Это очень трудно представить.

— Отец Алентин, что конкретно, по-вашему, я могу для вас сделать?

Он вытирает губы краем рукава и весело рыгает.

— Мы надеемся, что ты можешь спасти нас, конечно же! Мы почти двадцать лет искали Носителя. Последние пару лет, когда бои были особенно ожесточенными, мы отправляли гонцов во все концы Джойи, чтобы найти тебя.

Ярость обрушивается на меня, как лавина. Даже здесь, в такой дали от дома, единственные ожидания от меня — что я надену ярмо на шею. Сквозь сжатые зубы я говорю:

— Как же я могу вас спасти? Я всего лишь девочка. Я много ем. Ненавижу управлять чем бы то ни было. Нет ничего, что я могла бы… нет, я хорошо вышиваю. Могу я вышить для вас очаровательный победный стяг?

Мне хочется что-нибудь ударить. Я вижу, как в отдалении Косме беседует с Беленом.

— Моя дорогая, у тебя есть нечто, чего нет ни у кого из нас.

— Божественный камень.

— Колдовство.

— Что? — Колдовство — абсолютно архаичный термин, встречающийся только в классических книгах. — Священный текст запрещает магию.

Он улыбается.

— Ах, милая принцесса, люди никогда не предназначались для этого места, знаешь ли. Но Первый мир погиб, и Бог поместил нас сюда своей Праведной Правой Рукой. — Он подается вперед, его темные глаза блестят. — «Откровение» Гомера гласит, что магия шевелится под кожей этого мира, отчаявшись выбраться на свободу. Чтобы бороться с ней, Бог выбирает воина — своего для каждого века, чтобы тот победил магию магией.

Он откидывается назад и скрещивает ноги, а я вспоминаю свою полуночную встречу с отцом Никандром в монастырской библиотеке. Повели его как свинью на убой, в царство колдовства.

— Инвьерны! — вскрикиваю я. — Вот царство колдовства!

Он кивает.

— Моя племянница сказала мне, что ты из Оровалле. Виа-Реформа держат в неведении Носителя знания.

Я опускаю голову, не зная, стоит ли мне этого стыдиться или нет.

— Глупые сектанты. — Он сплевывает. — Его Величество, да усладят его слух трели зябликов, поступил мудро, выкрав тебя.

Выкрал меня. Алентин поднимается на ноги, а мне приходит в голову, что Алехандро согласился на наш фиктивный брак только ради солдат, обещанных папой. Может, ему тоже нужен был спаситель.

Алентин спрашивает меня, не хочу ли я взять его копию «Откровения».

— О да, — соглашаюсь я. — С удовольствием.

Мне выдают две восковых свечи — бесценное удобство, как говорит отец Алентин, и поселяют в приземистой глинобитной хижине. Повесив свою еще влажную рубашку на крючок, я раскладываю спальник на глиняном полу и укладываюсь на живот, чтобы читать «Откровение». Я дрожу на вступительных абзацах, зная, что читаю Божественную историю, надеясь открыть что-нибудь о собственной участи.

Это я, Гомер-каменотес, избранный Богом носить Его камень. Семьям, пережившим Суд Праведной Правой Руки Бога, разбросанным ныне по свету: Приветствую.

Гомер сначала рассказывает свою собственную историю. Как и я, он получил свой камень в день крещения, когда столб света пролился с неба в его пуп. Пока он рос, он был изгоем, его боялись и осмеивали. Священники заинтересовались мальчиком, потому что чувствовали что-то странное в нем из-за этого камня, им хотелось петь гимны и молиться или громко смеяться. Поэтому они взяли его в монастырь, где научили читать и писать на классическом языке. Когда ему исполнилось шестнадцать, они оплатили его обучение у местного каменотеса.

Однажды он присматривал за печью для кирпичей, когда вдруг Бог послал ему видение и потребовал записать каждое слово. Гомер упал перед дверцей печи, и его рука шипела там, пока Бог говорил с ним. Придя в себя, он поспешил в монастырь и отказался от всякой помощи, хотя его рука сочилась кровью и была обгорелой, после чего записал все, что слышал от Бога.

Гомер всю жизнь с гордостью носил шрамы от ожогов, а я задумалась о Боге, который допустил такое. Безусловно, этот человек занимал особое место в сердце Бога, и тем не менее, он сильно пострадал.

И он был не единственным. Согласно словам отца Никандра, многие Носители погибли, исполняя Служение. Многие не завершили его вовсе. Интересно, что хуже.

Я только начинаю Гомеров список видений, как вдруг в комнате раздается скрип открываемой двери. Я оборачиваюсь.

Это Умберто, его глаза широко раскрыты, подмышкой спальник. Его фигура оказывается стройнее, чем в день нашей первой встречи. Как это случилось и со мной, пустыня высосала из него всю воду, и свет свечей подчеркивает впалость щек под скулами. Я рада его видеть.

— Здравствуй, Умберто.

— Принцесса. — Но он как будто не собирается входить.

— Ты все еще думаешь, что я в опасности? Что кто-нибудь может убить меня из-за моего камня?

Он покачивается на ногах.

— Я не могу сказать этого наверняка. Мой народ не убийцы. Они просто отчаялись. И ожесточены.

— Тогда мне поможет крепко спать сегодня, если я буду знать, что ты рядом.

Он улыбается, входит и раскладывает свой спальник у порога. Затем он расшнуровывает ботинки, а я замечаю, что краем глаза он смотрит на ночную рубашку.

Это самая прекрасная вещь в деревне, ее тонкая ткань и нежные складки так очевидно неуместны здесь.

— Она мне больше не подходит, — говорю я, — но это единственная вещь, что осталась у меня от… от прошлой жизни. Я не могу позволить себе расстаться с ней.

Конечно, я лгу ему. Я надеюсь, эта рубашка поможет мне выбраться из этой отдаленной деревни.

Он растягивается на спальнике, поворачивается на бок и подкладывает под голову локоть.

— Не волнуйся, принцесса, — говорит он, торжественно кивая в сторону рубашки. — Несколько недель регулярной еды и питья приведут тебя в порядок.

Он закрывает глаза и вздыхает, слишком быстро, чтобы заметить мой недоуменный взгляд. Неужели он думает, что я хочу быть того же размера, что эта рубашка?

Капающая свеча напоминает мне, что у меня не так много времени на чтение, так что я возвращаюсь к Гомерову пророчеству.

Из каждого четвертого поколения да выйдет один воин, дабы носить Его знак. Не дано будет ему знать, что ждет его у вражеских врат, и поведут его, как свинью на убой, в царство колдовства.

Неужели все Божьи избранники входят в царство колдовства? Или некоторые? Или только один? Может быть, только я?

Мои кишки скручиваются всякий раз, когда Божественный камень упоминается в одном предложении с колдовством. Но быстро становится ясно, что отец Алентин был прав. Гомер верил, что последующие Носители камней будут сражаться с опасной магией во имя человечества.

Манускрипт не так уж длинен. Я успеваю перечитать его трижды, прежде чем отложить книгу и задуть свечу. Сон приходится ждать долго.

Я просыпаюсь утром под крики и топот ног. Умберто и я выскакиваем из своих спальников и бежим наружу. Все несутся в одном направлении, вниз вокруг скалы. Их лица взволнованны и возбуждены. Мы следуем за всеми, поднимая руки, чтобы защититься от утреннего света. Люди выстраиваются в ряд, и Умберто помогает мне вскарабкаться на каменный выступ.

Когда мы достигаем верха, перед нами открывается подножие холма. Горы ныряют и поднимаются, соединяясь и исчезая в мощной тени Сьерра Сангре. Они черно-голубые, с белыми вершинами, и солнце огромной сферой висит над всей грядой. Сегодня, когда оно будет садиться, они окрасятся кроваво-красным.

Умберто указывает вниз, в ущелье, по краю которого растут можжевельник и мескитовые деревья. Головы торчат между ветвями. Как минимум, двенадцать. Несколько коней с большим багажом. Когда они подходят ближе, у меня сбивается дыхание. Багаж — люди, окровавленные и раненные. Те, кому улыбнулась удача, измождены, но все-таки держатся на собственных ногах. Их лица перепачканы кровью и потом.

— Это мой кузен, — говорит дрожащим голосом Умберто, — его зовут Ренальдо, вон он, мальчик в первом ряду. Он из большой деревни, там сотни людей. Если Инвьерны атаковали, если это все, кто выжил…

Он больше не может выговорить ни слова, и я прикасаюсь к его руке.

Он крепко сжимает мои пальцы. Его губы дрожат, когда он смотрит на детей, вливающихся в ущелье, чтобы помочь беженцам. Их крохотные лица полны надежды, и они болтают с новоприбывшими с жадным самозабвением. Мне требуется время, чтобы понять, что они пытаются что-то узнать о своих пропавших родственниках.

Отец Алентин одной рукой помогает молодой женщине перебраться через хребет. Они проходят достаточно близко от меня, чтобы я могла разглядеть синяки на ее лице, струпья и проплешины — на ней рвали волосы — и изуродованное ухо. Священник что-то шепчет ей на ухо, и она смотрит на меня глазами, полными слез и надежды.

— Меня зовут Мара, — говорит она. — Спасибо за то, что пришли.

Они спускаются с отцом Алентином вниз, а я разглядываю травинки, прилипшие к ее платью.

Глава 16

Косме перевязывает раненых и призывает всех на помощь. Я сижу свернувшись около стены большой полупещеры, неспособная отвести взгляд. Многие из прибывших одеты в обугленные одежды, видно обожженную плоть. Один мужчина, привязанный к спине лошади, оказался уже мертвым, когда его отвязали и положили на землю. Трое других еще сражаются с инфекцией и лихорадкой. Я вспоминаю ногу Аньяхи, запах гнилого мяса, воспаленные рваные края сочащейся раны, и я не могу даже подойти ближе, не то что помогать кому-то. Но я не ухожу, потому что отчего-то меня успокаивает вид моей бывшей горничной. Есть что-то знакомое в том, как она разрезает на них одежду, промывает им раны, в том, как она сшивает плоть и как накладывает повязки. Ее лицо невозмутимо, ее умелые руки не делают лишних движений, как будто она все еще в моих покоях, стирает и складывает шторы.

Я завидую полезности Косме.

В Бризадульче я была королевской женой-девой, гостем из другой страны, остановившимся в покоях бывшей королевы. Но я никогда не понимала моего назначения там. Теперь, из-за Божественного камня, меня притащили через пустыню для какого-то, возможно, великого предназначения. Но ничего по-прежнему не изменилось. Я сижу в своем уголке, неспособная действовать.

«Совсем как Алехандро», — внезапно понимаю я. Я тоже могу позволить себе быть парализованной нерешительностью.

Вьющиеся волосы Косме падают, когда она наклоняется, чтобы остановить кровь, льющуюся из шеи раненого. Ее волосы немного отросли и теперь спускаются чуть ниже плеч. Она просит дать ей ткань для перевязки. Босой мальчик с костылем, хромая, направляется к ней с бинтом. Косме завязывает им свои волосы. Я гляжу на ее спутанные кудри, на черную прядь, прилипшую за ухом, и понимаю, что куда бы она ни отправилась, в какую бы ситуацию она ни попала, Косме всегда сможет устроиться.

В висках шумит, когда я встаю. Я делаю шаг среди раненых и подхожу к Косме, стараясь не смотреть на них. Решительно стиснув зубы, я пытаюсь превратить в камень свое сердце, горящее страхом и отвращением.

— Косме.

Она не поднимает головы.

— Я занята, спроси кого-нибудь еще, если тебе надо что-то.

— Я могу помочь?

Она разматывает какую-то грязную тряпку и бросает ее в ведро позади себя.

— Тебе тут нечего делать. Иди съешь что-нибудь.

Я могла бы уйти, но вместо этого я отвечаю ей:

— Я знаю, что ты ненавидишь меня, но не дай своим чувствам одурачить тебя.

Она поднимает голову.

— Давай я принесу чистой воды, — говорю я прежде, чем она отвечает.

Ее взгляд медленно перемещается к стоящему рядом ведру.

— Вообще, это бы помогло. Держи. — Она передает ведро мне. — Только не выливай его около питьевой воды.

Ведро тяжелое, и ручка впивается в мои пальцы, но я тороплюсь уйти, радуясь, что могу помогать, не прикасаясь к раненым.

Я таскаю воду все утро. Как только люди увидели, что я делаю, ведра стали появляться словно из ниоткуда. Я выливаю пахучее, коричневатое, липкое на солнечной стороне холма, тороплюсь к воде и все равно не успеваю поменять все ведра, хотя двигаюсь так быстро, как только могу. К моменту, когда последняя рана промыта, зашита и перевязана, мои колени и руки горят огнем, и я не чувствую своих пальцев.

Я падаю у стены и закрываю глаза, пытаюсь расслабить руки, сведенные судорогой.

— Ваше высочество.

Я смотрю вверх. Косме стоит надо мной, держа в руках флягу с водой и тарелку пареной форели с зеленью. Мой рот наполняет слюна.

— Ты весь день ничего не ела, — говорит Косме.

— Спасибо, — отвечаю я, поднимаясь.

Она поворачивается, чтобы уйти, но почему-то медлит. Обернувшись ко мне, она вдруг говорит:

— Я не ненавижу тебя.

Я не знаю, что ей ответить, поэтому просто киваю в знак того, что услышала ее.

Вечером того же дня я сижу в своей хижине, скрестив ноги и положив на них «Откровение» Гомера. На этот раз я погружаюсь глубже, изучаю текст предложение за предложением, как будто я в классе магистра Джеральдо и пробираюсь через Священный текст.

Моя свеча сгорела наполовину к тому моменту, как приходит Умберто. Он улыбается мне, прежде чем расстелить свой спальник у порога.

— Я думала, ты захочешь провести вечер со своим кузеном, — говорю я, довольная, что он пришел.

— У меня будет масса времени поболтать с ним потом, и ему нужен отдых. — Он садится и снимает ботинки. — Снова изучаешь «Откровение»?

— Да. — Я расправляю плечи, пытаясь снять накопившееся напряжение. — Я надеюсь найти какой-то ключ.

Он перебирается на мой спальник и садится рядом со мной. Затем смотрит на мое лицо.

— Ты имеешь в виду… это… я хочу сказать…

Я не понимаю, почему он так взволнован.

— Умберто?

— Твои глаза, — он мотает головой. — Они что-то творят со мной.

Мои щеки заливает краска, но, к счастью, мне не надо отвечать ему, потому что он говорит:

— Я хотел сказать, что ты выглядишь напуганной.

Я изумленно смотрю на него.

— Конечно, я напугана. Вообще-то меня похитили, помнишь? Протащили через пустыню из-за призрачной надежды на то, что я могу вас спасти. Но я действительно хочу помочь, несмотря ни на что. Хотя я не знаю как. В Оровалле был еще один Носитель. Лучник Хицедар. Он убил тридцать два человека, включая анимага. Моя страна была спасена тогда. За всю свою жизнь я убила одного человека, и это было в битве, и я не знала, что делаю…

— Что? Ты убила кого-то?

— Да. И я не собираюсь это обсуждать. Я хочу сказать, что я не воин. Я не могу даже представить себе, как я могу спасти вас. — Я прячу лицо в ладонях. — Хицедар был счастливчиком. Он завершил свое Служение. Но ведь многие своих не завершили. И многие из них погибли. А я не хочу умирать, Умберто.

Я смотрю на него, пытаясь не заплакать. Он обнимает меня и прижимает к груди.

— Я тоже не хочу, чтобы ты умирала. — Он поглаживает меня по спине, и я позволяю слезам литься. — Ты храбрее, чем сама думаешь о себе, принцесса. И я думаю, что ты поможешь нам. Я верю в это.

— Откуда ты знаешь? — реву я в его рубашку.

— Ты слышала о Дамиане, пастухе?

— Нет, — отвечаю я, хотя имя кажется мне знакомым.

— Это мой прапрадедушка. Он был Носителем.

Потрясенная, я смотрю на него и вспоминаю, откуда я знаю это имя.

— Я видела это имя. Оно в списке Носителей, который хранится в монастыре Бризадульче.

Его улыбка становится гордой.

— Дамиан был трудолюбивым. Он жил в деревне во многих днях пути отсюда, ближе к границе с Инвьернами. Он часто оставался со своими овцами по ночам. С людьми он не чувствовал себя комфортно, понимаешь. Однажды он набрел на небольшой оазис, такое влажное пятно, в долине, где было много тени и травы для пастбища. Еще там был источник воды, и это место было идеальным для того, чтобы построить там деревню. И он начал копать колодец в этом оазисе, в одиночку. Он восторженно рассказал об этом своей жене. Думаю, это было оправданием, чтобы проводить много времени вдали от дома, она была сварливая женщина. Но он так и не закончил.

— Что случилось?

— Он вырыл глубокую яму, почти в человеческий рост, но так и не увидел ни капли воды. А потом овца свалилась в овраг и запуталась в терновнике, и Дамиан полез ее освобождать, но поскользнулся сам и погиб.

— Я думала, это будет вдохновляющая история.

Он улыбается.

— Еще не конец! Про его колодец забыли, там выросло мескитовое дерево. Почти через двадцать лет большой разведотряд Инвьернов проходил через ту долину, возглавляемый анимагом. Мужчины из деревни Дамиана выстроились на холме с копьями и луками, их было немногим больше противника. Но анимаг послал в них огненный шар, и они загорелись. Жители деревни уже собрались бежать, когда анимаг внезапно исчез. Сначала они подумали, что это какая-то новая магия, которую они не видели прежде, но вдруг противник запаниковал. Мужчины взяли преимущество в свои руки и победили отряд. — Умберто приближает свое лицо к моему, и его глаза воодушевленно блестят. — Позже они увидели, что анимаг упал в колодец Дамиана и сломал шею.

Я хмурюсь.

— То есть ты хочешь сказать, что Служение Дамиана заключалось в том, чтобы вырыть колодец? Даже часть колодца?

Могло ли такое быть? Могло ли быть Служением что-то настолько незначительное?

Умберто пожимает плечами.

— Потом они пришли к вдове Дамиана и рассказали ей, какую роль ее давно почивший муж сыграл в этой истории. Тогда она сказала, что подозревала, что случилось нечто важное, потому что его Божественный камень, который она хранила со дня его смерти, треснул ровно посередине.

— Его Божественный камень треснул?

— Да.

— Это какая-то ерунда.

— Что ты имеешь в виду?

— Я же видела Божественные камни. Старые, Носители которых давно умерли. И они не были треснутыми.

Я пожалела, что мне не пришло в голову спросить отца Никандра, принадлежали ли эти Камни Носителям, сделавшим что-то заметное во время Служения.

— Конечно, я не больно-то много знаю о Божественных камнях, но я точно знаю, что в тот день мой прапрадед спас деревню. Это был большой и важный отряд — судя по тому, что его вел анимаг. До того момента нелюди были просто легендой, их никогда не видели. Возможно, колодец Дамиана отложил нападение Инвьернов на очень долгий срок.

— Возможно. И Дамиан так и не узнал, что выполнил Служение.

— Именно.

Я кладу голову на плечо Умберто. Странно, что в присутствии этого юноши мне становится спокойно — ведь так никогда не бывало рядом с моим супругом. Рядом с Алехандро я была слишком ослеплена, чтобы чувствовать себя спокойной.

— Ты думаешь, я могу завершить Службу, даже не зная, как я это сделала?

— Да.

Но это не значит, что я не умру бессмысленно, подобно Дамиану, или что я не получу травму, как Гомер. Как свинью на убой.

— Знаешь, принцесса. — Умберто поднимает мое лицо, держа за подбородок. — Мой прадед, сын Дамиана, был одним из мужчин на холме в тот день. И если бы он погиб, здесь не было бы ни меня, ни Косме, ни Ренальдо, ни даже отца Алентина.

И внезапно я понимаю, почему Гомер спокойно принял свою рану. Я понимаю, почему гораздо лучше умереть, выполняя Служение, чем не выполнить его вовсе. Гораздо, гораздо лучше. Гомер и Дамиан не увидели плодов своего героизма. Их получили потомки. Тем же образом я могу никогда не собрать своих, если выполню Служение. Но это неважно, потому что Господь поместил Камень в мой живот не ради меня.

На следующий день я откладываю «Откровение» в пользу моего фаворита, «Войны прекрасной». Каждый абзац рождает новые вопросы. Я провожу целый день, бегая туда-сюда от манускрипта к раненым, кто до сих пор жив.

Отец Алентин говорит мне, что воины Инвьернов плохо обучены, но неисчислимы, как звезды на небе. Они стекают с заснеженных вершин Сьерра Сангре, ведомые анимагами, которые обладают амулетами огня. Хотя пять их воинов гибнут вместе всего с одним нашим, этого недостаточно. Когда анимаг вступает в битву, наши люди должны бежать или погибнуть.

— Но сколько их точно? — спрашиваю я. — Их армия где-то неподалеку? Они собираются выступать?

— Там две армии, — говорит он. — Одна — в нескольких днях пути верхом. Другая — гораздо дальше на север, в двух шагах от владений князя Тревиньо.

— Две армии, между которыми серьезное расстояние.

Он кивает, потирая обрубок своего плеча.

— Так сколько? — спрашиваю я снова.

— Тысячи, дитя мое. Как минимум, десять тысяч. И с каждым днем их становится все больше.

Две невероятно большие армии. Даже вместе взятые силы Джойи Д'Арена и Оровалле не сравнятся с ними.

— Одна обойдет пустыню с юга, — думаю я вслух. — Другая продолжит двигаться через джунгли к северу. Они соединятся под Бризадульче и зажмут владения с разных сторон. Огромные клещи.

— Я тоже так думаю. — Отец Алентин придвигается ближе. — Но я сомневаюсь, что Его Величество, да цветут орхидеи там, где ступает его нога, сможет вести войну на два фронта.

— Боюсь, вы правы.

Алехандро, не способный принимать решения, ни к чему не готов. Я смотрю на травмированное плечо священника. Осторожно спрашиваю его, не хочет ли он рассказать мне, как потерял руку. Слова звучат немного грубо, но я должна знать как можно больше.

— Стрела попала прямо в плечо, над локтем. Пока я добирался до укрытия, развилась болезнь. Я потерял сознание сразу после прибытия, а когда очнулся, руку уже отняли. — Он пожал плечами: — Рука за жизнь, не такая уж плохая сделка.

— То есть они используют стрелы. — Как и Заблудшие. — А чем еще они вооружены?

— С вопросами насчет оружия тебе лучше обратиться к Белену, дитя мое.

Я благодарю его и спешу прочь в поисках высокого юноши. Его я нахожу около хижины, где он выскабливает свежую овечью шкуру полукруглым лезвием, ручка которого идеально подходит к его ладони. Мы не очень много беседовали с момента прибытия в деревню, и я нервничаю, приближаясь к нему. Но он приветствует меня с большим теплом, чем я ожидала, и даже загорается интересом, когда я задаю ему вопрос.

— В основном они используют лук и стрелы, — говорит он. — Их луки гораздо больше наших. Высотой с человека или больше. Они не так метко стреляют, как наши лучники, но их стрелы летят дальше.

— Мы можем сделать похожее оружие?

— Нет. — Он смотрит поверх шкуры. — Для этого нам потребуется древесина. Много высоких деревьев с древесиной, твердеющей по мере высыхания.

— Чем еще они воюют?

— Копьями, у многих короткие мечи. Здесь у нас преимущество — длинные клинки. Хотя и в рукопашной встречаться мало радости.

Он поднимает рукав своей рубахи, отложив скребок. На обнаженном предплечье вздуваются четыре белых параллельных шрама. Я охаю.

— Похоже на следы от когтей. Очень больших.

Он снова берет скребок.

— Вряд ли у них есть когти. Скорее, перчатки с какими-то жесткими приспособлениями. Они дерутся, как животные. Как горные львы, но без их хитрости.

Я снова вспоминаю Заблудших. Желудок вздрагивает, когда я вспоминаю их хаотичную манеру атаковать, крадущуюся грацию, с которой они двигаются.

— Но оружие, которое тебе нужно найти, — говорит он, повторяя ритм фразы ударами гнутого ножа, — это амулет анимага. Они носят их на шее на тяжелых цепочках или кожаных шнурках. Что меня всегда удивляло, они никогда не используют их в первой части сражения — лишь немного спустя, когда амулет начинает светиться. Тогда свет выходит из амулета, чистый и горячий, быстрый, как стрела. Свет сжигает все, чего касается. — Он печально качает головой. — Мы выиграли несколько перестрелок с Инвьернами, даже когда их было больше нас. Но когда их ведет анимаг, мы проигрываем. Быстро и ужасно. Мы сразу отступаем, как только видим, что амулет начинает дымиться.

Я знаю, что должна узнать об анимагах больше; похоже, они являются залогом силы Инвьернов. Первое документальное упоминание о них — список лучника Хицедара. С тех пор они показывались нечасто, но если послушать Белена и Алентина, так столкнуться с колдуном Инвьернов обычное дело.

— Белен, я хочу знать как можно больше об анимагах. Что они едят? Во что одеваются? Чего они хотят? Может, кто-то проникал в их лагерь. Может, князь Тревиньо…

— Поговори с Косме.

— Что?

— Косме. Если хочешь узнать о всяких коварных штучках, — он поднял бровь, делая намек, — спроси ее. Она шпион.

Я опустила голову на руки. Конечно, она шпион. Возможно, она так же хорошо шпионит, как стирает белье. Я благодарю его и отправляюсь на поиски проводника-служанки-лекаря-шпиона.

Косме в полупещере, ухаживает за ранеными. Один человек умер ночью, сообщает она мне прежде, чем я успеваю сказать что-либо. Но остальные вполне могут поправиться. Должно пройти несколько дней, прежде чем мы сможем быть уверены.

— Я могу задать тебе несколько вопросов? — Я должна попробовать, несмотря на то, что она, скорее всего, отмахнется.

— Насчет чего?

— Э… насчет всяких хитрых штучек.

Она поднимает бровь.

— Я пытаюсь разузнать про Инвьернов, особенно про анимагов. Если бы мой отец или сестра правили в Тревиньо, мы бы уже проникли во вражеский лагерь. Мы бы знали, кто их предводитель, каковы их планы, что они едят на завтрак, что…

— Тревиньо ничего не знает.

Разочарование камнем падает внутри.

— Ты уверена?

— Да, уверена. — Она стоит в напряжении и смотрит мне в лицо. — Я предложила это, когда была там при дворе. Я думала, что мы должны послать шпионов вместе с продовольствием, но князь и его дочь сочли это слишком рискованным.

— Продовольствие? — Это не имеет никакого смысла.

— Понимаешь, — лицо Косме искажается отвращением, — хороший князь заключил сделку с Инвьернами. Они не трогают его владения, а он посылает им овец и продукты.

— Это шутка. — Кровь приливает к моему лицу.

— Нет.

— Князь — предатель.

— Именно.

— Король знает?

— Не знает. Аринья никогда не скажет ему.

Аринья? Какое отношение любовница моего супруга имеет к… и затем я понимаю и закрываю глаза, потрясенная тем, что не понимала этого раньше.

— Аринья — дочь князя Тревиньо.

— Да. Она представляет своего отца на Совете Пяти.

— Значит, ты шпионила, будучи ее горничной. За чем ты следила?

— Официально, я собирала дворцовые слухи. Чтобы помочь Аринье стать следующей королевой. Но к тому моменту мы с Умберто уже присоединились к группе отца Алентина. — Она насмешливо фыркнула. — Я полагаю, мы своего рода революционеры, восставшие против предательства князя, против бесполезной пассивности короля. Так что я отправилась в Бризадульче, чтобы найти Носителя. И я нашла тебя.

Она оглядывает пещеру, небольшое количество раненых поселенцев. И смеется, хотя в глазах нет улыбки.

— Какую зловещую группу мы создали, правда, ваше высочество? Кучка детей, играющих в революцию.

— Зови меня Элиза. — Я тоже смотрю по сторонам, но вместо безнадежности вижу раненых, но выживших. Я вижу деревню, процветающую несмотря на войну. — Косме, насколько серьезны твои намерения продолжать сражаться? Я имею в виду, почему просто не уйти? Если отправиться, например, на север Оровалле, можно выжить.

Ее глаза раскрываются шире, а губы сжимаются. Даже разозленная, печальная и испачканная, она очень красивая.

— Я никогда не сдамся, — почти выплевывает она, подходя ближе ко мне. — Они убили моих родителей. Они убили моих друзей. Я убью так много их, как смогу, пока они не воткнут стрелу мне в кишки или не сожгут меня дотла.

Я не отступаю ни на шаг, хотя ее лицо примерно в дюйме от моего.

— А остальные? Они так же уверены, как ты? Они будут продолжать?

— Большинство — да.

Мы долго смотрим в глаза друг другу.

— Хорошо, — говорю я.

Прежде чем развернуться и уйти, я успеваю заметить проскальзывающее в ее глазах удивление. Нити стратегии предстоящего боя сплетаются в моем мозгу в единую сеть. Это безумный план, не похожий ни на один из тех, что воины Джойи Д'Арена пробовали ранее.

Он никогда не сработает.

Глава 17

Потолок нашей хижины сияет яркой охрой в свете свечей. Я гляжу на него, не способная заснуть из-за идей, пульсирующих в моей голове. Дыхание Умберто ровное и ритмичное. Он, наверное, уже спит.

— Я хочу собрать людей, — пробалтываюсь я. — Всю деревню.

Умберто вздрагивает, переворачивается на бок и, зевая, спрашивает:

— Правда?

— Правда. — Я изучаю его лицо, пытаясь найти знаки одобрения или осуждения. Он очень симпатичный, вдруг понимаю я, у него красивые скулы и блестящие волосы.

Он моргает, глаза сонно слипаются, он потирает щетину на подбородке.

— По какому поводу?

— Поговорить о войне, у меня есть кое-какие идеи.

— Обратись к отцу Алентину. Он собирался провести молебен для всех нас. Дети во все глаза смотрят на него.

— Хорошая мысль.

Умберто снова зевает, затем переворачивается на спину и закрывает глаза рукой.

— Ты думаешь, они прислушаются ко мне? — спрашиваю я.

— Да, принцесса. — Он смотрит на меня снизу вверх. — Ты — Носитель, и они точно к тебе прислушаются.

Он закрывает глаза.

— Ты все еще думаешь, что кто-нибудь попробует вырезать камень из моего тела?

— Я сам могу, — бубнит он.

— Что?

— Если ты не дашь мне поспать, я вырежу его сам.

К счастью, на его лице появляется ухмылка, и я облегченно вздыхаю.

— Спокойной ночи, принцесса.

— Зови меня Элиза.

— Прости. Спокойной ночи.

Алентин соглашается созвать собрание, но просит нас подождать.

— Мы только что отправили разведчиков, вдруг есть еще выжившие, — объясняет он. — Подождем их возвращения.

Я не могу спорить, хотя меня не радует перспектива провести несколько следующих дней в состоянии постоянно растущей нервозности. При дворе ко всем обращалась только Алодия. За исключением нескольких тостов я предпочитала прятаться где-нибудь сзади. Это должно было быть чем-то другим. Почти пятьдесят сирот не должны меня напутать. Это ведь совсем не то же самое, что стоять перед Золотой знатью Оровалле, пока она изучает сморщившуюся на моей талии ткань или шепчется о том, как много я ем.

Я — Носитель, напоминаю я себе. Я представляю надежду этих людей.

Я понимаю, что не могу сидеть спокойно так долго, поэтому прошу Косме научить меня обращаться с сон-травой. Она недоверчиво щурит глаза, обдумывая мою просьбу. На мгновение я вспоминаю лорда Гектора, как за его спокойным выражением лица скрывалось кипение мыслей. Мне грустно думать о нем и Алехандро с Хименой, ищущих меня, озабоченных тем, что со мной случилось. Я бы хотела, чтобы у меня был способ послать сообщение в Бризадульче.

— Я научу тебя.

— Спасибо. — Ее ответ удивляет меня.

Она ведет меня через северный холм в небольшую долину. Сегодня очень жарко, и ветер каждым резким порывом заносит песок в рот.

— Сон-трава растет в тени, — говорит Косме, — обычно в мягкой почве, но не всегда. Ищи ее около валунов, с восточной стороны.

Она показывает на небольшой кустарник с широкими бархатистыми листьями цвета морской волны.

— Дважды год она дает маленькие желтые ягоды. Они ядовитые, но листья полезные. Я даю слабый отвар раненым, чтобы они могли поспать.

Она срывает несколько листьев мягким точным движением.

— Не вытягивай корень. Листья вырастут на следующий год.

Я повторяю ее движение и собираю несколько листьев, влажных на месте отрыва от ветки. Они слабо пахнут корицей.

— Чем ты усыпила меня? Это был не чай, и сработало быстро.

Косме кивает.

— Сон-трава содержит очень много влаги. Если возьмешь самые толстые листья, — она срывает большой лист и машет им у меня перед носом, — выдавишь из них влагу, а потом высушишь — получишь порошок, и если человек его вдохнет, то заснет на несколько дней.

— Как я.

— Как ты.

— От этого можно умереть?

— Бывало. Очень концентрированная доза может и убить. Если мы соберем ягоды, то, я думаю, я смогла бы приготовить сильный яд. А иногда люди просто странно реагируют.

— То есть была возможность того, что я умру.

Она улыбается, и я пугаюсь ее странному юмору.

— Вероятность была очень мала. Ты тогда была довольно огромной, так что потребовалось бы очень много сон-травы, чтобы убить тебя.

Я сердито смотрю на нее, хотя не имею этого в виду.

— Как ты думаешь, какой эффект был от чая, которым ты напоила Химену?

— Скорее всего, она проснулась поздно утром с тяжелой головой.

— Очень интересно.

Я оглядываю маленькую долину. Она совсем сухая, поросшая кактусами, но сон-трава жмется к мескитовым деревцам на тенистых участках.

— Ее много тут растет?

Косме поднимает лицо.

— Что именно ты планируешь… Элиза?

— Пока сложно сказать. Но нам может понадобиться много сон-травы. И, — я подняла бровь, — пронырливых людей.

Полупещера быстро заполняется. Обычно мы не зажигаем факелы, боимся быть обнаруженными, но сегодняшний вечер исключение. Пришли все до одного, даже хромые. Один из разведчиков — вряд ли старше семнадцати лет — привел пятерых выживших, изголодавшихся, но не покалеченных, поэтому в беседах людей то и дело проскакивают слова о празднике. Мы ждем, когда отец Алентин начнет службу. Пока я смотрю на собирающихся людей, мои ладони начинают потеть, и я жалею, что съела столько зайчатины за ужином. Общее количество присутствующих приближается к шестидесяти, и я стараюсь думать о чем-нибудь другом.

Сегодня я помогала готовить ужин и под бдительным присмотром даже освежевала кролика. Оказывается, кроличья кожа отделяется от плоти с пугающей легкостью. Мой неуклюжий нож сделал несколько необязательных дыр, но я уверена, что смогу повторить это, если возникнет необходимость.

Алентин встает на булыжник и держит здоровую руку на уровне плеча, пока все не затихают, внимательно глядя на него. В руке он сжимает розу. Надеюсь, у него есть еще одна где-нибудь, потому что если он собирается отправлять службу о священной боли, то шипы одной розы недолго будут оставаться острыми.

Вместе мы читаем благодарственную молитву, потом он начинает петь. Я узнаю слова, хотя мелодия немного другая, более минорная и навязчивая, чем я привыкла, но хор детских голосов напоминает своей чистотой колокола. Я быстро подхватываю и пою надежду Богу.

Мы заканчиваем гимн и выстраиваемся для таинства. В Бризадульче, когда отец Никандро вел службу, только некоторые искали боль преданности. Но здесь, в этих суровых условиях, все до единого хотят быть уколотыми розой и получить благословение.

Отец Алентин молится, прося божьего благословения для церемонии, а затем цитирует Священный текст: Разве не избрал Бог тех, кто испытает боль в жизни, чтобы унаследовать Рай? Ведь именно через страдание мы осознаем необходимость его Праведной Правой Руки. Действительно, наши духовные потребности превышают физические. Да будет благословенно имя Бога. Один за другим все получают укол шипом розы и благословение. Белен выступает помощником священника, смазывая крохотные раны мазью, перевязывая их и обнимая неожиданно заплакавших.

Когда очередь доходит до меня, отец Алентин грустно улыбается, кладет руку мне на шею и притягивает к себе.

— О чем ты просишь, дитя?

Последний раз я молила даровать мне мудрость. Должно быть, Господь услышал меня, потому что сейчас я чувствую себя гораздо мудрее. Старше. Изменившейся. Но я до сих пор не понимаю, чего Бог хочет от меня.

— Отец Алентин, — говорю я, вздохнув. — Я прошу о вере. У меня так много сомнений относительно Бога и его воли.

Его губы, влажные и теплые, прижимаются к моему лбу.

— У каждого есть сомнения, — шепчет он. — Молись, несмотря на них. Господь покажет тебе, что делать, когда настанет время.

Он легко колет мой палец, и палец слабо пульсирует. Он держит мою руку над очагом, на котором мы готовим пищу — никакого прекрасного алтаря в этом удаленном месте, — пока капелька крови не падает на шипящие угли. Он подталкивает меня к Белену, который протирает и перевязывает мой палец с благоговейной аккуратностью. Затем я сажусь около стены, закрываю глаза и глубоко дышу, чтобы успокоить бурлящий желудок.

Таинство заканчивается слишком быстро. Чья-то рука сжимает мое плечо. Я поднимаю глаза и вижу доброе лицо отца Алентина.

— Время, Элиза.

А я не могу пошевелиться.

— Если ты хочешь обратиться ко всем, тебе надо сделать это сейчас.

— А что, если они не послушают?

Он не отвечает. Я кладу пальцы на Божественный камень и делаю судорожный вдох. «Господи», — шепчу я. Но я не могу закончить молитву из-за внезапного прилива силы, поднимающейся из моего живота по позвоночнику и расходящейся по рукам, словно мягкий свет. Мои глаза раскрываются шире, челюсть отпадает, пальцы нервно дергаются.

— Элиза?

Я оглядываю собрание. Они сидят, скрестив ноги, их в основном молодые лица сияют в свете огня факелов и надежды. Они смотрят на меня в ожидании. «Я должна сделать именно это», — бормочу я удивленно. Ужас все еще здесь. Мои ноги подобны каменным колоннам, Алентин помогает мне подняться. Но в животе со страхом смешивается и сознание правоты. Отец Алентин ведет меня к булыжнику. Я не поднимаюсь на него, зная, что не смогу удержать равновесие.

Алентин садится передо мной, и я оказываюсь единственной, кто стоит.

— Что же, привет, — говорю я выразительно.

Несколько приветствий и кивков.

— Меня зовут Лючера-Элиза де Рикеза, принцесса Оровалле. И я… м-м-м… Носитель Божественного камня.

Кто-то поднимает брови и удивленно охает — видимо, из новоприбывших.

— Я гостила некоторое время у короля Алехандро де Вега, в его столице Бризадульче.

Вдруг я понимаю, что провела в пустыне больше времени, чем с королем.

— Там я присутствовала на Совете Пяти, созванном по поводу войны. Я знаю, что нас ждет впереди, и знаю, каков план короля, и могу вам сказать, что этого будет недостаточно. Алехандро не собирается присылать помощь. Мы должны защищать эти земли самостоятельно.

Я не решаюсь просвещать их, какую роль сыграла в этом решении, но мое лицо горит, потому что я знаю правду.

— Ты уверена? — спрашивает кто-то.

Я поворачиваю голову в сторону, откуда донесся голос.

— Я уверена. Впрочем, он может послать небольшой отряд для помощи в эвакуации.

Помещение взрывается паникой. Желчь заполняет мое горло, я вижу боль на их лицах, они чувствуют себя преданными. Но мне надо, чтобы они разозлились. Я складываю руки за спиной и жду, когда они успокоятся и снова станет тихо.

— Мы не можем искать помощи у короля, — говорю я, когда они вновь слушают меня. — И мы не можем рассчитывать на защиту со стороны князя Тревиньо. Как я понимаю, две огромные армии готовятся выступить на Джойю Д'Арена. Король Алехандро, возможно, сможет отразить нападение одной армии, но вряд ли двух. И я не знаю никакой защиты от огня анимага. — Я качаю головой. — Их много, нас мало. Мы измождены и изранены. Они взрослые мужчины и женщины, а мы, в основном, дети. Нам неоткуда ждать помощи. Короче, мы не можем воевать с Инвьернами и выжить.

Я репетировала эти слова несколько дней, но боюсь, что они звучат слишком рано.

— Тогда мы погибнем благородной смертью! — восклицает кто-то. Следует рокот одобрения, хотя некоторые смотрят на пол пещеры в молчании.

— Благородная смерть — это миф, — заявляю я. — Его изобрели пострадавшие от войны, чтобы как-то объяснить ужасное. Если мы умрем, то только так, чтобы дать кому-то жить. Единственная благородная смерть — та, что дает возможность продолжаться жизни.

— Ты предлагаешь отступать? — Это мягкий голос Умберто. Даже в свете огня я могу разглядеть разочарование на его лице.

— Не совсем. — Я улыбаюсь ему, его присутствие меня успокаивает. Мой личный охранник, как лорд Гектор при Алехандро. Умберто не может справиться с собой, он улыбается мне в ответ.

Люди волнуются. Я должна изложить им свои мысли прежде, чем они утратят доверие ко мне.

— Последние несколько дней я много и долго думала о том, как мы можем нанести поражение Инвьернам. Но, разумеется, поразить их здесь, в Стране Холмов, невозможно. Мы не можем победить Инвьернов, значит, нам не надо пытаться это сделать. Но это не значит… — Я поднимаю руку, чтобы остановить ворчание несогласных. — Это не значит, что мы не будем сражаться. Я верю, что мы можем и что мы должны это делать.

Мои слова правильные и правдивые, и я шагаю туда-сюда, потому что мои руки и ноги полны энергии.

— Но мы не должны участвовать в битве! Наша цель — обеспокоить их. Изнурить. Запугать. Мы станем духом смерти, приходящим к ним по ночам, мы будем гадюками, спрятавшимися на их пути. Мы будем Мальфицио, проклятием их жизни. Да, в конечном итоге они преодолеют огромный путь через наши холмы и достигнут Алехандро и прибрежных владений. Но к тому моменту, как они это сделают, они будут измотаны тройным надзором, истощены из-за прекращения поставок, они будут бояться за свои жизни, потому что не будут знать, когда Мальфицио ударит вновь.

Я хулигански и искренно улыбаюсь, говоря:

— Если мы будем умны и осторожны, я думаю, мы сможем дать королю большое преимущество. Я думаю, мы можем помочь ему в этой войне. Но не может быть героев, не может быть благородства в бессмысленных смертях. Наша задача — ужалить их и жить, чтобы ужалить вновь.

Они кивают друг другу, шепча слова одобрения. Я почти убедила их.

— Но нас только пятьдесят! — кричит юноша. Это Хакиан, безмолвный компаньон нашего пустынного путешествия. — И многие из нас ранены. Кто-то даже хромой. А многие — слишком малы, чтобы держать оружие.

— Да, и те, кто не может сражаться, получат еще более важные задания.

На этих словах несколько голов вскидываются, глаза широко раскрываются. Я внезапно понимаю, что самые маленькие, страдавшие больше других, могут стать моими самыми преданными последователями. Мне надо лишь убедить их, что они нужны.

— Я уверена, многие из вас могут быть искусными сплетниками. Вам надо будет распространять в деревнях слухи о Мальфицио, духе мести, поднимающемся против Инвьернов. Вы должны поощрять слухи, хотя у вас не будет непосредственного знания. Но слухи эти должны добраться до противника очень быстро. Тогда вы и вернетесь. Другие будут собирать сон-траву. Столько, сколько мы сможем найти. Третьи будут готовить оружие, сравнимое с оружием врага. Впереди так много работы, что каждая рука, каждый рот, каждый ум будет необходим.

Я осматриваю толпу, оценивая реакцию. Большинство сидит прямо, внимательно слушая. Другие сузили глаза, размышляя над моими словами. Даже Хакиан кивает в каком-то недовольном согласии.

— Раз там две армии, — подает голос Белен со своего места позади Косме, — они должны как-то переговариваться. Если мы сможем понять, как разорвать связь между ними…

— Да! — Я почти подпрыгиваю от восторга. Я не думала об этом еще. — Белен, это как раз тот ход мыслей, который нам необходим.

— Ты говорила что-то насчет гадюк? — Тихий женский голос. Это Мара, молодая женщина с поврежденным ухом, благодарившая меня за приезд несколько дней назад. — Я понимаю, что ты не имела в виду настоящих змей, но у моего кузена в деревне Альтавилла есть несколько.

— Это очень хорошо, — отвечаю я, кивая и думая о возможностях.

И вдруг идеи посыпались на меня со всех сторон. Многие из них смешные, но многие и нет. Я поощряю их все. Так продолжается довольно долго, пока кто-то не кричит:

— Почему мы должны помогать королю в этой войне? Он ни разу не помог нам!

Я качаю головой:

— Мы не помогаем королю, мы используем его, чтобы вести свою войну.

— Но это владения короля. — Это снова Хакиан. — Скажем, война окончена. Джойя Д'Арена победила. И мы возвращаемся обратно к налогам, которые платим человеку, которому плевать на нас. Если мы поможем ему, мы должны быть как-то вознаграждены.

И вот теперь мы подходим к сути дела. Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по лицу.

— Вы хотите быть свободными от Джойи Д'Арена? Править сами своей землей?

Это радикальная мысль. Предательская. Я вижу потрясенные лица, и на них написан интерес.

— Потому что если вы хотите этого, то, я думаю, мы вполне можем этого добиться. Мы можем уговорить короля отдать эти земли нам. Никаких восстаний, никакой крамолы. Если вы помогаете ему в этой войне, вы можете быть свободным народом.

Все замолкают. Это до нелепости смелое заявление. Но я должна еще разыграть свою последнюю карту.

— Как? — Это Косме. Она выходит из тени, и ее глаза полны слез. — Как ты собираешься это сделать?

Я глубоко вдыхаю. Я собираюсь предать доверие, предать Алехандро, но правота все еще искрится в моей груди.

— Вообще-то я не гость Алехандро. Я его тайная супруга. И он все еще не сделал мне свадебного подарка.

Я слышу пораженные вздохи. У Косме челюсть падает вниз. Краем глаза я замечаю какое-то движение, поворачиваю голову и вижу спину Умберто, спешащего уйти в темноту.

— Его супруга, — шепчет Косме. — Но он не знает, что с тобой сталось! А что, если он женился на ком-то еще?

На краткий миг я задаю себе этот вопрос: что, если он женился на ком-то еще?

И отбрасываю эту мысль.

— Мой отец согласился предоставить солдат в качестве условия брачного контракта. Армия Джойи не оправилась после последней войны. Алехандро хочет пополнить строй, и он не разорвет договор. Он будет ждать.

— Твой отец откажет в предоставлении войск, если узнает, что ты пропала? — спрашивает отец Алентин.

— Вполне возможно, — признаю я. — И если он так поступил, то наш план разваливается. Может, нам послать Алехандро весточку? — Я стараюсь, чтобы мои слова не звучали нетерпеливо. — Сказать ему, что со мной все в порядке.

Хакиан мотает головой:

— Нас всех повесят!

— Тогда не ему. Я напишу своей служанке, не говоря ей, кто вы и где мы находимся. Просто записка, свидетельствующая о том, что я жива. Химена скажет моему супругу лишь то, что ему нужно знать, и она может поручиться за мою безопасность перед папенькой, если необходимо. Химена служит нашей семье очень долго, и ее слово в глазах моего отца обладает даже большим весом, чем слово Алехандро.

С неохотой все соглашаются. Утром я напишу записку, и кто-нибудь отнесет ее на голубиную почту в Басахуан. Хотя доставка письма в Бризадульче может занять несколько недель, я ощущаю облегчение. Надеюсь, Химена напишет в ответ.

Я задумываюсь, не должна ли я скучать по своему супругу сильнее. В последние дни я много думала о нем, но только в контексте планов этой войны. По обществу Химены я скучаю гораздо больше, чем по супругу.

— Только скажи нам, что ты можешь сделать так, как ты обещаешь, — говорит Косме. — Что после окончания войны ты уговоришь своего мужа отдать нам эти земли.

Одеяло тишины укрывает аудиторию. Они смотрят на меня с надеждой на будущее.

— Я сделаю это, — отвечаю я убежденно.

Они взрываются возбужденным гомоном. Мы ютимся в полупещере до поздней ночи, строим планы. Теперь они вместе со мной, умами и сердцами. Я до сих пор не знаю назначения Божественного камня, помещенного в меня. Я не знаю, как бороться с анимагами. Но я дала им надежду. Что-то, за что можно сражаться. Пока этого достаточно.

Когда я, измотанная, добираюсь до хижины, Умберто там нет. Очень странно закрывать глаза, не пожелав ему спокойной ночи. Я долго не сплю, изучая пустоту около моего порога.

Глава 18

Утром на последнем в деревне куске пергамента я пишу записку Химене, используя классический язык. Я подписываюсь Tuciela — «твое небо». И отдаю записку мальчику, назначенному курьером.

Отец Алентин и я проводим остаток утра на самых крутых уровнях деревни, расспрашивая каждого жителя. Я записываю их имена на грубой овечьей шкуре. Мои запястья болят, меня удручает, что приходится прикладывать столько усилий, чтобы четко написать букву. Мы опрашиваем всех тщательно, и я записываю, откуда каждый из них родом и какие навыки у них есть. Даже самые маленькие удивительно самостоятельны и способны готовить пищу, шить одежду, пасти овец и даже вырезать из дерева.

Они смотрят на меня широко раскрытыми глазами, полными обожания и нервозности. Алентин очень мне помогает, он способен задать такие вопросы, какие мне бы и в голову не пришли, и с каждым, даже с малышами, находит общий язык, потому что держится легко и с участием. Вскоре в моих руках уже список из пятидесяти шести имен, и я поговорила с каждым, за исключением Умберто. Косме говорит мне, что он устал от диеты из баранины и отправился ранним утром на охоту.

Позже, днем, Косме и Белен приходят в мою хижину. Мы сидим на полу, обсуждаем список и обедаем ножкой ягненка, фаршированной белой фасолью и грибами.

— Только пятнадцать могут держать лук и стрелы, — замечает Белен.

— Как быстро мы можем натренировать остальных? — спрашиваю я.

— Довольно быстро, но проблема не в этом. У нас недостаточно оружия.

— Мы можем достать?

— Мы можем сделать, — он пожимает плечами, — но это займет время. В нашей долине недостаточно древесины.

— Девять умеют пользоваться пращой и рогаткой, — говорит Косме. — Чтобы сделать больше пращей, нам нужна только кожа. И камни. Мальчики любят швырять камни.

— Да! — Белен поднимает кулак в победном жесте. — Мы спасем мир от Инвьернов при помощи пращей!

— Любой, кто может убить зайца с двадцати шагов, способен убить Инвьерна с десяти, — отвечает Косме.

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох. Все это звучит забавно и глупо, словно мы дети, играющие в войну. Впрочем, так оно и есть. — В таком случае каждый должен учиться кидать камни пращой, пока мы придумываем, как нам сделать больше луков.

Согласно нашему списку, среди нас имеется кузнец, но нет металла. Есть швеи, но мы не знаем, как одевается противник. Есть акушерка, которая помогала Косме зашивать раненых, и охотники, чьи искусные силки и капканы извивались глубоко в предгорьях еще до прихода Инвьернов. Мара — повар, довольно известный. Все остальные просто дети, обладающие полезными общими знаниями, но мало кто из них владеет какими-то конкретными навыками. Так много людей, так много возможностей. Я просто не знаю, что с ними делать.

Головная боль ударяет позади моих глазниц. Я берусь за переносицу и бормочу, что мне нужно больше информации.

— О людях? — спрашивает Косме. — Тебе надо только спросить!

— Нет. Об Инвьернах. Об их армии. Как близко кто-нибудь может к ним подобраться, не будучи замеченным?

Косме засмеялась.

— Если этот кто-нибудь — я, или Белен, или даже мой брат, то очень близко.

— Достаточно близко, чтобы наблюдать за ними несколько дней?

Косме и Белен обмениваются взглядами. Это спокойный взгляд людей, знающих друг друга очень давно.

— Мы могли бы. Здесь есть пещера неподалеку. Очень высоко. Это был… — Белен опускает глаза на миг. — Наш любимый тайник, когда мы были маленькие.

Если это правда, то это может быть как раз то, что нам нужно.

— Мне понадобится карта их расположения, — говорю я. — Мы должны знать, где они едят и где спят, как организовано это место. Живут ли анимаги со всеми или отдельно? Что они носят? Как через горы приходит подкрепление? Как…

— Элиза, — Косме прерывает меня. — Мы все это узнаем. Завтра впятером мы отправляемся.

— Впятером?

Она кивает:

— Ты, я, Белен, Хакиан и Умберто. Мы успешно пересекли пустыню во время сезона бурь. Я уверена, ты не станешь разбивать такую божественно благословенную группу!

И отвели его, как свинью на убой, в царство колдовства. Я слабо улыбаюсь.

— Я думала, моя функция будет, скорее, организационной.

— Поешь хорошенько, принцесса, — отвечает Косме, фыркнув. — Завтрашнее путешествие заставит тебя вспомнить о тушканчиковом супе.

Она встает и потягивается.

Белен хватает меня за руку.

— Элиза, у тебя мощный ум. Если кто и должен осматривать эту армию, так это ты. — Его улыбка не может отвлечь от серьезных глаз. — Только постарайся не задерживать нас.

Они уходят, чтобы подготовиться к походу. Я сижу неподвижно, мой желудок где-то на уровне горла, а руки покрываются липким потом. Они правы, конечно, я сама должна посмотреть на лагерь. Меня немного успокаивает, что Служение можно выполнить и не зная об этом. И я знаю, что это необходимо. Воля Бога. Потому что, может быть, я как раз тот человек, о котором говорится в пророчестве — который должен войти во вражеские врата.

Но я хочу жить. Я хочу снова увидеть Химену. И Алехандро. Я хочу, чтобы у меня было время разобраться, что я чувствую к своему супругу.

У каждого будет чем заняться в наше отсутствие. Одни отправятся в княжеские владения распространять слухи о Мальфицио. Другим поручено заняться нашим арсеналом и обучать других пользоваться пращами, луками и стрелами. Третьи будут рыть ямы около всех главных подходов к деревне — их потом накроют тентами и тонким слоем грязи. Самые маленькие будут собирать сон-траву.

Меня пугает перспектива путешествия. Жара, боль в ногах, безвкусная еда маленькими порциями. Так как мы в разведке, мы не можем брать с собой верблюдов и должны нести свой скарб сами.

Нас провожает вся деревня. Они машут руками, пока мы поднимаемся по скале. На их полных надежд лицах широкие улыбки поверх рваной одежды. Нас снова ведет Умберто, тихий и серьезный. Он выставляет плечи вперед, как будто пробивает наш путь сквозь воздух. Почти два дня он не разговаривал со мной.

В мои плечи врезаются лямки рюкзака, в котором лежит спальник, сухая еда, бурдюк с водой, чернила и шкура — чтобы нарисовать с их помощью карту.

Умберто задает энергичный темп. Как и прежде, я прикладываю усилия, чтобы не отставать. Я уже не та толстая принцесса, похищенная из постели в Бризадульче, но по сравнению с моими проворными компаньонами я ужасно медленная и неуклюжая. Дорога через пустыню была стремительная, но равномерная и прямая. Здесь, в холмах, мои лодыжки болят из-за необходимости маневрировать между валунами и кустарниками, из-за подъема, нужного только для того, чтобы спуститься с другой стороны. Я, конечно, произвожу больше шума, чем вся группа, так что не знаю, как мне удастся подкрасться к Инвьернам незамеченной.

Ко времени обеденного привала моя одежда липнет к груди, а кожа под лямками горит, как от ожога. Я бросаю свою ношу на землю и сажусь на валун рядом с Умберто. Он продолжает смотреть прямо перед собой, пережевывая сухарь.

— Умберто?

— Хм-м? — отвечает он.

— Почему ты злишься на меня? — спрашиваю я, понизив голос.

— Я не злюсь. — Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Но ты меня игнорируешь.

— Да.

Я раздраженно вздыхаю.

— У меня никогда раньше не было друзей. Только учителя, няньки, служанки, ну и сестра. Так что я не очень хорошо умею дружить. Я не знаю, чем я тебя расстроила, и не знаю, как это исправить.

— Его Величество тебе не друг? — Его голос пронзительный и дрожащий.

Друг ли мне Алехандро? Я качаю головой.

— Право, я не знаю. Он говорил, что хотел бы им стать, но теперь я думаю, что это были ничего не значащие слова, просто чтобы меня успокоить. Мы никогда не проводили вместе время. У него был личный охранник, лорд Гектор, я думаю, мы дружили с ним в то время.

— Ты не говорила мне, что ты замужем.

— Знаешь, у меня нет такой привычки: раскрывать государственные тайны похитителям, — резко отвечаю я. — Конечно, я ничего не сказала. И видишь? Ты разозлился.

— Нет. Я просто чувствую себя дураком.

Я смотрю на его профиль.

— Почему? Я не думаю, что ты дурак.

Наконец он смотрит на меня.

— Просто я думал, что, может, потом… когда все это кончится… после всего ты и я… ну, это глупо, потому что ты — принцесса, а я — проводник. Видишь? Я глупец.

Он спрыгивает с нашего валуна и ссыпает остатки сухарей в сумку на поясе.

Я слишком потрясена, чтобы последовать за ним. Жар поднимается по моим рукам и обнимает мою шею. Дураком из нас двоих оказалась я, неспособная понять его желание защитить меня, его болтовню, его взгляд, всегда задерживающийся на моем лице. Первая связная мысль в моей голове: «Хотела бы я, чтобы Алехандро испытывал такие чувства ко мне». Но следом идет другая: «Я рада, что это Умберто», и я хочу сохранить в памяти его образ свежим и уникальным, отдельно от Алехандро.

До конца дня я не замечаю боли в плечах. Я скольжу в изумлении, пораженная тем, что кто-то беспокоится обо мне таким образом. Вечером, когда мы разбиваем лагерь на выступе, Умберто снова меня игнорирует. Но я подбираюсь к нему близко-близко, когда он разводит огонь, и шепчу ему:

— Я по-прежнему не думаю, что ты дурак.

Температура снижается, и запах земли меняется. Цитрусовый и влажный, он покалывает мне нос. Кактусы и перекати-поле постепенно сменяются на пинии и можжевельник. Время от времени мы пересекаем неглубокие ручьи, и Умберто пополняет наши запасы пищи радужной форелью. Через несколько дней опасность быть замеченными возрастает, так что мы оставляем хребты и переходим в ущелья и долины. Еженощно я изможденно заползаю в свой спальник, но это измождение не такое, как было в пустыне. На этот раз болят даже кости.

Мои товарищи периодически тревожно посматривают на меня. Даже упряжка лошадей не смогла бы сломать столько веток и выбить из земли столько камней, сколько я. Чем тише я стараюсь быть, тем более неуклюжей я становлюсь. Белен отстает от других, чтобы объяснить мне, как и куда лучше ставить ногу, но очень скоро бросает это дело, взрываясь нетерпением. Я никогда не была грациозной, и мои ступни топают, куда бы я их не ставила. Однако здесь этого недостаточно даже для того, чтобы избежать растяжения лодыжки.

Я почти плачу, когда Белен раздраженно кричит Умберто, чтобы он помог мне. Тот кивает впереди. Косме и Хакиан в привычном молчании наблюдают, как юноши меняются местами.

Умберто гораздо терпеливее Белена. Он показывает мне, как надо ставить ноги, объясняет, как напрягать бедра и икры, чтобы поддерживать каждый шаг. Он старается не касаться меня, хотя я бы этого хотела.

Это похоже на урок танцев — в чем я никогда не преуспевала — все основано на точности и скрытой энергии. К концу дня мои мышцы гудят, и я практически ничего не чувствую. Но я наступила на гораздо меньше веток, чем раньше, и этот успех радует меня не меньше, чем время, проведенное с Умберто.

Этим вечером мы разводим небольшой огонь без дыма, чтобы разогреть суп, и тушим его, как только садится солнце. Мои компаньоны еще более молчаливы, чем обычно. Любой звук, любая тень приводят их в состояние боевой готовности. Они устанавливают ночное дежурство. Я предлагаю заступить на пост, но Косме говорит, что мне надо выспаться.

— Ты и без этого нас достаточно замедляешь, — говорит она.

Конечно, она права. Мне нужен особый уход, но я надеюсь, что смогу доказать свою небесполезность, если только нам удастся проследить за армией Инвьернов.

Следующим утром мы собираем лагерь быстро и молча. Умберто ведет нас с обычной безошибочной уверенностью, хотя я не вижу и признаков тропинки. Мы идем по оврагу, устланному гравием, по краям его синеет чахлый можжевельник и сухая гречиха. Солнце стоит высоко и печет нещадно. Я заматываю шаль вокруг головы, когда Божественный камень вдруг становится ледяным. Я вздыхаю в морозном шоке. Такой холодный. Такой пронизывающий.

— Белен! — зову я, и мой голос похож на писк грызуна. Его высокая фигура ближе всех ко мне, все прочие слишком далеко, чтобы услышать.

Он поворачивается и смотрит вниз, но его взгляд смягчается, когда он видит меня.

— Что такое?

Мои пальцы, уже онемевшие от холода, прижаты к животу.

— Божественный камень! Что-то не так. — Я почти плачу. Камень превращал мою кровь в лед только дважды — чтобы оповестить об атаке Заблудших и предупредить о песчаной буре. — Так случается, только когда опасность очень близко.

Белен не мешкает. Он несется вперед и хватает Хакиана и Косме за одежды. Умберто оборачивается на шум. Белен машет ему, чтобы тот возвращался к нам. Они осматривают местность даже на бегу, когда торопятся ко мне.

— Что, Элиза? Что случилось? — спрашивает Умберто, хватая меня за плечо.

— Я не знаю, но камень… нам надо спрятаться.

Хакиан уже карабкается наверх, к густым зарослям можжевельника.

— Сюда! — указывает он. — Идите через ежевику, я замаскирую следы.

Косме и Белен взлетают по склону. Умберто и я следуем гораздо медленнее. Склон скользкий и крутой, и я хватаюсь за торчащие корни, чтобы подтянуться. В можжевеловую рощицу трудно пролезть, деревца растут очень близко друг к другу, и ступить почти некуда. Умберто отгибает ветки, чтобы я могла пролезть внутрь, но они все равно царапают меня по спине и плечам. Я держусь за витой ствол, чтобы оставаться на уровне крутого склона. Рядом со мной остальные замерли примерно в таких же позах. Терпкий запах исходит от листьев, а может, это голубоватые ягоды наполняют прохладный воздух резким ароматом. Паутина щекочет мне щеки. Я не знаю, сколько времени нам предстоит провести здесь, в таких странных позах, поддерживая головами свод.

Через миг Хакиан присоединяется к нам, стараясь не дышать.

— Есть идеи, чего нам ждать, принцесса?

Я качаю головой в ответ и добавляю:

— Но так же было перед началом бури.

— То есть это может быть что угодно.

Я киваю, а Косме вдруг закрывает свой рот рукой, показывая вниз, в овраг, из которого мы только что выбрались. Заросли слишком густые, чтобы мы могли разглядеть что-либо, кроме темно-охристых камней, и я не уверена, на что она указывает.

Но прежде чем увидеть, я слышу их. Шорох шагов по гравию. Щелкающий звук, словно деревянные колокольчики. Или полые кости.

Внезапно мне перестает хватать воздуха. Я на земле, окутанная темнотой. В любую минуту в меня вонзятся стрелы, карета вспыхнет, и я не смогу вовремя вытащить своих нянюшек…

Чья-то рука на моем плече пугает меня. Я поднимаю лицо и вижу Умберто, его глаза очень близко. Я сглатываю. Атака Заблудших давно закончилась, я знаю, но я вглядываюсь в овраг, чтобы разглядеть людей с телами, раскрашенными в черные и белые завитки, крадущихся словно звери, с косточками вокруг лодыжек и в волосах.

Вдруг я замечаю мех. Длинный колчан со стрелами. Спутанные волосы длиной до пояса. Я не смею даже вдохнуть, пока они крадутся босые мимо нас. Отряд охотников? Или разведчики? Их кожа слишком бледная. Кое-где обожженная солнцем. Я жду сигнала, что нас заметили, но это трудно понять сквозь деревья. Они кудесники тишины, их шаги и щелканье костей слышны только с такого близкого расстояния. Если бы не Божественный камень, мы бы столкнулись с ними лицом к лицу. Я не вижу завитков краски. Но сходство с Заблудшими невероятное. Инвьерны. Наконец-то я смотрю на своего противника, хоть и с трудом различаю его сквозь листву укрытия. Они меньше, чем я представляла, бледнее, но выглядят еще более варварски. Подобно Заблудшим, они скользят с грацией животных.

Мы ждем в напряженном молчании. Мои ступни и шею свело, но я не смею пошевелиться. Божественный камень продолжает качать холод по моим венам. Рука Умберто на моем плече горячая и тяжелая, и это меня успокаивает. Их так много внизу, они идут длинным строем, по три в ряд. Что они сделают, если обнаружат нас? Сразу убьют? Я никогда не слышала о пленниках. Что, если с ними анимаг? Он может сжечь наше укрытие дотла, если захочет.

Наконец путь внизу свободен. Но мы ждем, пока осядет пыль, поднятая их шагами. Тогда Косме прикладывает палец к губам и жестом показывает нам оставаться как есть. С поразительной ловкостью она выскальзывает из укрытия. Мои ноги дрожат от напряжения, я стараюсь сохранять равновесие на склоне, и пот стекает по моим вискам, пока мы ждем сигнала продолжать поход.

Она возвращается скоро.

— Они идут на запад, — почти беззвучно шепчет она. — Похоже, они не заметили нас, но нам надо уходить, они могут заметить наши следы или наш лагерь. Путь на восток свободен. Пока что.

Мы выбираемся из-за деревьев. Умберто помогает мне спуститься по склону. Я держусь за его руку немного крепче и немного дольше, чем необходимо. Внизу мы останавливаемся, чтобы перевести дыхание.

— Элиза, теперь ты будешь идти впереди, с Умберто. Даже если это будет нас тормозить. Если эта вещь подсказывает тебе, — Косме делает широкий жест рукой, — то просто машешь нам, что надо спрятаться.

Я киваю, хотя идея возглавлять группу на пути во вражеский лагерь пугает меня. Что, если в следующий раз мы не сможем найти, где спрятаться? Что, если я не успею отреагировать? Но когда я догоняю Умберто, я улыбаюсь. Совсем немного. Потому что я небесполезна.

Глава 19

В тишине мы идем два дня, избегая простых ущелий и мягких склонов в пользу оленьих троп, которые цепляются едва заметно на крутых склонах, замаскированные корявым можжевельником и колючими кустарниками. Умберто решительно ведет нас, я иду следом за ним.

Божественный камень согрелся, как только мы оказались вне досягаемости вражеского разведотряда. Но с тех пор он стал постепенно холодеть, сигнализируя о возрастающей опасности. Поэтому я не удивляюсь, когда мы взбираемся на вершину и видим Сьерра Сангре в лучах заходящего солнца, а у подножия гор, словно развернутое одеяло, рассеяно свечение.

— Армия Инвьернов, — сбоку от меня шепчет Умберто. — Все еще больше, чем в одном дне пути. И костры в их походных кухнях сияют, словно города.

— Вражеские врата, — шепчу я, хватая его за руку.

— Возможно, — отвечает он, большим пальцем гладя тыльную сторону моей ладони. — Элиза. С тобой ничего не случится, я не позволю.

Это милые сердцу слова, но даже Умберто не сможет защитить меня от целой армии. Я смотрю на его профиль и говорю:

— Спасибо.

Он отпускает мою руку, когда остальные взбираются на холм следом за нами.

— Мы должны разбить лагерь до того, как сядет солнце, — говорит он и спускается вниз. Я очень стараюсь сохранять темп.

Мы не осмеливаемся разводить огонь этим вечером. Сидим в кружок на наших спальниках, спрятавшись в пещере, и грызем вяленую оленину. Очень скоро я проголодаюсь снова, но зато у меня больше не болит голова. Оглядываясь кругом, я замечаю, что невесело не мне одной. Я хихикаю.

Косме подается вперед, другие поднимают брови в удивлении.

— Здесь что-то веселое, ваше высочество?

Я ухмыляюсь.

— Думаю, мы скучаем по твоему супу из тушканчиков.

Белен и Умберто тихо смеются, а Косме пытается сделать обиженный вид. Хакиан беззаботно глядит в горы. Он всегда такой тихий, обособленный. Несмотря на месяц, проведенный в пустыне бок о бок, он остается для меня почти незнакомцем. Иногда я забываю, что он вообще здесь.

— Ложитесь спать, — командует Косме. — Я первая покараулю.

Косме будит нас поздно.

— Они передвигаются рано утром, боятся жары, — объясняет она. — Раз мы так близко, надо оставаться на месте до полудня.

По-моему, ожидание более невыносимо, чем переходы. Когда я шагаю, мне есть чем занять голову. Например, можно думать о том, куда ставить ногу или как ужасно болят плечи. Мы скрываемся в относительном комфорте, напоминаю я себе, чтобы подбодриться. В итоге я не знаю, рада я или нет, когда мы наконец взваливаем на себя наши рюкзаки и следуем за Умберто прочь из пещеры, в темноту Сьерра Сангре.

Божественный камень становится еще холоднее. Я внимательно слежу за этим ощущением, потому что боюсь не отреагировать на какое-нибудь незначительное изменение, которое будет означать сигнал тревоги. Мой живот и все мышцы напрягаются. Когда Косме командует располагаться на привал, меня трясет от озноба.

Мы укрываемся в сосновой роще. Я дважды роняю спальник, пытаясь расстелить его на одеяле из сосновых иголок.

— Элиза? — слышится взволнованный голос Умберто. — Ты вся дрожишь.

Я киваю и делаю судорожный вдох:

— Холодно тут.

Он прикасается к моей щеке, и я окунаюсь в его тепло.

— Боже! Элиза, у тебя ледяная кожа!

Он бежит к своему рюкзаку и вытряхивает оттуда огниво.

— Что ты делаешь? — спрашивает Косме, когда он пробегает мимо нее вниз, держа в руках кремень и огниво.

— Нам нужен огонь, быстро, пока не село солнце.

— Нет!

— Нам надо согреть Элизу!

Косме поворачивается ко мне.

— Это из-за Божественного камня?

Я киваю.

— Кто-то приближается? — спрашивает Белен.

— Я… я не знаю. Вряд ли. Просто становится холоднее. По мере того как мы приближаемся.

Косме закрывает глаза и трет переносицу.

— Так. Что, если она не может приблизиться к армии?

Остальные смотрят на меня с тревогой. Даже сквозь мою ледяную лихорадку я могу прочесть мысль, которая крутится у них в головах. Что, если мы протащили ее весь этот путь впустую?

— Огонь почти готов, — говорит Умберто. — Еще секунду.

Мы зашли так далеко. Меня наполняет ужасом мысль о возвращении в деревню без результата. А сейчас мои товарищи рискуют быть обнаруженными, только чтобы согреть меня.

Я кладу пальцы на Божественный камень. Его холод просачивается сквозь одежду. «Господи, — молюсь я мысленно. — Что я должна делать?» Как всегда, камень отзывается вибрирующим покоем. Мой живот начинает согреваться.

— Умберто! — шикаю я. — Погаси огонь!

Я закрываю глаза и улыбаюсь. «Спасибо, Господи. Если я должна молиться всю ночь и весь следующий день, я это сделаю». Тепло расползается по телу, от спины к рукам. Я слышу хруст ломающихся веток, это Умберто затаптывает костер.

Я смотрю на них, чувствуя себя расслабленно и растерянно.

— Я должна молиться, — объясняю я им. — Пусть каждый из вас будит меня, заступая на дежурство, чтобы я могла согреться.

Умберто снова кладет ладонь на мою щеку, словно только затем, чтобы проверить температуру.

— Этот Божественный камень — странная вещь, — говорит он, и я вижу облегчение на его лице. Обращенные на меня взгляды остальных — смесь благоговения и тревоги.

После того, как мы расстилаем наши спальники, Белен удивляет нас, доставая из рюкзака буханку хлеба.

— Я его берег, — говорит он. — Для нашей последней ночи перед тем, как дойдем до армии. Наверное, он уже совсем высох.

Умберто хлопает его по спине.

— Ты хороший парень, Белен.

Я произношу вслух молитву перед трапезой и продолжаю мысленно молиться, пока мы едим. Хлеб действительно сухой и смятый, но в нем много инжира и орехов. Я засыпаю, прося Бога об отваге и ловкости, и благодарю его за то, что он вновь послал мне возможность ощутить удовлетворение и сытость.

Мы снова спим допоздна. Когда мы собираем наши спальники, я отвожу Косме в сторону.

— Если я не смогу вернуться, а вы сможете — обещаешь не бросать наш план?

Секунду она рассматривает мое лицо, потом кивает.

— Обещаю. Мальфицио оживет.

— Спасибо.

— Ты думаешь, что идешь на смерть.

— Я не знаю. — Я пожимаю плечами. — «Откровение» не проясняет этот вопрос. И Носители часто погибали.

— Тогда почему ты согласилась пойти?

По очень многим причинам. Потому что мне надоело быть бесполезной. Потому что я решила, что лучше умереть, если это нужно для завершения Служения. Потому что Алодия, или Химена, или лорд Гектор не колебались бы на моем месте. Потому что пора повзрослеть.

— Это воля Господа, — говорю я ей. Лицемерный и слабый ответ, потому что когда доходит до Божьей воли, я становлюсь ягненком, потерявшимся в ежевике. Но озвучить реальные причины слишком трудно.

Умберто, приближаясь к нам, забрасывает рюкзак на одно плечо.

— Сегодня мы должны добраться до пещеры, — говорит он. — Хакиан отправится вперед, проверит, не обнаружили ли ее. Если что, у меня есть на примете еще одно место, хоть не такое удобное.

Он поворачивается к востоку, и, когда мы следуем за ним, холод пробирается по моим ногам. Я молюсь быстро и страстно до тех пор, пока мускулы не расслабляются, а ходьба не становится естественным движением. Я делаю как раз то, что советовал отец Алентин, я должна молиться вопреки сомнениям. Я болтаю с Господом без остановки, говорю ему о своих страхах, о том, как болят мои ступни, даже о ящерицах, снующих у меня под ногами, и о ястребах, кричащих в небе. Интересно, смешит ли его моя бездумная трескотня, а может, он вообще не обращает внимания. В любом случае, Божественный камень греет меня, пока я продолжаю.

Передвигаться с осторожностью, ведя одностороннюю беседу, — не самое простое дело, особенно для меня. Моя голова и так достаточно занята тем, что день ускользает. Меня удивляет внезапное явление Хакиана, на его лице хитрая ухмылка.

— Пещера чиста, — объявляет он. — Вход преотлично зарос.

Умберто заметно расслабляется. Я и не замечала, что он так напряжен. Он ведет нас по сухому руслу. Оно узкое, пыльное и заросло колючками, так что весть о том, что мы должны ждать тут до вечера, огорчает меня. Умберто улыбается, видя мою гримасу, и говорит:

— И опасайся гадюк!

Я гляжу на него, потом прислоняюсь к неровной стене и закрываю глаза. Я говорю Богу, что мечтаю искупаться в бассейне в нашей деревне и потом пообедать сочным ягненком и приготовленной на пару морковью.

Нам не приходится долго ждать, потому что солнце в холмах исчезает раньше, чем на равнине. Необходимость идти тихо как никогда велика, но в красноватых сумерках я не могу хорошо разглядеть, куда мне надо наступать. Каждый щелчок из-под моих ботинок рождает громкое эхо, оповещающее о моем движении. Моя отчаянная молитва перестает быть молчаливой, и я шепчу, пока мы крадемся к пещере. Удивительно, но никто не шикает на меня.

Ночь наступает, когда мы продираемся через кусты ежевики, вокруг валунов, поднимаясь все выше и выше. Наконец тенистый можжевельник расступается и обнажает темноту более глубокую, проколотую звездами и смазанную с нижнего края огнями армии Инвьернов. Хакиан манит нас вперед, к краю большого утеса, и мы смотрим вниз, в огромную долину. Пятна лагерных костров, словно свечи на бархатной скатерти, усеивают холмистое пространство, развернувшееся настолько далеко к северу и югу, насколько я могу разглядеть, и к западу, на склоны Сьерра Сангре.

— Господи… — шепчу я.

Хакиан ведет нас по кромке узкой оленьей тропой. Мы крадемся бочком, крепко вжимаясь спиной в стену утеса. В темноте это самая опасная часть нашего путешествия. Но я едва обращаю внимание на это. Все, о чем я могу думать, это размер армии Инвьернов и странная маниакальная вера, заставившая моих компаньонов привести кого-то вроде меня через континент, чтобы спасти их от такой армады. Впереди я слышу шорох, это Хакиан раздвигает ветви, чтобы обнажить вход в пещеру: маленький кусок тьмы, еще более темной, чем ночь вокруг нас. Один за другим мы проскальзываем внутрь. Тотчас же воздух охлаждает и увлажняет мою кожу. Я чувствую, как чья-то рука берет меня за руку — это Умберто.

— Ступай осторожно, Элиза, — шепчет он, ведя меня вперед, потом за поворот. Я ничего не вижу, но следую за ним без вопросов, мой разум в тумане, потому что ледяные лианы протянулись из живота вокруг моего тела. Я прервала молитву.

Гулкий удар огнива о кремень раздается почти мгновенно, вспышка ослепляет меня и слепит еще долго, даже когда ослабевает до огонька свечи. Косме поднимает свечу над головой, освещая высокий потолок со сталактитами.

— Давно я тут не была, — говорит она мягко.

— Мы любили тут играть, когда были маленькие, — объясняет Умберто мне на ухо. — Весной через ту пещеру льется небольшой поток, в нем здорово плескаться.

— А свеча — это не опасно? — спрашиваю я.

— Нет. В следующей пещере можно даже костер разжечь.

Пещера, о которой он говорит, представляет собой небольшое круглое помещение с мягким песком на полу. Но что более важно — вход в нее маскирует огромный столб известняка, выступающий из земли. Вся система пещер в результате весенних паводков засыпана сухими ветками, так что у нас нет проблем с тем, чтобы найти хворост для костра. Мы раскладываем спальники и вскоре уже потягиваем чай из сосновых иголок.

Белен первым дежурит у входа в пещеру, со стороны скалы. Я молюсь и согреваюсь, прежде чем заснуть.

Утро приносит тусклый свет. Как и в купальных пещерах позади нашей спрятанной деревни, солнце находит дорогу даже к глубинам земли. Я оказываюсь одна в известняковой пещере. После молитвы, приносящей тепло моим окоченевшим конечностям, я достаю из рюкзака перо, чернила и шкуру. Я хочу справиться со своей задачей.

Косме входит, как только я поднимаюсь, чтобы выйти. Она держит за лапы зайца, его уши чертят линии на песке.

— Уже приступаешь? — спрашивает она, указывая подбородком на шкуру в моей руке.

— Я не собираюсь тут разлеживаться.

У нее яркие глаза, и есть что-то замечательное в ее расслабленном настроении. Совсем другая девушка светится сквозь эту прекрасную кожу, девушка с добрыми глазами и доброй улыбкой. Возможно, ее разбудила встреча с призраками детства. А может, она просто рада, что мы добрались в целости и сохранности. Какова бы ни была причина, я понимаю, что Косме, и так милая, может быть невероятно красивой, если захочет.

Она хмурится.

— На что ты смотришь?

— Заяц… как ты?..

— Его убил Умберто, пращой. Он всегда пугается и приносит что-нибудь, если я угрожаю сделать суп на завтрак.

Я смеюсь.

— Он очень искусный, правда?

— Как и ты, мой брат любит, когда еду подают в больших количествах.

Я предпочитаю отнести эту шутку к разряду дружеских и поэтому улыбаюсь в ответ.

— Твой брат — мудрец.

— Он караулит у входа, можешь присоединиться, если хочешь. Я принесу вам завтрак, когда будет готово.

— Спасибо.

Я иду обратно, повторяя ночное путешествие по пещерам. Это не трудно, все, что мне нужно, это следовать ярчайшему лучу солнечного света. Умберто сидит, прислонившись к краю входа, его силуэт вырисовывается на свету. Колючие клубки мескитового дерева затемняют вход. Когда я делаю шаг вперед, Умберто кладет руку мне на колено.

— Дальше нельзя, Элиза, — шепчет Умберто. — Оставайся в тени. Утром солнце падает прямо на утес. Осмотришься днем, когда оно будет позади нас.

Я тяжело сглатываю от напоминания об опасности, которой мы подвергаемся.

Я сажусь вплотную рядом с Умберто. Я совсем не шевелюсь, радуясь, что его тело так близко к моему, и слушаю его дыхание.

Через маленькие просветы между ветвями ежевики я ясно вижу противника. Эта пещера — прекрасный наблюдательный пост. Хотя я не вижу лагеря, я могу различать отдельных воинов, как они снуют по своим неизвестным заданиям, одетые в кожу и шкуры, босые, бледнокожие, живые. Самая удивительная вещь — это их волосы. Я вижу оттенки черного, как мои волосы, или рыжего, как у Алехандро. Но у многих волосы темно-коричневые, как кокосовая скорлупа, или светлее, как солома или даже мед.

— Они странно выглядят, — шепчу я. — Такие варвары. Разноцветные.

— Погоди, ты еще анимага не видела, — хмыкает Умберто.

Я молюсь, чтобы выгнать внезапный холодок из груди. Потом меняю тему разговора.

— Где Белен и Хакиан?

— Белен охотится. Мы с ним поспорили, кто добудет большего зайца. Хакиан исследует местность, чтобы проверить, не проходил ли кто недавно мимо нас. Они не вернутся до полудня, солнце слишком яркое, чтобы они могли пролезть в пещеру незаметно.

Я качаю головой, восхищенная своими напарниками. Для меня непостижимо, как можно покинуть святилище нашей пещеры. Но я путешествую с людьми, передвигающимися так, как чайка скользит над морем. Они привыкли к этому месту, они тут почти что дома и чувствуют себя соответственно, несмотря на близость вражеского лагеря.

Профиль Умберто золотится в лучах утреннего солнца. Мягкий пух его бородки уже завивается на щеках, смешиваясь с длинными падающими на спину волосами. Мне очень спокойной сидеть рядом с ним.

— Я очень рада, что ты тут, — говорю я.

Он поворачивает ко мне лицо. Я вздрагиваю, когда его внимательный взгляд скользит по моему лицу к губам, и несмотря на то, что молитва не наполняет мое сердце, где-то в животе разливается тепло. Мои губы приоткрываются. Я подаюсь вперед.

Краем глаза я замечаю какое-то движение. Холод Божественного камня пронизывает меня внезапной молнией.

— Умберто! Эти Инвьерны… они что, идут сюда?

Он вглядывается в группу, собравшуюся ниже. Он озабоченно хмурится, но качает головой.

— Они не могут нас видеть, — бормочет он.

Но Инвьерны продолжают собираться у подножия нашей скалы. Несколько смотрят в нашем направлении.

Выругавшись, Умберто обращает ко мне встревоженные глаза.

— Беги назад, Элиза, скажи Косме, чтобы загасила огонь. Я замету следы.

По коже пробегает мороз, но уже не от камня — от печали в прекрасных глазах Умберто, глубокой и искренней. Он жмурится на секунду и глубоко вдыхает носом. Потом одним быстрым движением он притягивает мою голову к себе и прижимает свои губы к моим. Он тратит драгоценные минуты, целуя меня, гладя мои губы языком; я открываю рот и целую его в ответ так же нетерпеливо.

Другой рукой он обвивает мою талию, прижимает мое тело к своему. Затем он отталкивает меня, и я замечаю влажный блеск в его глазах.

— Быстрее, Элиза, беги!

Я кидаюсь обратно в пещеру, прочь от него, мои колени трясутся, губы горят. Но мной овладевает ужас, и я бегу к Косме.

Глава 20

Косме незамедлительно реагирует на мое безмолвное восклицание, начиная забрасывать огонь песком. Она осматривается в пещере.

— Рюкзак Хакиана здесь, — говорит она резким голосом. — Закопай его, пока я выброшу завтрак.

Я падаю на колени и яростно копаю, я рада, что мне есть что делать. «Вот оно, — думаю я, разбрасывая песок во все стороны, — то, чего я боялась». Я копаю и копаю, бормоча бессвязные молитвы, пока не добираюсь руками до влажной глины.

Косме возвращается и запихивает рюкзак в яму. Вместе мы засыпаем его песком, потом Косме топчется сверху, чтобы сравнять землю. Чья-то фигура затеняет вход.

— Они лезут по склону, — говорит Умберто, не веря собственным словам. — Они знают, что мы здесь.

Лицо Косме каменеет. Умберто смотрит в землю, словно пристыженный. Они оба были такими сильными все время, что я их знаю. Такими решительными. Внезапно я чувствую себя маленькой и потерянной.

— Зато Белен в безопасности. И Хакиан, — шепчет Косме.

Безопасность. Разум начинает проясняться от панического тумана.

— Из пещеры есть другой выход? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Умберто.

Я никогда не взберусь по отвесной скале достаточно быстро. А даже если взберусь, то уж точно не убегу от преследователя по холмам.

— Вы двое можете выбраться и убежать? Без меня?

Они молчат, что само по себе говорит о многом.

— Покажите мне, где лучше спрятаться. Оставьте мне воды, еды, и спасайтесь.

Я вижу отказ в глазах Умберто и согласие в глазах Косме.

— Поищете меня через несколько дней, — продолжаю я. — Если мне удастся выбраться из пещеры, я пойду на запад.

Такое, конечно, вряд ли случится, но это поможет убедить Умберто уйти.

— У меня Божественный камень. Уж кто-кто, а я выживу. Идите! Уведите их от меня!

Умберто продолжает сомневаться, а Косме тащит меня вперед.

— Место в конце того коридора, — говорит она мне, и я бегу за ней. — Вроде клина. Там неудобно, но тебя не будет видно.

Мы достигаем цели очень быстро. Я надеялась, что пещера больше, что в ней проще затеряться. Косме показывает мне щель. Это наклон между впадинами и гребешками блестящего известняка.

— Забирайся. В тени увидишь впадину. Заползи туда так глубоко, как сможешь.

Я тут же подчиняюсь. Мне приходится карабкаться обеими руками и ногами, известняк слишком скользкий. Я чувствую, как Косме подталкивает меня вверх руками. Впадина темнеет слева от меня. Трудно сказать, насколько она глубокая. Царапая колени, я извиваюсь и заползаю туда. Пещера внутри пещеры, сжатое пространство, прикрытое каменной губой. Я забираюсь в темноту.

— Должно помочь, — говорит Косме. — Держись, я принесу еду и воду.

Здесь прохладнее, а может, это холод Божественного камня. «Пожалуйста, спаси меня, как-нибудь», — шепчу я. У этой пещерки мягкий песочный пол, но мне приходится скрючить шею и плечи и крепко сжать ноги, чтобы держать их в тени.

Голова Умберто виднеется в щели. Он засовывает мой рюкзак внутрь.

— Я положил сюда всю еду и воду, какие были. И чернила. Ими можно замазать лицо, светлые части одежды. Если начнется потоп, вода пойдет через эту камеру, пусть она вынесет тебя обратно в пещеру. Здесь она мелкая.

Потоп?

— Умберто! — Это голос Косме. — Я слышу их!

Его большие извиняющиеся глаза сверкают.

— Беги, Умберто, — мягко говорю я. — Пусть с тобой ничего не случится.

— Я вернусь за тобой, несмотря ни на что.

— Я знаю.

Он протягивает руку внутрь и сжимает мое колено. А потом он уходит, а я остаюсь в плотной прохладной тьме. Через мгновение я слышу крики. Их заметили на выходе из пещеры, началась погоня. Я разрываюсь между надеждой на то, что противник погнался за ними, и на то, что они спасутся, а противник найдет вместо них меня.

Я внимательно слушаю, тело напряжено в мучительной неподвижности. Крики стихают. Возможно, они двигаются прочь от меня. Я не могу понять, чувствую ли я облегчение.

И потом я слышу мягкие крадущиеся шаги по песку.

Кровь ударяет в уши. Я боюсь даже вздохнуть. Они точно заметят эту щель. Они заглянут сюда, чтобы проверить ее глубину, и наткнутся на мое убежище. Я думаю о чернилах в моей сумке, если бы у меня только было время измазать лицо и одежду, скрыться в темноте! Правда, тогда меня мог бы выдать запах.

Запах… в пещере все еще пахнет жареным зайцем. Мои глаза наполняются слезами. Сейчас мы могли бы завтракать втроем — Косме, Умберто и я. А потом я думаю: как странно думать об этом, когда плен или сама смерть ходят рядом.

Шаги раздаются ближе. Шипящие мужские голоса говорят на языке, которого я не понимаю.

Но вдруг я узнаю этот язык. Он похож на классический язык, хотя слоги более резкие и гортанные, чем я привыкла. Я так поражена, что на краткий миг даже забываю о страхе. Люди Инвьернов говорят на классике?

— Né hay ninguno iqui, — говорит один.

Здесь никого нет.

— Lo Chato né seria feliz si alquino nos escapría.

Кот будет недоволен, если кто-то ускользнет от нас.

Гортанные звуки слышны ближе, громче. Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, чужая толстая и бледная рука гладит водопад известняка, освещенный солнцем, пробивающимся сквозь потолок пещеры. Рука испещрена шрамами, похожими на сморщенное хлебное тесто.

«Господи, пусть он уйдет».

Я жду, что последует за рукой. Может, бледное лицо. Я закрываю глаза, отказываясь смотреть. Наконец я слышу «Né vieo nado» — ничего не вижу. Звук скользящих шагов стихает. Я ощущаю свое одиночество: пустая, печальная вещь.

Я не смею шевельнуться — вдруг это только уловка, вдруг они сторожат вход в расщелину, ждут, пока я обнаружу себя. Если бы у меня была сон-трава, я могла бы заснуть, чтобы только не быть в этом кошмаре. Через несколько дней я проснулась бы, пленная или свободная. Или я могла бы быть убита, и тогда не проснулась бы вовсе. В любом случае я избежала бы этого ужаса незнания, что меня ожидает, незнания, не ждет ли меня за углом мой враг.

Мой желудок пуст. Мне нужно облегчиться. Но я не шевелю и пальцем, даже не вдыхаю глубоко. Низ спины болит от напряжения — я очень крепко прижимаю ноги к груди. И тем не менее, мне удается задремать, согревшись самыми искренними молитвами. «Пожалуйста, сохрани Умберто, Косме, Хакиана и Белена. Пусть они спасутся. Присмотри за ними».

Я просыпаюсь с окаменелой спиной, мой желудок превратился в дыру, ноющую от голода. Вокруг непроницаемая тьма, так что я понимаю, что проспала до полудня, может, дольше. Я тихо дотягиваюсь до рюкзака, развязываю шнурки и удивляюсь, как ловко я с ними управляюсь в темноте. Я достаю пачку вяленого мяса. Баранина с солью и медом. Липнет к зубам, но очень успокаивает. После я пью из бурдюка. Интересно, надо ли мне экономить? Как долго я тут просижу? Я шарю рукой в рюкзаке, чтобы узнать, что еще Умберто положил мне. Еще еда, еще фляга, нож, свеча, огниво. Я никогда сама не разводила огня, но много раз видела, как это делают другие, так что справлюсь, наверное.

Я прячу нож в голенище сапога, завернув лезвие в лоскут ткани. Прежде чем сделать что-нибудь еще, я должна облегчиться. Сначала я собираюсь выкопать ямку прямо тут, в моей маленькой пещере, но идея лежать на собственных отходах не очень мне нравится. Лучше спуститься вниз и забраться обратно до наступления утра.

Медленно, стараясь не шуметь, я свешиваю ногу с каменной губы и хватаю ее руками, когда подтягиваю вторую ногу. Я соскальзываю на животе по склону и расслабляюсь только в последний миг, когда мои ботинки касаются песка на полу. Вздох облегчения, возможно, слишком громкий. Я выпрямляюсь и прислушиваюсь. Ничего. Я делаю несколько шагов вперед. Снова ничего.

Я не осмеливаюсь идти дальше, потому что не уверена, что смогу найти дорогу обратно. Когда я присаживаюсь на корточки, давление в животе ослабевает. Я рою песок, иногда останавливаюсь и вслушиваюсь. Закончив, я проверяю уклон пола и отмечаю самое глубокое место пальцем, пока задираю свои одежды и вожусь с завязками на штанах. Зов природы так силен, что я едва успеваю вовремя присесть.

Я слышу голоса и скользящие шаги.

У меня нет времени на то, чтобы закончить. Я натягиваю штаны и забираюсь обратно по склону, в свой тайник, а горячая моча бежит по ноге. Известняк слишком мягкий, слишком скользкий. Я карабкаюсь вверх, цепляясь за камень, не обращая внимания на боль, но мои ноги путаются в штанах, которые я не успела толком надеть и завязать. Голоса приближаются. Я отчаянно карабкаюсь, но каждый раз, как я нащупываю руками выступ, за который можно ухватиться, моя нога соскальзывает. Я плачу от ужаса. Вдруг Божественный камень превращается в ледышку, и у меня перехватывает дыхание. Я теряю опору и сползаю вниз. Падаю задом на пол пещеры. Воздух покидает мои легкие одним изможденным вздохом.

Свет факела слепит глаза. Грубые руки хватают меня за плечи. Они поднимают меня на ноги, поворачивают. Я вижу бледные лица, клочки волос и злые глаза.

Один отворачивается с выражением отвращения на лице, зажимая нос. Теперь и я чувствую запах своей мочи, резкий и сильный. На краткий миг стыд побеждает страх. Но один из них вдруг говорит другому на классике:

— Отведем ее к Коту.

Властный мужчина, ниже ростом, держит кинжал у моего горла, пока они ведут меня вперед. Я думаю о своем ноже, спрятанном в ботинке, даже окруженная отрядом Инвьернов. В первый раз я позволяю себе вспомнить о Заблудшем, которого я убила, о том, как лезвие ткнулось в кость, как проскользнуло между его ребер, словно иголка проходит через грубый гобелен. А кровь, пролившаяся на мою юбку, остыла очень быстро. Смогла бы я снова убить?

— Она не воин, — говорит один из них. Конечно, он прав. Когда я убила Заблудшего, это было несчастным случаем.

— Где твои попутчики? — спрашивает другой.

Я уже открываю рот, чтобы спросить: «Какие попутчики?», но вовремя останавливаю себя. Большинство жителей Страны Холмов не говорит на классике. Поэтому я отвечаю ему на плебее:

— Я не понимаю.

Удар следует так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Я широко раскрываю рот, губы пульсируют болью, а человек наклоняется ближе, и его глаза светятся оранжевым в свете факела.

— Вы все, варвары, такие грязные. — Он сплевывает. — Мочитесь на себя. Говорите на таком грязном языке.

Он поворачивается к остальным. Глаза уже приспособились, теперь я вижу, что их пятеро, все они одеты в некрашеную кожу с меховой отделкой.

— Спустите ее вниз. Если не сможет карабкаться, пустите под откос.

Они торопят меня через пещеру к выходу и заставляют вылезти на край. Уже слишком темно и не видно, куда ставить ноги и за что хвататься, но копье у моего лица меня вдохновляет. Я скольжу вниз, цепляясь за выступы и впадины. Это не так уж тяжело, как казалось днем. Мое тело прижато к земле, и я понимаю, что утес не отвесно вертикальный. Я решаю скользить дальше, пока не скроюсь из поля зрения моих захватчиков. Я бы рискнула сломанной ногой или травмой похуже, но это был бы неожиданный шаг. Быстрый взгляд вниз меняет мое мнение. Огни лагеря Инвьернов растянулись бесконечной цепью. Когда я окажусь на земле, мне будет некуда бежать. Поэтому я не тороплюсь и осторожно карабкаюсь вниз, тратя на это столько времени, сколько мне позволяет копье, трясущееся перед моим лицом.

Мои руки горят от напряжения, когда мы спускаемся на дно долины, но я до странного полна энергии. Я хочу сбежать, но понимаю, что я недостаточно сильна и недостаточно быстра, чтобы оторваться от захватчиков. Я представляю, на что похоже ощущение от копья, вонзающегося в спину. В силу каких-то причин в данный момент я все еще жива. Они ведут меня через лагерь к большому шатру из отбеленной материи, и единственный внешний знак моего сопротивления, который я могу себе позволить, — это держать голову высоко поднятой.

Другие с любопытством посматривают на нас, сидя у костров. Один наклоняется над кроликом на вертеле, и под жилетом с меховой оторочкой становится заметна грудь — это женщина. Я смотрю прямо на нее, пока захватчики тащат меня вперед. Я понимаю, что на расстоянии не могу отличить мужчин от женщин. Все они одеты одинаково, у них одинаково лохматые волосы и бледная кожа.

Маленький латунный колокольчик звенит на стене палатки. Один из Инвьернов трясет ее.

— Входите, — зовет кто-то, и лед снова сковывает мой живот. Я молюсь о тепле и спасении, а мой конвоир отодвигает створку палатки и заталкивает меня внутрь.

Пряный дымок начинает виться у моей головы, привлекая мое внимание к каменному алтарю, заставленному свечами, сгоревшими до разной высоты. Я моргаю, чтобы очистить взгляд от дыма и мерцания.

— Вы привели мне еще одного варвара, — презрительно замечает все тот же голос. Он глубокий и холодный, как лед у меня в животе. — Почему вы просто не убили ее?

Приземистый человек справа от меня кланяется.

— Прошу простить меня, милорд. Я решил, что это подозрительно, что кто-то настолько непохожий на воина прячется в пещере над лагерем. Но если вы хотите, чтобы я убрал ее с ваших глаз, я…

— Не воин? — Человек делает шаг ко мне. Он среднего роста, как и я, худой как пальма, одетый в ослепляющие белые одежды. У него бледное простое лицо, будто скульптор вырезал его с художественным вниманием к красоте. Длинная коса белых волос змеей вьется по его плечу. Нет, это бледнейший желтый, как тонкая граница рассвета. Меня приводят в замешательство его глаза. Они голубые, как мой Божественный камень. Как он может видеть?

Он наклоняется вперед, так близко, что я чувствую его дыхание.

— Ты ведь маленькая неженка, да? Или ты воин?

Это и есть Кот? Видимо, анимаг? Ответственен ли он за ожоги моих людей? За погружение в войну земель моего супруга и моего отца? Когда я смотрю в его неестественные глаза, что-то вздрагивает у меня в животе. Что-то, отличное от Божественного камня. Мое тело начинает пульсировать; я понимаю, что это ярость.

Я щурюсь и произношу четко и внятно на плебее:

— Простите, я не понимаю, что вы говорите.

Мгновение он изучает мое лицо, потом его глаза вспыхивают, широкие и опасные, он отворачивается и скользит прочь от меня. От того, как он двигается, меня пробирает дрожь. Он грациозен, словно дымок, мягко вьющийся вокруг нас без единого усилия.

Он берет кожух с деревянной полки, что стоит рядом с алтарем, и наливает темную жидкость — надеюсь, вино — в керамическую кружку. Он пьет, задумчиво поглядывая на нас через плечо.

— Вам не удалось поймать троих сбежавших? — спрашивает он.

— Нет, милорд, — отвечает коротышка.

Он снова отпивает. Затем щелкает пальцами свободной руки в каком-то раздраженном равнодушии. Мой конвой замирает. Я смотрю на них, на их глаза, широко раскрытые от ужаса, как они задыхаются и хрипят, неспособные пошевелиться. Это магия, понимаю я, и мой Божественный камень вспыхивает в ответ.

Голубоглазый мужчина смотрит на меня.

— Ты шевелишься! — Он щелкает пальцами в мою сторону. Предполагается, что я должна перестать двигаться. Я должна быть парализована, как остальные. Поэтому я замираю очень-очень спокойно, несмотря на продолжающую клокотать ярость. Я вспоминаю, как Алодия говорит: «Иногда лучше всего заставить своего противника думать, что он контролирует ситуацию». — Если они не будут найдены до завтра, они улизнут, и мы не сможем их поймать.

Мысленно я возвращаюсь к словам, что он произнес ранее. Троих сбежавших. Но у меня было четверо спутников. Может быть, одного держат в лагере пленником. А может, он мертв. Трудно сохранять неподвижность, думая об Умберто. Я представляю его лежащим вниз лицом на камнях, из его спины торчит копье или стрела. Мое лицо дергается.

— Найдите остальных, — говорит голубоглазый тихим голосом, как будто не приказывает. Он щелкает пальцами, и охрана удаляется. Он приближается ко мне.

Я все еще в ужасе, но этот ужас не лишает меня способности мыслить, и разные варианты скачут в моей голове, соревнуясь друг с другом.

Свет свечи отражается на чем-то, что висит на тонком кожаном шнуре у него на шее. Примерно посередине груди виднеется небольшая клетка, достаточно маленькая, чтобы поместиться в моей ладони. Черная, как будто железная решетка и небольшая щеколда сверху. А внутри что-то яркое.

— Неженка, — шепчет он, наклоняясь ближе, клетка повисает в воздухе, оторвавшись от груди. — Я вижу в тебе ум. Что-то в твоем лице. Странное.

Я слышу его слова, но не понимаю их смысла. Я могу лишь пялиться на его амулет, на сверкающий голубой камешек, запертый в маленькой клетке. Я видела такой камешек раньше, в студии отца Никандра, в своем собственном пупке.

Это Божественный камень.

Глава 21

Я поражена и теперь действительно обездвижена, но не магией анимага. Это амулет, о котором мне говорили? Тот самый, что оставляет шрамы на коже моих людей? Если так, то как же Бог допускает, чтобы такую священную вещь использовали в таких целях?

Это не может быть Божественный камень анимага, только если он вырезал его у себя из живота. Скорее всего, он добыл его другим путем. Отец Никандр показывал мне только три, но с тех пор как Бог послал нас сюда, прошло почти двадцать веков. Около двадцати Носителей. И тут мне в голову приходит самая ужасная мысль: возможно ли, что Бог выбирает Носителей и среди врагов?

Пока все это проносится в моей голове, анимаг изучает мое лицо. Надеюсь, оно не выдает моих мыслей.

Он улыбается. У него желтые нездоровые зубы, контрастирующие с ровными чертами его лица.

— Из-за тебя я опоздал к ужину, — он растягивает слова, — но не беспокойся. Я разумный человек.

Он наклоняет голову на один бок, потом на другой, а я чувствую себя, словно маленький грызун перед рысью.

— Ты не понимаешь священного языка? Не беспокойся, не надо. Когда я вернусь, земля отведает каплю твоей крови, и мы увидим.

Он треплет меня по щеке, а я еле сдерживаюсь, чтобы не дернуться от его холодного, словно змеиная кожа, прикосновения.

— Будь хорошей девочкой и не шевелись, пока меня не будет. — Он смеется над шуткой.

И оставляет меня одну в палатке.

Я быстро осматриваюсь, не зная, сколько времени в моем распоряжении. Это может быть моим единственным шансом сбежать, но я должна соображать быстро. Я решаю бежать, но между мной и холмами слишком много Инвьернов. Лучше будет дождаться возвращения анимага. Убить его. Возможно, следует взять его Божественный камень и нести его перед собой, как оружие, когда я покину палатку. Конечно, я не знаю, как им пользоваться, но это может купить мне время. А может, нет. В конце концов, я умру со знанием того, что избавила мир от одного из колдунов Инвьернов. Лучник Хицедар убил одного. И Дамиан, прадед Умберто. Теперь моя очередь.

Я чувствую себя глупо, потянувшись за спрятанным в ботинке ножом, и еще глупее, когда чувствую мочу, впитавшуюся в брюки. Я решаю не думать об этом.

Я не знаю, смогу ли я заставить себя снова ударить кого-нибудь ножом. Убивать ножом — это невероятное по интимности действие, близость, которую я не могу вынести. Кроме того, как заметили мои захватчики, я не воин.

Поэтому, чтобы достичь успеха, я должна поразить анимага неожиданно. Я прячу нож за пояс, теперь его рукоять упирается мне в спину. С тем же успехом я могу порезаться сама, просто резко повернувшись — между лезвием ножа и моей плотью нет ничего, кроме тонкой ткани моей одежды. Но больше я не знаю, где его спрятать, чтобы можно было быстро достать.

Я осматриваю палатку в поисках того, что могло бы мне помочь. Желтеющий спальник из толстой шерсти лежит около одной стены. В целом, тут пусто, если не считать светящегося камня-алтаря, деревянной полки с бурдюком и нескольких растений, чахлых от недостатка света. Я рассматриваю растения. Их бархатная поверхность, коричневатые сухие ягоды напоминают мне о чем-то. Я подхожу ближе к алтарю, у подножия которого они бледнеют. Алтарь оказывается натуральным булыжником, вокруг которого устроено святилище. И растения мне знакомы, совершенно точно. Совсем не того цвета из-за отсутствия солнца и воздуха, но это бесспорно сон-трава.

Время уходит. Я срываю несколько ягод, пугаясь их сухости и той легкости, с которой они отделяются от стеблей. Я вздрагиваю от тихого хлопка открывающейся пробки бурдюка с вином. Я кидаю несколько ягод внутрь, несколько мгновений думаю, сомневаясь. Остаток я растираю ногтем, чтобы освободить мякоть, и засыпаю в бурдюк.

Я слышу шаги и секунду тупо смотрю на дверь палатки. Он должен найти меня в той же позе, в какой оставил. Где я стояла? Мои руки были по бокам или слегка впереди? Я прыгаю на прежнее место, встаю лицом к алтарю. Нет, немного направо, жар свечей был сильнее. Палатка открывается, когда я слегка поворачиваюсь влево. Лезвие спрятанного ножа касается моей спины, и возникший сквозняк касается моего лица и колышет огоньки свечей, словно большая невидимая рука.

Анимаг входит, покашливая.

— Какая ты послушная! Совсем не двигалась. Даже чтобы опять намочить себя.

Он несет две деревянные чаши, и несмотря на все трудности, мой рот наполняется слюной от сытного запаха оленины с чесноком и базиликом.

— Ты поймешь, что я добрый человек. Видишь, я принес тебе кое-что поесть!

Он ставит чашу передо мной, сам садится напротив, скрестив ноги.

— Сядь.

Я не шевелюсь, глядя на него.

— Сядь, сядь, — повторяет он, щелкая пальцами, потом похлопывает землю перед собой.

Я повинуюсь, медленно, в ожидании удобного момента.

Он подносит кусок мяса ко рту. Зубами отрывает кусочек, так что тягучее мясо свисает с его толстых губ. Он мотает головой из стороны в сторону, мясо бьется о его щеки, потом он дергает подбородком и заглатывает его. Разжевывать он не стал.

Я смотрю на свою плошку, как-то утратив аппетит.

— Ешь! — приказывает он, указывая на плошку.

Я медлю. Вдруг он меня отравит?

— Ешь, ешь, ешь!

Я сую палец в соус и подношу к губам. Нерешительно пробую, потом слизываю целиком.

— Теперь, когда мы едим… — Он забрасывает в рот еще один кусок целиком и проглатывает, не жуя. — Теперь ты расскажешь мне о своих спутниках, которые оставили пещеру прежде, чем мы нашли вас.

Я смотрю на него с раскрытым ртом, стараясь выглядеть, как имбецил.

— Я перефразирую, — говорит он на плебее. — Расскажи мне о своих спутниках.

Мое горло сдавливает ужас.

Он улыбается.

— Мне неприятно говорить на твоем языке, он как грязь у меня во рту. Тем не менее, ты расскажешь мне то, что я хочу знать. И быстро, я не хочу мараться варварскими словами.

Сердце у меня в груди глухо ударяет. Как просто было изображать непонимание. Теперь я должна с величайшей осторожностью выбирать слова.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спрашиваю я, не пытаясь унять дрожь в голосе. Я должна отвлекать его, пока он не выпьет достаточно вина. Или пока не приблизится настолько, что я смогу ранить его.

— Я собираюсь ужинать с тобой, пока ты рассказываешь мне о своих компаньонах. Если ты не станешь говорить, я скормлю земле каплю твоей крови и с помощью магии развяжу тебе язык. А после — тебе решать.

— Мне? Решать?

— Жить тебе или умирать.

Будет цена и возможность выбора. Я не знаю, что это, но это не имеет значения. Если я смогу убить его, это будет неважно.

— Я хочу жить, — говорю я, пытаясь выглядеть более напуганной, чем есть. Внезапно я понимаю, что больше не мерзну, хотя уже давно прервала свою бесконечную молитву о тепле. Может, это потому, что ближайшее будущее будет моим актом Служения? А может, это присутствие чужого Божественного камня.

Ах, Божественный камень. Возможно, у меня больше не будет шанса разобраться.

— Эта штука на твоей шее, — говорю я, показывая жестом. — Мои люди боятся ее.

— Ешь, ешь!

Я опускаю палец в плошку, пока он отклоняется назад, его ярко-голубые глаза сверкают презрением.

— Этой вещи стоит бояться. Она и подобные у моих братьев приведут вашу землю в наши руки. Такова воля Господа.

В ту же секунду я чуть не ударяю его. Что этому человеку может быть известно о воле Господа? Он же сумасшедший, он почти не человек с этими его глазами и хищным аппетитом. Мои руки трясутся от ярости, хотя я не знаю точно, на что она направлена. Виа-Реформа держали меня в неведении по Божьей воле. Отец Никандро рассказал мне о моем наследии по той же причине. Косме и Умберто похитили меня, чтобы разузнать о его воле. А теперь даже мой враг считает себя в курсе мыслей Бога.

Алентин заверял меня, что каждый сомневается. Но пока я получаюсь единственная, у кого нет ни единого предположения насчет того, что Бог хочет от меня. Я его Носитель, и я не понимаю ровным счетом ничего.

— Зачем? — шепчу я. — Почему вы это делаете?

— Я думаю, немного вина прекрасно украсит обед, правда?

Он улыбается мне дикой улыбкой и поднимается на ноги. Я еле дышу, наблюдая за тем, как он приближается к полке, на которой лежит его кожух с вином.

«Господи, пусть он выпьет».

С львиной грацией он скользит по палатке, и под его тугой кожей как будто извивается кто-то еще. Существо внутри существа. Алодия показалась бы неуклюжей рядом с ним.

Он наполняет две кружки.

Я мало знаю о сон-траве. Я не знаю, сколько времени ее яду потребуется, чтобы убить кого-то, не знаю, способны ли сухие ягоды на это в принципе. Я отклоняюсь, когда он возвращается, пытаясь успокоиться прикосновением ножа к моей спине.

Он снова садится.

— Расскажи мне о своих друзьях, — говорит он, — и я дам тебе немного вина.

Как будто вино — это невероятное сокровище. В анимаге есть что-то простое, бесхитростное. Может, это безумие. Я решаю все взвесить.

— Что ты хочешь знать? — спрашиваю я. Дыхание застревает в горле, когда он делает глоток.

— Зачем вы пришли?

«Война прекрасная» учит, что лучшие обманы рождаются из правды.

— Мы хотели увидеть вашу армию, — отвечаю я ему.

— Я не верю, что вы такие глупые.

Он отпивает еще. Я смотрю на вторую чашку, будто желая ее заполучить.

— Нас отправили.

— Кто? — Его глаза расширяются.

— Я не могу сказать.

Он наклоняется вперед, так близко, что я вижу черные радужки его глаз. Они продолговатые, подобно кошачьим.

— Ты скажешь или прольешь кровь.

Я внимательно изучаю еду в тарелке, делая вид, что размышляю.

— Это был князь, — говорю я. — Князь Тревиньо.

Человек, поставляющий врагу запасы еды. Предатель.

— При дворе князя многие не верят, что ваша армия так велика, — продолжаю я. — Они хотели подтверждения и послали нас.

Он возвращается на место и отпивает из чашки.

— Я не верю тебе.

«Господи, пусть яд подействует».

— Почему нет? — Я стараюсь выглядеть озабоченной.

— Потому что ты не воин. Князь круглый дурак, но он не пошлет следить за армией ребенка, который мочит собственные штаны.

Конечно, он прав, и мое сердце падает. Все как будто кричит: я — Носитель Божественного камня! Но я уверена, что этот анимаг никогда не должен узнать об этом.

— Я не знаю, почему они отправили меня. — Я опускаю голову в притворном стыде. «Заставляй его говорить».

— Ты очень плохой лжец.

Он двигается так быстро, что я едва успеваю заметить. Я чувствую только боль, яркую и пульсирующую в моем предплечье. Я смотрю на кровь, струящуюся по моей руке двумя ленточками.

Он щелкает пальцами у меня перед носом, и я вижу какие-то острые штуки, торчащие у него из-под ногтей, с них капает моя кровь.

Пульс учащается в моей руке, алые струйки срываются каплями на землю. Сгущенный воздух поднимается передо мной, меня ощутимо качает.

Он снова отпивает.

— Теперь, когда земля вкусила твоей крови, мы точно сможем узнать правду.

Яркие капли падают на утоптанный пол. При ударе о землю они расползаются, сплющиваются, впитываются в песок и коричневеют. Божественный камень внезапно обжигает, и я чуть не кашляю, когда жар бросается вверх по спине.

— Земле нравится твоя кровь, — напевает он. — Да, именно твоя, нравится, очень нравится, мой камень даже потеплел.

Он поднимает чашку к улыбающимся губам.

Амулет, качающийся у него на груди, начинает светиться светло-голубым, как предрассветные звезды. Он собирается меня сжечь. Он будет вытягивать из меня правду, понемногу сжигая мою кожу. Я не сильная личность. Я знаю, я скажу все, лишь бы прекратить боль.

Он гораздо быстрее меня, так что я знаю, что должна сделать это очень четко и правильно. Пока мое левое предплечье кормит землю кровью, правой рукой я медленно дотягиваюсь до спрятанного ножа. Я медлю, сомневаясь. Это может быть час моей смерти. Он может нарезать меня на ломти своими рукотворными когтями или просто перерезать мне горло.

— Я не хочу умирать, — говорю я ему чистую правду.

Он улыбается так, как отец безоружно улыбается своей любимой дочери — с такой улыбкой мой папенька всегда смотрел на мою сестру.

— Все, что тебе нужно сделать, это сказать мне…

Он не заканчивает фразу. В его глазах появляется странное выражение, он косит и жмурится.

— Тебе от меня не сбежать, девочка, — он переходит на классический язык, — слишком поздно. Земля уже отведала твоей крови.

Не отводя взгляда от его крайне милого лица, я вытаскиваю нож.

— Я так устал. Устал. Устал. — Он осматривается в палатке, неспособный сосредоточиться. Вдруг его глаза раскрываются шире, он догадывается. — Что ты сделала со мной?

Как я хочу сказать ему, что он глупец. Хочу показать ему свой собственный Божественный камень, живой и настоящий. Я молчу.

Он хватает свой амулет и направляет на меня, но сияние уже ослабло.

— Почему он тебя не сжег? — спрашивает он, и голос его дрожит. — Почему?

Я отвечаю ему на классическом языке:

— Потому что это противно Божьей воле.

Голубые глаза анимага расширяются. Он раскрывает рот, но не произносит ни звука. Он падает навзничь, головой на подножье алтаря, задевая ухом стебельки сон-травы.

— Спасибо, Боже, — шепчу я. — Спасибо.

Я кладу руку ему на грудь, проверить, жив он или нет. Сердце бьется в груди, слабо, но ритмично. Жив. Возможно, ягоды сон-травы теряют эффективность в высушенном состоянии. Но если мой личный опыт общения с сон-травой хоть сколь-нибудь показателен, он должен проспать довольно долго.

Ножом я отрезаю полосу от своей одежды и перевязываю предплечье.

Необъяснимым образом я жива. Должен быть способ сбежать отсюда, рассказать остальным о том, что я узнала. Анимаг может заморозить человека щелчком пальцев. Сами они вооружены Божественными камнями. Они «кормят землю» кровью, и из-за этого их камни могут жечь. Моя маленькая армия детей и мой Мальфицио должны знать об этом.

Я прижимаю колени к груди и думаю.

Мне не удастся покинуть периметр лагеря, будучи одетой так. Я должна замаскироваться. Белоснежные одежды анимага попадаются на глаза, и я даже смеюсь над этой идеей. Мне стоит переодеться в него и взять его амулет.

Испытывая отвращение, я прикасаюсь к его голове. Желтые волосы скользят по ладони, когда я снимаю амулет с его шеи. Мой собственный Божественный камень радостно приветствует собрата. «Прекрати», — бормочу я.

Снять с него одежду гораздо сложнее. Несмотря на стройность тела, он очень тяжел. Приходится перекатывать его с бока на бок, чтобы освободить руки, а потом перевернуть его на живот. Без одежды он выглядит даже хрупким, голубые вены змеятся вокруг безволосых ног. Его длинная коса блестит жидким золотом в мерцании свечей. В припадке злости я буквально отпиливаю ее.

Меня оглушает запах фимиама, когда я натягиваю на себя его платье. Оно сделано из ткани, какой я никогда не видела прежде: толстой и тяжелой, но мягкой и струящейся, как тонкий шелк. Я застегиваюсь и вытаскиваю наружу амулет — теперь его темная клетка ясно видна на ослепительно-белом фоне. Капюшон идеально ложится на мою голову. Распушившийся конец его косы я привязываю шнурками одежды, так что коса спадает мне на грудь. В рукаве я крепко сжимаю нож.

Я смотрю на анимага. Такой красивый, такой утонченный. В конце концов он проснется. Может, мне стоит вонзить нож ему в сердце, пока он спит, чтобы он больше никого не сжег. Но мне противна мысль использовать нож.

У меня есть идея получше.

Его постель разложена у стены тента. Один конец я поворачиваю в центр. Шерсть мягкая и очень сухая. Осторожно, чтобы не капнуть горячим воском на кожу, я беру с алтаря свечу. Подношу к пламени край овчинки, жду, пока не загорится. Шерсть скручивается и чернеет, я отворачиваюсь от едкого запаха. Огонь медленно разгорается. Пройдет несколько минут, прежде чем он перекинется на стены палатки. Достаточно, чтобы дойти до края лагеря. Стараюсь не думать о человеке, лежащем здесь.

Я готова, но как же тяжело выйти из палатки. «Господи, помоги мне, пусть это сработает». Я должна идти уверенно. Грациозно. Опустить голову, чтобы никто не видел моего темного лица. Я глубоко вдыхаю и жду, чтобы сердце успокоилось. Позади меня потрескивает постель, искорка падает к моим ногам и бледнеет в песке.

Усилием воли я останавливаю мысли. «Не думай, Элиза, делай». Я открываю палатку и выхожу в ночь, освещенную кострами. Занавесь закрывает вход, скрывая от окружающих разгорающийся в палатке пожар. Я скольжу так, как учил меня Умберто, — это наивысший уровень грации, который я могу проявить, и я надеюсь, этого хватит. Инвьерны смотрят на меня, когда я иду мимо, но я игнорирую их, делая вид, что шагаю куда-то по своим делам. Я чувствую их взгляды на спине. Божественный камень холодеет.

— Милорд, — говорит кто-то с уважением. В ответ я быстро киваю, держа капюшон, и продолжаю шагать. Наверняка он заметил, что я не стройная и не грациозная.

Я иду мимо костров, спальников, тороплюсь к комфортной тьме холмов, внимательно слушая, не подаст ли кто сигнала тревоги. Почти пришла.

Слева я вдруг замечаю что-то странное. Что-то, что здесь не к месту. Я позволяю себе чуть-чуть повернуть голову. Я вижу мужчину. Он одет не в шкуры, а в платье пустынника. Его волосы черные и гладкие, в отличие от косматых Инвьернов. Его кожа смугла. Он собирает остатки еды в пиале, и я не вижу его лица, но моя грудь горит от жуткого вывода: человек Джойи ест с врагом. Я не вижу ни веревок, ни цепей. Никакого анимага, заставляющего его это делать, рядом нет. Один из них, бледный и грязноволосый Инвьерн, хлопает его по спине. Человек поднимает голову и улыбается ему. У меня подкашиваются ноги.

Это Белен.

Глава 22

Мы не были обнаружены. Белен выдал нас. Я вспоминаю слова анимага: трое сбежавших. А я волновалась, что кто-то был схвачен или убит.

Рука, сжимающая нож, дрожит от ярости. Если я должна сегодня кого-то убить, то это Белена. Может, одетая в платье анимага, я могу подойти прямо к нему.

Но как только эта идея приходит в голову, я отвергаю ее. Он узнает меня, и я не смогу сбежать. То, что я узнала, должно быть рассказано. Я не могу позволить себе такую роскошь, как месть.

— Милорд? — спрашивает кто-то у моего локтя.

Я промедлила слишком долго. Возможно, они слышали мой возглас удивления, сорвавшийся с губ при виде Белена. Руки все еще трясутся, я удаляюсь от говорившего, надеясь, что он спишет мое поведение на высокомерие анимага.

До края тьмы остается еще несколько шагов. Мне придется взбираться по скале, но после спуска из пещеры под угрожающим копьем, я думаю, у меня получится. У меня должно получиться. Одежда должна быть сброшена. На фоне утеса она будет слишком хорошо видна. Может, мне нужно снова забраться в пещеру. С тоской я думаю о моем рюкзаке, хранящем еду и воду. Но обнаруженная пещера, скорее всего, под охраной. Да и у меня нет шанса ее найти в такой темноте. Придется идти так.

Я тихо выхожу из света костра. Утес рельефно вырисовывается передо мной, постепенно поднимаясь от подножия, скрываясь в темноте. Я отгибаю ветку можжевельника, иголки касаются моей щеки, я вдыхаю его острый сосновый аромат. Я пролезаю под веткой, чтобы спрятать платье в кустах.

По долине разносятся крики, быстрые и ожесточенные. Я смотрю сквозь ветки. В отдалении один из костров поднялся выше и сияет ярче, чем другие. Это палатка анимага. Инвьерны, ближайшие к месту, где я прячусь, поднимаются и бегут к палатке.

Мне нужно сейчас же бежать.

Я бросаю одежду, но мне совсем не хочется оставлять следы. Даже если я взберусь по утесу, для них не составит труда понять, что произошло, и отправить погоню. Я медлю, чтобы отвязать косу и спрятать ее на поясе. Маскирую белое платье землей и хвоей.

Пока враг занят борьбой с огнем, я несусь к утесу. Поначалу карабкаться довольно просто, и я использую только руки, но постепенно уклон становится круче, и вот я обеими руками и ногами ищу, за что зацепиться, чтобы лезть дальше. Здесь корень, там уступ. Я натерла кожу на ногах о пропитанную мочой ткань штанов. Под ногти забилась грязь, плечи горят, области под моими большими пальцами сводит судорога, пока я с трудом хватаюсь. Что-то скользнуло по руке, я отбрасываю это. В пальце загорается боль, от которой перехватывает дыхание; теплая жидкость стекает по ладони. Я содрала ноготь.

Я стараюсь не замечать боль и продолжать взбираться. Слишком темно, я не вижу, сколько еще мне осталось, и не смею остановиться и оценить свой прогресс. Из-за крови моя хватка не такая уверенная, мускулы в предплечьях сводит спазм. Я стремлюсь наверх, вытянув руки над головой, и чувствую, что поверхность скалы выгибается в обратную сторону, образуя выступ. Сердце ухает от ужаса. Перелезть — задача невозможная. Я смотрю по сторонам, пытаясь найти другой путь наверх.

Выступ растянулся поперек скалы. Пока я ползу вдоль него, паутина липнет мне на лицо, но я терплю и не отмахиваюсь. Я не перестаю молиться, надеясь, что тепло Божественного камня вернет жизненную силу моим немеющим конечностям.

Наконец я чувствую край выступа. Я нетерпеливо карабкаюсь наверх, рискуя быть обнаруженной в любой момент. Правой рукой я хватаюсь за большой уступ. Нет, это вершина скалы. Почти плача от облегчения, я перетаскиваю свое тело наверх. Мои ноги слишком дрожат, чтобы стоять, так что я отползаю от края.

Я не могу отдыхать. Я должна встать и бежать на запад, отвернувшись от сияния огромной армии Инвьернов. Но мои конечности не хотят двигаться. Я лежу на спине, успокаиваю дыхание и смотрю в пронзенное звездами небо. Вдали от костров звезды прекрасны. Белые искры на черном стеганом одеяле.

Красота ночного неба дарует необычный покой. Оно неизменно. Свободно от войн этого мира. Что-то, на что можно рассчитывать. Я поднимаюсь на ноги и бегу.

Мне следовало подумать о том, чтобы украсть какой-нибудь еды. Или хотя бы воды. Я все еще ковыляю, когда заря разгорается у меня за спиной, и вдруг мне становится ясно, в какой опасной ситуации я нахожусь. Я слишком вымотана, чтобы убежать от преследователей. Меня мучит жажда. И я не представляю, где я нахожусь.

Страх говорит мне продолжать идти несмотря ни на что. Но другой голос, к которому я успела привыкнуть за последние месяцы, резонно замечает, что без воды и отдыха я очень скоро стану бесполезной. Мне нужно поспать и попить. Иначе я просто умру от истощения. А в этой суровой земле острых камней и оврагов можно погибнуть, просто споткнувшись, как это случилось с пастухом Дамианом.

Сначала я решаю найти ручей, а потом, утолив жажду, искать укрытие. Но как найти воду? Закрыв глаза, я думаю об Умберто, вот бы он сейчас оказался рядом и повел меня. Я думаю о нашем поцелуе, вспоминаю прикосновение его губ к моим. В груди становится холодно при мысли о том, что я могу больше никогда не увидеть его.

Мои глаза открываются, и я стараюсь припомнить наши совместные путешествия. Что бы предпринял Умберто? Я разглядываю горизонт, надеясь разглядеть овраги, заросшие растениями более зелеными и густыми, чем остальные. Место чуть к югу впереди выглядит многообещающе. С обновленными силами я делаю шаг вперед.

Это сухое русло, выглаженное весенними паводками, потрескавшееся от жары. Но по краю растут густые травы, и я понимаю, что я на верном пути. Я забираюсь на щебнистое возвышение и снова оглядываюсь по сторонам.

Я вижу впадину, густо поросшую пиниями. Меня немного беспокоит, что она расположена еще южнее, но я должна найти воду. Колени дрожат, пока я иду туда; язык распух от жажды. Когда я подхожу к краю впадины, из-за деревьев не видно, но слышно журчанье. А может, это просто ветер шумит в кронах. Хватаясь за стволы и обнажения грунта, я спускаюсь в пыльный овраг. Ветки широко расходятся. Крошечный, не шире моей ноги, ручеек змеится по дну, вода его кристально чистая. Я падаю на колени и пью, пью, пью, пока желудок не наполняется до отказа.

Больше мне ничего не нужно, кроме сна. Но, превозмогая себя, я снимаю ботинки и стираю одежду в ручье. Краем пустынной одежды я протираю ноги. Они разбиты до красноты, и вода жалит их, охлаждая. Я развешиваю штаны на ближайшей ветке для просушки, быстро просматривая перспективу — не будет ли слишком легко их заметить. Затем заползаю под широкие ветки пинии, подбираю ноги и кладу голову на подушку из хвои. Сон приходит легко.

Когда я просыпаюсь, солнце висит довольно низко. Несмотря на боль в спине и руках, я незамедлительно поднимаюсь, надеясь воспользоваться остатком светового дня. У меня нет ничего, что заменило бы флягу для воды, но я должна идти дальше, так далеко от армии Инвьернов, как смогу, так что я не осмеливаюсь путешествовать вдоль ручья, бегущего на юг. Я пью столько, сколько помещается в желудке, и голод немного ослабевает. Морщась, сдираю с руки бинт, тщательно промываю рану и снова плотно перевязываю. Рубец жжет, и я надеюсь дойти до какой-нибудь деревни раньше, чем инфекция необратимо распространится. Я внимательно разглядываю палец. На деле, я содрала только половину ногтя, и нежная часть уже покрылась коростой. Я отрываю от своей одежды еще лоскут и заматываю палец. Вспомнив наше путешествие через пустыню из Бризадульче, перед отправлением я намачиваю свою одежду, чтобы защитить тело от жара.

Ящерицы разбегаются с моего пути. Гриф-аура кричит высоко в небе, кружась и постепенно сдвигаясь на север, против фронта облаков. Я шагаю вперед с новыми силами. Раны на руке ноют, палец болит, но я не перестаю улыбаться на ходу. Я сбежала из армии Инвьернов. Я предстала перед лицом плена, колдовства, меня даже начали пытать, и все же я сбежала. И во многом благодаря моему Божественному камню. Меня должны были парализовать чары анимага, меня должен был сжечь амулет, который я теперь ношу на собственной шее. Но его магия на меня не подействовала, и все потому, что мой Божественный камень защитил меня. Гомерово «Откровение» гласит, что назначение Носителя — победить колдовством колдовство. Возможно, он как раз имел в виду эту таинственную невосприимчивость к магии.

Мне хочется обсудить это с Умберто. Или с отцом Алентином. С внезапным уколом боли я понимаю, что больше всего я хочу поговорить с Хименой. Я уже отчаялась увидеть ее снова, еще раз ощутить ее крепкие объятия. Надеюсь, что она не получила мое сообщение о том, что со мной все хорошо, только чтобы потом узнать, что я погибла здесь.

Я взбираюсь на каменистый утес и вглядываюсь в потрескавшуюся пустыню. К востоку змеятся горные цепи, которые разделены глубокими каньонами, усыпанными мескитовыми деревьями и можжевельником, истощенным и брошенным, как старый калека. Перед этими огромными землями я чувствую себя такой маленькой и беспомощной. Мое одиночество бьет меня под дых. Улыбка бледнеет, и становится холодно. По привычке я молюсь, чтобы согреться. Но теперь холод приходит не от Божественного камня. Яркая вспышка на севере привлекает мое внимание. Иссиня-черные облака собираются вдали, сопровождаемые равнодушно-холодным ветром.

Я проклинаю себя за то, что намочила одежду. Косме или Умберто знали бы наверняка. Ветер усиливается; влажная одежда больно хлестает по коже. Надеюсь, пойдет дождь. Вода смоет мои следы, а влажная одежда больше не будет проблемой. Но мысль о следах приносит неприятное понимание: я стою на вершине, прекрасно обозреваемая потенциальными преследователями.

Немного скользя, я спускаюсь в сухое русло. Но как долго оно будет сухим? Я вспоминаю предостережение Умберто насчет паводков и изучаю берега в поисках места, где можно было бы укрыться. Солнце село, и цвета превращаются в серый прежде, чем я нахожу крупный камень с небольшим выступом, расположенным под раскидистым можжевельником. Дрожа от холода, я залезаю в укрытие и прижимаюсь к гладкому камню. Хотела бы я иметь при себе огниво и кремень. Или даже тушканчиковый суп Косме. Когда первые крупные капли падают на землю около моих коленей, я начинаю думать, вдруг после моего невероятного спасения мне суждено погибнуть здесь.

Дождь идет всю ночь, ливень сменяется ледяной моросью и наоборот. Слишком темно, и низа оврага не видно, но вода с оглушительным грохотом проносится мимо. Я непрестанно молюсь, и Божественный камень помогает справиться с самым худшим холодом, но мне слишком неудобно спать. И я боюсь, что если задремлю, то скачусь прямо в воду, которая неизвестно насколько поднялась за время ливня. Когда дождь наконец стихает, я решаю переждать ночь, а не карабкаться в темноте. От голода у меня кружится голова, мне холодно и мокро. Я не смогу. Это самая долгая ночь в моей жизни.

Рассвет приносит розоватый свет, мир становится кристально четким, у меня появляются новые силы. Я знаю, что я не воин, что я плохо экипирована для выживания в пустыне. Но я могу найти дорогу. «У тебя мощный ум», — сказал мне однажды предатель Белен. Воспоминание о нем воодушевляет меня еще сильнее. Я должна дойти до отца Алентина, до деревни, и предупредить их.

Овраг теперь заполнен водой, темной и пузырящейся. Я не смотрю туда, выбираясь из своего неудачного укрытия наверх. Моя одежда промокла не смертельно, но достаточно для того, чтобы мне было холодно. Молясь и понимая, что меня хорошо видно, я иду вдоль гребня, предпочитая этот путь возможности утонуть. Голод сжимает мой желудок. Но, в конце концов, у меня вокруг полно воды.

Постепенно поднимаясь, солнце согревает мою спину, и это приносит немного комфорта. И одну идею.

Я останавливаюсь, обдумывая внезапную мысль. По дороге к армии Инвьернов Божественный камень становился холоднее, предсказывая опасность. Когда я отхожу дальше, он согревает мое тело. В течение долгих лет он становился теплее от моих молитв, даже если я обращалась в них к определенным людям. Вполне возможно, что это мой спасительный маяк.

Опасаясь, что камни ненадежны, я внимательно переставляю ноги. Я двигаюсь в западном направлении, дорога идет под уклон, а я надеюсь уловить импульс возрастающего тепла. Проходят часы, прежде чем я замечаю что-то, слабый укол. Может, это фантомное ощущение, вызванное моим отчаянием? Но когда я немного поворачиваюсь направо, укол повторяется. Всего лишь небольшой всплеск тепла в животе, но он приводит меня в такой восторг, что я сбегаю вниз на бережок. Стою в грязи, медленно поворачиваюсь в разные стороны, чтобы уловить сигнал. Руки трясутся от волнения. Может быть, может быть, я переживу это.

Немного ссутулившись, я решительно иду вперед, иногда останавливаясь у воронок в камне, чтобы попить, или прислушиваюсь к Божественному камню, чтобы стремглав броситься дальше, получив импульс тепла. Таким образом я иду несколько часов. Но мой постоянный голод и усиливающийся зуд в предплечье напоминают о понесенных потерях. С каждым шагом ноги наступают на землю так, как будто они сделаны из свинца; взгляд затуманивается, возможно, у меня начинается лихорадка. Мое тело отчаянно хочет отдохнуть, но отдых не будет иметь значения, если я не найду еды и антисептик для раны. Я иду дальше.

Божественный камень посылает все более сильные сигналы, и это хорошая новость, ибо мой разум слишком измотан, чтобы обращать внимание на что бы то ни было. Полдень выводит солнце надо мной, ослепляя и смазывая перспективу, и я начинаю спотыкаться. Я бреду вдоль мягкого гребня, охристой морщины земли. Что-то тонкое ловит мою ногу, и я шагаю в воздух. Ударяюсь плечом, потом бедром. Я не могу дышать, падая вниз в овраг; поле зрения сужается. Шорох скольжения и треск костей стихают. Я все еще слышу их, но как будто издалека, невнятно. А потом я не слышу ничего.

Мои веки дрожат. Свет озаряет мое тело вместе с болью, острой, как кинжал, пробирающей до костей. Я вскрикиваю, и под моей правой грудью легкое как будто загорается огнем.

— Элиза? Ты очнулась?

Голос! Этот прекрасный голос.

— Умберто?

Он легкомысленно смеется, целует меня в щеку, гладит лоб. Он повторяет мое имя снова и снова.

— Я вернулся за тобой, но нигде не мог тебя найти, и лагерь был в панике, и полил дождь, и я даже не мог взять след…

— Умберто, я страшно хочу есть, — когда я открываю рот, боль бежит от челюсти к затылку. Не знаю, как я смогу жевать.

— О! Конечно, есть вяленое мясо и…

— Мягкое…

Я слышу, как он что-то ищет. Вода льется из кожуха.

— Суп. У меня не так хорошо выходит, как у Косме, но я сделаю.

Я позволяю ему заботиться обо мне и закрываю глаза, счастливая от того, что выжила. Потягиваю ступни и руки, чтобы разобраться, где болит. Постоянно болит повсюду, но особенно плохо в области ребер и в левом виске. Я лежу ничком, что-то мягкое подложено мне под шею, ремень прижимает правую руку к телу. Неподалеку потрескивает костер. Впервые за много дней я в благословенном тепле.

— Умберто… моя рука…

Костер вспыхивает с характерным звуком, когда он ворошит поленья.

— Думаю, у тебя треснула пара ребер, когда ты упала с холма. Я зафиксировал твою руку, чтобы ты не повредила ее, пока спала.

— Ты видел, как я упала?

— Элиза, ты рухнула прямо на мой прекрасно замаскированный привал.

Вскрик потрясения, вырвавшийся из моей груди, отозвался острой болью в ребрах. Из глаз брызнули слезы, дыхание участилось. Умберто был конечной целью. Мой Божественный камень вел меня к Умберто.

Очень больно стараться не заплакать. В глазах темнеет.

— Умберто, — шепчу я.

— Ты в порядке, Элиза?

Я вижу только его силуэт, становящийся все темнее.

— Я решила потерять сознание, пока ты готовишь суп.

Я погружаюсь в прекрасное состояние, мягкое и теплое. Но что-то маячит на краю сознания. Мне что-то надо сказать Умберто. Надо сказать о предателе.

Я сплю.

Глава 23

Уже почти темно, когда я просыпаюсь. Я открываю глаза и вздрагиваю от ухмылки, парящей над моим лицом.

— Мне показалось, я услышал, что ты проснулась. Голодная?

Я что-то бормочу в ответ. Умберто поднимает мою голову и прикасается ложкой с супом к моим губам. Суп водянистый и замечательный. Я хихикаю.

— Что? Чему ты смеешься?

— Все как раньше, когда вы похитили меня. Только вот суп не такой хороший.

— Мне жаль, Элиза, — отвечает он с померкшей улыбкой, садясь на пятки.

— Нет! Суп отличный!

— Я о похищении.

— О. — Я глубоко вздыхаю, боль бьет меня в грудь.

— Ты неудачно упала. — Он дает мне еще супа. — Но тебе повезло. Ты могла бы кашлять кровью, или сломать ногу, или…

— Не чувствую себя очень удачливой. По-моему, мне становится хуже.

— Ребра с трещинами болят сильнее всего на второй день. Потом будет легче.

— Умберто! — Волна тошноты прокатывается от головы к желудку, когда я пытаюсь сесть. — Мы должны идти, мы должны всем рассказать.

Все плывет перед глазами, но я должна встать.

— Мы никуда не пойдем. — Он кладет руку мне на грудь и силой укладывает обратно. — Тебе нельзя совершать переходы как минимум две недели.

— Две недели! Умберто, нас предали. Мы должны сказать Алентину.

Ложка замирает в воздухе, взгляд становится напряженным.

— Предали? Что ты имеешь в виду?

Я с тоской смотрю на ложку.

— Белен. Я видела его в лагере. Он ел с Инвьернами, как со старыми друзьями.

Ложка трясется. Я ловлю ее подбородком и раскрываю рот. Голод все еще грызет меня.

— Белен… он бы никогда…

Я снова ложусь, вздыхая от боли в груди.

— Как бы еще они нас нашли? Они не упали на нас, помнишь? И не заметили снизу. Они шли прямо к нам. Они уже знали.

Он молчит слишком долго. Мой желудок урчит.

— Ты уверена, что видела Белена? Уверена?

— Уверена. Я прошла прямо мимо него.

— Он заметил тебя?

— Может быть. Но вряд ли узнал.

Он смотрит в сторону.

— Белен, — бормочет он. — Почему ты сделал это.

Невыносимо видеть выражение страдания на его лице.

— Мне очень жаль.

— Ты права. Мы должны всем сказать.

— Может, есть другое объяснение. Может, он пришел за мной.

— Хм-м. Может быть. — Но в его голосе нет искренности. — Доедай суп.

С энтузиазмом я проглатываю суп, остается совсем чуть-чуть, когда я замечаю покалывание в горле, легкий привкус корицы.

— Ты добавил сон-траву в мой суп.

— Да. Ровно настолько, чтобы тебя не мучила боль во сне. Завтра ты расскажешь мне, что ты делала в лагере Инвьернов. И мы подумаем, что нам делать дальше.

Веки тяжелеют, мир проглатывает мое тело.

— Умберто, я так рада, что ты здесь.

— И я рад, принцесса.

— Ты хочешь сказать, ты просто вышла из его палатки в его же платье? — В его голосе слышно недоверие, а смех собрался в уголках его глаз.

— Да. Я надеялась взять одежду с собой, но пришлось оставить — слишком выделялась бы на утесе.

— Ты забралась на утес? В темноте?

Я протягиваю ему свои ладони, показываю палец, перевязанный влажной коричневатой лентой.

— Не советую. Я вот ноготь содрала. А, еще.

Я поднимаю другую рук у и сдираю бинт. В месте, где анимаг меня ранил, все еще болит, но боль не такая острая, как та, что пронзает мои ребра, так что я почти забыла о ней. Повязка присохла к руке, так что приходится подергать, чтобы снять ее.

— Я думаю, здесь есть заражение.

Он берет меня за запястье, поворачивает руку, взгляд скользит вдоль параллельных рубцов.

— Все не так плохо. Мне придется вскрыть их и почистить, а потом дать пару дней просохнуть. Кожа рядом выглядит здоровой, но будет немного больно. Если мы сделаем это сейчас, думаю, все отлично заживет.

— Делай, — говорю я, сглотнув.

Мгновение он держит свой кинжал в огне, затем остужает. Он отвлекает меня болтовней, вскрывая раны, и я удивляюсь, насколько незначительна эта боль. Больше похоже на простое давление, как будто он режет рукав одежды. Но когда он начинает вычищать заразу, черные точки прыгают туда-сюда у меня перед глазами. Украдкой я бросаю взгляд на рану. Зеленоватая жидкость с оттенком крови сочится из моей руки. Я отворачиваюсь и сжимаю зубы, а Умберто тянет меня за предплечье. Когда он промывает рану ледяной водой, из моих глаз текут слезы.

Умберто бросает мои бинты в костер, и пламя вспыхивает. На миг воздух наполняет запах горелого мяса. Я лежу не шевелясь и почти не дыша.

— Мне стоило бы оставить тебя в покое хотя бы на неделю, — размышляет он вслух. — Но мы должны вернуться в деревню как можно быстрее.

Умберто может пойти без меня, но я боюсь предложить это. Я вообще не хочу больше оставаться одна. Вместо этого я спрашиваю:

— А как Косме и Хакиан?

— Мы с сестрой нашли Хакиана через несколько часов. Или, скорее, он нас нашел. Он наблюдал за лагерем и увидел, что нас преследуют. — Его лицо напряглось. — Мы разделились, чтобы повысить шансы на выживание. Не знаю, удалось ли это хоть одному из них. Если да, то они теперь далеко.

— Но ты вернулся.

— Я не мог оставить тебя.

Мы смотрим друг на друга. Я хочу, чтобы он снова поцеловал меня. Возможно, мне стоит сказать об этом.

Наконец я говорю:

— Мы все еще очень близко к армии.

Его взгляд переходит к моим губам.

— Да.

— Не стоит оставлять костер.

— И правда.

— Гаси его, Умберто. Я в порядке. А завтра отправимся.

Он трясет головой, словно хочет прочистить мысли.

— Ты не можешь идти.

— Могу, точно. Я начну потихоньку. Обещаю. Ты можешь разведать местность утром. Найти укромное место для привала в нескольких часах ходьбы отсюда. Вернуться за мной. Если сработает, на следующий день я смогу пройти чуть больше.

Он начинает сопротивляться, но замолкает. Я знаю, что он отчаянно хочет узнать, что стало с другими, и предупредить деревню.

— Хорошо, попробуем, — уступает он и мягко улыбается. — Видишь, я был прав. Ты храбрее, чем ты думаешь.

Его взгляд так поглощен моим лицом, что мне приходится отвернуться.

Каждый шаг отдается болью в спине и ребрах. Ходьба одновременно и страдание, и облегчение, потому что движение прогоняет скованность. Дышать почти невозможно, но голова проясняется, шея расслабляется, а синяки на руках и ногах из сиреневых становятся желтыми. Божественный камень больше не посылает мне ледяных сигналов, но я все же продолжаю молиться.

На следующий день мы делаем то же самое, проводя в пути всего несколько часов. Еще через день мой утренний чай оставляет пряный вкус в горле.

— Ты подсыпал сюда сон-травы?

Умберто просто стоит с самодовольным видом.

Я откидываюсь назад, на спальник, который он мне подкладывает. Все плывет.

— …ненавижу тебя, — говорю я.

— Об этом ты расскажешь мне завтра. — Он наклоняется ко мне, и я лишь смутно ощущаю, как он целует меня в лоб.

По пути я замечаю постепенное исчезновение растительности, и это меня радует, как и теплый воздух, приходящий из пустыни. Почва становится красной, холмы поднимаются до небес, слоистые как огонь, и меня даже посещает приступ ностальгии.

Когда нам остается идти до секретной деревни еще полдня, караул встречает нас и торопится вперед предупредить других, чтобы нас не убили на месте. Обменявшись удивленными взглядами, мы с Умберто ускоряем шаг. Он идет вперед, не сомневаясь, и я благодарю Бога за то, что он привел меня к нему. Эта сухая холмистая земля представляет собой лабиринт одинаковых холмов и ложбин, и я бы никогда не нашла верной дороги без его помощи.

Наконец наша гора появляется перед нами, огромный навес полупещеры, прячущий деревню. Улыбаясь, все выходят приветствовать нас, и мои глаза наполняются слезами. Как это непохоже на мое первое появление, когда все были настроены подозрительно. Алентин хромает мне навстречу, вытянув единственную руку. Я бегу к нему, наплевав на остаточную боль в ребрах, и обхватываю его худую фигуру.

Я узнаю многие лица, теперь они открыты и радостны. Они стараются схватить меня за руки или обнять мои ноги, но Умберто их сдерживает.

— Она ранена! — покрикивает он. — Не давите!

Мое лицо пунцовеет от стыда. Почему-то меня смущает этот фейерверк эмоций в данный конкретный момент. Я замечаю Косме, безжалостно прокладывающую локтями себе путь сквозь толпу. Она останавливается перед Умберто, не скрывая облегчения. Они обмениваются приветствиями; затем она приближается ко мне, и я замечаю, что она почему-то снова остригла коротко волосы. Она подается вперед — на миг я думаю, что сейчас она обнимет меня, — но она шлепает меня по плечу и ухмыляется.

— Я не думала, что ты выберешься.

— Я тоже.

— Она убила анимага, — объявляет Умберто.

В молчании все глядят на меня.

— Мы не знаем наверняка! — протестую я, покачиваясь на ногах. — Я не видела тела.

— Но ты накормила его ягодами сон-травы и сожгла его палатку.

Я пожимаю плечами.

Косме вглядывается в мое лицо.

— Я не верю тебе.

— Мы можем обсудить это позже? Мне необходима ванна. И еда. Что-нибудь не сухое и не вяленое.

Но она не отстает.

— Вранье не сделает тебя героем.

Взрыв гнева где-то в животе быстро сменяется печалью и усталостью. Мне нечего ей ответить, я просто отворачиваюсь, уже думая о купании. Но тут мне в голову приходит мысль. Я останавливаюсь.

— Косме, — говорю я через плечо. — У меня есть для тебя подарок.

Я достаю из-за пазухи золотистую косу анимага и бросаю к ее ногам.

— В знак нашей невероятно крепкой дружбы.

Мою спину сверлят глазами, когда я ухожу в пещеру.

К моменту окончания моего купания история моего побега уже разлетелась по деревне. Каждый похлопывает меня по спине, задает вопросы, поздравляет. И каждый готов рассказать свою историю. Мой Мальфицио был очень занят, пока мы отсутствовали.

Вечером Алентин сидит рядом со мной в полупещере, мы ждем, когда ужин будет готов. Он рассказывает мне о группе из пятерых старших мальчиков, вышедших на вражеский поисковый отряд во время охоты. Они следили за отрядом в течение дня, ждали подходящего момента, а потом рано поутру атаковали сверху с луками и стрелами. Отряд был довольно большим, человек в пятнадцать, так что наши охотники убили по одному человеку каждый, а потом скрылись. Двумя днями позже они сделали то же. Оставшиеся скауты должны были разнести весть об атаке. С того дня боевым кличем деревни стали слова «Каждый да убьет одного».

— Все, как ты сказала, — говорит мне Алентин. — Мы жалим, а потом живем, чтобы ужалить снова.

— Каждый да убьет одного, — повторяю я. — Идеально.

Я гоню от себя неприятные мысли о том, что мы вдохновили на убийство детей, которые еще младше, чем я.

— К северо-востоку мы нашли еще один отряд. Видимо, передвигались между армиями. Их лагерь был у ручья. Одна девочка взяла огромное количество сон-травы и высыпала в ручей, вверх по течению от лагеря. Половина из них потеряла сознание, вторая половина запаниковала. — Его лицо напрягается, когда он продолжает: — Мы убили их во сне. Забрали одежду и оружие. Тела сожгли.

Он смотрит в сторону.

— Вы правильно сделали, — говорю я, но при этом у меня сводит живот.

— Эта твоя идея — наносить большой вред с малыми потерями. Терроризировать врага. Отличная идея, лучшая, но она все равно ранит мое сердце. — Он смотрит вниз и рисует загогулины на песке. — Я лишь надеюсь, что Его Величество, да сложат менестрели песни во славу его имени, сделает так, как ты говоришь, и отдаст людям их землю.

— Я сделаю все, что в моих силах, — шепчу я.

— Я знаю.

— Отец, я должна показать вам кое-что.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и вытаскиваю амулет анимага из-под своей кофты. Я не знаю, как отреагирует Алентин, увидев причину стольких страданий, но мне отчаянно хочется поговорить с кем-то об этой вещи. Я наклоняюсь вперед, пленный Божественный камень мертвенно холоден на моей ладони.

— Ты забрала его у своего анимага? — спрашивает Алентин, широко раскрыв глаза.

— Да.

Он тянет к нему руку, но отдергивает.

— Ты уверена, что это хорошая идея — принести это сюда, Элиза? Это орудие зла. Что, если оно станет жечь…

— Не станет.

— Откуда ты знаешь?

— Это не зло. Это Божественный камень.

— Это невозможно. — Его лицо каменеет. — Господь не допустил бы такого.

— Я тоже не понимаю, отец Алентин. Но я отличаю Божественный камень от любого другого камня. Это четвертый, что я видела в своей жизни, помимо моего собственного. Без сомнений.

— Как он достал такую вещь? — Голос Алентина падает в шепот.

— Не знаю. Божественные камни вынимаются из Носителей после их смерти. Может, анимаги крадут их. А может…

— Что?

Я наклоняюсь ближе.

— Может, среди Инвьернов тоже есть Носители.

— Инвьерны — зло, — говорит он, сощурившись. — Они не следуют Божьему пути.

— Но у них есть Божественные камни, — я пожимаю плечами, — и с их помощью они колдуют. Если я научусь использовать их так, как они…

— Это будет очень опасной игрой, — мрачно и отрывисто говорит он.

Я безрадостно улыбаюсь.

— Не опаснее, чем та, что мы уже затеяли. Вы сказали мне, что Носитель должен победить магию магией.

— Да, — он вздыхает. — И в конце концов, именно поэтому мы привезли тебя сюда, но это не значит, что мне это нравится. Пообещаешь старику быть осторожной?

— Обещаю, — отвечаю я, порывисто обнимая его.

Нас прерывает Мара, пар поднимается от тарелок с ягнятиной в ее руках. Я вдыхаю через нос, наслаждаясь сочным запахом. Не вяленое, не сухое. Мы берем тарелки, и Мара сжимает мое плечо, прежде чем уйти.

Я смакую первый кусочек на языке, наслаждаясь его сочностью и ароматом. Я почти дрожу. Вспоминаю наш последний хлеб той ночью, перед обнаружением армии Инвьернов. Смятый хлеб из рюкзака Белена. Белен.

— Отец, я должна сказать вам… Белен… Он вернулся?

Ему приходится разом проглотить все, что он жевал.

— Нет. Хакиан вернулся, он сейчас на охоте. Косме очень переживает.

Мне приходится сделать глубокий вдох.

— Возможно, он нас предал.

— Что ты имеешь в виду?

Я объясняю, что я видела во вражеском лагере.

— Ты уверена?

— Я спрашиваю себя двадцать четыре раза в день с того самого момента, отец. Его не держали против воли. Он свободно передвигался по лагерю. Я видела… товарищество между ним и Инвьернами. И больше нет никаких объяснений тому, что мы были обнаружены. Мои спутники очень умелые, поэтому я уверена, что мы не выдали своего местоположения неосторожностью.

Он размышляет, глядя в мои глаза.

— Если я расскажу это деревне, то будет твое слово против его слова.

— Да.

— Деревня может тебя послушать, хоть Белен и один из нас. Но ты — Носитель. И ты убила анимага.

— Я не видела труп…

— Если ты потребуешь, его казнят.

В горле застревает ком.

— Я не хочу этого. Я хочу дать ему возможность помочь. Чтобы он рассказал, что он знает.

Алентин кивает в ответ.

— Тогда я дам указание, чтобы, если он вернется, его задержали для вопросов. И удвоим дозор по периметру. Мы готовы оставить это место при малейшем сигнале атаки.

Этот план меня устраивает. Я сосредотачиваюсь на тарелке.

Все мы усердно трудимся в течение следующих недель, потому что не знаем, как скоро Инвьерны начнут свой поход. Наши «сплетники» возвращаются из других деревень с известием, что Мальфицио в боевой готовности. Некоторые приводят с собой верных друзей и родственников. Соседнюю деревню стер с лица земли один из анимагов, и мы собираем пострадавших оттуда. Наше общее число приближается к восьмидесяти, и я рада, что теперь среди нас довольно много взрослых.

А затем случается то, чего я не ожидала: приходят слухи об атаках на врага, которые мы не организовывали. Другие деревни, другие тайные лагеря беженцев переняли нашу стратегию. Они изводят армию на всем ее чудовищном протяжении, нападая и прячась, чтобы напасть снова. Демон Мальфицио ожил.

Но нет никакого знака от Белена. В конце концов, Умберто признается мне, что Белен и Косме собирались пожениться, если переживут войну. Моя бывшая горничная стала еще более отстраненной, и мое сердце болит за нее.

И вот однажды сигнал приходит с границы, и мгновением позже караульный приводит в нашу деревню пленника с завязанными глазами. Это изящный молодой человек, одетый в такие же одежды пустыни, к каким я уже успела привыкнуть. Но внимательный взгляд обнаруживает более тонкий покрой, более яркий белый цвет и кушак, вышитый золотом. Юноша утверждает, что у него есть сообщение для лидера Мальфицио.

Мы тащим его глубже в пещеры, где он не сможет увидеть деревню и окрестности. Небольшая группа зрителей окружает нас, блокируя все возможные пути побега. Хакиан и караульный держат его за плечи, я снимаю с его глаз повязку.

— У тебя есть сообщение? — спрашиваю я. Мой голос почти звенит от беспокойства и чувства ответственности. Не уверена, что мне нравится этот голос.

— Я могу передать его только главе Мальфицио, — отвечает он, и его прямой взгляд и гордо поднятая голова заставляют меня уважать его.

— Ты говоришь без акцента людей пустыни, — говорю я.

— Я не из пустыни.

— Откуда же?

Он слегка вздыхает. Я прекрасно понимаю это чувство изнеможения, когда трудно сдерживаться.

— Я искал его почти три недели. В деревнях говорили, что мне следует искать ближе к югу, к границе с пустыней. Пожалуйста, скажите, что я достиг своей цели. Я думал, может, повязка на глазах…

— Ты нашел Мальфицио.

— Слава Богу. Вы его лидер? — Он смотрит на меня с тревогой.

— Я.

Хакиан предостерегающе рычит, когда пришелец лезет за кушак.

— Я безоружен, — говорит он, слабо улыбаясь. Из-за пазухи он достает кожаный пакет, плоско смятый, и сражается с завязками. Изнутри он вынимает кусок пергамента, тоже сплющенный, но с целой печатью ярко-красного воска.

Люди вокруг меня узнают печать, и вздох срывается с их губ. Трясущимися руками я ломаю печать и разворачиваю пергамент. Читаю. И перечитываю, для уверенности. Мое сердце грохает, и я поднимаю глаза.

— Это от князя Тревиньо, — говорю я собравшимся. — От предателя. От отца княгини Ариньи. Он желает обсудить возможный союз.

Глава 24

— Это ловушка, — хриплым голосом заявляет Умберто, глядя в земляной пол.

— Согласен, — добавляет Хакиан.

Мы собрались в моей хижине вместе с Косме и отцом Алентином, чтобы обсудить загадочное предложение князя. Сегодня Мара сделала мое любимое блюдо — жареные на углях бараньи ножки были тонко нарезаны, потом свернуты в рулетики и начинены чесночным хлебом с кедровыми орехами. Я неспешно ем.

— Князь оказался предателем, — кивая, говорит отец Алентин. — Плодами труда своего народа он кормит врага. Он отказывается защищать деревни. Возможно, он пообещал доставить тебя прямиком к Инвьернам.

— Зачем? — спрашиваю я. — Какая ему от этого выгода?

— Кто знает? — Умберто разводит руками. — Амнистия. Место в новом правительстве.

Нахмурившись, я размышляю.

— Но ведь нельзя исключать хоть малейшую возможность, что он действительно хочет обсудить союз.

Когда я смотрю на собеседников в надежде на поддержку, только Косме не встречается со мной взглядом.

Лицо Умберто искажается.

— Элиза, пожалуйста, не надо ходить туда.

— Если есть шанс, что князь хочет помочь нам, неужели ты не считаешь, что стоит рискнуть?

Мне хочется отправиться в Басагуан не только из-за этого. В таком большом городе наверняка будут новости о Бризадульче и Алехандро, может, я даже смогу получить ответ от Химены. Но эти соображения я держу при себе.

— Князь думает, что поступает правильно, — шепчет Косме. Она молчала большую часть вечера. — Он полагает, что спасает жизни своего народа, заигрывая с врагом.

В свете свечей ее глаза кажутся лишившимися глубины. Все вместе мы смотрим на нее, но ее тонкие черты остаются недвижными.

Умберто приближается к ней и берет за руку. Я чувствую укол ревности в груди, который оставляет после себя пустоту.

— Косме, — нежно говорит Умберто. — Князь предал бы Элизу, если бы думал, что это поможет его народу?

— Абсолютно точно.

Хакиан поднимается на пятки, вздыхая.

— Меня смущает, что этот гонец так легко нас нашел.

— Гонец заявляет, что он один из многих, кто был послан, — замечает отец Алентин. — Может, он был удачливее других.

— Или кто-то сказал ему, где нас искать, — парирует Хакиан.

— Кто-то — это кто? — спрашивает дрожащим голосом Косме.

Хакиан нависает над ней устрашающей тенью.

— Кто-то — это Белен. Он все еще не вернулся. Он вполне мог рассказать князю все о нас. Два предателя всегда приятели.

— Белен никогда бы…

— Он уже это сделал.

Они смотрят друг на друга довольно долго. Я не могу даже представить себе их чувства. Хоть предательство Белена чуть не привело к моей смерти, все-таки он не был моим другом детства. Не был и женихом, будущим мужем. В сотый раз я надеюсь, что ошиблась. Я кладу руку на Божественный камень и молюсь о том, чтобы Белен, где бы он ни был, остался верен своим друзьям.

Отец Алентин нарушает напряженное молчание:

— Нам нужно пополнить ряды. На сегодняшний момент мы можем преследовать только одну армию. О нас должны узнать на обоих фронтах.

— Допускаешь ли ты, что князь может нам помочь? Что он колеблется? — спрашиваю я.

Задумавшись, он сжимает обрубок руки и качает головой.

— Я не знаю, Элиза. Но Его Величество, да рассечет его меч сердца врагов его, должен сразиться с двумя ослабленными армиями, чтобы иметь шанс на победу.

Я пережевываю рулетик, взвешивая услышанное, а Косме и Хакиан продолжают смотреть друг на друга.

Когда мне в голову приходит идея, еда едва не застревает в горле.

— А если… — Я поднимаю руку, прося подождать, пока я спешно прожую и проглочу. — Если мы заставим князя заключить с нами союз?

Рулетик комом встает в пищеводе, мне приходится бить себя кулаком по груди.

— Как это? — спрашивает Умберто.

— Мы можем заставить его войти с нами союз. Если Инвьерны засомневаются в его верности их соглашению, у него не останется другого выбора.

Косме щурится, а лицо Хакиана освещает широкая улыбка.

— Караван с пищей, — говорит Косме.

— Именно, — киваю я. — Если мы отправимся в Басагуан и узнаем, как и где князь платит свою дань, мы сможем вмешаться. Отравим еду, заразим воду сон-травой — все, что сможем придумать. Инвьерны решат, что их предали. В момент отчаяния князя Тревиньо предложит свою помощь Мальфицио.

— Ты сумасшедшая, — говорит Умберто, но я вижу восторг на его лице. — Но это может сработать.

— Однако я слышу слишком много «если» в этом плане, — замечает священник. — Если удастся узнать о караванах. Если удастся до них добраться. Если вас не поймают. Если Инвьерны дадут князю возможность искать помощи, а не уничтожат его незамедлительно, заподозрив измену.

Его слова отрезвляют. Мы больше не играем в войнушку, и это уже не розыгрыш. Сотни Инвьернов могут погибнуть. Или больше. И невозможно предугадать силу возмездия, с которым может столкнуться наш народ.

— Это война, отец, — тихо говорит Хакиан. Лицо его мрачно. Я радуюсь, что мы с ним на одной стороне. — По нашей информации, Инвьерны отправятся в поход со дня на день. И когда это случится, погибнут тысячи. Это неизбежно. План Элизы дает нам возможность повлиять на ход войны.

Он прав, но от этого мне не легче. Как я могу обменивать одни жизни на другие? Как я могу одобрить план, который необязательно сработает? Это решения, которые мои отец и сестра принимали годами, решения, которых избегал Алехандро. Может, мне следует дистанцироваться, подумать обо всем, как о фигурах на доске. Слишком тяжело думать о них как о живых людях.

— Это будет невероятно опасно, — качая головой, говорит отец Алентин. — Косме, как думаешь, князь примет тебя обратно?

— Ты имеешь в виду, если мы заявим о себе, а не проберемся туда тайно? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Князь наверняка заметил, что Косме пропала из дворца в одно время с тобой.

— Мы должны предположить, что княгиня сообщила ему о нашем исчезновении, — добавляет Косме. — Определенно, будет очень странно мне вдруг оказаться у него на пороге. — Она добавляет, понизив голос: — Но он обрадуется мне, как и всегда.

Я вглядываюсь в ее противоречивое лицо, пытаясь понять, что все время ускользает от меня. За все время, что я знаю ее, она впервые отвела глаза под моим взглядом.

Мне не нужно понимать историю Косме и князя до тех пор, пока она может помогать нам.

— Ты думаешь, тебе удастся получить информацию о продовольственных караванах? — спрашиваю я ее.

Она смотрит на меня с удивлением и, кажется, с благодарностью — за то, что я не стала любопытничать.

— Не от самого князя. Но если мои контакты на старых местах и если они заговорят со мной, то да. Труднее всего будет раздобыть информацию прежде, чем князь решит устроить собственную ловушку.

— Тогда мы должны приехать инкогнито, — говорит Умберто. — Чтобы у нас было несколько дней осмотреться, прежде чем предстать перед князем.

Я киваю.

— Отправляемся через два дня. Сколько сон-травы собрано?

Умберто ухмыляется, его лицо снова радостно, и я улыбаюсь в ответ.

— Достаточно, — говорит он, — чтобы отравить армию.

— Если мы пойдем вдоль границы пустыни, — говорит Хакиан. — Нам не надо будет прятаться. Мы сможем поехать на верблюдах.

Я киваю с притворным энтузиазмом. Лучше плана у нас не будет. Но меня пугает перспектива еще одного выматывающего путешествия с непредсказуемыми последствиями.

Мы договариваемся отправиться небольшой группой. Если это ловушка, большая часть Мальфицио останется в целости и сможет продолжать. После долгих споров мы останавливаемся на количестве в десять человек. Число совершенства, взятое дважды.

Отец Алентин решает к нам не присоединяться.

— Боюсь, священники монастыря Басагуана не будут рады меня приветствовать, — говорит он мне.

— Почему? — спрашиваю я больше от любопытства, чем от разочарования, потому что кроме него я никому не могу доверить Мальфицио.

— У нас большие расхождения во взглядах. В принципиальных вопросах, например, в отношении к Носителю. Я — за Носителя, они — за Божественный камень. Встреть они тебя, они бы сразу вырезали камень из твоего живота.

Я хмурюсь.

— Ты боишься с ними встретиться, потому что у вас разные взгляды?

— Ну, там есть еще небольшой вопрос относительно моего побега с их старой копией «Откровения»…

Я смеюсь и похлопываю его по спине. Когда я возвращаюсь в пещеру в поисках добровольцев, высокая стройная фигура вырастает передо мной.

— Возьмите меня с собой, — говорит Мара мягко, но настойчиво. Я смотрю на нее вверх. На щеке пятна сажи, сбоку клок черных волос выбился из-под кожаной ленты. Раны на ее лице зажили, но блестящий шрам какой-то старой травмы утяжеляет левое веко, из-за чего она все время выглядит очень грустной. От нее, как всегда, пахнет чесноком и жареным мясом. Я представляю, как утомительно для нее будет готовить обед для восьмидесяти человек.

— Я всегда хотела увидеть большой город, — торопливо говорит она. — Моя семья… они… погибли, понимаешь, я больше никого не оставлю за собой.

Она смотрит мне в глаза, ее голос дрожит.

— Ты сможешь готовить для нас?

— Да.

— Будешь делать тушканчиковый суп каждый вечер нашего путешествия?

Она морщит нос:

— Я не очень люблю, но если нужно…

— Пожалуйста, приходи.

Она с облегчением улыбается и уже раскрывает рот сказать что-то, но захлопывает челюсть и спешит прочь. Я грустно улыбаюсь ей вдогонку, надеясь, что облегчила ее жизнь, позволив пойти с нами.

Я слышу крики. Суматоха приковывает мой взгляд к входу в пещеру.

— Найдите Элизу! — кричит кто-то.

Я бегу наружу, жмурясь от солнечного света. Внизу, где глинобитные постройки начинают карабкаться по склону холма, группа мальчишек тащит в мою сторону грязную косматую фигуру. Через калейдоскоп мечущихся рук и мельтешащих одежд я могу разглядеть тощие пальцы, грязные волосы, шрамы обгорелой плоти.

Я делаю шаг по склону, мое сердце бьется, не пойму почему. При приближении мое горло перехватывает спазм. Этот человек истощен, его колени изранены после того, как его протащили по деревне. Рванье, в которое он одет, скособочилось еще больше, и видно вздувшиеся ожоги на голом плече. Его голова безвольно качается, и меня передергивает от вида его скальпа, просвечивающего сквозь слипшиеся волосы. Голова поднимается. Я вижу покрывшийся струпьями кратер глазницы. Человек смотрит на меня единственным оставшимся глазом, и я вскрикиваю.

Это Белен.

— Боже! — шепчу я в ладонь. — Белен, что с тобой?

— Элиза, — измученно выдыхает он. Его плечи трясутся, голос прерывается. — Я пришел предупредить…

Он крепко закрывает глаза, терпя боль или пытаясь сосредоточиться. После глубокого вдоха он начинает снова:

— Предупредить тебя. Иди к королю. Оставь деревню. Пока анимаги тебя не нашли.

Пока он говорит, Божественный камень нагревается. Потому что он говорит правду?

— Белен, тебе надо поесть и отдохнуть, я позову Косме…

— Нет! Не Косме! Кого угодно, но не ее! — Он продолжает что-то бормотать, но его слова превращаются в бессмыслицу.

Слезы щиплют мне глаза. Я сжимаю кулаки и прикусываю губу, чтобы собраться. Я обращаюсь к двум мальчишкам, держащим Белена под руки.

— Несите его внутрь. Осторожно! Он должен поправиться, чтобы рассказать, что знает.

Они отправляются тотчас же, поднимая изможденного пленника над землей. Я поворачиваюсь к другой тройке.

— Как думаете, никто не шел за ним?

Они переглядываются, пожимают плечами.

— Мы обыщем окрестности, ваше высочество, — отвечает мне ясноглазый мальчик.

— Спасибо. Я боюсь, не вывел ли он Инвьернов прямо на нас.

— Мы можем поставить оцепление по периметру, на всякий случай.

— Неплохая идея. Прости, как твое имя?

— Адан. — Он просто светится. — Я был ловцом, как мой отец, пока не присоединился к Мальфицио.

Надеюсь, он не замечает, насколько натянута моя улыбка: ему вряд ли больше тринадцати лет.

— Я назначаю тебя ответственным за разведку возможных преследователей, Адан.

— Мы отчитаемся на закате, — торжественно произносит он, кивнув.

Все втроем они убегают, готовые рискнуть своей жизнью.

Но я не могу волноваться о них. Я нервно сглатываю и делаю глубокий вдох, прежде чем направиться в полупещеру. Я вижу Белена осевшим около стены. Косме уже там, промывает губкой его лицо. Они не говорят. Когда она поднимает за подбородок его лицо в поисках ран, он отводит глаз, чтобы не встретиться с ней взглядом. Молодые люди, что принесли его, наблюдают с почтительного расстояния.

— Косме.

— Он не предатель, — резко отвечает она, не оборачиваясь.

— Возможно. Когда я смогу с ним поговорить?

Она стирает запекшуюся вдоль волос кровь влажной тряпкой.

— Он сейчас в лихорадке, бредит. Дай ему день-другой. Ему надо отдохнуть.

— Он говорил о предупреждении и был сильно взбудоражен по этому поводу.

— Ему надо отдохнуть.

Я вздыхаю, вспомнив, как папенька имел обыкновение говорить с Алодией над моей головой.

— Белен.

Косме поднимается вихрем. Слезы блестят в ее глазах.

— Я сказала, ему нужен покой. Иначе он может не выжить.

Я не обращаю внимания.

— Белен, когда будешь готов говорить, пошли за мной Косме или охрану.

— Элиза. — Голос настолько хриплый и тихий, что я не уверена, действительно ли Белен говорит. — Элиза!

Я бросаюсь вперед и падаю перед ним на колени. От него пахнет гноем, но я придвигаюсь еще ближе.

— Белен, я здесь.

Он может быть предателем, но до этого он все-таки был моим другом, и мое сердце болит, когда я вижу его в таком виде.

— Ты должна уходить. И Божественный камень. Они знают.

— Знают что?

Косме присаживается рядом со мной, готовая вмешаться и заговорить от лица Белена, если понадобится.

— Они знают, что ты — Носитель. Они хотят твой камень.

Его рука поднимается из рваного тряпья, он хватает меня за запястье с отчаянной силой.

— Они не должны получить твой камень, Элиза. Иначе вся Джойя будет уничтожена. Беги. Сейчас же.

Он хрипит и закатывает глаз. Косме бросается вперед, чтобы успеть поймать его голову до того, как она стукнется об известняк.

Обдумывая его слова, я медленно поднимаюсь, а Косме бережно укладывает его. Он пытается говорить, но она шикает на него и промывает раны. Ее движения медленны и осторожны, как будто Белен сделан из горного хрусталя. Все это время она что-то мурлычет ему, поглаживает волосы и ласкает щеку.

— Я постараюсь узнать что-то еще, — покорно говорит Косме.

— Спасибо.

Мне приходится обхватить себя из-за внезапного приступа озноба. Я выбегаю из пещеры в поисках Умберто. Мне отчаянно нужно увидеть его. Мне нужны его смеющиеся глаза и радостная улыбка, его непоколебимая уверенность.

Глава 25

Мы откладываем наше путешествие в Басагуан, чтобы узнать от Белена как можно больше. В первый день он в панике выплевывает мысли маленькими порциями, и мы не можем извлечь из них хоть крупицу смысла; единственное, что мы понимаем, — он боится за мою жизнь и за судьбу всей Джойи Д'Арена. Меня почему-то совершенно не трогают его бредни. Страх был моим спутником в течение долгого времени. Другое предупреждение — не больше, чем слова безумца, безвредные и так же легко отклоняемые, как болотные огни.

Однако Умберто не разделяет моего спокойствия. Он всегда неподалеку, и всякий раз, когда я смотрю на него, я встречаю взгляд темных глаз, светящихся чувством. Он знает меня так, как Алехандро никогда не знал, и внутри у меня что-то вздрагивает каждый раз, когда я замечаю, что он смотрит на меня. Интересно, думает ли он о нашем поцелуе так же часто, как я.

Я не отговариваю его, когда он решает присматривать за мной. Он самый стойкий и умелый из всех, кого я знаю, способный одинаково хорошо изловить кролика, найти воду или рассмешить. Я знаю, что он сделает все, на что способен, чтобы сберечь меня.

На следующий день я сижу на галечной насыпи, прислонившись спиной к нагретому солнцем холму. Я развернула «Откровение» Гомера на коленях и снова перечитываю, надеясь найти что-то, что помогло бы мне, что-то, пропущенное за века набожного изучения. Деревня всего в двух шагах, но совершенно скрыта из виду. Никогда в моей жизни не ценилось так дорого мое присутствие, мое мнение, мое одобрение. Я обладаю властью над этими людьми, и эту власть они отдали мне добровольно. Это странно и пугающе и немного чудесно. А еще это изматывает, и поэтому я очень рада возможности отдохнуть в одиночестве.

Я слышу шорох шагов и вздыхаю. Но мое огорчение сменяется радостью, когда надо мной появляется голова Умберто. Я приветливо улыбаюсь.

— Ты не должна оставаться одна, — говорит он.

— Ну, я больше и не одна, — отвечаю я, моя улыбка становится еще шире.

Наши плечи соприкасаются, когда он садится рядом со мной. Он укладывает руки на согнутые колени и смотрит вдаль, в пустыню.

— Мне надо кое о чем с тобой поговорить.

Улыбка вянет, я нервно сглатываю.

— О чем же?

Он не смотрит на меня, только копается каблуком ботинка в гальке.

— Ну, тогда, в пещере. Перед тем, как тебя схватили.

Жар охватывает мою шею, когда я вспоминаю его поцелуй. Я тысячу раз воображала начало этого разговора, но никогда не доводила его до конца, как будто заговорить об этом значило бы сделать это обычным и конечным. Это поцелуй, у которого не может быть счастливого конца, и я бы хотела, чтобы он остался сном, полным возможностей.

— Элиза, прости меня.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть на его профиль.

— О чем ты?

— Я думал… — Он поднимает глаза к небу и делает глубокий вдох. — Я думал, что никогда больше тебя не увижу. Я был напуган, отчаян и… и мне так хотелось тебя поцеловать. Это было так глупо. Я обещаю, что больше не буду вести себя с тобой неподобающим образом.

Я не представляла себе, что наш разговор пойдет по такому руслу. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать.

— И ты жалеешь о том, что сделал это?

По его губам пробегает тень улыбки.

— Нет. Да, то есть я хотел сказать…

— Я не уверена, что хочу быть замужем за Алехандро.

Он поворачивает голову, и я вздрагиваю, пораженная и его быстрым движением, и своими собственными словами. Ведь это правда, понимаю я, мое сердце бьется в панике. Алехандро — самый красивый мужчина из всех, что я видела. Но этого недостаточно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он мягко, и мое горло начинает пылать, потому что я вижу в его глазах надежду.

— Я должна быть его женой. Я дала обещания Мальфицио, и я должна оставаться женой Алехандро, чтобы их сдержать, но…

— Что?

Правда огромна и тяжела.

— Он не любит меня. Я надеялась, что когда-нибудь это изменится. Но с тех пор, как я покинула дворец… подозреваю, что я не очень уважаю его. — «Не так, как уважаю тебя». — Он красивый. Очаровательный. Но он может быть нерешительным.

Я думаю о его отказе объявить меня своей женой, о его пренебрежении сыном, даже собственной любовницей.

— И иногда он даже недобрый, бездумный.

Я смотрю в глаза Умберто. Мне нравятся черты его лица — такие гордые и сильные. Мне до смерти хочется погладить его заросшую щетиной щеку. Мои губы приоткрываются.

— Элиза, — шепчет он.

Я наклоняюсь ближе.

— Я не поцелую тебя снова, — говорит он.

Мой рот захлопывается.

— Не потому что я не хочу, пойми, — говорит он с кривой ухмылкой. Он снова возвращается взглядом к безопасному пустынному пейзажу. Молчит с минуту. Потом продолжает: — Ты самая смелая из всех, кого я знаю. И умная. И… — Он перебирает ступнями. — И красивая. Король — дурак, раз не любит тебя.

Мой следующий вздох больше похож на всхлип. Мне следует посмеяться над его словами или поблагодарить за них, но мое горло не повинуется.

Вместо этого я присоединяюсь к нему в созерцании сухих кустарников и случайных ящериц. Мы долго сидим вместе, едва соприкасаясь плечами, и смотрим, как солнце окрашивает землю в цвета роз и кораллов, приближаясь к горизонту.

Косме находит нас в прохладных сумерках.

— Белен готов говорить.

Мы вскакиваем и спешим за ней. Умберто ничего мне не говорит, даже не смотрит в моем направлении. Но вдруг его рука касается моей, потом я чувствую его пальцы. Он сжимает мою ладонь, очень быстро, и отпускает. Когда мы входим в деревню, моя рука невыносимо холодна.

Первым делом Белен повторяет свое предостережение.

— Элиза, пожалуйста, беги. Возвращайся в Бризадульче. А лучше — куда-нибудь еще. Где никто не станет тебя искать.

Умберто обменивается взглядом с отцом Алентином, но я не обращаю на них внимания.

— Начни с начала, Белен. — Я стараюсь сохранять спокойствие в голосе. — Расскажи, как они узнали про пещеру.

Сейчас он носит повязку на глазу, так что я избавлена от вида его пустующей глазницы.

Он опускает голову.

— Я сказал им.

Косме отворачивается, Хакиан лишь хмурится.

— Почему?

Он раскачивается вперед и назад.

— Они сказали, что пощадят деревню.

Но его глаз постоянно бегает. Возможно, накопившаяся усталость. А может, он что-то скрывает.

Я качаю головой.

— Это непохоже на тебя, Белен. Ты бы не предал Косме таким образом.

Я чувствую ее жгучий взгляд на своей спине, наклоняясь ближе к его изуродованному лицу.

— Почему ты сделал это?

Он продолжает раскачиваться.

— Белен?

— Я привел тебя к вражеским вратам! — резко отвечает он. — Я думал, что поступаю правильно!

Ошеломленная, я отшатываюсь от него.

— Ты думал, что выполняешь пророчество Гомера.

Он кивает, избегая смотреть мне в лицо.

— Я знал, что другие смогут убежать. Я думал, что ты должна была оказаться в лагере. Я думал, что это воля Господа.

Воля Господа. Сколько раз я слышала, как кто-то декларирует свое понимание этой вещи, которую я нахожу столь неопределимой?

Умберто выходит вперед. На его лице нет того выражения отчаяния и печали, которое заполняет лицо его сестры. Напротив, он выглядит разъяренным.

— Но что-то изменило твое мнение.

Белен перестает качаться.

— Она сбежала, — просто говорит он. — А вся армия Инвьернов устроила безумное празднество. Один из них был убит, анимаг, а они все равно продолжали праздновать.

— Я не понимаю, — говорю я.

— Они праздновали, потому что нашли тебя, Элиза. Нашли Носителя. Только Носитель мог бы убежать от анимага. Смог бы использовать огонь против него. Они искали тебя годами, и вот ты пришла прямо в их лагерь.

— Но что им нужно от нее? — спрашивает Алентин.

— Они хотят ее Божественный камень. У них уже есть девять. Почти что удвоенное число гармонии. Им нужен еще один, живой.

— Им нужно еще два, — заявляю я грозно, вытаскивая на всеобщее обозрение из-под рубашки амулет. — Я забрала его у анимага.

Но Алентин как будто не слышит меня.

— Как, ради всего святого, они добыли девять Божественных камней?

Умберто пожимает плечами.

— Может, они разграбили гробницы мертвых Носителей.

Косме посылает Умберто полный отвращения взгляд.

— Многие Носители не завершили Служения, — напоминает Хакиан. — Или не были узнаны. Возможно, потому, что были убиты Инвьернами.

Алентин поднимает бровь.

— Но в таком случае они собирали эти камни несколько веков.

— А может, — медленно говорю я, — среди Инвьернов тоже есть Носители.

Мою идею вознаграждают скептические улыбки. Даже Белен морщит нос, отрицая эту мысль. Но они не понимают. Я бы скорее поверила, что они получили Божественные камни просто так, иначе напрашивается вывод, что Инвьерны веками ходили среди нас, крали у нас и теперь находятся на завершающей стадии воплощения древнего сценария.

Но что это за сценарий?

— Чего они могут достичь с десятью камнями? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Наконец Белен смотрит на меня. Пугающе пристально.

— Колдовство. Сейчас они используют амулеты, чтобы использовать небольшое количество магии, живущей под землей. С десятью камнями они смогут освободить ее полностью.

— Зачем?

Священный текст запрещает использование магии. Должна быть причина.

Белен пожимает плечами.

— Я не уверен. Я не так свободно говорю на классике. А они говорят с таким странным акцентом. И потом, жжение было таким сильным, а после того как они отняли мой глаз, я больше не мог соображать.

Его голова снова падает набок, щека подергивается, когда он теряется в воспоминаниях.

— Белен? — шепчет Косме.

Он моргает, снова пытаясь сфокусироваться.

— Они хотели узнать о ней. О Носителе.

Умберто бросается вперед и хватает его за подбородок.

— Что ты им рассказал?

Корчась, Белен отворачивается.

— Я не знаю. Я правда не знаю.

— Ты рассказал им об этом месте? О Мальфицио?

— Я не знаю, Умберто! — Слеза скатывается по его щеке. — Вряд ли. Все, о чем я мог думать, — что я совершил ужасную ошибку.

— А потом чудесным образом сбежал. — Это мрачный тягучий голос Хакиана. Он проговаривает мой страх, что Белен привел к нам Инвьернов. Причем возможно, что специально.

— Да никакого чуда. Они позволили мне сбежать. Они хотели проследить за мной.

— Как ты можешь быть уверен, что они не проследили? — спрашиваю я.

Белен закрывает глаз и откидывает голову на стену пещеры.

— Я ходил по кругу несколько дней. Я не шел сюда, пока не убедился, что они потеряли след.

— Ты был сильно изранен, — говорит Хакиан. — Я не верю, что ты смог обмануть их.

— Это было неприятное путешествие, — говорит Белен, не открывая глаз. — Но я ускользнул от них.

Я склонна поверить ему, поскольку юный Адан и его друзья не встречали никаких знаков присутствия Инвьернов. Мне удалось убежать, даже при моей неопытности и неловкости, так что это вполне возможно. И мое путешествие не было приятным.

— Ты говорил о десяти камнях, — говорит Алентин. — Ты действительно думаешь, что Инвьерны могут обрушить на мир магию с их помощью?

— Они в это верят. Верят всецело. Поэтому теперь все ищут Элизу.

Мы задаем новые и новые вопросы, Косме наблюдает за нами, как бдительная кошка-мать, но Белен больше не может нам ничего предложить. Мы решаем, что его предательство не имеет ничего общего с планами князя, и все расходятся, чтобы поспать перед завтрашним отправлением.

Я медлю некоторое время, не в силах оторваться от вида впалых щек Белена, ожогов на его шее и плечах, дрожащих рук и ног. Я никогда не знала его так же хорошо, как Косме или Умберто. И все же я оплакиваю его веселую улыбку и ту решимость, с которой он преодолевал пустыню. Я удерживаю себя от жалости. По его собственному признанию, Белен — предатель, хоть и раскаявшийся. Будь здесь Алодия, она казнила бы его за измену.

Но я не моя сестра.

Я благодарю Косме за то, что она присматривает за ним, и желаю Белену хорошо отдохнуть, а потом падаю на свой спальник. Еще долго я лежу без сна, думая об Умберто, Белене и загадочной цели Инвьернов. Уже засыпая, я вспоминаю, что забыла поужинать.

Умберто будит меня, когда воздух еще темен и холоден. Я сворачиваю спальник и взваливаю рюкзак на плечи, а потом выхожу в предрассветную прохладу. На востоке сине-черное небо уступает желтому сиянию, поднимающемуся за отдаленными пиками Сьерра Сангре. Я хмуро гляжу на горы, представляя себе огромную армию, спрятавшуюся в тени.

Мы мягко ступаем между глинобитными хижинами. Наш план саботировать десятину Инвьернам базируется на незаметности нашего появления. Принесший сообщение князя гонец не знает о нашем отправлении, иначе он может сообщить в Басагуан. Адан получил наказ все время его отвлекать и занимать чем-то — даже если это будет значить заключение его под стражу — чтобы обеспечить нам хотя бы несколько дней форы.

Тихое ржание встречает нас, когда мы огибаем холм. Хакиан уже здесь, держит поводья двух лошадей; в темноте они кажутся бесцветными и огромными. Я отскакиваю, когда одна из них встряхивает головой, звеня металлическими нащечниками.

— Лошади? — шепотом спрашиваю я Умберто, хотя мой голос больше похож на писк. — Я думала, мы поедем на верблюдах.

От его тихого смеха у меня начинает гореть лицо.

— Лошади быстрее. И мы не так уж далеко заедем в пустыню, чтобы брать верблюдов. Не беспокойся. Ты не поедешь верхом.

Я облегченно вздыхаю и отхожу подальше.

Остальные приходят тихими парами и тройками, и вскоре наш отряд оказывается в сборе. Под предводительством Хакиана мы быстрым шагом выходим на запад. Мы — гармоничная группа из десяти человек, среди нас молчаливая Косме и высокая Мара. Я кладу пальцы на Божественный камень и молю о том, чтобы этот поход не был таким несчастливым, как предыдущий.

Мы корректируем курс на север и выходим на плоскую равнину с твердой почвой. К моему удовольствию, мои ноги шагают без устали. Лодыжки не болят, легкие не горят, кожа остается мягкой, без натирания. Использование лошадей позволило нам взять с собой больше провизии, чем в прошлый раз, и каждую ночь Мара готовит для нас разнообразную пищу, от лепешек с тушеными овощами до свежепойманного зайца. Она даже взяла с собой свой набор пряностей, в применении которых она настоящий эксперт.

Все это время Косме остается отстраненной и тихой, ее изящные черты как будто отлиты из стали. Умберто говорит мне, что она очень сопротивлялась тому, чтобы оставить Белена, и только общими силами брата, Хакиана и отца Алентина удалось уговорить ее принять участие в походе. Он говорит, что для нее это обычное поведение — дуться в молчании несколько дней, если ей приходится действовать не по своей воле. Умберто знает ее гораздо лучше меня, но я не могу так просто выбросить ее из головы. Я опасаюсь, что ее замыкание в себе имеет гораздо более глубокие корни, чем он думает.

После недели непрерывного путешествия Хакиан приводит нас на восток, обратно к холмам. Солнце высоко и горячо, и пот стекает на воротник моей рубашки, когда вдруг я чувствую запах дыма. Сначала я думаю, что это обеденный костер такого же путешественника. Но чем дальше мы идем, тем сильнее становится невыносимо едкий запах. Мы озабоченно переглядываемся. Я кладу пальцы на Божественный камень, чтобы заметить малейшее ледяное предупреждение или даже всплеск тепла — что угодно, что дало бы мне представление о том, что нас ждет. Но он остается безразличным, как будто это обычный камень.

Мы взбираемся на гребень хребта и наконец видим шлейф дыма на горизонте немного к северу. Это не ленивый костер посреди лагеря, но широкая полоса болезненно-коричневого цвета опустошения.

Хакиан поворачивается к нам.

— Деревня Черролиндо горит, — говорит он. — Я собирался провести нас в обход нее, но…

— Там могут быть выжившие, — встревает Косме.

Мы смотрим друг на друга, и я понимаю по решительным лицам моих компаньонов, каково наше решение.

— Элиза, — говорит Умберто. — Твой камень что-нибудь тебе сообщает?

— Нет, — отвечаю я, качая головой.

— Значит, враг ушел, — заключает Хакиан, и мы без дальнейшего промедления спускаемся вслед за ним.

К моменту, когда мы достигаем деревни, я почти плачу от безжалостного дыма и собственного ужаса. Я едва могу держать глаза открытыми из-за жжения, но даже сквозь слезы и горячий туман я вижу сожженные каркасы зданий. Деревянные столбы, обгорелые сверху, покрытые сажей каменные стены, мерцающие красным остатки столов и стульев.

— Ищите выживших! — кричит Умберто. Он надевает капюшон и заматывается шалью, чтобы защитить нос и рот. Я быстро повторяю его действия. — И будьте осторожны! — добавляет он. — Здесь все может рухнуть в любой момент!

Я бегу по обугленным улицам, часто моргая, чтобы увлажнять глаза, и отчаянно пытаясь найти жизнь. Я чуть не спотыкаюсь об обгоревший труп животного, трудно сказать, овца это или собака, меня почти тошнит от запаха горелого мяса и красноватой жижи, сочащейся через трещины в обуглившейся шкуре.

— Эй! Сюда!

Не знаю, кто кричит и откуда доносится крик, но этот голос вселяет надежду.

— Где ты? — кричу я в ответ.

— Северный конец! — Это Умберто.

Я кидаюсь обратно в дым, автоматически поднимая руку, как будто она может защитить меня от этой туманной материи, и двигаюсь в направлении, которое определяю севером. Слева я замечаю высокую фигуру. Это Мара. Теперь мы вместе бежим вперед.

Мои легкие горят, когда мы их находим, перемазанных сажей, кашляющих — это семья из четырех человек. Умберто присаживается рядом с самым маленьким, пытаясь его успокоить. Он смотрит на нас глазами, полными слез.

— Они были заперты в этом доме, — говорит он дрожащим голосом. — Они были оставлены, чтобы сгореть.

— О Господи.

Непостижимая жестокость.

— Кто сделал это с вами? — спрашиваю я, как будто я не знаю. В ответ на мою злость Божественный камень посылает в мою грудь раскаты тепла.

Лицо одного из них смотрит на меня. Кожа покрыта волдырями, глаза широко раскрыты. Это женщина.

— Анимаги, — говорит она. — Они говорили, что возьмут реванш. Они говорили, что будут сжигать по деревне в ответ на каждый удар Мальфицио.

Она складывается пополам, зашедшись кашлем, но я едва замечаю это. Земля под моими ногами крутится слишком быстро.

Глава 26

Мы больше не встречаем выживших и находим лишь несколько почерневших тел, так что нам остается только надеяться, что большинство жителей деревни сумели убежать. Я сворачиваюсь на безопасном расстоянии, прижимаю колени к груди. Мои спутники осматривают дымящиеся руины, пытаясь найти что-то, что уцелело. Мне следовало бы им помочь, но у меня подвело живот, слезы бегут по щекам, и я так, так устала.

В эти последние недели я начала чувствовать себя полезной. Успех Мальфицио хранился сокровищем в моем сердце, я гордилась тем, как моя маленькая группа бунтарей смотрит на меня, ища вдохновения, ожидая указаний. Я позволила себе почувствовать себя опытной, такой взрослой. Как я была глупа.

Хакиан скажет мне, что на всех войнах бывают жертвы. Умберто будет уверять меня, что на мне нет вины. Оба они будут правы. Но сейчас я закрываю глаза, и тяжесть смерти давит мне на плечи.

— Элиза!

Я распахиваю глаза. Умберто бежит ко мне.

— Тебе уже легче дышать? — спрашивает он меня, его глаза круглы от беспокойства.

Я киваю.

— Что с семьей?

— У них есть родные неподалеку. — Он садится рядом со мной. — Косме предложила позволить им пойти с нами в Басагуан, но им лучше остаться здесь и поискать выживших. Мы оставим им еду и воду.

Я ничего не отвечаю. Он мягко прижимает меня к себе.

— Здесь нет твоей вины, — бормочет он мне в волосы.

— Я знаю. — Но слезы, обжигая, снова льются из глаз.

— Что меня беспокоит, так это насколько далеко на запад мы ушли. Я не ожидал, что Инвьерны так приблизились к пустыне. По крайней мере, не сейчас.

— Может, они выступят против Алехандро раньше, чем мы ожидали. — Я трусь носом о ткань его рубашки, в голове мелькают мысли о том, как неприемлемо наше поведение. Мне стоит дистанцироваться от Умберто. Я должна готовиться стать женой короля.

— Так сказал и Хакиан. Мы не можем медлить. Мы должны идти в Басагуан немедля.

— Если они сожгли деревню в ответ на один из наших глупых рейдов, что они сделают, когда мы отравим их еду?

Я чувствую, как от вздоха поднимается и опускается его грудь.

— Именно поэтому мы это и делаем, Элиза, — говорит он. — Помнишь? Мы хотели заставить Инвьернов ополчиться на князя.

— И из-за наших действий погибнут люди.

— Да.

Его честное отношение к ситуации прочищает мне голову. Он принял наш выбор. Верит в него. Но он не может скрыть печаль в голосе. Я встаю и разминаю тело, держась на расстоянии от Умберто.

— Тогда пойдем, — говорю я.

Беззаботная болтовня, которой характеризовался первый этап нашего похода, сменилась задумчивым молчанием. Я тоже не хочу разговаривать. Вместо этого я экспериментирую со своими камнями.

Мой собственный никогда не казался мне магическим. Но он определенно живой. Канал связи, возможно, между мной и Богом. Тем не менее, чтобы вызывать силу, ползающую под землей, анимаги использовали Божественные камни, которые больше не пульсировали в телах своих Носителей. Я вспоминаю, как анимаг сжимал свой амулет, чтобы заморозить нас, и как амулет сиял ярко-голубым, набираясь сил, чтобы сжечь меня.

Думая о запрете использовать магию, содержащемся в Священном тексте, я запускаю руку под воротник своей рубашки, хватаю клетку амулета. «Господи, сохрани меня в безопасности», — молюсь я. Мой Божественный камень нагревается в ответ.

Сжимая амулет, я сосредоточенно думаю о магии под поверхностью мира. Я погружаю собственные мысли в сухую землю. Я представляю, что камень в моей руке нагревается; я представляю, как огонь вырывается и сжигает хилый куст можжевельника, который я вижу слева. Я так увлекаюсь этим, что спотыкаюсь о камень на земле и падаю на колени.

— Элиза! — Умберто подскакивает ко мне и помогает подняться. — Ты цела?

Он слишком сильно сжимает мое плечо, но я не беспокоюсь об этом. Я прижимаюсь к нему.

— Спасибо, — шепчу я ему прямо в ухо. Но я вижу его реакцию на мою близость — глаза закрыты, он даже дыхание задержал, — и все мое тело наполняется мучительным теплом. Мне хочется обнять его за шею, запустить пальцы в его мягкие волосы.

Но мне нельзя думать о таких вещах.

— Я в порядке, — бормочу я, отряхивая песок с одежды, чтобы чем-то занять руки. На его лице отражается боль, но я решительно продолжаю наш путь.

Дорога до Басагуана занимает два дня. Два дня, за которые мне так и не удалось вызвать в странном Божественном камне хоть какую-то реакцию.

Город князя Тревиньо уютно располагается в долине между двумя горными хребтами, на востоке от него лежит Сьерра Сангре, на севере — запутанный Хиндерс. Здесь прохладнее, воздух так влажен, что как будто одеялом прикасается к моей коже. Я сообщаю об этом Умберто, в ответ он смеется и говорит, что воздух в моей родной стране будет казаться мне таким же после сухой пустыни, к которой я успела привыкнуть.

Мы бродим среди странных двухэтажных зданий с большими окнами и цветочными карнизами. Я очарована яркими цветами, в которые выкрашены стены; преобладают желтые и коралловые оттенки, иногда появляются всплески голубого и лавандового. Железные завитки кудрятся вокруг окон и дверных проемов, яркие плитки, расписанные такими же странными желто-голубыми цветочками, как в моем атриуме во дворце Алехандро, украшают арки и лестницы. Это уютное яркое место, и мое сердце вздрагивает, когда я понимаю, что оно напоминает мне мой дом, Амалур.

Хакиан арендует для лошадей стойла, затем приводит нас к широкому трехэтажному зданию, в первом этаже которого расположено кафе. Длинные столы стоят под навесом из красной черепицы, а касса в глубине расписана красочными предложениями блинов с мясом и сочного рагу. Позади нее повара спешат удовлетворить заказы. Мы садимся за два стола, а Хакиан заказывает еду у стойки.

Если нас спросят, мы скажем, что бы беженцы из Черролиндо, пришли обменять наши пожитки на монеты, а потом собираемся убраться отсюда, пока не началась война. Это придумала Мара, и мы согласились. Это не только правдоподобное объяснение, эта история еще и намекает на неспособность князя — а может, и на его нежелание — защитить своих подданных.

Хакиан присоединяется к нам за столом.

— Они сдают комнаты наверху, я взял две. — Он понижает голос. — Мы останемся здесь, пока не найдем нужную информацию. Мы достаточно далеко от дворца князя и не привлечем лишнего внимания.

Он обращается ко мне:

— Элиза, я спрашивал о голубиной почте для тебя; твоя няня пока не прислала ответа.

— Ох. — Я успокаиваю себя мыслью, что прошло еще немного времени. В конце концов, она знает, что я в безопасности. — Спасибо.

В отдалении монастырские колокола звонят полдень, босоногий мальчик приносит нам два блюда рубленой говядины и лепешки. Мы удивленно смотрим на Хакиана.

Еще больше меня удивляет веселье в его всегда хмурых глазах, когда он ухмыляется нам в ответ.

— Я разорился, — признается он. — Я знаю, что мы экономим, но мы так долго были в пустыне. Я, наверное, год не ел говядины!

Мы не нуждаемся в лишних приглашениях. Мы едим шумно и жадно, улыбаясь полными ртами, смеясь над беспорядком, который устраиваем, пытаясь положить мяса на лепешки. Но глаза Косме и Умберто хмуры, и я думаю, посетила ли их та же, что меня, отрезвляющая мысль насчет реальной причины, почему Хакиан решил угостить нас финальным роскошным обедом.

Наши комнаты скромные, но чистые, и хозяин пансиона помогает нам притащить дополнительные спальники. Косме, Мара и я — единственные девушки в нашей десятке, так что Хакиан и Умберто делят с нами комнату. Я спала рядом с Умберто бессчетное количество ночей, он даже был моим стражем у порога хижины в деревне Алентина. Но почему-то это закрытое пространство кажется более интимным, и я остро ощущаю его присутствие, когда мы распаковываем поклажу и раскладываем спальники.

Когда мы устраиваемся, Косме и Хакиан уходят в город навестить старых знакомых. Я предлагаю составить им компанию, но Косме лишь улыбается.

— Ты бы меня замедлила, — говорит она. — Я обучена собирать информацию. Отдыхай здесь, я достаточно скоро вернусь.

Когда за ними закрывается дверь, я говорю, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Как можно знать так много вещей, будучи таким молодым?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Мара.

— Косме некоторое время была моей горничной в Бризадульче. Потом оказалось, что она проводник в пустыне. И умеет лечить. И еще она шпион. — Я обращаюсь к Умберто. — По эту сторону пустыни все такие многогранные?

Он усмехается.

— Только неудобные дочери своенравных князей.

Так вот оно что. Вот она, загадочная связь между Косме и князем Тревиньо.

— Но я думала, она твоя сестра.

— Так и есть. У нас разные отцы, а мать одна.

— Не думаю, что мне положено это слышать… — протестует Мара.

— Косме не стала бы возражать, — заверяет ее Умберто. — Не сейчас. Но это не та тема, которую мы часто обсуждаем. Мой папа стал для нее настоящим отцом, и она считает неуважением к нему говорить о ее отношениях с князем.

— Косме сказала мне, что ее родителей убили Инвьерны, — вспоминаю я.

— Да, — кивает он. — Это было тяжелое время для нас.

Он устраивается на лежанке и проводит рукой по мягкой щетине на подбородке.

— Она приходила к князю за помощью. Она, конечно, хотела отмщения, но…

— Тревиньо никогда не собирался сражаться с Инвьернами.

— С тех пор как армия начала наращивать мощь. Моя сестра была очень настойчива. Князь, разумеется, ничего не сделал, но решил держать ее в своих владениях. Сначала он просто хотел, чтобы за ней тщательно следили. Но потом он ее полюбил, очень полюбил. Это доставляло ей неудобства. Он обучил ее всем возможным наукам и умениям, а потом сделал фрейлиной ее старшей сводной сестры, Ариньи. Думаю, две девушки с легкостью нашли общий язык. Они даже заключили сделку. В том случае, если король Алехандро женится на Аринье, она обещала восстановить Косме в правах наследования владений князя.

Я смотрю на него во все глаза.

— Она могла остаться в Бризадульче и помочь Аринье стать королевой и затем самой стать княгиней.

Умберто кивает.

— Могла. Но потом она поняла, что князь и ее сестра продадутся Инвьернам с потрохами, лишь бы достичь своих целей. Может, они так и сделали.

Он закатывает глаза, его лицо напрягается.

— Мы видели, как наши мама и папа исчезают в огне анимага. Она никогда не забывала этого. Так что когда отец Алентин сбежал из монастыря и возглавил свое маленькое восстание, мы присоединились к нему и поклялись отыскать Носителя.

Я плюхаюсь рядом с Умберто, чтобы осмыслить все то, что он рассказал.

— Если наш план сработает, Умберто, если я смогу сдержать обещание и сделать эти земли независимыми от Джойи, тогда Косме станет княгиней или даже королевой.

Он плечом подталкивает мое плечо и улыбается.

— Поэтому я тебе и рассказал.

Мара застывает у дальней стены, живая статуя, аллегория неловкости. На лице у нее выражение зверя, попавшего в капкан.

— Мне надо вымыть волосы, — говорит она. — Пойду поищу воды.

После того, как она уходит, мы с Умберто неловко смотрим друг на друга.

— Ты избегала меня последние пару дней, — говорит он мягко.

— Да, — отвечаю я, глядя на свои руки.

Он наклоняется вперед, кладя локти на колени.

— Это нормально. Я все понимаю.

Наши бедра очень близко; если один из нас шевельнется, мы коснемся друг друга.

— Мне очень жаль, Умберто. Но я должна быть супругой Алехандро, чтобы план сработал.

— Ты никогда не делила с ним ложе. — Это не вопрос, а утверждение.

Я сглатываю, не уверенная в обсуждении с ним таких вопросов.

— Никогда.

Он поворачивается ко мне, глаза сощурены.

— Элиза, если бы был способ, какой угодно, избежать брака с королем, ты бы сделала это?

— Какой угодно?

— Не содержащий ничего постыдного для тебя, я имел в виду.

Я пытаюсь представить лицо своего супруга. Раньше мне это удавалось с такой легкостью, но теперь время и расстояние стерли мою память.

Я смотрю на Умберто, на его высокие скулы, доказывающие его пустынное происхождение, на решительный подбородок, на всегда готовые улыбнуться губы. Я понимаю, что воспоминание об Алехандро стерто не временем и пространством, а образом лица, которое мне милее и дороже.

Глаза Умберто светятся отчаянной надеждой, и мне до боли хочется погладить его по непослушным волосам и сказать ему, что между нами что-то может быть возможно. Я говорю ему то, что могу сказать:

— Если бы у меня был выбор — да, я бы выбрала быть свободной от Алехандро.

— Я рад это слышать, — улыбаясь, отвечает он.

Мы сидим бок о бок в непринужденном молчании, оба стараемся не коснуться друг друга. Чтобы избежать его взгляда, я смотрю на свою юбку и замечаю, как широко мои бедра расположились на узкой лежанке. Моя кожа издевается над моей новой стройностью, как будто ожидая возвращения веса. Украдкой я смотрю на Умберто, удивленная тем, что точно знаю: даже если я начну есть булочки каждый день, он не перестанет заботиться обо мне.

— Чему ты улыбаешься? — спрашивает он.

От необходимости отвечать меня спасает вернувшаяся Мара, которая сообщает, что обменяла овчину на мыло и доступ к горячей воде.

Мара заплетает мне косы, когда возвращаются Косме и Хакиан. Я понимаю, что что-то не так, по заострившимся чертам лица Косме и по тени, лежащей в глазах Хакиана.

— Что такое? Никто не согласился с вами говорить? — спрашиваю я.

— Мы узнали то, что должны были знать, — отрывисто говорит Косме и начинает ходить по комнате.

Я с тревогой смотрю на Умберто. Он только пожимает плечами, как бы говоря: дай ей время.

Косме надувает губы, потом бросает:

— Первые повозки с провизией отправляются завтра на рассвете. Мы должны действовать сегодня ночью.

Сегодня! Я надеялась привыкнуть к этой мысли, может, провести некоторое время в молитвах, чтобы запастись мужеством.

— Подношение собирают священники, — продолжает она. — И хранится оно в монастыре.

От ее слов у меня что-то падает в животе. Непостижимо, что священники одобряют это дело. Нет ничего удивительного, что Косме и Хакиан так мрачны и яростны.

— Мы можем найти вход? — спрашиваю я.

Хакиан кивает.

— Сегодня они проводят таинство боли. Мы все, вдесятером, пойдем туда, а когда толпа будет расходиться, прошмыгнем в кухонные помещения. С собой мы пронесем отвар сон-травы. Надеюсь, что хотя бы один-двое из нас смогут найти тайник.

— А если нас схватят? — тихо спрашивает Мара.

— Тогда делом Элизы будет нас освободить, — многозначительно отвечает Косме.

— Моим?

— В этом случае ты объявишь, что являешься лидером Мальфицио, и согласишься на переговоры только после того, как твои люди будут отпущены.

— С тем же успехом это может привести к вашей казни, — отвечаю я, нахмурившись. — Мы не можем быть уверены в намерениях князя.

Косме с вызовом поднимает подбородок.

— Никто не говорил, что наше предприятие обойдется без риска.

Я вздыхаю; ненавижу такие моменты.

— Иначе говоря, у нас нет реального плана побега.

— Если нам удастся принудить князя защищаться, этого будет достаточно, — шепчет Мара. — Его ресурсы в несколько раз превышают ресурсы нашего крошки Мальфицио.

— Преимуществом будет и то, что твоему супругу надо выиграть войну, — замечает Умберто.

Морщась, я говорю:

— Косме, ты могла бы использовать свои связи с князем, чтобы вытащить нас из беды?

Она хмурится.

— Я все рассказал ей, — виновато объясняет Умберто.

— Я попробую, — говорит она жестким голосом. — Хотя просить его о чем-то мне кажется очень неправильным. Просить у него одолжения… неприятно. Всегда есть цена.

Я задумчиво изучаю ее.

— Тогда мы постараемся избежать этого. Сообщите нашим компаньонам план, и станем собираться.

Монастырь представляет собой уменьшенную копию монастыря Бризадульче, где настоятельствует отец Никандро. Те же глиняные стены, молельные свечи и деревянные скамьи. И, точно как в Бризадульче, число верующих крайне мало: скамейки почти пустуют. Я надеялась, что нам надо будет затеряться в гораздо большей толпе.

Наши пустынные одежды подходят для кающихся и ищущих блага в таинстве боли и не привлекают внимания. Когда мы с подобающим почтением входим, Косме и Умберто набрасывают свои шали, чтобы скрыть лица и не быть узнанными. Мы разделяемся, чтобы не вызывать подозрений, и тихое урчание молитвы начинает наполнять помещение, поднимаясь и опускаясь в мягком интонировании. Мой Божественный камень гудит теплом.

Рядом с алтарем ожидания священник поднимает голову. Он рассматривает нарастающую толпу.

Я опускаю лицо и пробираюсь за Косме, пробивающей себе дорогу вперед, проклиная себя за то, что забываю такую важную вещь. Прятаться за ней — бесполезное дело, потому что она изящна, а я нет, но священник продолжает пристально разглядывать людей, не обращая внимания на меня. Стараясь двигаться незаметно, я хватаю Косме за локоть и заталкиваю на ближайшую скамью. Мы садимся вместе, соприкасаясь бедрами.

— Мы должны были рассредоточиться, — шепчет она.

— Священник может почувствовать мой Божественный камень, как Алентин или Никандро. Я боюсь приближаться.

Небольшой вдох.

— Ты должна идти. Уходи, как только люди поднимутся, чтобы принять приглашение.

Я уже собираюсь кивнуть, но тут мне приходит в голову идея получше.

— Мы можем отвлечь его моим Божественным камнем.

— Думаешь, тебе удастся? — бормочет она.

— Да. В конце церемонии ты с остальными отправишься к кухням. Я выйду из задней двери общей спальни и стану молиться, чтобы привлечь их внимание.

Ее голова в капюшоне наклоняется ближе, и лоб касается моего, когда она шепчет:

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Я сделаю это. Встретимся в пансионе. — Я почти уверена, что смогу добраться туда в одиночку.

— Они узнают, что Носитель здесь.

— Уже слишком поздно скрывать это от них.

Эта мысль отрезвляет нас, и мы в молчании ждем окончания ритуалов перед службой. Священник запевает «Глорифику», и все мои силы уходят на то, чтобы не увлечься ее лирической красотой в богослужение. Лишь одно слово молитвы может разжечь мой Божественный камень, так что я сосредотачиваюсь на воспоминании вкуса и текстуры кокосовых пирожков с кремом.

Я стучу пальцами по скамье, когда священник поднимает над головой священную розу с огромными шипами и переходит к гимну освобождения. Наконец он приглашает сделать шаг вперед всех желающих принять участие в таинстве боли. Мара поднимается со своего места за несколько скамей впереди нас. Я вижу еще нескольких человек из группы. Косме и Умберто остаются сидеть, боясь быть узнанными. В этот момент без молитвы я чувствую себя глубоко неправой и оставленной.

Наконец церемония завершается. Оставшиеся просители с кровящими пальцами ожидают своей очереди, главный священник, по-прежнему вглядываясь в толпу в очевидном волнении, предлагает прочитать еще молитвы и поговорить с нуждающимися. Кто-то из нашей группы подходит к нему в угол с фальшивыми обращениями, в то время как другие постепенно продвигаются к двери, ведущей в кухни и конюшни.

Я встаю, не прекращая думать о булочках, и направляюсь к спальням. Краем глаза я вижу, как высокая фигура Мары с заботливой сообразительностью загораживает от меня священника. Я не могу сдержать улыбку, когда захожу в прохладную темную арку.

Но моя улыбка исчезает, когда я вижу ветвящийся коридор. На выбор два направления, оба мрачные. Сердце колотится, я выбираю тот, что раздваивается обратно к выходу. Я не сказала об этом Косме, но если меня поймают, это может стоить мне жизни. Отец Алентин говорил мне, что священники этого монастыря выступают за поддержку Божественного камня, а не его Носителя, и вполне возможно, что при первой же возможности они вырвут камень из моего пупка.

Я спешу по коридору, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь мрак. В отдалении слышны шаги; я надеюсь, что это просто просители выходят из зала, но невозможно сказать наверняка. Наконец я достигаю деревянной двери с арочным сводом, висящей на железных петлях. У нее холодная на ощупь ручка, и я начинаю молиться.

«Господи, помоги мне отвлечь священников».

Божественный камень отзывается радостными волнами тепла. Я толчком открываю дверь.

«Господи, помоги моим друзьям, спаси и сохрани их».

Поток свежего теплого воздуха касается моего лица. Я выхожу на мощеную камнем улицу. Газовые лампы через равные промежутки льют бронзовый свет. Впереди толпа просителей смеется тем веселым легким смехом, который так часто следует за таинством боли. Я даже ближе ко входу, чем я думала.

«Благодарю, Господи, за этот чудесный город. Если на то будет воля Твоя, сохрани его от разрушения».

— Я снова чувствую его! — Мужской голос, отдаленный, но настойчивый. — Сюда!

Я приседаю, прячась за низкий куст, вьющийся по стене. Гибискус в цвету, говорит мне мое обоняние, и я стараюсь снова думать о булочках. Но Божественный камень сохраняет активность, как если бы я все еще молилась.

Я думаю об анимаге, его белых волосах и голубых глазах, о его кошачьей грации.

Божественный камень замерзает.

Петли скрипят, распахивается дверь, из которой я только что вышла. Мимо шлепают ноги, как минимум две пары, хоть я не решаюсь поднять голову, чтобы посмотреть.

— Я чувствовал его, — говорит один. — Клянусь.

Глаза, похожие на лед, амулет в длинной красивой руке сияет злым огнем.

— Я верю. Я тоже ощутил его. — Еще шаги. — А теперь ничего, хотя…

— Может, мы пошли не в том направлении?

Белоснежные одежды, лицо гладкое, как у ребенка…

— Может быть. — Но в голосе сомнение. — Давай посмотрим в спальне.

Они быстро уходят прочь, дверь закрывается, и я остаюсь сидеть скрючившись за кустом гибискуса, надеясь, что это не паутина щекочет мне нос. От облегчения я чуть не начинаю молиться.

Я сижу под аркой, пока не начинают болеть ноги и шея. Тогда я встаю, медленно и осторожно, и специально небрежно иду по улице к пансиону. Это самая длинная прогулка в моей жизни.

Я прихожу первой. Следующий час я провожу, наслаждаясь горячей молитвой за благополучие своих товарищей. Постепенно они просачиваются — сначала Мара, потом два наших лучника. Приходит Хакиан, усталый, но радостный. Карло, охотник, и его брат Бенито являются следом. Мы напряженно и долго ждем, прежде чем сияющее лицо Бертена появляется в дверях. И наконец, когда мы уже начинаем терять надежду, приходят Косме и Умберто, изможденные, но улыбающиеся.

Все десять из нас благополучно вернулись. И вполне успешно, судя по триумфальным лицам. Вместе мы начинаем смеяться и плакать, переполненные облегчением.

До финала еще далеко. Караван должен успешно достичь Инвьернов. Должно отравиться достаточно их солдат, чтобы они связали болезнь с поставленными князем продуктами и начали мстить. Мы поставили на князя.

И священники Басагуана ощутили присутствие Носителя.

Но сегодня мы празднуем наш маленький успех.

Глава 27

Прежде чем объявить князю о своем присутствии, мы выжидаем три дня, достаточное время для того, чтобы первые поставки достигли Инвьернов. Мы обсуждаем, как нам лучше представиться князю.

— Что, если мы заявим о себе публично? — спрашивает Мара.

Косме задумчиво кивает.

— Если мы сделаем это достоянием общественности, ему будет трудно нас арестовать или убить.

— Только поначалу, — говорю я. — Он сможет сделать это позже. Когда его двор отвернется в другую сторону.

— Поначалу — этого достаточно, — ухмыляется Косме. — Как только до него дойдет, что Инвьерны недовольны его поставками, для него будет слишком поздно.

— Так что мы удивим его в приемный час, — говорит Хакиан, покусывая губы. — Мы должны сделать это так, чтобы завоевать симпатию к нашему делу.

Умберто хмурится.

— Это не моя сфера. Я сын пастуха.

— А я просто повар в деревне, — поднимает руку Мара.

— В такие моменты, — замечает Косме, — принцессы приходятся как нельзя кстати.

Все, как один, смотрят на меня. Я слабо улыбаюсь, вспоминая разом все те дни, когда я пропускала придворные церемонии, надеясь, что Алодия все уладит.

— Экхм, ну, я думаю, что нам стоит устроить демонстрацию силы и уверенности.

Безопасное общее утверждение.

— Ты имеешь в виду, красиво одеться? — спрашивает Мара.

Почему я не подумала об этом?

— Да, именно.

— Мне надо поправить твои волосы, — добавляет Мара. — Так что это не так уж…

Я хмурюсь на нее.

— И нам надо найти тебе какую-то другую одежду, — заключает Косме.

На нее я тоже хмурюсь.

— Ненавижу корсеты, — бормочу я.

— Не корсет, — говорит Косме. — Кожаное платье, вроде того, что носят стражи. Может, плащ.

Мы не сможем войти вооруженные, но пустой колчан за спиной будет очень показателен. Пояс с мечом.

Я смотрю на нее во все глаза.

— Ты должна выглядеть как воин, Элиза. — Ее губы трепещут, она пытается сохранить серьезное выражение лица. — Ты должна произвести крайне сильное впечатление, чтобы князю было очень трудно избавиться от тебя.

Остальные наши компаньоны остаются в натянутом молчании.

— Делайте, что считаете нужным, — говорю я, подняв руки.

Княжеский дворец значительно меньше дворца Алехандро, но со вкусом выкрашен в пастельные тона и отделан плиткой со знакомым цветочным орнаментом. Мы пришли все, кроме Карло, который должен будет вернуться в Мальфицио, если ничего не услышит о нас в течение недели. Мы одеты в лучшие ткани, которые смогли достать за наши овчины и медяки. Мой кожаный костюм скрипит при каждом шаге. Он плотно облегает грудь, изгиб талии, бедра. Незакрытыми остались только руки и шея, но я чувствую себя обнаженной и уязвимой без моей привычной мешковатой одежды.

Другие просители держатся от нас на почтительном расстоянии. Я стараюсь увидеть своих товарищей глазами незнакомца. Все мы молоды, но наша кожа загорелая и обветренная, а волосы отбелены солнцем. Мы стоим прямо и твердо, потому что достаточно сильны, чтобы идти много дней подряд. Все еще радостные от успешной операции в монастыре, мои друзья отвечают на подозрительные взгляды с непоколебимой прохладой.

— Почему ты улыбаешься? — шепчет Умберто мне на ухо.

— Посмотри на нас. Мы выглядим более устрашающими и опасными, чем мы есть на самом деле.

— Косме и Мара прекрасно нас переодели, — улыбается он. — Но подумай об этом. Мы опасны; мы — Мальфицио.

Движение толпы продвигает нас на несколько шагов по коридору.

— Хорошо, что очередь быстро движется, — говорю я ему.

— И хорошо, что толпа позади лишает меня возможности сбежать, — отзывается он, полностью меня понимая.

— С тобой это гораздо проще, — говорю я.

Он не отвечает, только рассматривает мои глаза, губы, шею. В такой густой гудящей толпе мы практически в одиночестве.

— Элиза, — говорит он тихо, гладя большим пальцем мое плечо. — Я думаю, есть способ.

— Ты о чем? — Я могла бы стоять с ним вечно.

— Ты сказала, что если бы был способ избежать брака с Алехандро, ты бы сделала это.

Большой палец скользит по моей ключице, ложится на впадину у горла.

У меня немного кружится голова. Возможно ли это? Я могу быть свободной от Алехандро? Очередь продвигает нас еще дальше.

— Я не могу сейчас думать об этом. — Я очень быстро касаюсь его лица. — Но мы поговорим чуть позже. Я обещаю.

Он дарит меня своей легкой улыбкой, такой знакомой и такой дорогой мне. Что-то расправляется внутри меня, как расцветающая священная роза. И я понимаю, что люблю его.

— Что? — шепчет он. — Что такое?

— Я скажу тебе потом!

Закрывая тему, я поворачиваюсь к нему спиной, но моя грудь горит восхитительной надеждой. Поэтому когда наконец наступает наша очередь войти в зал приемов и усталый герольд спрашивает, кого объявить следующим, я высоким и уверенным голосом отвечаю:

— Я — Элиза, леди Мальфицио, прибыла сюда по приглашению его светлости.

Глаза герольда загораются внезапным интересом. Он стучит в двойные двери, за которыми стоят его коллеги. Двери распахиваются, и мы вступаем в широкий зал приемов, а он повторяет мои слова собравшемуся двору.

С обеих сторон я слышу вздохи и чувствую жгучие взгляды. Моя уверенность утекает под давлением внимания такого количества людей. Как столько народу может поместиться в замкнутой комнате? Я остро ощущаю их запах, цветочный аромат, спертый воздух. Я провела в пустыне слишком много времени.

— Итак, Элиза, леди Мальфицио, — говорит высокий, четкий голос. Божественный камень замерзает.

Я смотрю туда, откуда донесся звук. Несколько суровых слуг расступаются, и я вижу небольшого светлокожего человека на троне. Его черные волосы уложены вокруг головы, плоские скульптурные завитки обрамляют уши и лоб. У него пронзительные темные глаза, а подбородок изящен, как у девушки. Как у Косме. Я представляла его себе гораздо старше.

На шее он носит большой золотой кулон размером с мою раскрытую ладонь. У него очень своеобразный, гротескный дизайн, и он похож на увядающий цветок, но при всем этом кажется знакомым.

— Ваша светлость, — говорю я громко, в последний момент вспомнив, что надо поклониться. Остальные позади меня делают то же самое. Я думаю, узнает ли князь Косме, хотя на ней капюшон и его внимание приковано ко мне. Я достаю его послание из кармана на ремне и высоко поднимаю свиток. — Мы пришли на ваш зов, князь. Обсудить союз, как вы предлагали.

У него дергается щека, он хватается побелевшими руками за подлокотники.

— Было бы неправильно обсуждать эти вопросы здесь, конечно же. Охрана покажет вам комнаты для гостей. — Он щелкает пальцами одному из каменнолицых слуг, а потом улыбается нам сиропной улыбкой. — Пожалуйста, отдыхайте. Устраивайтесь поудобнее, пошлите за едой, если будет угодно. Я пришлю за вами после обеда.

Я собираюсь протестовать, но охранники окружают нас и, как пастухи, отводят прочь. Краем глаза я успеваю заметить, как князь шепчет что-то своему советнику, а затем толпа расступается, и мы выходим в боковую дверь. Мы попадаем в темный коридор, а толпа за нами с облегчением пускается в обсуждения.

Беспокойство клубится у меня в груди, пока нас ведут по коридору, по скрипящей лестнице. Страж открывает дверь в большую комнату с глинобитными стенами цвета яичной скорлупы и деревянными балками под потолком. Здесь нет окон или каких-то украшений, но она вполне вмещает четыре-пять человек, предлагая широкие кровати и округлый камин. Охранник заталкивает всех нас девятерых внутрь и закрывает дверь, после чего мы слышим скрежет задвигаемого засова.

Пораженные, мы стоим на месте, пока Косме, смеясь, не снимает капюшон.

— А чего вы ждали? — отвечает она на наш взгляд. — Мы ужасно его удивили. Я видела его таким только раз, когда сообщила о нашем несчастливом родстве.

Она растягивается на ближайшей кровати с самодовольной улыбкой на лице.

— Он тебя не узнал, — говорит Умберто.

— Я была в капюшоне и опустила лицо. Он видел только принцессу.

— Что он теперь будет делать? — спрашивает напряженным голосом юный Бенито.

— Как только он соберется с мыслями, он пошлет за Элизой и парочкой других. Будет задавать вопросы, вместе, потом по одному. Остальные будут содержаться как средство давления.

— Ты хорошо его знаешь, — говорю я.

— Да, — отвечает она, не глядя на меня.

Так мы устраиваемся ждать, стараясь не паниковать из-за нашего внезапного пленения. Я надеюсь, что она права и я смогу переговорить с ним перед тем, как он выдаст нас Инвьернам.

Мы спим по очереди. Охранник за дверью игнорирует наши неоднократные просьбы принести нам еды, и мне дурно от голода, когда мы слышим скрежет скользящего затвора. Те, кто лежал, вскакивают. Все вместе мы смотрим на дверь. Косме встает сзади, надевая капюшон.

Входят двое коренастых мужчин. На бедрах у них висят короткие мечи, на сапогах — ножны кинжалов.

— Элиза, леди Мальфицио? — спрашивает один из них.

— Я леди Элиза. — Я делаю шаг вперед.

— Идемте с нами. Вы тоже. — Он указывает на Умберто и Бенито.

Один страж встает за нами, и я слышу скрежет стали по камню, когда он обнажает свой меч. Умберто хватает мою руку, когда они ведут нас через несколько коридоров. Я с благодарностью сжимаю его ладонь.

Я неистово молюсь, когда нас подводят к массивной двери красного дерева. Дверь распахивается, нас подталкивают внутрь. Это великолепный кабинет с огромным камином и полированным столом. Меня немного подташнивает от пышности комнаты, позолоченных карнизов, плюшевого ковра и фестончатых занавесей. Здесь стоит пряный аромат ладана, как в палатке анимага. Я с трудом подавляю кашель. Охранники подводят нас к одному из диванов и заставляют сесть.

Открывается небольшая дверь позади стола. Входит морщинистый человек в простом платье, за ним следует князь Тревиньо. Рядом со своим спутником князь выглядит миниатюрным, но на его лице застыло резкое выражение. Его движения быстры.

— Леди Элиза, — говорит он музыкальным голосом. — Как я рад, что вы прибыли.

— Почему вы нас заперли? — спрашиваю я, потом добавляю: — Ваша светлость.

Его улыбка легка и очаровательна.

— Для вашей же безопасности, разумеется.

Я делаю вид, что не заметила лжи.

— В таком случае благодарю вас.

Но сидящий рядом со мной Умберто напрягается, и его тихая ярость дает мне силы сказать:

— Я была очень рада получить ваше предложение, князь. Я уверена, что союз между вашими и моими людьми будет весьма выгодным.

— О? — Его губы изгибаются, как будто это была великолепная шутка, и он поднимает бровь невероятно знакомым движением. Должно быть, у Косме не было никаких проблем с доказательством его отцовства.

Стоящий за его плечом морщинистый человек остается невозмутимым.

— Разумеется, — продолжаю я еще более подозрительно. — Умения моего народа и ресурсы вашего дали бы Его Величеству необходимое ему преимущество для победы над Инвьернами.

Он драматично вздыхает.

— Боюсь, никакого союза не будет, так как не будет войны.

Бенито чуть не вскрикивает. Мои ладони сжимаются в кулаки.

— Что вы имеете в виду?

— Я заключил сделку о мире. — Его голос звенит от гордости. — Тысячи жизней будут спасены.

Умберто качает головой.

— Инвьерны сожгут ваш город дотла, — резко говорит он. — Вне зависимости от того, что они вам пообещали.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, — говорит Тревиньо, получая преимущество. Его безвкусный амулет скользит на цепи, шурша, подобно шепоту, и я вздрагиваю от горячего ответа Божественного камня.

— Я обнаружил, что они весьма разумны. С ними приятно иметь дело. Как раз вчера я получил от своего посла известие, что отравление распространилось по их лагерю. Они подумали, что я спровоцировал этот вопиющий акт войны. Я уверил их, что это не так. Тогда посол предположил, что за него ответственен Мальфицио. Каково же было мое удивление увидеть вас у себя на пороге на следующее же утро!

Теперь он расхаживает по кабинету, красный с золотом плащ развевается вокруг его лодыжек, открывая кинжалы на голенищах сапог.

— Все, что я должен сделать, чтобы сохранить свой город и народ в целости, это выдать вас им. Мне жаль, но ведь мир стоит того, не так ли?

Он оборачивается ко мне и наклоняется так, что его нос оказывается на расстоянии ладони от моего лица.

— Так что, миледи, вы расскажете мне, где находится ваш секретный лагерь.

Я сглатываю, отчаянно пытаясь придумать какую-нибудь умную стратегию, выдать какую-нибудь блестящую риторику, которая если не спасет нас, то хотя бы выиграет время.

— Я никогда не скажу вам этого, — вот и все, что я умудряюсь ответить.

Князь отступает и пожимает плечами.

— Скажете. Затем вы будете отправлены в лагерь Инвьернов, как показатель честности. По какой-то причине они отчаянно желают заполучить вас.

Он щелкает пальцами одному их охранников. Тяжелая рука ложится на мое плечо, и пальцы впиваются в кожу под ключицей.

— Нет! — Умберто вскакивает. — Берите меня. Я — настоящий лидер Мальфицио. Девушка только приманка.

Воздух в моих легких превращается в тяжелый камень. Нет, Умберто. Пожалуйста, не надо. Я качаю головой, надеясь поймать его взгляд, но он неотрывно смотрит на князя.

Тревиньо обращается к морщинистому человеку, в его глазах виден вопрос.

— Он лжет, — говорит человек. — Она — предводитель. И Носитель. Я сразу почувствовал ее камень. Мальчишка — ничто.

Священник! Оба они смотрят на Умберто, как два голодных койота, примеривающихся к сочному зайцу.

Ужас сворачивается у меня в животе.

Лицо Умберто застывает маской страха, но она тут же сменяется выражением смирения. Он поворачивается ко мне, смотрит на меня неподвижно глазами полными тепла, с такой смелой улыбкой на губах.

— Моя Элиза, — шепчет он. — Наверняка ты знаешь, как сильно я…

— Убить, — говорит Тревиньо.

— Нет! — Я вскакиваю, пытаясь закрыть его своим телом, но страж хватает его за волосы и оттягивает его голову назад.

Я тянусь к нему, а сверкающая сталь ложится ему на горло. Плоть мягко раскрывается в алой улыбке.

Он падает вперед, я подхватываю его. Несмотря на судороги и всхлипывание горла, он обнимает меня, яростно прижимает к себе. Задыхаясь, он что-то говорит. Мое имя. Он пытается произнести мое имя.

Ноги Умберто подкашиваются, и мы вместе падаем на ковер. Я прячу лицо в его волосах, а он словно тонет во мне. Руки, лежащие на моей талии, слабеют. Слишком поздно я шепчу: «Я люблю тебя».

Я могла бы держать его вечно, но чужие руки хватают его и вытаскивают из моих объятий. Я остаюсь сидеть на полу, глядя на то, как они тащат его обмякшее тело. Его глаза все еще широко распахнуты, но мальчик, которого я знала, в них больше не живет.

Я слышу плачущий звук. Высокий, дикий. Я понимаю, что это я.

Меня поднимают на ноги, подхватив подмышки. Передо мной стоит князь. Я бросаюсь на него. Охранник дергает меня назад, я нападаю и на него тоже, но я слишком слаба. В один момент мои руки оказываются привязаны к телу, и я снова предстаю лицом к лицу с князем. У Тревиньо на щеке брызги крови, полоска капель изгибается вверх к брови. Я понимаю: это с моих волос. Когда я развернулась.

Вполголоса он говорит:

— Ты расскажешь мне все о Мальфицио. Каждый день твоего молчания будет стоить жизни одному из твоих друзей. Я пошлю за тобой завтра днем. Если ты будешь молчать, этот мальчик умрет.

Бенито. Я и забыла, что он здесь.

Стража тащит нас по коридору обратно в комнату. У меня нет сил. Нет решения. Нет даже ярости. Горе так велико, что кажется, я захлебнусь в нем.

Остальные понимают все, как только охранник открывает дверь. Они видят, что Умберто не вернулся, видят мои волосы и костюм, испачканный кровью, уже успевшей остыть.

Кроме Косме, которая спрашивает:

— Что случилось? Где Умберто?

Дверь грохочет, нас снова запирают.

Я не могу говорить. Меня слишком сильно трясет. Острая боль пронзает виски, отчего лица товарищей кажутся размытыми. О, Боже, Боже… Божественный камень отзывается теплом на мое горе.

Божественный камень.

Вот чего хотят Инвьерны. Не меня и даже не Мальфицио. Только камень в моем теле, чтобы завершить их гармоничную десятку.

— Мне нужен нож, — говорю я.

Они глядят на меня.

— Нож! — кричу я. — Что, ни у кого нет ножа?

Ко мне подходит Хакиан, его лицо темнее, чем когда-либо. Из ботинка он достает крошечное лезвие, длиной не больше моего указательного пальца, и подает мне его ручкой вперед. Он делает шаг назад и скрещивает руки на груди, глядя на меня с немым вопросом.

Я срываю с себя кожаный жилет и задираю нижнюю рубашку, обнажая живот, напряженный и мигающий синим огнем.

— Что ты делаешь? — спрашивает кто-то.

Я втыкаю нож в пупок, в место, где кожа накрывает вживленный камень. Я погружаю лезвие глубже, ощущая твердую поверхность камня. Невероятная боль пронзает мой живот, опускается в ягодицы, у меня перехватывает дыхание. Она как молния, быстрая и огненная. Но это ничто по сравнению с моим несчастьем, так что я запускаю нож еще глубже и пытаюсь им как рычагом вытащить камень. Кровь стекает на мои брюки, смешиваясь с кровью Умберто. Но Божественный камень не двигается с места. Я пытаюсь помочь себе пальцем, но не могу хорошенько ухватить. Я стараюсь, двигая ножом в обратном направлении. Боль слишком сильна. Я слабею, я больше не чувствую ног.

Я решаю вырезать его вместо того, чтобы вытолкнуть. Придется резать глубже. Не думай, Элиза, просто делай. Я поднимаю нож.

Рука на моем запястье, небольшая, но сильная. Пальцы копаются у основания ладони. Нож падает на пол.

— Все в порядке, Элиза, — голос Косме. Руки обнимают меня. Темные волосы нежно касаются щеки.

— Но я не хочу, — шепчу я ей на ухо. — Я сдаюсь. Он никогда не выбирал меня, Он ошибся. Я сдаюсь.

— Может быть, Он еще не готов сдаться насчет тебя. — Вместе мы опускаемся на колени. Она держит меня так крепко, мне кажется, что я умру от этого.

— Но Косме…

— Я знаю. — Ее тело мягко содрогается вплотную с моим, и моя щека мокра от слез. — Знаю.

Глава 28

Косме и Мара делают все возможное, чтобы помочь мне привести себя в порядок в ванной комнате. Они выжимают мою пропитанную кровью одежду и бросают ее в угол. В нашей суровой комнате нет проточной воды, поэтому они протирают мою кожу оторванным куском простыни. Мой живот пульсирует, и раны, которые я себе нанесла, продолжают кровоточить, но я чувствую себя немного менее застывшей и холодной, когда Мара обвязывает вокруг меня оставшийся кусок простыни и ловко завязывает концы на моем плече.

— Когда охранники придут в следующий раз, я попрошу у них ведро воды, — говорит она.

Мы собираемся в спальной комнате. Стоят только Хакиан и Мара, остальные сидят на кроватях, ноги свешиваются над полом. Теперь мы легко размещаемся, без одного человека.

Хакиан решается нарушить молчание:

— Мы можем одолеть охранников. Нас восемь. У нас есть нож.

— Слишком маленький дверной проем. Нам надо их сокрушить, а им — всего лишь держать нас внутри. И без оружия…

Голос Косме тверд, слез в глазах нет. Я сжимаю зубы от неправильности того, что она может игнорировать потерю брата, когда я едва дышу от горя.

— А если заманить одного из охранников внутрь? — предлагает Бенито.

— Или даже двоих, — кивает Хакиан. — Не думаю, что нас охраняет больше четырех за раз. Таким образом, половина привлекает охранников, половина — штурмует выход.

— Без жертв не обойдется, — говорит Косме. — У них есть оружие. У нас нет.

В смятении мы смотрим друг на друга. Она, конечно, права, и после этого дня перспектива потерь предстает перед нами невероятно реальной.

— Пора, — шепчет Косме. — Объявить о себе перед князем.

Но ее голова опущена, и кулак, вцепившийся в одеяло, побелел. Я понимаю, что она ненавидит его. Это не антипатия, не дискомфорт и не стыд, это бушующая ненависть с примесью страха.

— Это может ухудшить ситуацию, — говорит Хакиан. — Что он сделает, узнав, что его дочь предала его и присоединилась к Мальфицио?

— Не надо, Косме, — шепчу я. Я смотрю на пол, на свои босые ноги, на цепляющиеся за край потертого ковра пальцы. Но я чувствую, что все они смотрят на меня. — Тревиньо блефует. Инвьерны двинутся на него из-за нашего яда, и он пытается обезопасить себя, предлагая им Мальфицио. Но им не нужен Мальфицио, им нужен мой Божественный камень.

— Но ты не можешь сдаться им, — говорит Косме, приседая передо мной.

Я чуть не смеюсь.

— Когда вы похитили меня и еще не были уверены, что я могу помочь вам, ты сама хотела вырезать из меня камень, помнишь?

У нее перехватывает дыхание.

— Умберто защитил тебя, — шепчет она. — Пусть это будет не зря.

На миг черное облако печали застит мне глаза. Это будет душить меня. В глазах темнеет.

— Элиза!

Я расшатываюсь и встаю с постели, чтобы походить, потому что тишина становится угрожающей. Ходьба отдается в моем раненом животе, и камень кажется более тяжелым, чем обычно. Но боль прочищает мне ум.

— Я не собираюсь сдаваться, — уверяю я их.

— Тогда что мы делаем? — спрашивает застенчивый Бертен. Ему не больше тринадцати, и он до сих пор долговяз, со слишком большими руками.

— Как и ожидается, мы с Бенито пойдем к князю. — Как странно, что я питала такое отвращение к использованию ножа против человека. Теперь я наслаждаюсь перспективой. — И завтра я убью Тревиньо.

Князь посылает нам скудный завтрак из овсяной каши и слабого вина. Я ем вместе со всеми, зная, что мне нужны силы. Спустя несколько минут я все это оставляю в ванной.

Князь зовет нас раньше, чем мы ожидали.

Нашу просьбу о воде удовлетворяют тремя ведрами. Одно мы используем, чтобы смыть кровь с одежды. Поэтому я снова одета в кожаный костюм, когда охранники приходят забрать меня и напуганного Бенито. Я смотрю на свой жилет, когда они вытаскивают меня в коридор. Влажная кожа затхло пахнет, непроницаемая, словно моя вторая кожа. Но пятна, теперь темно-коричневые, напоминают мне о моей цели, и готовят меня к тому, что я должна сделать.

Князь ожидает нас, сидя за вычурным столом. Сегодня он одет в зеленое с золотой бархатной отделкой. От этого его кожа выглядит желтее, но зато волосы его пышны как никогда. Тот же дурацкий амулет болтается у него на шее, и мой Божественный камень согревается, когда я смотрю на него.

— Леди Элиза, вы привели своего друга на смерть?

Мне нужно, чтобы он вышел из-за стола.

— Нет, конечно, нет. — Я опускаю голову в знак капитуляции. Пятно на ковре смотрит на меня, лужица охристо-красного на том месте, где Умберто умер на моих руках.

— Отлично. — Он поднимается со стула. Мое сердце колотится. — Я знаю, что послал за вами очень рано, и прошу за это прощения. Я привык держать свое слово.

Я не смотрю ему в глаза, боясь, что он прочтет в них мой план.

— Я беспокоилась, что вы измените свое решение, ваша светлость.

— Насчет чего?

— Что вы сохраните жизнь моим компаньонам, если я раскрою вам местоположение лагеря Мальфицио.

Он делает шаг ко мне с отеческой улыбкой на красивом лице.

— Как я уже сказал, я человек слова. Я вызвал вас так рано, потому что ожидаю очень важного гостя и надеюсь уладить наше дело до его приезда. Вы будете моим доказательством, понимаете, доказательством того, что я торговался за мир.

Его улыбка становится шире, черные глаза искрятся от восторга.

— Разве это не воля Господа, чтобы все люди жили в мире? Так говорит Священный текст!

И снова еще один акт поклонения Богу. Я вновь содрогаюсь, глядя на пятно на полу, чтобы скрыть свою реакцию. Интересно, что они сделали с телом. Слезы наполняют мои глаза, и я позволяю им литься. Я должна выглядеть слабой.

Он делает еще один шаг вперед.

— Так что теперь вы расскажете мне, где вы прятались все это время.

Я думаю о маленьком ножике Хакиана, спрятанном в моем сапоге. Тревиньо почти подошел достаточно близко.

— Леди Элиза? Если вы продолжите молчать, ваш друг умрет.

С тревогой я понимаю, что он не собирается подходить ближе. Поэтому я дергаюсь и падаю перед ним на колени. Позади себя я слышу звук обнажаемого меча.

— О, ваша светлость! — я рыдаю. Слезы текут так легко. — Мне нужно услышать это от вас!

— Что услышать от меня? — Он хотя бы не отходит.

Теперь я обращаю внимание на кинжалы на внешней стороне голенищ его сапог. Их лезвия больше того, что у меня.

— Скажите мне, что пощадите моих друзей, когда я все расскажу вам.

В отчаянии я хватаю его лодыжки. Я подтягиваю правую ногу вперед, чтобы использовать ее как рычаг.

В дверь стучат. Страж что-то говорит князю, но я не слушаю. Я кладу руки на его икры, поближе к рукоятям кинжалов.

— Да, да, — радостно говорит князь. — Впустите его, он будет рад стать свидетелем этой сцены, я уверен.

Я вырываю кинжалы из ножен и бросаюсь вверх. Князь не успевает моргнуть, как лезвия оказываются у его горла, как раз под его прекрасным подбородком.

— Не двигайся, — рычу я. — Даже не думай об этом. Прикажи охранникам отойти от Бенито, не то я перережу тебе горло.

Его огромный кулон подмигивает мне. Трудно отвести взгляд от этого грубо обработанного золота.

— Ты не воин, — говорит он, но я вижу страх в его глазах, ибо я поймала его в ловушку, прижав к столу.

— Ты помнишь, как мой друг истекал кровью на твоем ковре? Помнишь, как его глаза помутнели, словно бракованный драгоценный камень?

Тревиньо среднего роста, как и я, и хрупкой комплекции.

А вот я не хрупкая. Я нажимаю коленом ему в пах и лезвием — на его горло. Он раскрывает рот. Закрывает.

— Делай, как она сказала. Отойдите от мальчика.

Его верхняя губа дрожит, в глазах страх. Хотела бы я видеть, как он съеживается. Но мне просто противно.

— Прикажи освободить моих друзей.

— Исполняйте, — шипит он. — Немедленно!

Я слышу шаги, как минимум один страж покинул кабинет.

Я знаю, что на самом деле страж не будет освобождать моих друзей. У меня не так много времени; скоро он вернется с подмогой, и мою спину пронзит стрела. Или длинный меч.

— Инвьерны уже знают, что ты здесь, — ласково говорит князь. — Я мог бы помочь тебе скрыться.

Может, мне стоит притвориться, что я слушаю его, просто чтобы выиграть время и придумать, как освободить друзей, пока я не умерла.

Другой голос раздается у меня за спиной:

— В этом нет необходимости.

Я так удивлена, что кинжал подрагивает в моей руке. Я знаю этот голос. Глубокий и уверенный. Такой знакомый…

— Это тот мятежный лидер, о котором вы говорили?

Я не решаюсь отпустить князя, чтобы встретиться с этой новой угрозой.

Князь сглатывает, комок у него в горле опускается прямо под моими кинжалами.

— Да.

Я слышу шепот скользящего в ножнах меча. Вот, думаю я. Пора убивать князя, пока есть возможность.

— Я заберу это, ваше высочество, — говорит голос. Меч ложится на мой кинжал с тихим звоном. Крошечная капля алого набухает в месте, где металл встречается со светлой кожей князя.

Мое сердце неистово колотится, но я заставляю руки расслабиться, опустить кинжалы. Кто-то спасает меня. Кто-то, обратившийся ко мне «ваше высочество».

Я делаю шаг назад, держа кинжалы в опущенных руках, и смотрю на своего спасителя.

— Здравствуйте, Элиза, — говорит лорд Гектор, безжалостно глядя на Тревиньо. — Я годами ждал повода приложить меч к горлу Его Светлости, так что теперь я в долгу перед вами.

Весь страх, вся злость покидают мое тело. Спотыкаясь, я иду к лорду Гектору и обнимаю его.

— Осторожней с кинжалами, — говорит он, неловко похлопывая меня по спине свободной рукой.

— Почему вы это делаете? — восклицает князь. — Она — предатель!

Рука лорда Гектора ложится на мою растрепавшуюся косу. Его пальцы застывают на мгновение, нащупав липкую сухость в волосах.

— Элиза не предатель, — говорит он. — На самом деле, я думаю, что Его Величество будет немало шокирован тем, что вы держали в плену его супругу.

Только теперь мне в голову приходит задаться вопросом, что делает личный страж моего супруга здесь, так далеко от Бризадульче.

Я хочу, чтобы князя Тревиньо посадили в его же тюрьму. Лорд Гектор терпеливо объясняет мне, что было бы лучше содержать его под домашним арестом, в окружении лишь его свиты.

— Хоть мы и действуем от имени Его Величества, нам все еще нужна поддержка людей Тревиньо.

— То есть мы будем относиться к нему с уважением, — заключает Бенито. Взгляд, которым он смотрит на лорда Гектора, светится обожанием героя.

Я знаю, что они правы. Но до того как дверь закроется перед багровым лицом князя, меня охватывает почти непреодолимое желание хотя бы ударить его. Я ограничиваюсь тем, что срываю медальон с его шеи.

Гектор удивленно смотрит на меня.

— Этот амулет, — объясняю я, — кажется мне знакомым. Мой Божественный камень нагревается каждый раз, как я смотрю на него.

— Он некрасивый, — говорит Бенито.

— Да. Не представляю, почему наш щеголь-князь решил его носить.

Амулет тяжело покоится в моей ладони, и четыре лепестка кажутся недоделанными, грубыми.

Лорд Гектор дает указания охранникам. Затем он берет мою руку, в то время как Бенито отстает, и я вспоминаю тот день давным-давно, когда он проводил для меня и Химены экскурсию по дворцу моего супруга.

— Итак, ваше высочество, вы должны сказать мне, как именно получилось, что вы оказались здесь, — настаивает он. — И как вы стали такой… смелой с князем.

Мы с ним так давно говорили последний раз, и я не могу понять, есть ли в его голосе нотки восхищения.

Поначалу я сомневаюсь, потому что не хочу, чтобы мои друзья были наказаны за то, что похитили меня. Но я измождена и знаю, что рано или поздно он узнает правду. Так что я рассказываю ему о похищении, о переходе через пустыню и откровении, что война уже идет. Я объясняю, как я научилась понимать своих похитителей и стала их уважать. Рассказываю, что изучала «Откровение» Гомера и что собрала Мальфицио из беженцев-сирот. Его челюсть медленно опускается, когда я рассказываю о своем плену у Инвьернов, как я убила анимага и забрала его амулет, вскарабкалась по скале и использовала Божественный камень, чтобы найти безопасный путь. И когда я начинаю объяснять наш план отравить предательские обозы Тревиньо, он останавливается посреди коридора.

— Это были вы?

Я внимательно изучаю геометрический орнамент на полу.

— Элиза?

Я вздыхаю.

— Да. Мы надеялись навязать князю войну. Но план не сработал. Нас схватили, Умб… мой друг был убит.

Мой голос слишком бесцветен, чтобы я могла кого-то обмануть. Я смотрю на него, ожидая увидеть тот же пылающий интеллект, который я помню. Конечно, его зрачки как будто кружатся, пока он обдумывает мои слова, делает выводы.

Мы продолжаем идти.

— Химена и Никандро никогда не теряли надежды, вы знаете, — говорит он мягко. С его стороны очень правильно сменить тему, но, услышав имя своей нянюшки, я не могу сдержать слез. — Они настаивали на том, что вы живы. Химена была уверена, что Аринья имеет отношение к вашему исчезновению.

Ах, как много у меня вопросов! Я хочу знать все о Химене, и отце Никандро, и маленьком Розарио. Даже об Алехандро. Но мы уже подошли к комнате, где содержатся мои товарищи. Охранники смотрят на нас с подозрением, пока не замечают фистулу с королевской печатью на плече Гектора. Они немедленно выпрямляются, а королевский страж заявляет:

— Приказом Его Величества короля Алехандро де Вега освободить заключенных!

Спеша подчиниться, они натыкаются друг на друга. Дверь открывается. При виде живых меня и Бенито, опасения моих спутников переходят в осторожную надежду.

Я быстро представляю всех друг другу. Все ведут себя предельно вежливо, несмотря на немые вопросы в их глазах, хотя Косме выглядит готовой броситься к двери в любой момент. В конце концов, ведь она похитила меня.

— Рад снова видеть тебя, Косме, — говорит, улыбаясь, лорд Гектор.

Она расслабляется с видимым облегчением и что-то бормочет в ответ.

Гектор осматривает наше суровое помещение, потом выглядывает из двери.

— Найдите подобающие покои в гостевом крыле, — приказывает он. — Я хочу, чтобы они были расположены так близко к моей комнате, как это возможно.

Он поворачивается к нам спиной.

— Увидимся, как только все будет улажено и все приведут себя в порядок. У нас есть много тем для обсуждения.

Гектор сам сопровождает меня.

— У меня уже есть комната для вас, — говорит он.

Я пожимаю плечами. После перехода через пустыню любая комната сгодится.

— Гектор, когда мы были в кабинете князя, вы сказали ему, что я супруга короля.

— Да.

— Это больше не секрет?

— Король сделал заявление. Сезон бурь закончился, торговля с Оровалле возобновилась — у него не было выбора.

Я должна бы радоваться тому, что он наконец признал наш брак. Но я ничего не чувствую.

— А… как он? — спрашиваю я тихим голосом. Кажется, это правильно, чтобы жена интересовалась мужем.

Мы останавливаемся снаружи тяжелой двери. Гектор смотрит на меня с сочувствием.

— Он в порядке, Элиза. Занят стратегией войны. Уверен, беспокоится о вас. Но он в порядке.

Он стучит в дверь.

Я смотрю на него, удивленная тем, что он стучит в дверь комнаты, которую выбрал для меня. Он улыбается.

— Она настаивала на том, чтобы ехать. Она была так уверена в том, что Аринья и ее отец замешана в вашем исчезновении.

Я только начинаю обдумывать сказанное им, как дверь открывается и Химена выглядывает наружу. Мое сердце тает, когда моя нянюшка таращится на меня. Ее седые волосы побелели на висках, щеки стали более заметны, морщины вокруг глаз углубились. Она закрывает пальцами рот, из глаз текут слезы.

— Элиза, — выдыхает она. — Солнышко.

Она обхватывает меня и вводит в комнату.

Я уже забыла, каково это — быть избалованной. Это удивительная вещь, откинуться в расслабляющее тепло, пока кто-то разминает тебе плечи, мылит голову, увлажняет кожу отварами трав. Она протирает меня полотенцем и заворачивает в мягкое платье, прежде чем усадить на край кровати, чтобы заняться моими волосами. Я закрываю глаза, наслаждаясь случайными прикосновениями волос к шее.

— Ты получила мое сообщение? — спрашиваю я.

— Какое сообщение?

Я чувствую потягивание, когда она втирает масло подсолнечника в концы моих волос.

— Несколько недель назад я послала тебе записку, чтобы ты знала, что я в порядке.

— Я покинула Бризадульче больше месяца назад.

— О.

— Та одежда, что была на тебе, — спокойно говорит Химена. — Она вся в крови.

Она продолжает ритмично расчесывать волосы.

Я не смею раскрыть глаза и делаю паузу, прежде чем ответить.

— Да, — только и говорю я. — Химена, я ведь могу рассказать тебе об этом позже?

— Конечно, солнышко.

Она так нежно орудует щеткой, вытягивая волосы, будто ощущение моих волос на ее руке приносит ей огромное наслаждение.

— Ты изменилась, — говорит она без тени обвинения в голосе.

Да. Во многих отношениях. Я решила указать на очевидное.

— Пустыня высосала из меня немного плоти.

— Нет, — ее движения замедляются. — Да, я хотела сказать. Но это не все. Ты иначе держишься. Иначе двигаешься.

Она быстро заплетает мои волосы, потом помогает одеться в зеленое платье, заказанное из кладовой. Оно немного велико в талии, мешковато вокруг груди и довольно прохладно после моего кожаного костюма. Но выражение лица Химены, увидевшей меня в этом платье, заставляет умолкнуть все жалобы.

Охранник приходит, чтобы сопроводить меня в покои лорда Гектора. Прежде чем выпустить меня за дверь, Химена хватает меня и прижимает к себе. Я улыбаюсь ей в волосы.

— У нас будет целая ночь, чтобы наверстать упущенное. И завтра целый день.

Она отпускает меня и отходит, высоко подняв подбородок.

— Да, и я хочу услышать каждую деталь. Пока тебя не будет, я попробую найти еще одежду.

Я бросаю взгляд на рюкзак, брошенный у камина. Все, что мне нужно, находится в нем: дополнительная верхняя одежда, нож, огниво, смена белья. Но, видимо, мне снова придется быть принцессой.

— Спасибо, Химена. Скоро увидимся.

Комната Гектора всего в двух дверях от моей. Когда я вхожу, я вижу, что мои пустынные спутники и его собственные стражи расселись на подушках по всей комнате. Они глазеют на меня, поскольку я единственная наряжена в придворное платье. Остальные выбрали более новые, чистые версии своей обычной пустынной одежды. Взгляд Мары гаснет, Хакиан смотрит на свои колени. Я вхожу, ощущая напряжение, которого не понимаю.

Гектор склоняет голову в знак приветствия.

— Теперь, когда принцесса здесь, мы можем начать.

Я сажусь на подушке рядом с Косме, прежде чем сказать:

— Лорд Гектор, вы могли бы начать с объяснения, почему вы здесь, в Басагуане? Я думала, что личная охрана короля не покидает его.

— Не всегда. Его Величество приказал эвакуировать владения Тревиньо вскоре после вашего исчезновения, — говорит он с каменным лицом. — Он предложил убежище за стенами Бризадульче всему местному населению. Но князь отказался.

— Тревиньо полагал, что заключил мирный договор, — говорит Косме.

Гектор кивает.

— Так он сообщил в послании, которое мы получили. Княгиня Аринья потратила много сил, стараясь убедить короля в том, что слова ее отца — правда. Его Величество долгое время не решался действовать. В конце концов другой советник одержал верх, и он послал меня лично наблюдать за эвакуацией. Ему нужно было послать члена Совета, кто имел бы власть над землями князя, если бы это понадобилось. Княгиня Аринья и я были единственными доступными членами Совета. Я приехал только вчера.

— И вчера князь сказал вам, что нашел способ заключить мир раз и навсегда, — говорю я.

— Да. Он сказал, что захватил лидера бунтовщиков и предателей. — Лорд Гектор улыбается, отчего его усы шевелятся. — И что этого человека очень хотят заполучить анимаги. Он думал, что если предложит вас Инвьернам в качестве жеста доброй воли, они могут возобновить торговлю и переговоры. По-видимому, имел место некий инцидент, разрушивший более ранние договоренности. Что-то насчет поставок отравленной еды.

Мои спутники озабоченно переглядываются, не понимая веселья, проскальзывающего в глазах Гектора.

— Блестящий план, блестяще исполненный, — наконец признает он, кивая в знак уважения. — Думаю, он сыграет нам на руку.

— А что дальше? — спрашивает Косме. — Думаю, мы должны отправить сообщение Алентину и Мальфицио и сказать…

Раздается стук в дверь.

— Лорд Гектор? — зовет приглушенный голос. — Это капитан Лючио.

Лорд Гектор озабоченно сдвигает брови, шагает к двери и распахивает ее.

— Капитан?

Мне ничего не видно из-за широких плеч Гектора, но я слышу голос капитана, ясный и четкий, когда он объявляет:

— Мы только что получили известие, милорд. Армия Инвьернов выступила в поход против Джойи Д'Арена.

Часть 3

Глава 29

Гектор просит меня вернуться с ним в Бризадульче. В голове полный кавардак, трудно понять, что правильно, а что нет. «Я нужна Мальфицио», — говорю я себе, даже если это не так. Мои люди способны продолжать и без меня. Но, может быть, они нужны мне. Они мои, полностью отделенные от моей сестры или моего супруга. Они — то, чем я могу гордиться. Если я оставлю их, то снова буду просто Элизой.

Я пытаюсь представить, каково будет увидеть Алехандро спустя столько времени. Закрыв глаза, я вспоминаю волосы, вьющиеся на затылке, сверкающие красно-коричневые глаза, но тем не менее, я все-таки не могу воспроизвести черты его лица. Чем больше я стараюсь, тем быстрее мои воспоминания растворяются в тумане. Разные линии материализуются после, оттенок смуглой кожи или волевой подбородок с пробивающейся щетиной, отчего как будто присыпанный пылью.

Я больше не плачу. Я слишком устала. Химена знает, что нечто гложет мое сердце, но я не могу заставить себя рассказать ей про Умберто. Не так быстро.

Косме одна из тех, кто уговаривает меня ехать.

— Если то, что сказал Белен, правда… — Ее горло сводит судорога, она вздыхает и начинает снова. Ее печалит Белен из-за того, что с ним случилось. — Если это правда и анимаги хотят получить твой Божественный камень, — она уже взяла себя в руки, ее лицо снова каменная маска, а голос привычно ровный и тихий, — мы даже представить себе не можем, какая магия станет им подвластна, завладей они живым Божественным камнем. Ты должна бежать отсюда. Дай своему супругу шанс защитить тебя.

Ее слова сильны. В них должна быть страсть, но они холодны, как металл. Мне приходит на ум, что в этой войне она потеряла гораздо больше, чем я могу вообразить. Я не могу потерять родителей, потому что их у меня практически не было — мать умерла, рожая меня, а отец всегда был слишком занят, так что я не могу понять ее боль. Потом она потеряла Белена. Бессчетное количество родных и друзей. А теперь — брат.

Косме права. Я знаю это где-то на уровне подсознания. Инвьернам не должно быть позволено завладеть моим камнем. Им также не должно быть позволено обнаружить амулет, который я ношу на шее, или камни, которые я закопала в горшке в Бризадульче.

Мы оставляем Косме ответственной за Басагуан, поддерживать ее будет Хакиан и большинство слуг лорда Гектора. Она эвакуирует стольких, скольких сможет, а потом направит княжеские отряды запугивать северную армию Инвьернов, пока они направляются к прибрежным владениям. Карло вернется к Мальфицио с известиями о том, что выяснилось.

Мне нужно напоминание о том, какую жизнь и цель я создала для себя. Поэтому Мара соглашается занять положение фрейлины, бывшее вакантным со времени смерти Аньяхи. Бенито тоже соглашается сопровождать нас после того, как Гектор обещает ему место в дворцовой страже.

Мы отправляемся на следующий день на заре, когда свет еще сер. Несмотря на ранний час, все приходят в конюшню проститься с нами. Для меня уходить от моих пустынных товарищей подобно отрубанию конечности. Как сказать прощай руке? Никак, я полагаю. Притвориться, что этого не происходит. И я собираю волю в кулак, превращая сердце в камень. Мои друзья, кажется, огорчены тем, что я не устраиваю прощальной суеты. Особенно Карло смотрит на меня с такой болью во взгляде, влажном и ищущем. Я быстро пожимаю его руку и отворачиваюсь.

Кто-то хватает меня и разворачивает назад. Это Косме. Она обнимает меня, достаточно долго, чтобы успеть сказать:

— Не будь такой холодной, Элиза. Не будь, как я.

— Но… это помогает, — говорю я, спотыкаясь на шаге назад.

— Нет, — она качает головой. — Ты думаешь, что помогает, но на самом деле нет.

Я киваю, хоть и остаюсь скептичной на этот счет.

Гектор помогает мне забраться в карету. Химена и Мара уже внутри, неподвижные и мужественные, их ладони покоятся на коленях. Кто-то выкрикивает приказы, что-то щелкает, и мы отправляемся.

Но, вспомнив слова Косме, я отодвигаю заднюю шторку, чтобы еще раз помахать всем на прощание.

Армии движутся медленно, говорит мне Гектор. Однако все ощущают невысказанную необходимость поторопиться. Мы должны достичь Бризадульче задолго до того, как это удастся Инвьернам.

Мы не можем пересекать пустыню в карете и с лошадьми, так что мы сворачиваем на север, стараясь держаться подальше от границы джунглей Хиндерса, чтобы избежать засады Заблудших. На нашем трудном пути карета качается и трясется, так что большую часть дня я бегу рядом с ней. Трудно себе представить, что я вообще предпочла неуклюжее путешествие в карете пути на своих двоих.

К счастью, никто не предлагает мне взобраться на лошадь.

Мы даже не делаем остановки, достигая дороги, которая проведет нас через Хиндерс к земле, где я родилась. К тому моменту, как мы минуем место, где Аньяхи умерла от инфекции, Химена полностью принимает мою новую фрейлину в нашу странную семью. Я улыбаюсь, видя, как они смеются вместе, одна — седая и коренастая, другая — молодая и высокая, как пальма. Меня успокаивает легкость, с которой они подружились. Постепенно, после многих причесываний и поездок в карете, я рассказываю им об Умберто. Я не могу рассказать им все сразу, потому что его образ слишком драгоценен для меня. Но ни одна из них не настаивает, и история о нем медленно льется из меня.

Ночное время приносит кошмары о колдунах с ледяными глазами и мерцающих амулетах. Иногда я ускользаю от алчных рук, тянущихся к моему пупку. А в иные ночи я отчаянно ищу что-то, ведь если я не найду, то все, о ком я волнуюсь, погибнут. Проснувшись, я не могу вспомнить, что же я искала. Но в эти первые мгновения после пробуждения я понимаю, что есть еще вещи, которые мне только предстоит осмыслить. Я сжимаю свои амулеты — заключенный анимагом в клетку Божественный камень и уродливый золотой цветок князя, — чтобы напомнить себе, что я дважды была победителем.

Я знаю, что этого недостаточно. Что-то все еще ускользает от меня.

В отчаянии я закрываю глаза. «Молись, несмотря на сомнения», — сказал мне отец Алентин. Так я и делаю.

Мы старательно движемся, и наш караван преодолевает путь от Басагуана до Бризадульче чуть больше, чем за месяц. Как и прежде, мы проходим пальмовую рощу, и вдруг огромная стена вырастает до неба, прекрасный компаньон золотому песку, из которого она поднимается. Все точно такое же, как в мой первый приезд, горло сжимается от воспоминаний. Как долго я не была здесь? Пять месяцев? Я сбилась со счета.

Гектор объявляет остановку и проезжает передо мной. Я смотрю на него, вверх, прикрыв глаза рукой от солнца пустыни.

— Как бы ты хотела войти в город, Элиза? Будучи объявленной у главных ворот, или же желаешь снова проследовать аллей торговцев?

Его конь гнедой масти с каким-то кровавым отливом мотает головой и раздувает ноздри.

— Не через главные ворота, пожалуйста, — прошу я, отходя подальше от коня.

— Значит, аллея торговцев, — кивает Гектор.

Он ведет нас к югу вдоль городской стены. Теперь, вблизи, я замечаю изменения, случившиеся в мое отсутствие. Небольшие укрепления расставлены по периметру: темные ямы в песке, наскоро построенные из кирпича и глины стены с узкими оконцами, насыпи, накрытые тентами и кожей. В вышине маленькие фигурки вышагивают туда и обратно по городской стене, крошечные солдатики с копьями и луками.

Внутри укрепления еще более очевидны. Стрелы разложены в небольших нишах, вырезанных во внутренней стене, и первые встречающиеся на нашем пути постройки стоят безмолвно. Покинутые и безжизненные, они окольцовывают город. Когда мы наконец встречаем жителей Бризадульче, печаль разрывает мне сердце. Они торопливо ходят, глядя себе под ноги, без тени улыбки на лицах. Они совсем не похожи на то жизнерадостное общество, которое я помнила.

Я отвожу Гектора в сторонку, когда мы достигаем конюшен Алехандро.

— Вы уверены, что никто не ожидает нашего появления?

— Мы не осмелились отправить сообщение, — подтверждает он. — Учитывая атаку Заблудших в прошлый раз. Теперь, когда известно, что вы супруга Алехандро, вы в центре внимания.

Я была в центре внимания уже потому, что я носитель Божественного камня, но я не утруждаю его своими поправками.

— И Алехандро не знает, что со мной сталось?

— Именно так.

Внезапно я испытываю радость, что Химена не получила моего зашифрованного послания. Теперь неожиданность моего появления сыграет мне на руку.

— Пожалуйста, не объявляйте о нашем прибытии. Я хочу обставить наше появление.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу быть представленной как леди Мальфицио. Публично.

Он размышляет некоторое время.

— В таком случае, я не могу провести вас в ваши покои. Необходимо другое место. Может, в людских помещениях?

— Это было бы идеально.

Мы прячемся за опущенными шторами в карете, пока Гектор отдает распоряжения. В мгновение ока Химена, Мара и я устраиваемся в побеленной комнате с койкой. Мара вызывается спать на полу.

Король Алехандро не будет проводить заседаний до завтрашнего дня. Мы заказываем еду и остаемся расхаживать по комнате и рассказывать друг другу истории. Это странное время, потому что я продолжаю думать о своем супруге, пытаясь представить, сколько стен теперь разделяет нас. Этот замок должен бы быть знакомым и родным, как дом. Здесь я снова принцесса, будущая королева. Но я остаюсь отстраненной и равнодушной. Мне не хватает свежего воздуха, причудливой игры света и тени в нашей деревне у холма.

Мне не хватает Умберто.

На следующий день Химена мастерски готовит меня. Из половины волос она заплетает мне косу и укладывает ее вокруг головы, словно венок. Другая половина остается свободно спадать ниже моей талии. В день, когда мы покидали Басагуан, она выбросила все мои пропитанные кровью кожаные одежды и проинспектировала кладовые в поисках приличествующих нарядов. Сегодня она вытаскивает их из дорожного сундука мне на оценку. Первое платье сделано из зеленого льна и украшено вертикальными вставками на присборенной талии.

— Слишком женственно, — говорю я. — Мне надо выглядеть так, чтобы они поверили, что я могла руководить Мальфицио в течение этих месяцев.

Тогда она достает бархатный наряд с геометрическим рисунком и черной отделкой. Цвет, глубокий бордовый тон, характерный для народов пустыни, выглядит кровавым в определенном освещении. Я говорю ей, что это платье подойдет, если мы не найдем ничего более подходящего.

В поисках следующего платья Химена откладывает юбку для верховой езды.

— Подожди, что это было?

Она поднимает юбку, сделанную из черного сукна, с разрезом посередине. К ней находится корсет и жилет густо-зеленого цвета с черными пуговицами и окантовкой. Сильно и амбициозно. Выглядит слишком маленьким.

— Мне нравится, — говорит Мара.

С удивительной легкостью юбка садится на мои бедра. Химена зашнуровывает корсет под зловещие предупреждения о том, что случится с ней, если она затянет слишком туго. Она наносит немного красного на мои губы и скулы, сурьмит мне ресницы. Мара внимательно и тихо наблюдает за процессом.

Лорд Гектор приходит за нами и ведет в центр замка.

— Король Алехандро знает, что я представлю ему руководителя Мальфицио, — говорит он мне. — Но он не знает, что им окажетесь вы. Разумеется, вы понимаете, что это небольшое открытие может его огорчить?

— Я защищу вас, — улыбаюсь я ему невесело в ответ.

Впрочем, я до сих пор так и не знаю, обладаю ли я каким-то влиянием на своего супруга.

Я поворачиваюсь к своим фрейлинам.

— Когда меня представят, смотрите на реакцию собравшихся. Я хочу знать, как здесь настроены относительно Мальфицио. И изменится ли это настроение, когда они поймут, кто я такая.

Они понимающе кивают, а лорд Гектор мрачно размышляет.

Мы скоро оказываемся на месте. Я смотрю на двойные двери и чувствую себя очень маленькой. В последний раз, когда я была в этом зале, я стояла около трона и юный наследник объявил миру о моей полноте.

Двери растворяются, и я оказываюсь перед узким проходом в толпе собравшихся. Тяжелые люстры свисают с потолка ровным рядом, ведущим прямо к помосту и трону. Мой супруг, король Алехандро де Вега, расселся там в позе величественной скуки, подняв плечи. Одна из его длинных ног растянулась по помосту. Его прекрасное лицо вряд ли замечает мое присутствие.

— Ваше величество, — словно запевает лорд Гектор. — Я представляю леди Мальфицио, которая не так давно своей собственной рукой убила анимага.

Я зло смотрю на него. Я не просила говорить это.

Придворные разглядывают меня с наглым интересом. Алехандро немного выпрямляется, прищуриваясь. Дышать, когда он смотрит прямо на меня, оказывается все так же тяжело. Гектор легонько толкает меня локтем. Я делаю шаг вперед, мои фрейлины позади меня.

Лицо короля проясняется, когда я подхожу к помосту. Оно до странного безразлично, лишь небольшой намек на любопытство. Я преодолеваю половину зала, прежде чем замечаю, что выражение его лица меняется. Его взгляд скользит по моей фигуре от макушки до ступней, задерживаясь на груди. Губы скривляются в полуулыбку. Любопытство остается, теперь более настойчивое. Манящее. Это лицо незнакомца.

Жар обжигает мои щеки. Удовольствие искрится внутри меня, колет иголочками. Нет, это не удовольствие — это сила. Совершенно новое ощущение для меня.

— Добро пожаловать, леди Мальфицио, — говорит Алехандро, поднимаясь с улыбкой. Тон его голоса очень формальный, взгляд — оценивающий.

И тут я почти впадаю в панику. Удовлетворение силой улетучивается, его место занимает унижение. Очевидно, что мой супруг не узнает своей жены. И даже на публике он не считает нужным скрывать свой интерес к женщине, которую находит привлекательной.

Он смотрит на меня так пристально, словно я единственный человек на свете. Так ли сильно я изменилась? А может, этот гипнотизирующий взгляд был лишь оружием в его арсенале привлекательности. Может, он никогда по-настоящему и не смотрел.

Гнев помогает мне сохранять дистанцию. Это он должен чувствовать себя запятнанным стыдом, а не я. Дойдя до ступеней на помост, я приседаю в реверансе.

— Ваше величество, — говорю я, опустив глаза.

И тут тихий голос слева от Алехандро произносит:

— Элиза? То есть… ваше высочество?

Я смотрю на этого человека и вздрагиваю от неожиданности. Юный мальчик смотрит на меня широко раскрытыми глазами из-за чьей-то пышной юбки. Взъерошенные черные волосы, глаза цвета корицы. Принц Розарио. Он широко улыбается.

— Это и правда ты!

Я раскрываю объятья ему навстречу. Он прижимается к моей талии, а я наклоняюсь и целую его в макушку. Я моргаю, чтобы скрыть слезы смущения. Как много для меня значит его воодушевленное приветствие!

— Господи Боже мой! — говорит Алехандро. — Я не узнал тебя… мы думали, ты…

Это непростительно, в самом деле. У Розарио не было никаких проблем с тем, чтобы узнать меня, хотя мы провели вместе не так много времени. Да и стоящая сзади Химена была бы достаточной подсказкой. Но я предпочитаю быть доброй.

— Для меня радость видеть тебя снова, Алехандро.

— Да, да, и для меня. — Он целует меня в лоб и внимательно изучает мое лицо. Он так растерян, что я почти смеюсь. — А как же насчет леди Мальфицио?

— Нам нужно многое обсудить.

Несколько раз он моргает. Потом оборачивается к собравшимся в зале и объявляет:

— Двор отпущен на сегодня.

Он ухмыляется — той самой мальчишеской ухмылкой, от которой у меня таяли ступни, и добавляет:

— Моя жена вернулась.

Он обнимает меня за плечи и сопровождает прочь из зала на фоне шепотков придворных. Он выглядит обрадованным теперь, когда выражение шока покинуло его лицо.

Если бы я знала, что чувствую я.

Я рассказываю ему кое-что о своей жизни в пустыне, о том, как мы были в плену у князя. Однако мне неловко быть рядом с ним. Несмотря на то, что вместе с фрейлинами мы живем в людской, я стараюсь покинуть Алехандро как можно скорее, сославшись на голод и изнеможение.

Он соглашается, что мне необходимо время для отдыха.

— Мы поужинаем сегодня вечером вместе, — настаивает он. — В моих покоях. Тогда сможешь и дорассказать.

В ответ я бормочу какое-то подобие согласия и позволяю ему проводить себя до моих прежних покоев. Покоев королевы. Мы идем по коридорам с оштукатуренными каменными стенами — Химена и Мара позади нас, — и я замечаю, что замок изменился. Стал светлее, свежее. Я заглядываю в коридоры и ниши, пытаясь понять, в чем же разница. Мы поворачиваем за угол, и моей ладони касается пальмовый лист.

Растения! Вот в чем дело. Они теперь повсюду. По большей части пальмы и папоротники, иногда встречаются цветы джунглей.

— Почему ты вдруг так заулыбалась? — спрашивает Алехандро.

— Цветы в горшках!

— О да, — засмеялся он. — Это началось вскоре после твоего исчезновения. Пошел слух, что ты заказала цветы для своих покоев, и все захотели сделать то же.

Мы подходим к двери. Как и в первый раз, когда Алехандро провожал меня, я чувствую себя гостем, остающимся на ночь.

Он наклоняется и целует меня в губы.

— До вечера, — говорит он. — Встретимся за ужином.

Я пытаюсь отдышаться, пока он уходит. Химена и Мара вбегают в комнату передо мной.

— О, как чудесно! — восклицает Мара.

Я закрываю дверь.

— Божественные камни, — говорю я. — Надо найти их. Прежде всего остального.

Я оглядываю комнату в поисках молодой пальмы.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Химена.

— Отец Никандро дал мне несколько Божественных камней. Старых. Я закопала их в корнях пальмы.

Моя нянюшка выглядит шокированной. Она все еще не привыкла открыто говорить о таких вещах. Но меня она больше не пугает, и я игнорирую ее, подходя к балкону, чтобы отодвинуть штору. Балкончик пуст.

— Здесь есть пальма, — голос Мары доносится эхом из комнатки.

Я вбегаю туда и осматриваю то, что она нашла.

— Это не та пальма, — говорю я. — Моя была выше, эта слишком маленькая.

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в спальню, как вдруг замечаю что-то краем глаза. Плитки вокруг трубы, на которых нарисованы маленькие цветочки. Странные цветы с четырьмя желтыми лепестками и какими-то голубыми пятнышками. Мой Божественный камень отзывается согласием.

— Солнышко, это единственное растение в комнатах, — говорит Химена. — Ты уверена, что это не то?

Сердце начинает колотиться: ситуация усложняется.

— Ох, Химена, как ты не понимаешь, их тут нет. Они исчезли.

Должно быть, кто-то вторгся в мои покои, чтобы идти в ногу с последними требованиями озеленительного декора.

— Я уверена, что мы их так или иначе найдем, — говорит Химена, хмурясь и недоумевая, из-за чего я так разволновалась.

— Ты не понимаешь. Мы должны найти их сейчас, может, уничтожить их, пока сюда не пришли войска. Если анимаги достанут их прежде, чем мы, то мы проиграем войну.

Глава 30

Спустя несколько часов я вынуждена оставить поиски, чтобы отужинать с королем.

Его покои как раз такие, как я их себе представляла: тускло освещенные, отделанные в красных и коричневых тонах, кровать и туалетный столик из необработанного дерева, а в теплом воздухе пахнет чем-то пряным. Я сижу, скрестив ноги, на большой подушке с бахромой, лицом к нему. Расставленные на коврике тарелки, от которых поднимается жар, служат своеобразным расслабляющим барьером между ним и мной.

Я начинаю с любимого блюда Алехандро, полло-пибил — особым образом приготовленной курицы, — и запиваю первый кусок небольшим глотком охлажденного вина. Я внимательно изучаю блюда, раздумывая, какое выбрать следующим, как будто судьба Джойи зависит от этого решения. Это гораздо лучше, чем видеть, как он смотрит на меня с настойчивым интересом.

Ухмылка счастливого ребенка исчезла с его лица, ей на смену пришли усталость и озабоченность.

— Я говорил сегодня с Советом, — начинает он осторожно, когда я подношу ко рту горячий гриб, фаршированный чесноком.

— Да?

— Они считают, мы должны устроить твою коронацию как можно скорее. В связи с войной… — Его голос становится тише, а свет в глазах на мгновение меркнет. Он делает паузу и продолжает: — В связи с войной, предстоящей нам, обретение новой королевы должно поднять, по их мнению, боевой дух.

— А как ты сам думаешь? — спрашиваю я с набитым ртом.

— Я согласен.

У меня есть время обдумать ответ, пока я прожевываю и глотаю пищу.

— Когда я впервые оказалась здесь, ты просил сохранять наше супружество в тайне. Теперь же ты стремишься познать меня, как свою супругу, и сделать своей королевой. Почему?

Прежде чем ответить, он отпивает вина.

— Тогда больше политической пользы было в том, чтобы все думали, что трон королевы все еще пуст, — говорит он, но взгляд его перебегает с предмета на предмет, и вино он глотает так, будто это живая вода.

— И теперь, когда все знают, они считают, что меня надо сразу же короновать.

— Да.

— Даже Аринья?

У княгини должен был случиться удар, когда она узнала о нашем браке. Теперь мне приходит в голову, что хотя политическое преимущество могло быть весомым фактором, настоящей причиной сохранения свадьбы в тайне был тот факт, что Алехандро не мог сказать своей любовнице правду в глаза.

Его рука, лежащая на бокале, белеет, но он твердым голосом отвечает:

— Даже Аринья. Особенно в свете того факта, что ты все это время руководила таинственным Мальфицио. Великим благом для народа Джойи будет узнать, что их королева не только Носитель, но еще и сама по себе легендарный герой.

Герой? Звучит нелепо.

— У меня были идеи. Вот и все. Твои люди сделали остальное. — Я хмурюсь, глядя на него. — Ты должен понять, Алехандро, что княгиня Аринья — предатель.

— Ее не будет в моей постели, если тебя это беспокоит.

— Меня беспокоит небольшая проблема ее государственной измены, — бросаю я ему. Все идет не так, как я предполагала. Не могу поверить, что я говорю с ним в таком тоне.

Он пожимает плечами, снова выглядя уязвимым.

— Мы не можем быть уверенными…

— Она знала, что делает ее отец. Она знала, что он продался Инвьернам. Но она ничего не сказала. Подумай обо всех этих совещаниях по поводу войны. Обо всех заседаниях Совета, когда она должна была сказать тебе правду.

Сомнение пробегает по его лицу.

— Если тебя это успокоит, я прикажу следить за ней.

Я бы предпочла отправить ее в тюрьму, прочь с моего пути — и пути Косме, — если мы переживем войну.

— Это поможет. Благодарю.

— Итак, Совет хочет устроить коронацию через два дня.

Так скоро! Я помню, как совсем недавно — хотя кажется, что очень давно — лежала в соседней комнате, положив пальцы на Божественный камень, молясь о том, чтобы стать королевой. Теперь я должна сыграть эту роль, только чтобы выполнить обещание, данное храбрым людям, желающим лишь свободы для своей земли.

Пока вино подогревает мою кровь, пробуждая в ней что-то вроде куража, пока жаждущий взгляд Алехандро ощущается, как сила, я делаю свой первый ход.

— В одном ты был прав, — говорю я более уважительным тоном, почти льстивым, — люди Мальфицио действительно герои. Это самые храбрые воины из всех, что мне доводилось встречать, и они готовы отдать свои жизни, чтобы принести тебе победу.

— Ты вправе гордиться ими.

— Если мы выживем в войне, — страх пробегает по его лицу при этих словах, — лично я буду очень рада увидеть их вознагражденными по заслугам.

— Разумеется. — Он тотчас уступает, но взгляд его устремлен непонятно куда, а лоб нахмурен.

— Что такое, Алехандро?

Он вздыхает.

— Я могу сказать тебе нечто конфиденциальное, Элиза?

— Безусловно.

Он допивает вино одним глотком и ставит бокал на стол.

— Я в ужасе от предстоящей войны. — Он улыбается какой-то презрительной к самому себе улыбкой. — Мой отец был сражен стрелой Инвьерна. Прямо на моих глазах. Это до сих пор снится мне в кошмарах. И в следующий мой раз на поле боя я получил серьезные раны.

— Заблудшие, — шепчу я. Так вот почему он всегда такой нерешительный? Потому что он напуган?

— Именно, Заблудшие. Теперь видишь, насколько я далек от образа героя? Это ты меня спасла в тот день, помнишь?

Никогда не думала, что спасти чью-то жизнь может быть так унизительно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отвести взгляд, не закатить глаза.

— Обещаю, в следующий раз я избавлю тебя от этого стыда и позволю умереть.

Он вздрагивает, и я жалею, что не могу взять слова назад. Откуда взялась эта новая, жестокая Элиза?

— Я понимаю, — говорю я примирительно. — В прошлые месяцы меня несколько раз охватывал такой ужас, что я думала, я умру от страха. Но время проходит, решения приняты и действия совершены, и мне снова не надо бояться некоторое время.

— Это облегчает дело?

— Я напугана больше, чем обычно, — говорю я с грустной улыбкой. — Я видела, как умирали люди.

Умирали прямо у меня на руках. Мне надо сделать паузу, прежде чем продолжить.

— Я представляю, какой тяжелой будет жизнь, как сложно будет просто продолжать. После. Даже если мы победим.

Он заметно грустнеет, пока я говорю, и я боюсь, что только все ухудшила.

Я встаю и потягиваюсь. Мой аппетит пропал, и я внезапно очень захотела оказаться рядом с Хименой и Марой.

— Надеюсь, ты простишь мой ранний уход, Алехандро, но если через два дня мне предстоит коронация, то мне необходимо начать приготовления.

Это ложь. Коронация занимает последнее место в моем списке забот.

Он поднимается и берет меня за руки.

— Я рад, что ты вернулась. — И снова этот потерянный вид, заставляющий меня хотеть обнять его и промурлыкать слова утешения.

Его взгляд падает на мою грудь. Корсет и жилет подняли мне ее чуть не до подбородка. Я почти уверена, что если я чуть-чуть опущу голову, она прекрасно на ней расположится.

Его руки словно змеи обвивают мою талию, он притягивает меня к себе, моя грудь прижимается к его груди.

— Элиза, — шепчет он, глядя на мои губы.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал, хотя мое сердце дрожит, несогласное. Я хочу ощутить вкус победы, быть желаемой тем, кого я сама когда-то находила желанным. По его виду я понимаю, что если я захочу, то могу сегодня оказаться с мужчиной в первый раз.

Он наклоняется, его губы касаются моих. Сначала деликатно, потом настойчиво. Пальцы путаются в моих волосах, моя верхняя губа между его губами, его язык гладит мои зубы. Его джентльменский рот оказывается очень мягким. Мягче, чем у Умберто.

Вскрикнув, я отталкиваю его.

Смущение быстро сменяется на его лице мягкой улыбкой.

— Я понимаю, Элиза. Ты еще не готова. У нас много времени, чтобы узнать друг друга получше.

Он говорит со мной тем же тоном, какой он использует, обращаясь к маленькому Розарио. Умиротворяюще, снисходительно.

— Благодарю за твое понимание, — я сладко улыбаюсь. В день своей смерти Умберто говорил о возможности освободиться от Алехандро. Что же он обнаружил?

Но сейчас это неважно. Я должна стать королевой, чтобы помочь людям, которые важны для меня. Надеюсь только, что теперь, месяцы спустя, есть еще земли, над которыми мне предстоит властвовать.

Я вхожу через двери, соединяющие наши покои. Химена читает Священный текст, Мара штопает свое платье. Обе они выглядят удивленными.

— Мы не ждали тебя так скоро, — говорит Химена.

— Ты нашла ту пальму?

— Нет, — отвечает она, вздохнув. — В монастыре ее не было. Мара проверила комнаты слуг.

— Главный по кухне застукал меня за тем, как я копалась в горшке с землей, — говорит Мара звонким от смеха голосом.

Я падаю на кровать, разочарованная.

— Она может украшать покои какой-нибудь знатной дамы. Мне надо придумать, как проверить все комнаты в замке. Может, Гектор мне поможет.

— Спросим его завтра, — говорит Химена.

Поиск Божественных камней кажется ей странным делом, потому что Виа-Реформа привили ей стойкую веру, что подобные вопросы должны быть предоставлены сами себе. Она согласилась помочь лишь после того, как я рассказала ей, насколько ужасны будут последствия, если колдуны Инвьернов найдут их раньше нас. Я полагаю, я бы могла приказать обыскать весь замок, когда стану королевой. Я хмурюсь. Какой прекрасный способ расположить к себе моих новых подданных.

Я глубоко вдыхаю и объявляю:

— Меня коронуют через два дня.

Они смотрят на меня в изумлении.

— Это же прекрасно, Элиза, — говорит Мара.

Кто-то стучится в дверь. Я подпрыгиваю, почти ожидая увидеть Алехандро. Химена приоткрывает дверь, забирает что-то через открывшуюся щель, закрывает снова.

— Послание для тебя, голубиная почта, — говорит она, протягивая руку. Небольшой контейнер зажат между большим и указательным пальцами.

Я хватаю его, откручиваю верх, разворачиваю маленький свиток.

— Это от Косме! — восклицаю я. — Басагуан захвачен. Армия князя оттеснена в Хиндерс. Все окрестные деревни сожжены. Она организовала группу, чтобы досаждать Инвьернам с тыла, пока они идут на Бризадульче. — Я смотрю на них, помахивая маленьким пергаментом. — Она говорит, нам надо ждать беженцев. Может быть, тысячи.

— Это хорошо, да? — спрашивает Мара. — Это значит, она в состоянии организовать эвакуацию.

— Да, это хорошо, — киваю я.

Молись, несмотря на сомнения. Я падаю коленями на твердый каменный пол. Я падаю ниц и молюсь о Косме, о Хакиане, даже о вероломном Белене. Я прошу о жизни для отца Алентина и людей его тайной деревни. Я молю Бога показать мне, как сражаться с колдовством анимагов. Когда так много поставлено на карту, он, безусловно, прислушается к моим молитвам.

Когда я, изможденная, забираюсь в постель, мое тело блестит от пота, вызванного жаром, которым запылал мой Божественный камень в ответ на молитву.

Следующий день — вереница однообразных дел. Всем нужно мое мнение, но по самым мелким вопросам. «Каким вы хотите сделать свой выход, ваше величество?» «Какие блюда вы желаете к праздничному столу?» «Какие лилии предпочтительнее для вас: Звездочет или же Алламанда?» «Что сыграть оркестру — „Глорифику“ или „Торжественный въезд“?»

Они что, не понимают, что приближается война?

— Именно что война заставляет их так отчаянно прятаться в деталях предстоящей коронации, — объясняет Химена. — Так что будь хорошей будущей королевой, улыбайся почаще и позволь им насладиться своим кусочком радости.

Она права, и чувство вины скручивается в груди. Я забываю быть доброй.

— А теперь скажи мне, — говорит она, — какой из этих нарядов тебе больше нравится?

Мы останавливаемся на шелковом платье с прозрачной накидкой. Оно цвета золотого вина, с изысканной желтой лозой, вышитой по подолу. Моя темная кожа волшебно светится рядом с этой блестящей тканью. Раньше мы подшивали все мои платья, но теперь я чуть выше, чем перед попаданием в пустыню. Думаю, это был мой последний всплеск роста.

— Оно сядет идеально, когда я немного припущу здесь, в груди, — говорит Химена. — Алехандро, увидев тебя, сразу подумает, что ты очень красивая.

Ее глаза светятся какой-то неведомой силой. Она стала мне матерью, и как мать будет впитывать каждый миг дня моей коронации и сохранит их все в своем сердце, как в сокровищнице. Я обнимаю ее.

— Спасибо, Химена.

На следующий день рано утром моя нянюшка будит меня, распахивая шторы, чтобы медный солнечный свет упал мне на лицо. Мара помогает мне в ванной не поскользнуться на плитке, а Химена готовит травяную примочку.

— Мара, эти плитки, — говорю я, пробегая пальцами по глазури. Каждая из них разрисована отдельно, но рисунок везде одинаковый: букет, по четыре лепестка на цветок, на каждом лепестке по голубому пятнышку, как будто капли чернил или, может, глаза. Когда я внимательно смотрю на них, мой Божественный камень отзывается так странно, словно приветствует старых друзей. — Ты можешь поспрашивать про них сегодня?

— Разумеется. — Она намыливает мои волосы, и я закрываю глаза.

Час спустя я стою перед входом в Большой зал во второй раз за последние три дня. Я слышу гул за двойными дверьми, задыхаясь в гладком шелке платья. Еще одна поспешная церемония, как моя свадьба. И снова Алехандро ждет меня в конце очень длинного прохода. Но на этот раз мой отец меня не сопровождает. По моей просьбе эту честь мне оказывает лорд Гектор.

Я смотрю на его красивое обветренное лицо. Он даже выше Алехандро, и в его присутствии мне всегда спокойно.

Он задумчиво изучает меня.

— Вы красивая королева, Элиза, — говорит он, понизив голос.

Я никогда бы не подумала, что он скажет мне нечто подобное.

— Поем пирожки месяц-другой, и это пройдет, — отвечаю я и улыбаюсь, чтобы показать, что пошутила.

Выражение его лица не меняется.

— Даже несмотря на это.

Это очень мило с его стороны.

— Спасибо вам, Гектор. Я очень рада, что вы здесь.

— Всегда к вашим услугам, — отвечает он, сжав мою руку.

Теперь он с каменным лицом смотрит вперед, на двери, но я уже знаю его чуточку лучше. Как и Косме, он предпочел превратиться в лед, чтобы не давать волю чувствам.

Первые такты «Глорифики» доносятся через дверь. Гектор и я выпрямляемся. Музыка поднимается в устойчивом арпеджио, двери открываются внутрь. Я держу голову высоко поднятой, идя с Гектором по проходу, выстланному новой ковровой дорожкой. Алехандро поражен моим появлением, рядом с ним стройной тенью стоит Розарио.

Все происходит очень быстро. Алехандро целует меня в щеку; отец Никандро произносит клятву чести и ответственности, которую я повторяю за ним. Священник поднимает корону с мягкой подставки — это тяжелая золотая штука, от одного взгляда на которую начинает болеть голова, — и аккуратно возлагает ее на мою голову, быстро подмигнув.

Жестом он предлагает мне повернуться к придворным и объявляет:

— Королева Лючера-Элиза де Вега де Рикеза!

Вся знать падает на колени. Алехандро хватает мою руку, и вместе мы садимся рядом на троны. Я с завистью смотрю, как нянюшки уводят Розарио. Каждого придворного представляют мне лично, и что-то внутри меня холодеет и костенеет. Я вспоминаю слова Химены — позволить им кутаться в вуаль радости, которой они так отчаянно желают. Поэтому каждого я приветствую уверенной улыбкой и бормочу вдохновляющие слова всякий раз, как возникает тема войны.

Но все это спектакль, ибо ко второй половине дня мой пуп начинает пульсировать отчетливым холодом. Это слабое ощущение, которое скрывается быстрой молитвой. Но оно значит, что Инвьерны идут за мной, что они даже ближе, чем мы думали.

Глава 31

После коронации я собиралась обратить свое пристальное внимание на приготовления к войне. Однако же половина жителей Джойи Д'Арена жаждет получить аудиенцию у королевы. Другая половина стремится оставить меня в долгу перед ними, поэтому они осыпают меня мудрыми советами, задаривают подношениями и представляют меня людям первостепенной важности. Первые два дня в статусе королевы я провожу, качая головой, как курочка, бесконечно повторяя «благодарю вас».

На третий день, пока миниатюрная, но противная леди Джада болтает языком в моих покоях, отчаяние лавиной обрушивается у меня внутри. Я могла бы сделать столько дел. Я должна найти Божественные камни, обсудить стратегию с генералом Луз-Мануэлем, подготовить прием беженцев, поговорить с княгиней Ариньей, может, провести какое-то время с Розарио.

Розарио. Никто не замечает его. Никто не обращает внимания, чем он занят.

Трескотню леди Джады насчет недобросовестных прачек я прерываю поднятием ладони.

— Я внезапно поняла, что забыла уделить внимание одной очень важной вещи, — я вежливо улыбаюсь. — Надеюсь, что вы сможете простить меня.

В замешательстве она морщит нос, но быстро берет себя в руки.

— Мы сможем поговорить позже, — отвечает она, делая книксен.

— Буду ждать с нетерпением.

Как только она уходит, я иду к Химене.

— Розарио поживет в наших покоях некоторое время. Пусть принесут кровать, одежду, пару игрушек. Скажи его няне, что у нее несколько недель отпуска. Хотя можешь даже сказать, что ей не надо возвращаться, пока война не кончится.

— Уже иду, — отвечает Химена, широко улыбаясь.

Отправив Мару за мальчиком, я несколько минут хожу в раздумьях по комнате. Всякий раз при взгляде на маленькие плитки Божественный камень гудит в ответ.

Мара возвращается, ведя Розарио на буксире. Широко раскрытыми глазами он осматривается вокруг, как будто с некоторым подозрением.

— Я подумала, тебе понравится пожить тут некоторое время, — ухмыляюсь я.

— Для чего?

Я уже собираюсь ответить ему что-то успокаивающее, вроде «хочу, чтобы мы подружились» или «мне нужен компаньон для прогулок». Но я вспоминаю, как росла в отцовском дворцовом имении, где взрослые говорили у меня над головой. Поэтому я говорю ему:

— Мне нужна твоя помощь.

Он морщит губы, сосредоточившись.

— Я говорил папе, что могу помочь. С войной. Но он сказал, что мне надо подрасти.

— Ну а мне нужна твоя помощь прямо сейчас. И это связано с войной. Как ты смотришь на то, чтобы немного пошпионить?

Его губы изгибаются в скромную улыбку.

После полудня прибывает первая волна беженцев. В основном, они молодые и здоровые — те, кто может передвигаться быстро. Несколько сотен мы размещаем во дворце, других — в соседних кварталах. Начало вечера я провожу в заботах, стараясь сделать пребывание беженцев здесь настолько комфортным, насколько это возможно, заодно пытаясь из их рассказов узнать об оставленных друзьях. Присутствие Мальфицио все еще ощутимо, а тысячи людей — в основном беженцы — стараются внести свой вклад в его дело. Но холод в моем Божественном камне усиливается, и я беспокоюсь о тех, кто не успеет добраться до нас прежде, чем это сделает наступающая армия Инвьернов.

Этим вечером в обеденном зале я делю трапезу со своим супругом и генералом Луз-Мануэлем. Мы заканчиваем с блюдом глазированной в меду и апельсиновых корках индейки, как вдруг врывается задыхающийся разведчик. Лорд Гектор немедля вскакивает. Разведчик докладывает о том, что большой отряд кавалерии видели на расстоянии дня пути.

— Только кавалерия? — спрашивает Алехандро.

Разведчик подтверждает это и исчезает.

— Но это же бессмысленно, — задумчиво шепчет он, когда Гектор встает позади него.

— Это только авангард, — говорит Луз-Мануэль. — Они здесь, чтобы осадить нас. Основная армия придет через месяц-другой.

— Тогда нам следует закрыть ворота и спрятать укрепления, — вздыхает Алехандро.

Я кладу ладонь на его руку.

— Беженцы будут пребывать в течение всей ночи. Мы можем оставить ворота открытыми до утра?

Он сомневается, пока лорд Гектор не кивает.

— Каждый человек пригодится на стене, — отмечает стражник.

— Это так. Посему ворота будут открыты. — Алехандро целует меня в лоб и уходит в сопровождении лорда Гектора.

Генерал и я рассматриваем друг друга некоторое время. Я замечаю, что напряжение последних месяцев сказалось на нем — это видно по его уставшим векам и впалым щекам. После Алехандро и Гектора он единственный участник Совета, с которым я встретилась с момента своего возвращения. Князь Эдуардо уехал несколько месяцев назад, чтобы защищать свои владения от южных армий Инвьернов, а Аринья оставалась в своих покоях.

— Я рад, что вы здесь, ваше величество, — говорит он, слегка нахмурив брови.

От удивления мои глаза раскрываются шире. Луз-Мануэль никогда не выказывал мне ни малейшего расположения.

— Мне понадобится ваша помощь, — объясняет он. — Его Величество… скажем так, он не из тех, кто быстро принимает решения. Прекрасная черта, если речь идет о делах государственных. Но во время битвы…

«Все потому, что король напуган», — я киваю.

— Я помогу вам всем, чем смогу.

— Спасибо, — отвечает он, поскребя в лысом затылке. — Может, еще один голос одобрения — это все, что ему нужно.

— Вам следует знать, генерал, что Инвьерны имеют виды на камень, который я ношу. Возможно, настанет время, когда мне будет лучше испариться.

— Да, Гектор говорил мне об их веровании в то, что они могут обуздать его силу.

Я ничего не отвечаю.

— Мы защитим вас всеми доступными способами. Но если они возьмут Бризадульче, они выиграют всю войну — с вашим камнем или без него.

— Они собираются прожечь в воротах проход внутрь.

Его лицо становится серьезнее.

— Беженцы говорят о странном огне. У некоторых даже есть шрамы. На стенах есть запас воды на этот случай. Но наши ворота крепкие. Толстые.

— Генерал, я видела, какое опустошение оставляет этот огонь. Я уверяю вас, анимагам вполне по силам сжечь эти ворота дотла.

— Тогда останется опускающаяся решетка, — убеждает он меня.

— Если загорятся ворота, что еще может воспламениться? Осадные башни, совершенно точно. — Мы построили несколько по периметру через равные промежутки. Большинство из них предназначено для того, чтобы оружие было в свободном доступе. — И, конечно, деревянные конструкции есть в самих стенах? А что насчет прилегающих строений?

— Как близко они должны подойти, чтобы воспользоваться этим… огнем?

— Не знаю. Мне жаль, но я не знаю. Может, кто-то из беженцев…

— Я опрошу их. И мы выставим лучших лучников ближе к воротам. И будем надеяться на лучшее.

— Да, и скажите лучникам, чтобы стреляли только из укрытия. Чтобы не смели высовываться над стеной.

— Почему?

— Анимаги могут парализовать человека одним лишь взглядом.

Когда я вхожу в покои, Мара почти бросается ко мне.

— Я спросила сегодня всех, кого встретила, но никто ничего не знает. То есть все понимают, о каких именно плитках я говорю, но никто ничего не знает о них. — От возбуждения она как будто приплясывает.

Розарио свернулся калачиком на моей постели, обхватив ладонями пальцы на ногах. Он с опасливым любопытством наблюдает за словоизвержением моей горничной.

— Судя по всему, тебе удалось что-то обнаружить? — спрашиваю его я.

— Розарио знает о них, — отвечает она, ухмыляясь.

— Да? — Я поворачиваюсь к маленькому принцу.

— Отец Никандро сказал мне. — Он морщит нос от отвращения. — На уроке истории.

У меня перехватывает дыхание в груди. Это должно быть что-то очень важное. Гудение в моем Божественном камне подтверждает мои догадки.

— Что же отец Никандро сказал тебе?

— Он сказал, что очень важный человек сделал плитки. Об этом человеке сейчас никто не думает, но отец Никандро уверен, что о нем скоро вспомнят.

Мне это ни о чем не говорит.

— И все? Это все, что он сказал?

Розарио погружается в себя, становясь похожим на тугой клубок нитей.

— Я не помню, — тихо говорит он.

Я его напугала. Придав голосу больше мягкости и спокойствия, я говорю ему:

— Розарио, мне это очень помогло! Спасибо тебе.

Он улыбается во весь рот.

Я не спрашиваю его, искал ли он Божественные камни. Быстрый взгляд на черные полумесяцы под каждым его ногтем дает мне ответ. Я прошу меня извинить и отправляюсь в монастырь.

Отец Никандро невероятно рад меня видеть. Когда он заключает меня в объятия, я подавляю усмешку, потому что он едва достает мне до подбородка, да к тому же он худ, как мальчик. При свете подсвечника он провожает меня в небольшое полукруглое помещение, где мы устраиваемся на стульях.

— Ваше величество, я так рад, что вы пришли. Мы с вами толком не разговаривали с момента вашего возвращения. Скажите же мне… — Он наклоняется вперед, подергивая носом. — Правда ли то, что вы были у вражеских врат?

— Я не знаю, святой отец. — Я пожимаю плечами. — Некоторое время я была пленницей во вражеском лагере, но не в самой земле Инвьернов.

— Весьма интересно. А правда ли, что…

— Отец, прошу простить меня за спешку, но мне нужно спросить вас о плитках в моей ванной комнате.

— Каких плитках?

— Принц Розарио сказал, что вы о них знаете. Маленькие желтые цветы с голубыми точками. Вообще, они довольно несимпатичные.

— Ах, да! Мне следовало догадаться о том, что ты захочешь узнать про них.

— Что вы имеете в виду?

— Практически все эти плитки были расписаны собственноручно мастерицей Джакомой. Ее отец владел фабрикой по производству плиток. С тех пор, как она сделала первый шаг, ее главным развлечением стало рисование на плитках, которые делал отец. — Заметив, что я в замешательстве, он добавляет: — Она была носителем Божественного камня, ваше величество.

С моих губ срывается вздох удивления. Я знала это. Каким-то образом знала.

— Она умерла, когда была примерно в вашем возрасте. Ей было почти семнадцать. Письменные источники указывают, что она не завершила своего Служения. Но она успела разрисовать больше двух тысяч плиток этими несносными желтыми цветами. Художники поколениями копировали орнамент. Вы можете встретить его во всех замках и монастырях в Джойе Д‘Арена. К сожалению, единственные, кто помнит о ней, это несколько священников и художников, которых можно пересчитать по пальцам.

— Мастерица Джакома, — повторяю я задумчиво. — Носитель.

Священник наклоняется ко мне поближе и смотрит на меня круглыми черными глазами.

— Вы помните, как я показывал вам этот пассаж в «Откровении»?

— Я помню.

— У меня есть теория. Вы замечали, как сначала текст говорит о каком-то конкретном носителе, а потом как будто меняет тон? И эти слова начинают относиться ко всем Носителям вообще?

Я киваю, вспоминая, как ночами просиживала над копией «Откровения», которую мне дал отец Алентин, и думала, являюсь ли я тем единственным носителем, кто предстанет перед вражескими вратами?

— Так вот, я подумал — что, если мы неправильно понимали его? Что, если это относится ко всем Носителям сразу и к каждому в отдельности? Что, если акт Служения един для всех и каждый Носитель в свое время вносит свой вклад?

— Что вы хотите сказать?

Он трясет головой.

— Не знаю, — отвечает он устало. — Не знаю, что я говорю. Это была просто вспышка, идея. Мне кажется, что здесь есть что-то большее, и я просто перебираю варианты.

— Я подумаю над вашими словами. Спасибо, отец Никандро. Возможно, у меня появятся еще вопросы.

— Конечно-конечно. Я очень рад, что вы вернулись и снова в безопасности, моя королева.

Я предпочитаю не говорить ему, что вовсе не чувствую себя в безопасности.

На следующее утро Алехандро приказывает запечатать ворота, лишая остающихся беженцев возможности укрыться. Это необходимо сделать. Капитан Гектора докладывает о клубах пыли на востоке, а значит, армия на подходе. Но мое сердце болит за тех, кто остался вне городских стен.

Добрую часть дня я провожу в атриуме в своей комнате, рассматривая плитки. Это явно какое-то послание. Я уверена. Я изучаю цвет и форму цветков, провожу пальцами по лепесткам. Я ощущаю какое-то родство с древним художником. С другой девочкой, такой же, как я. «Джакома, что ты пытаешься мне сказать?» Она не отвечает, конечно, но Бог согревает мой живот, как будто я обращаюсь к нему. Но мне надо больше, чем просто тепло от него, если мы собираемся выиграть войну.

Я все еще сижу в атриуме, когда раздается крик сверху. Быстрый топот ног в коридоре, крики паники доносятся через балкон. Потом монастырские колокола бьют медленный, глубоко проникающий набат.

Я оставляю Розарио на попечение Химены и бегу из своих покоев. Алехандро уже в коридоре. Увидев меня, он хватает меня за руку и тянет вниз по лестнице, через кухни, в конюшню.

При виде огромной головы коня, нависающей над дверцей стойла, я каменею.

— Алехандро, — почти пищу я. — Я не умею ездить верхом.

Он хмурится.

— Только до стены и обратно.

Конюшие уже седлают большого серого жеребца.

— Пешком будет слишком долго, — настаивает супруг.

— Я провожу ее. — Я вздрагиваю от звука голоса лорда Гектора. — Вы нужны вашей армии, сир, — продолжает гвардеец. — Я сопровожу вашу супругу к стене. Мы скоро присоединимся к вам.

Алехандро кивает, взлетает на коня и уносится с топотом.

Улицы полны людьми, желающими увидеть врага. Лорд Гектор и я пробираемся вдоль зданий сквозь толпы паникующих горожан и наконец добираемся до наспех возведенных вдоль внутренней стены лесов. По множеству шатких лестниц я карабкаюсь за Гектором на самый верх. Там ветер немедленно начинает трепать мне волосы, а песок попадает в глаза. Я вдыхаю запах сухой пустынной чистоты, и тоска по моим бунтарям колет мне сердце.

Движение внизу привлекает мой взгляд. Линии кавалерии тянутся в обе стороны, насколько хватает глаз, в лучах вечернего солнца блестит от пота кожа, обсидиановые наконечники стрел, сияет белая краска на лицах.

Белая краска на лицах.

Интересно, как они привели так много лошадей через пустыню. Даже если они пошли длинным путем, пробираясь через зеленую линию Хиндерса, на такое количество животных у них должно было быть несколько тонн продовольствия, учитывая длительность путешествия. Они же не думают, что кони выживут в этих пустых землях.

Вдруг группа всадников отделяется и скачет вперед. Они выстраиваются в хоровод и скачут по кругу, размахивая копьями и крича, как горные кошки. Даже на таком расстоянии я дрожу при виде спиралей черного и белого цвета, нарисованных на их телах.

— Гектор! — лихорадочно вскрикиваю я. Лошади не шли из земли Инвьернов. Он наклоняется ко мне, чтобы я могла прошептать ему в ухо. — Это не Инвьерны. Это Заблудшие, — говорю я ему.

Он мрачно кивает.

— Да. Мы долго подозревали, что они заключили союз.

— Они здесь, чтобы морить нас голодом, пока не придет армия Инвьернов?

— Боюсь, что так.

Мы еще долго стоим там. Взгляд Гектора каменеет, глаза начинают недобро блестеть, его лицо — застывшая решительность. Как будто он в глубокой медитации, старается что-то сберечь внутри. Я же просто молюсь.

Заблудшие превратили в ловушку наш собственный город. Алехандро, Гектор и генерал Луз-Мануэль проводят следующие дни, разрабатывая стратегии расходования запасов пищи и делая запас воды, предназначенный для защиты от пламени Инвьернов. Пока они заняты, мы с Розарио ищем Божественные камни.

До меня доходит слух, что Его Высочество приобрел загадочную тягу к копанию в земле. Минимум раз в день кто-то ловит его около перевернутого цветочного горшка и кучки влажной почвы. Каждую жалобу я выслушиваю с надлежащей строгостью, хваля своего маленького принца, как только закрывается дверь. Тем не менее, его энтузиазм по поводу задания начинает ослабевать. Я почти приказываю обыскать дворец. Но воспоминание о предательстве Белена сдерживает меня. Я все еще не знаю, кому доверять. Я не могу позволить не тем людям узнать о пропавших Божественных камнях.

Отряды, обещанные моим отцом в брачном соглашении, прибывают на трех больших кораблях. Гектор и капитан Лючио проводят их группами по канализационным туннелям, проложенным в утесе от города к морю. В тот же день я прохожу по казармам в надежде встретить знакомые лица. Так много вещей напоминает мне об Оровалле: пряный запах промасленной кожи, кушаки с вышитым лучистым гербом де Рикеза, свободные блузы на всех солдатах Оровалле, пока еще не надевших полную боевую амуницию. Но я никого не узнаю. Впрочем, меня тоже никто не узнает. Через некоторое время я вынуждена себе признаться, что надеюсь встретить здесь папу или хотя бы Алодию. Я ухожу, чувствуя себя очень глупо.

Они прибывают не слишком стремительно. На следующий же день первая волна огромной армии Инвьернов материализуется на горизонте. Заблудшие приветствуют их дикими криками, пуская в воздух стрелы и скача на лошадях. Я стою рядом с Гектором на стене, наблюдая за их приближением. В эти самые первые моменты объединенные армии Оровалле и Джойи Д'Арена замолкают в благоговейном страхе. Враг так велик, и все они босые, разрисованные, почти животные.

Я тоже молчу, но по другой причине. Я вспоминаю свой собственный первый взгляд на армию Инвьернов, как их костры освещали холмы во всех направлениях, сколько хватало глаз. Поэтому я знаю, что это лишь часть сил, которые должны прийти.

Рядом со мной Гектор ударяет кулаком по камню.

— Хотел бы я знать, что им нужно.

— Они верят, что это воля Господа, — отвечаю я мягко.

— Завоевать морской порт? Напасть на другую страну? Убить невинных людей? За какие из их действий они будут винить Господа?

Что-то в его напряженном тоне мне нравится.

— Им нужна я или камень, помещенный в мой живот.

— Да, но зачем?

— Хотела бы я знать.

Он смотрит прямо на меня.

— Они не получат вас, Элиза. Этому не бывать, пока я жив.

Он разворачивается и уходит по стене вниз, пока не исчезает в группе лучников.

С голубем приходит новое сообщение от Косме. Мои руки дрожат, когда я его разворачиваю, а Мара читает, стоя у меня за плечом.

Элиза,

Одна из частей южной армии Инвьернов присоединилась к походу на Бризадульче. Его возглавляют пять анимагов, тогда как только трое были посланы против южных владений. Думаю, они знают, где ты.

Мы продолжаем беспокоить армию с тыла, но из-за Заблудших это становится сложно. Они начали стрелять наших голубей. Это будет мое последнее сообщение.

Береги себя.

Косме.

Глава 32

С прибытием Инвьернов вражеский лагерь превращается в широкую ленту, лежащую в пустыне, как большая река. Эта река ширится до тех пор, пока не начинает выглядеть с самой высокой смотровой башни океаном копошащихся на песке мух.

Я провожу много времени внутри стены среди лучников, Божественный камень охлаждает меня, а я не могу отвести взгляда от странной картины под нами. Узкие бойницы скошены внутрь, что дает широкий обзор. Как и все, я гляжу наружу через бойницу, пока мои глаза не начинают слезиться от жары и яркого света, надеясь заметить в движениях противника хоть намек на план атаки.

Наконец анимаги показывают себя. Сначала я вижу их непривычно белые головы в рядах Инвьернов. Отделившись от армии, они встают лицом к нашим главным воротам. Их пятеро, как сообщила Косме, все они одеты в белые мягкие одежды, амулеты темнеют на груди каждого. Когда они поднимают глаза на стену — их Божественные камни — голубые глаза — меня пробивает ледяная агония.

— Ваше величество!

Я вглядываюсь в загорелое лицо капитана Лючио.

— Я в порядке, благодарю вас.

Я изображаю улыбку и выпрямляюсь, мои внутренности уже согреваются молитвой, полившейся из моего сердца с легкостью инстинкта. Теперь я могу молиться в любых обстоятельствах.

Я вспоминаю, что генерал говорил насчет ободряющих слов для короля, так что покидаю капитана и спускаюсь на дорогу, где мой супруг надзирает за сбором бочек воды.

Алехандро расслабляется, увидев меня. Он кладет руку мне на талию и прижимает к себе, но отдает комфорта он не так много, как получает.

— Опускающаяся решетка по ту сторону ворот защитит нас, — заверяет он меня. — Даже если они сожгут ворота.

Солдаты шагают мимо, даже не пытаясь спрятать ухмылки. Они не знают, что нам еще только предстоит разделить постель, и им нравится видеть, что их король обнимает королеву. Так что я обнимаю Алехандро, хоть и не могу придумать ободряющих слов.

За всю свою жизнь я еще ни разу не желала так сильно, чтобы моя неправота была доказана. Но на следующее утро, когда на утреннем пустынном солнце от наших вымоченных ворот поднимался пар, я понимаю, что анимаги атаковали точно так, как я говорила. Они стоят плечом к плечу, стройные словно пальмы, вне досягаемости наших стрел. Я молюсь неистовее прежнего, чтобы вдохнуть тепло в мои окоченевшие руки и ноги.

Пятеро других, босых и лохматых, выходят из толпы, чтобы встать лицом к лицу с анимагами, один против другого. Они опускаются на колени и запрокидывают головы. Раздается звук трубы, но более пугающий и плачущий, не похожий ни на один инструмент из тех, что мне доводилось слышать. Словно один человек, анимаги выхватывают огромные тесаки из-под своих прекрасных одежд. Я не вижу блика лезвий, касающихся плоти, но тела падают навзничь, и кровь, темно-красная и сверкающая на солнце, льется слишком быстро, исчезая в песке.

Амулеты на их шеях начинают сиять, отвечая жертве их собственного народа.

Божественный камень превращается в протыкающий меня ледяной нож.

Еще пятеро Инвьернов сдаются анимагам. И еще пятеро после них. Они продолжают бесстрастный процесс перерезания глоток до тех пор, пока двадцать пять тел не укладываются перед ними, кормя своей кровью магию, ползающую под землей.

Пять раз по пять.

Их амулеты сияют ярче.

— Больше воды! — кричу я, плюясь желчью. Не знаю, хорошо ли мой голос слышно в заполненной стене, поэтому я кричу снова: — Больше воды к воротам немедленно!

Я не слежу за тем, выполняет ли кто-то мою команду. Я снова припадаю к бойнице, и амулеты ослепительно сверкают в отдалении. Анимаги поднимают лица к небесам, их рты приоткрыты в экстазе. Мои ногти впиваются в песчаник все глубже, прямо у меня на глазах потоки яркого бело-синего света, сверкая, вырастают из амулетов и обрушиваются на ворота.

Чувствуется едкий запах дыма. Стены вокруг меня дрожат.

— Воды! — кричит кто-то, его крик подхватывают другие: — ВОДЫ! ВОДЫ!

Мучительные минуты проходят в чередовании ледяных сигналов и согревающих молитв, пока мы опрокидываем ведра, кастрюли, ковши в ответ на их колдовство. Наконец лучи света бледнеют и исчезают. Анимаги отступают, и живая стена Инвьернов поглощает их.

Крики радости сотрясают стену, как только что ее сотрясала магия. Я присоединяюсь к ликованию, я нужна им.

Лорд Гектор находит меня спустя мгновение.

— Ты думаешь, они атакуют снова? — шепчет он мне на ухо.

— Да. Они отдохнут. Потом найдут еще двадцать пять добровольных жертв и придут к нам снова.

Он так крепко стискивает мое плечо, что я вскрикиваю.

— Элиза, ты не должна быть здесь. Там, наверное, черная дыра на воротах размером с герб Алехандро. Мы можем выдержать еще три атаки, не больше.

— Но я королева! — протестую я. — Я должна быть здесь, чтобы…

— Ты сама сказала, они не должны найти твой Божественный камень. Ты видела, что они сотворили, имея всего пять?

Я вздыхаю и киваю.

— Хорошо. Я найду кого-нибудь, кто проводит тебя обратно. Будь готова к эвакуации через туннели, если стену сломают.

— А… Алехандро?

— Я постараюсь уговорить его вернуться, так что наблюдай за ним. Он все равно здесь только мешает.

Только напряжение битвы могло заставить его сказать это вслух. Его глаза вспыхивают удивлением и сожалением, но я кладу ладонь ему на плечо, благодарная за его откровенность.

— Гектор, береги себя.

Но вместо того, чтобы отправиться в свои покои, я бегу в монастырь, чтобы увидеть отца Никандро.

Он весь сжался в большом зале, коленопреклоненный перед алтарем. Я встаю на колени рядом с ним.

— Ох, милое дитя, здесь должно было быть больше нам подобных, — вздыхает он. Сердце отзывается на грусть в его голосе. — Неужели народ Джойи Д'Арены так далеко отошел от пути Господнего, что не поворачивается к нему даже в такие времена?

— Возможно, положение дел еще не так отчаянно, — отвечаю я. — Возможно, они еще придут.

— Возможно.

— Отец, я тоже пришла не для молитвы.

Он испуганно смотрит на меня. Я рассказываю ему о луче света, которым атаковали наши ворота.

— Понимаете, отец? Это кровь. Они кормят кровью землю, и это позволяет им использовать амулеты.

Он смотрит на меня предостерегающе, его взгляд вдруг становится очень жестким.

— Ты хочешь попробовать сделать что-то с амулетом, который у тебя.

— Хочу. Отец, я должна попробовать.

Он резко падает ниц перед алтарем.

— Что у тебя на уме?

Приготовления занимают всего минуту. Я достаю амулет из-под одежды и гляжу на него, пока отец Никандро срезает церемониальную розу. Он жестом приглашает меня к алтарю.

— Нет, — отвечаю я. — Мы должны пойти в сад, где нас никто не увидит.

Он сомневается всего секунду, прежде чем повести меня к двери за алтарем. Монастырский сад очень мал, в нем есть только мраморный фонтан с тремя чашами и скамейка, поместиться на которой могут только двое. Мы садимся рядом, под решеткой, по которой вьется священный розовый куст. Розы не в цвету, поэтому со стеблей торчат длинные острые шипы.

Вместе мы поем «Глорифику». Правую ладонь я кладу на свой Божественный камень, левую — на амулет. Тоже Божественный камень, напоминаю я себе. И снова мне становится интересно, кто его носил. Его отделили от тела после смерти? Носитель отдал его по доброй воле, или же анимаги вырезали его из живота, пока тот кричал от боли?

Никандро так близко притягивает мою голову к своей, что наши носы едва не соприкасаются.

— Что ты ищешь, милое дитя?

Я делаю глубокий вдох, после чего изливаю все стремления моей души:

— Я ищу победы над моим врагом.

Укол глубокий и болезненный. Первая капля выступает очень быстро, и когда священник отнимает розу от моей руки, тотчас же выступают еще три. Они падают на хорошо утоптанную землю и блестят бусинами.

Пока сухая земля пьет мою кровь, я молюсь. Мысленно я отправляюсь к центру земли. Представляю, как у меня на груди амулет начинает светиться от магии. Я сосредотачиваюсь так сильно, что забываю, где нахожусь; сад в гроте, отец Никандро, ясное безоблачное небо над головой, все тает в напряжении и вызванном молитвой тепле.

Но ничего не происходит.

Я открываю глаза и смотрю на священника.

— Может, нужно больше крови? — спрашивает он скептически.

Весь воздух покидает меня, оставляя лишь разочарование.

— Если это был способ, то я должна была хоть что-то почувствовать. Я знаю, что я не колдун, но у меня живой Божественный камень! Я должна быть в состоянии что-то сделать!

Он обнимает меня за плечи.

— Может, пророчество говорит не о том, что ты должна что-то сделать. Может, оно говорит обо всех Носителях.

Я кладу ему на плечо голову.

— Это та странная мысль, о которой вы говорили мне? Которую вы не можете объяснить?

— Да, это та самая, — вздыхает он в мои волосы.

Я тороплюсь в свои покои, меня тошнит от собственной беспомощности. Залы пустынны, мои шаги отдаются в них эхом. Гектор был прав, Инвьерны не должны завладеть моим камнем. Но я ненавижу чувствовать себя бесполезной. Я хочу быть на стене вместе со всеми, носить ведра с водой и помогать раненым.

Как много времени потребуется анимагам, чтобы восстановить силы и атаковать снова? Час? День? Осада не будет долгой, вот в чем я уверена. Сердце сжимается, когда я думаю о храбрых людях из Мальфицио, о том, на какой риск они пошли, сколько жизней было потеряно. Все впустую, ибо моя стратегия предполагала затяжную осаду, выматывающую врага.

Вероятность, что Умберто погиб ни за что, невыносима.

Розарио и Мара свернулись на моей постели. Химена сидит перед незажженным камином, штопая юбку.

— Что случилось, Элиза? — спрашивает тускло Мара, как только видит меня.

— Анимаги атаковали нас, мы отбили атаку.

— Папа их всех попереубивает, — говорит Розарио.

Мы с Хименой обмениваемся печальными взглядами. Потом я плюхаюсь на кровать рядом с ним и крепко обнимаю, но он выворачивается, бросая на меня недружелюбный взгляд.

Я прикасаюсь к своим амулетам — к мертвому Божественному камню и уродливому кулону — и думаю о том, насколько пустые победы они символизируют. Я не смогла ничего добиться с Мальфицио. Я не смогла использовать свой Божественный камень против врага, как предсказывал Гомер. Наверное, спустя столетия священник покажет молодому Носителю список его предшественников, ткнет пальцем в мое имя и скажет: «Ах, да, Лючера-Элиза. Еще один бесполезный Носитель».

Я гляжу на маленького сына Алехандро. Возможно, у меня есть последний шанс сделать что-то правильно. Когда анимаги пробьют стену, кто-то должен позаботиться о безопасности принца. Я могла провалить защиту всей Джойи Д'Арена, но, может, мне удастся сохранить ее наследника.

— Химена! Нет, погоди. Мара. — Мара знает, что следует собрать. — Иди в кухни и кладовые, найди еду в дорогу. На нас четверых, чтобы хватило на две недели. Бегом!

Там должно быть огромное количество сухой еды, ведь двор Алехандро запасался месяцами.

— Мы отправляемся в путешествие? — спрашивает Розарио.

— Как можно скорее. Но я должна задержаться.

Он вздыхает.

— Потому что ты еще не нашла свои Божественные камни.

— Именно.

— Я думаю, они у княгини.

— Что? — Я ахаю. Химена вскидывает голову.

— Я трижды пытался попасть в ее комнату, но ее горничная говорила, что ей нужен отдых. Что такое ежемесячные регулы?

Я чуть не прикусываю губу.

— Это когда женщина не очень хорошо себя чувствует некоторое время.

— А. Ну, с княгиней Ариньей это происходит уже довольно долго.

Действительно, Аринья притихла. Она ненадолго появилась на моей коронации, но с тех пор я ни разу не видела ее. Интересно, сдержал ли Алехандро свое обещание приставить к ней соглядатая.

— Почему ты думаешь, что они у нее?

— Во всех других местах я смотрел.

Это имеет смысл. Когда Косме и я исчезли, Аринья определенно воспользовалась возможностью обыскать мои покои. Интересно только, взяла ли она пальму просто из вредности или она знала, что там спрятано.

— Что ж, ваше высочество, я думаю, мы должны незамедлительно навестить княгиню Аринью. — Я заговорщицки наклоняюсь к нему: — Я отвлеку ее, и ты сможешь немного покопать.

Женщина с болезненно желтым лицом и седыми волосами открывает дверь.

— Княгиня никого не принимает… О, ваше величество! — Ее реверанс неловок и очень быстр.

— Мы можем войти? — Я обнадеживающе сжимаю ладонь Розарио. А может, это я себя пытаюсь обнадежить.

Она загораживает собой дверной проем, и я не могу увидеть, что за ней.

— Ох, ваше величество, я боюсь, княгиня совсем нехорошо себя…

У меня нет на это времени.

— Я настаиваю.

— Да, госпожа, — служанка пропускает нас, склонив голову.

Я вхожу. Покои Ариньи очень похожи на мои, с большой спальней и прилегающей к ней купальной комнатой. Она предпочитает более темные тона, что меня удивляет: я всегда представляла ее окруженной воздушными пастельными оттенками.

Аринья возлежит на своей кровати с балдахином в ночной рубашке темно-сливового цвета, положив одну руку на изумрудную подушку. Она поднимает в мой адрес бокал вина, когда я вхожу.

— Ваше величество!

Из ее уст это звучит как ругательство, несмотря на то, что голос у нее довольно детский.

— Здравствуй, Аринья. — Она менее красива, чем я запомнила. Те же стройные конечности, те же искрящиеся медово-золотые глаза. Но она как старая шелуха кукурузы, внутри которой все высохло.

— Вы пришли позлорадствовать? — спрашивает она.

Я так сосредоточилась на поиске Божественных камней, что вообще не собиралась злорадствовать. Я мило улыбаюсь и отвечаю:

— Я пришла проведать старого друга.

Она хихикает в ответ, и я наконец понимаю, что она нетрезва.

— Вообще-то я собиралась обсудить с тобой кое-что. Наедине.

Мне нужно, чтобы служанка ушла из комнаты и чтобы Розарио смог начать поиск.

Аринья щелкает пальцами, и горничная исчезает за дверью.

— Вы ведь не будете против, если принц воспользуется вашей комнатой? — спрашиваю я и, прежде чем она успевает ответить, отправляю мальчика в ванную, подбодрив его пожатием руки.

Не дожидаясь приглашения, я сажусь на край ее постели.

— У меня есть несколько вопросов насчет вашего отца. Я хочу понять, почему князь Тревиньо…

Ее глаза раскрываются шире. Растерянно мигая, она смотрит на мою грудь.

— Что-то не так?

— Вот это. Откуда это у вас? — Она указывает своим бокалом, немного золотистого вина выплескивается через край и стекает по ее пальцам. Она не замечает.

Я кладу ладонь на грудь и ощупью нахожу амулеты.

— Что именно?

— Амулет Ролдана. Это принадлежит моему отцу. Вам не следует это носить.

— Теперь он принадлежит мне, с того момента, как ваш отец попытался продать меня врагу.

— Ну, конечно. Потому что вы носите Божественный камень. С вашей стороны было очень умно оставить это в тайне, когда вы в первый раз сюда приехали.

— Расскажите мне об амулете.

Она пожимает плечами. Ей трудно сосредоточиться.

Я щелкаю пальцами у нее перед носом.

— Аринья!

Она моргает.

— Амулет Ролдана. Эта вещь была первой из тех, что он сделал. Он стал знаменитым мастером ювелирных дел, и коллекционеры платят огромные деньги за его ранние работы. Моей семье это принадлежало столетиями.

Я кладу свою руку на амулет. В это нелегко поверить из-за его грубых линий, но как только я касаюсь холодного металла, Божественный камень отзывается теплом.

— Этот ювелир, — трудно скрыть дрожь в голосе, — он был Носителем?

Она смотрит на меня с очевидным презрением.

— Разумеется.

Стены как будто сходятся вокруг меня. Нет, это история Божественных камней с небывалой скоростью свивается в тугой клубок, а я в самом его центре. Это живая материя, удивляющая меня на каждом шагу.

«Все Носители — каждый в свое время», — сказал отец Никандро. Все Носители.

Маленькая, грязная ладошка тянет меня за руку.

— Может, мы уже пойдем?

Я смотрю на взволнованное лицо Розарио. Он довольно заметно двигает бровями. Надеюсь, Аринья слишком пьяна, чтобы увидеть.

— Мы дадим вам покой, княгиня. Надеюсь, вскоре вам станет лучше.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, Розарио у меня на буксире.

— Разве у вас не было вопросов? Не хотите бокал вина?

— Может, позже. — Я открываю дверь.

— Он тоже не желает говорить со мной, знаете ли. С тех пор как вы вернулись. А теперь еще и кто-то постоянно следует за мной, куда бы я… что случилось с моей пальмой?

В ту же секунду монастырские колокола подают голос — по три низких удара. Сейчас не время служб. Колокола могут значить только одно: наши ворота пробиты.

Дверь покоев Ариньи захлопывается позади нас, когда мы уже летим по коридору.

Глава 33

Мы вваливаемся в мою комнату. Розарио достает из кармана кожаный мешочек, который уже потемнел почти до черноты, земляная пыль сыплется с него на пол. Я обхватываю его, обнимаю и целую в щечку.

— Мы возьмем их с собой, — говорю я на одном дыхании. — Инвьерны никогда не получат их.

— Мы уже отправляемся в путешествие? — спрашивает Розарио.

— Да. — Если Мара не вернется теперь же, то придется уходить без нее. С пробитыми стенами в нашем распоряжении всего пара минут.

— А папа пойдет с нами?

Я забыла про Алехандро!

— Помнишь, папа может быть нужен на стене.

На самом деле все наоборот, но Розарио совсем не надо знать об этом.

Дверь распахивается, и Алехандро влетает в комнату. Его глаза широко распахнуты, а лицо испачкано сажей.

— Они прожгли ворота, — шепчет он. — Всего две атаки, и они оказались способны на это.

— Они идут сюда? — спрашиваю я.

Он нервно сглатывает.

— Остались минуты. Элиза, что нам делать?

Розарио подкрадывается из-за меня и обхватывает отцовские ноги.

— Мы уходим. Мара должна скоро вернуться с провизией. Мы уйдем через канализационные тоннели, и будем надеяться, что вода не слишком высоко.

— Но утес… нам придется карабкаться половину пути, и Розарио не слишком хорошо плавает, и…

— Мы сможем. — Я свирепо смотрю на него. — Я ухожу и забираю наследника Джойи Д'Арены с собой, чтобы хоть один из вас выжил.

Мой голос звучит грубее, чем я хотела бы, но я не обращаю внимания на укол вины. Косме была пару раз груба со мной. Это сделало меня сильнее.

Это действует на него как пощечина. Его взгляд проясняется; он кивает.

Химена молчит все это время, упорно кладя стежки на мою новую юбку, как будто нормальное завтра само собой разумеется. Она смотрит на нас поверх шитья.

— Кто-то должен прикрыть вас, пока вы будете уходить, — мягко говорит она. — Кто-то должен остаться.

Ее лицо темно, спокойно и прекрасно, и я знаю, к чему она клонит.

— Нет, — шепчу я, качая головой, не желая даже думать об этом. — Нет, Химена.

— Я смогла бы купить вам пару минут. Драгоценное время. Я знаю, что делать. Это единственный путь.

— Я не могу потерять тебя.

— Я найду тебя позже, — говорит она с улыбкой. Но мы обе знаем, что это неправда. Химена может купить нам пару минут, но она не переживет столкновения с колдуном.

Я не дам этому случиться. Она еще не понимает, какой решительной я стала.

Я бегу в атриум, где мы сложили вещи Розарио. Ему понадобятся крепкие ботинки, смена белья, перстень, который он носит на шнурке, чтобы всегда можно было доказать его личность.

Я прохожу мимо купального бассейна, и Божественный камень вдруг шлет такой горячий сигнал, что я останавливаюсь в смятении. Плитки со своими четырьмя глазками-цветочками смотрят на меня.

Моя ладонь взлетает к амулету Ролдана. Четыре скругленных выступа, как на плитке. Я снимаю цепочку с шеи и разглядываю его. Это должен быть цветочек?

Я слышу стук в дверь. Скрип петель, дверь распахнута. Выдох.

— Это верная комната? — Я не вижу говорящего, потому что присела за выступом около бассейна, но от звука этого голоса меня начинает трясти.

Я выглядываю, стоя на четвереньках, быстро смотрю в спальню и сразу прячу голову.

Мое сердце грохочет; я знаю, что выхода больше нет. Три анимага стоят около двери, их белесые волосы блестят, их амулеты сияют после недавнего кровопролития. С ними княгиня Аринья.

— Это та самая комната. Я клянусь, — говорит она. Она привела их ко мне. Следовало догадаться, что она предаст меня при первой же возможности.

— Где та, что носит на себе знак колдовства?

Никто не отвечает.

Другой голос вопит:

— Если вы не скажете нам, где носитель знака колдовства, вы будете сожжены!

Божественный камень яростно горит в моем животе.

Жар. Но ведь должен быть ледяной холод. Я смотрю на амулет у меня на ладони, на плитки рядом со мной. Все Носители… Маленькие желтые цветы с голубыми точками, по одной чернильной кляксе на лепестке. Яркий, прекрасный цвет. Цвет Божественного камня.

«Господи, скажи мне, что делать».

Лепестки амулета изогнуты. Вогнуты. Размером с Божественный камень. Камень в моем пупке вздрагивает, когда я замыкаю цепь. На ощупь я пытаюсь открыть клетку амулета, но руки дрожат.

— Я — Носитель, — это голос Мары, доносится издалека. Наверное, она встала позади них. — Вы ищете меня.

«О, Мара, нет».

Я снимаю амулет с шеи. Ногтем поддеваю замочек, он щелкает; я переворачиваю его, и древний камень падает на мою ладонь.

Злые вопросы, слишком заглушенные, чтобы расслышать. Тихий плач.

— Né es ella.

Это не она.

Я кладу Божественный камень на уродливый амулет, прижимаю к одному из вогнутых лепестков. «Господи, это то, что надо делать?» Что-то щелкает, кулон вибрирует, я отнимаю пальцы. Теперь камень вставлен в амулет, как будто сам ювелир поместил его. Мое сердце бьется с надеждой и страхом. Мне нужны те три, что достал Розарио.

Я запихиваю амулет в карман на поясе и встаю из укрытия. Надо как-то поймать взгляд Розарио, передать ему, что мне надо. Если он парализован, мне надо до него добраться.

Божественный камень вдохновляющее пульсирует теплом, но сердце бьется где-то в горле, и пальцы онемели. Я делаю шаг в спальню.

Мара стоит перед анимагом на коленях, опустив голову. Ее пальцы запутались в ее волосах.

Их амулеты сияют. Княгиня Аринья лежит в стороне. Ее ноги неестественно вывернуты, а кровь льется на каменный пол. Они собираются использовать кровь княгини, чтобы огнем добыть ответ от моей фрейлины.

— Подождите. — Я делаю шаг вперед. Химена ближе всех к двери, замерла на полушаге к Розарио. Мальчик умоляюще смотрит на меня. — Я — та, кого вы ищете.

Мой голос становится сильнее. Я все делаю правильно. Даже если я не могу достать Божественные камни, есть шанс, что если я сдамся, они пощадят моих друзей.

Один анимаг выскакивает перед Марой.

— На тебе знак?

— Если вы спрашиваете, есть ли у меня такой же камень, — я указываю на его амулет, — но только живущий в моем животе, то да. На мне знак.

Невероятные глаза анимага распахиваются шире. Я не обращаю на него внимания, ища взглядом Алехандро, пытаясь понять, удалось ли ему сбежать. Но нет, вот его голова выглядывает над краем моей кровати. Он на полу рядом с Ариньей, парализованный и принужденный смотреть на ее сломанное тело.

Их амулеты сияют ярче, пока кровь утекает в камни на полу. Осталось немного времени, прежде чем они сожгут нас всех.

— Освободите моих товарищей, и я оставлю вас в живых, — говорю я.

Анимаг, ближе всех стоящий ко мне, улыбается. Я вздрагиваю при виде его заостренных коричневых зубов.

— Ты нам совсем не угроза, — удовлетворенно говорит он.

Мои ноги дрожат, так я хочу побежать.

— В моем теле живой Божественный камень. Эта мертвая штука у тебя на шее не сравнится с ним.

Нелепый блеф. Никто не купится на это.

Но он сомневается, сузив глаза.

— Может, — продолжаю я нагло, — мне следует забрать ваши.

Я многозначительно смотрю на Розарио.

Розарио вздрагивает и легонько поворачивает подбородок в моем направлении. Он хотя бы не заморожен. Он просто притворяется, как я делала месяцы назад в палатке анимага. Прекрасный, умный мальчик! Должно быть, его защищают камни.

Но анимаг не уверен.

— Ты лжешь, — бросает он. — Если бы ты могла вызывать огонь земли, ты бы давно сделала это.

Я собираюсь для убедительного возражения. Мои руки дрожат. Я делаю шаг вперед, оказываясь перед анимагом и Розарио. Я держу голову высоко поднятой, взгляд тверд. «Воин да не убоится», — сказал Гомер в пророчестве.

— Я выжидала, — говорю я. — Ждала, пока смогу собрать больше одного камня. И посмотрите! Вот вы и тут. Целых трое.

Еще один шаг поставит меня перед Розарио. Анимаг передо мной не двигается. Надеюсь, я смогу загородить ему обзор.

— Уверена, вы слышали о том, что случилось с вашим братом. С тем, что стоял с вашей северной армией.

Я вытягиваю свою правую руку за собой, говоря это. Выворачиваю запястье ладонью кверху.

— Я сожгла его. Я использовала его собственный амулет против него и сожгла.

На миг беспокойство пробегает по фарфоровому лицу анимага, но тут же сменяется дикой улыбкой.

— Думаю, ты очень любишь своих друзей, крошка, — шипит он. — Сожгите длинную.

— Нет! — Я не вижу лица Мары, но могу представить. Представляю ее шрам на веке, решительно сжатые губы.

Розарио кладет Божественные камни в мою ладонь.

Амулеты анимагов теперь ослепительно сияют, на них больно смотреть. Один, схватив Мару за волосы, поднимает ее на ноги.

Воин да не дрогнет.

Я выдергиваю золотой цветок из кармана и вставляю Божественные камни в углубления лепестков. Они щелкают, вплавляясь туда колдовством. Луч света из амулета анимага вонзается в тело Мары, когда я поднимаю свой собственный амулет против него.

«Господи, помоги мне». Бог никогда не вмешивался, чтобы спасти жизнь того, о ком я беспокоюсь. И все же я молюсь, надеясь, что амулет сделает хоть что-то. Только один раз.

Ничего не происходит. Амулет даже не нагревается в моей руке.

Крики Мары сотрясают воздух. Внутри меня что-то обрывается.

— Стойте! — кричу я. — Я отдам вам свой камень! Только остановитесь!

Анимаг отталкивает Мару. Она обрушивается на пол, дым струится от ее одежды. Бедная Мара. Как будто ты недостаточно страдала.

Все три анимага, как один, подходят ко мне, глядя на загадочную вещь в моей ладони, их пальцы подергиваются, как лапки пауков. Слезы струятся по моим щекам. Я абсолютно провалилась. Розарио не сбежит. Анимаги получат десяток Божественных камней. Руки падают по бокам, подбородок опускается. Четыре Божественных камня должны были что-то сотворить.

Крики, шаги тяжелых ботинок, звон стали. Солдаты Джойи оказываются в дверном проеме. Анимаги испуганно отворачиваются от меня. Я быстро отступаю, все еще сжимая в руке свой неудачный амулет.

Один из анимагов хватает Химену и ставит ее перед собой, двое других закрываются телами Розарио и Алехандро. От присутствия солдат положение дел не меняется. Колдуны Инвьернов все равно получат от меня то, что им надо.

— Отпустите их, — командует мрачный голос. Лорд Гектор! Появляется нелепый проблеск надежды. Нет, это Божественный камень потеплел.

— Немедленно покиньте комнату, иначе мы сожжем ваших короля и королеву.

Божественный камень пульсирует в маниакальном возбуждении, как будто собирается фейерверком вылететь из моего живота. Я смотрю вниз, ожидая увидеть мерцание сквозь кушак. И тут я понимаю, что все это время прижимала амулет к животу.

Мой разум затуманен жаром и чувством уверенности, тело пьянит сила.

Четыре Божественных камня недостаточно. Пять — совершенное число, божественная группа.

Я переворачиваю в ладони амулет. Здесь, сзади, почти незаметно. Еще одно углубление, четко по центру.

Разумеется. Живой Божественный камень завершает божественную группу. Мой Божественный камень.

Я снимаю кушак с пояса, задираю нижний край блузки, зажимаю его в зубах. Божественный камень сияет, и я открываю рот от изумления. Свет кружится внутри него. Нет, тысячи маленьких огоньков, от белого до полуночно-синего, парят в ленивом сверкающем водовороте.

Я прижимаю уродливый амулет Ролдана к животу. Когда он щелкает, мускулы моего тела напрягаются. Колдун, держащий Химену, отталкивает ее и направляется ко мне, вперив глаза в амулет. Он тянется к нему.

— Нет! — кричит Алехандро. Он вырывается из хватки анимага и прыгает на того, что идет ко мне, на ходу вытаскивая нож из голенища сапога. Лезвие входит в спину колдуна.

Анимаг замирает на полушаге, глаза-льдинки широко раскрыты. Он падает на колени, кровь пузырится на его губах.

Двое оставшихся поднимают амулеты на короля; свет бьет вперед, врезается в его тело. Алехандро падает на пол, вопя от боли.

— Папа! — кричит Розарио.

И тут мой амулет начинает вращаться, как шестеренка на оси моего пупка.

Мое тело начинает покалывать. Водоворот света из моего Божественного камня окружает меня, вращаясь, прекрасный и пугающий. Моя кожа вдыхает энергию земли, энергию воздуха, и этим напитывает мой живой Божественный камень.

Как много силы! Я задыхаюсь, дрожу. Для моего тела ее слишком много, я не могу ее удержать. Я взорвусь, если немедленно не сделаю что-нибудь. Мой амулет вращается все быстрее.

Инстинктивно я начинаю делать то, в чем непрерывно практиковалась последние несколько месяцев: я молюсь, сильнее и отчаяннее, чем когда-либо.

«Господь всемогущий, пожалуйста, предай врагов моих в руки мои».

Водоворот света сжимается в тугой шар, маленькое синее солнце парит перед моим пупком. Я помещаю руки под ним. Несмотря на то, что воздух вокруг меня потрескивает, шар в моих ладонях прохладный. С удивлением я поднимаю его на анимагов.

Слова непрошеным потоком срываются с моих губ:

— Мой Господь со мной. Я не дрогну. Мой Господь со мной, и со мной сила Его.

Анимаги пялятся на меня в ужасе. Я понимаю, что цитирую текст на классическом языке. Я не в состоянии остановить поток слов, и мой голос становится сильнее:

— В лучах триумфа буду смотреть я, как враги мои разлетаются до самых краев земли, и Праведная Правая Рука Господа будет править вечно!

Шар света крутится. Тело наливается силой. Теперь я кричу:

— Я! Есть Праведная Правая Рука Господа! И! Я! НЕ ДРОГНУ!

Я расставляю ноги шире и поднимаю свое маленькое вращающееся солнце над головой.

Мгновение оно парит под сводчатым потолком моей комнаты, раскручиваясь быстрее и быстрее и рассыпая искры во всех направлениях.

Оглушительный грохот сотрясает все кругом, когда шар взрывается волной жара и мерцающего воздуха. Волосы сдувает с лица, юбка облепляет ноги. Окна хлопают, и стекло блестящим дождем сыплется вокруг меня.

Анимаги вопят. С ужасом и облегчением я наблюдаю за тем, как сморщившись, их тела рассыпаются в черную пыль.

И вдруг — я опустошена. Обессилена. Высушенная шелуха от девочки.

Мои колени больше не могут держать вес моего тела. Я падаю на пол, амулет отсоединяется от моего тела и закатывается под постель.

Я лежу на боку, прижавшись щекой к шерстяному коврику, взгляд блуждает. Амулет вспыхивает на своем месте еще раз, словно подмигивая, и гаснет. Я следую за ним в благословенную тьму.

Глава 34

Я просыпаюсь от резкой вспышки света.

— Элиза? — Надо мной чье-то лицо. Я быстро моргаю, но мой мозг цепляется за сон. — Элиза, ты проснулась!

— Розарио?

— Химена! Она проснулась!

Еще одна голова. Мое зрение проясняется. Все мое тело болит, как будто меня избили деревянными мечами.

— Химена? — хриплю я, едва не кашляя, так сухо у меня во рту. — Что случилось?

Она кладет прохладную ладонь на мой лоб и тихо смеется.

— Элиза, солнышко мое. Ты уничтожила анимагов.

Я издаю всхлип облегчения, вспоминая.

— Да, точно. Я сделала это.

— Этот твой амулет послал волну света или тепла, которая прошла по всему городу. В Бризадульче разбито каждое окно и все до одного зеркала. И потом анимаги просто… состарились у нас на глазах. Это была самая странная вещь из всех, что я видела! Говорят, то же стряслось с двумя оставшимися на поле боя.

Это трудно осознать. Анимаги мертвы. Слезы набухают в уголках моих глаз. Я привычно кладу пальцы на Божественный камень и посылаю Богу благодарную молитву. Камень отвечает мягким теплом.

— Мой Божественный камень! — восклицаю я. — Он живой!

— Да. Полагаю, Господь еще не закончил с тобой. — Не уверена, что я разделяю тот восторг, который слышен в ее голосе. От мысли о том, что Господу может снова понадобиться мой камень, мне становится плохо.

— Боюсь, твой амулет чувствует себя не очень хорошо, — говорит она. — Когда он упал с твоего тела, он почернел и треснул.

— Что с армией Инвьернов?

— Лорд Гектор и генерал обратили их в бегство. — Химена гладит мои волосы. — Он сказал, армия и так была деморализована твоим Мальфицио и распадалась. Без анимагов Инвьерны не могут поддерживать боевой фронт.

— А южные владения?

— Инвьерны и там отступают. Твоя волна докатилась до южного берега. Но… — Ее ладонь замирает, она глубоко вздыхает. — Есть еще кое-что.

Я резко сажусь прямо. Я вспоминаю, как слышала крики, ощущала запах горелой плоти.

— Что? Что-то с Марой? Или с Косме? У тебя новости от нее?

Ее брови печально опускаются.

— Мара и Косме в порядке. Мара отдыхает, пока заживают ее ожоги.

— Тогда…?

— Папа болеет, — говорит Розарио.

Алехандро. Я вскакиваю на ноги, Химена дает мне платье со спинки кровати.

— Болеет? — тихо спрашиваю я ее, сердце тяжело бьется от ужаса. Он спас мне жизнь. Как я спасла его несколько месяцев назад. Он убил анимага кинжалом, и за это они сожгли его.

— Тяжело ранен, — шепотом отвечает она. Все в ее лице выражает серьезность его повреждений.

— Я скоро вернусь.

Мои кости болят, пока я хромаю к двери, соединяющей наши покои. Я делаю паузу, чтобы отдышаться и успокоиться. На мой нерешительный стук дверь тотчас распахивает капитан Лючио.

— Ваше величество, — кланяется он.

— Как он?

Кулаком он растирает усталые глаза.

— Анимаг сурово его пожег, и еще осколки разбившегося окна поранили его. Кровотечение остановилось, но он очень слаб и…

Я проскальзываю мимо него, вспоминая, как разлетелось окно. Сколько еще жителей Бризадульче оказались в неудачном месте, когда ударила моя волна? Сколько еще умерли?

Алехандро лежит на спине. Половина его красивого лица, включая рот, запеленута бинтами. Остальное тело спрятано под простынями, что меня радует, потому что я бы не выдержала вида его ран. Его незабинтованный глаз щурится, когда видит меня.

— Элиза, — его приглушенный голос полон боли.

Я наклоняюсь к нему и целую в лоб.

— Алехандро, прости меня, мне так жаль.

Шумный вздох просачивается сквозь бинты.

— Не надо. Это был мой выбор.

Я глажу его бровь, запускаю пальцы в его волосы, как я часто себе представляла.

— Что ты имеешь в виду?

Он тянется к моим ласкам.

— Анимаг, что держал меня, отвлекся, — он еще раз тяжело вздыхает. — У меня не было времени размышлять. Ты была важнее.

В этот миг я чувствую к нему больше нежности, чем когда-либо.

— Ты — герой, — убежденно говорю я. — Спасибо тебе.

Он закрывает глаза, его лицо расслабляется. Я уже готова уходить, как вдруг он говорит:

— Элиза, мы ведь стали друзьями, так?

Я не уверена, но мне бы этого хотелось, так что я отвечаю ему:

— Разумеется. Точно так, как ты сказал в нашу брачную ночь.

— Хорошо. — Он вздыхает. И потом: — Аринья мертва?

— Я не знаю. Думаю, что да.

— Я любил ее.

Печаль искажает его лицо, а потом он как будто растворяется в себе. Я чувствую странное отдаление, когда он говорит:

— Позаботься о Розарио.

— Ты сам сможешь это сделать.

— Пообещай мне. Он тебя любит.

Мне следует отказать ему, чтобы вдохновить его бороться. Я должна сказать что-то, что бы дало ему надежду. А может, я должна быть честной.

— Обещаю.

— Элиза? Я мог бы полюбить тебя, если бы у нас было больше времени.

В последние моменты ясности Алехандро созывает к своей постели меня, отца Никандро и генерала Луз-Мануэля. Дрожащей рукой он подписывает эдикт, провозглашающий меня его наследницей и королевой-регентшей Джойи Д'Арены до тех пор, пока его сын не достигнет совершеннолетия.

— Когда я умру, — говорит он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать его слова, — никто не сможет оспорить твои права на трон, хоть ты и рождена не здесь.

Я бы смогла посадить Розарио на трон даже без его помощи. Теперь я знаю о себе это. Но я все равно тронута этим жестом. Мне приходится поморгать и перевести дыхание, прежде чем сказать:

— Спасибо, друг мой. Розарио вырастет, зная, что его отец был благородным до самого конца.

Мои слова, кажется, успокаивают его. Следующим утром он впадает в кому, из которой больше не выходит.

Лорд Гектор преследует подавленную армию Инвьернов до самых земель Сьерра Сангре, прежде чем вернуться домой. Он отчитывается мне в моем новом кабинете — роскошной комнате с пышными коврами и сияющими книжными шкафами, к которой я пока не привыкла. Он кладет заявление об увольнении на стол передо мной.

— Что это? — смотрю я на него удивленно.

— Ваше величество, я личный страж короля. Мой король мертв. Следовательно, я безработный. Это письмо лишь делает это официальным.

Мое сердце стучит где-то в горле. Мне невыносима мысль потерять Гектора. Незаметно для себя я к нему невероятно привязалась.

Я всматриваюсь в его лицо, но красивые черты остаются неподвижными, непроницаемыми.

— Вы так стремитесь уйти в отставку? — спрашиваю я его, колеблясь. — Вы точно хотите уйти?

Он раскрывает рот, потом снова закрывает. Переминается на ногах.

— Если вы настроены сбежать от меня, то я бы попросила вас остаться. Я… Что ж, прошу меня извинить, но… — Мои щеки горят, руки покрываются потом. — Я бы предложила вам место стража королевы.

Его ответа я жду целую вечность.

Потом его лицо расслабляется, и усы вздрагивают, потому что он улыбается.

— Это честь для меня, ваше величество.

— Слава Богу! — облегченно вздыхаю я.

Спустя три месяца после смерти Алехандро Бризадульче снимает траурные знамена, а я короную Косме королевой Басагуана, новой страны, лежащей от восточного края пустыни до подножия холмов Сьерра Сангре. Хакиан тоже здесь, вместе с отцом Алентином. Даже князь Эдуардо проделал долгий путь из своих южных владений, чтобы поприветствовать новую королеву.

Лишь папа и Алодия отклоняют мое приглашение, посылая только открытки с поздравлениями.

На той же церемонии я делаю принца Розарио кавалером Королевской Звезды за проявление храбрости и героизма в условиях повышенной опасности. Он стоит очень прямо, и его маленькая губа дрожит, когда я прикалываю орден к его перекинутому через плечо кушаку.

Многие заслужили этой чести. Возможно, сотни. Но он — идеальный представитель детей моего Мальфицио, — сирота, как и они, и такой же смелый. Он также олицетворяет надежду для всех нас, надежду на светлое будущее и сильного короля. Когда я отступаю и представляю его двору, ему оглушительно аплодируют.

Обеденный зал слишком мал, чтобы вместить всех наших гостей, так что трапеза накрыта в Зале приемов. Я приятно больна от черненой курицы с перцем, сливочного супа из картофеля и булочек с апельсиновой цедрой, когда Косме появляется передо мной со своей новой короной на голове. Она наклоняется и целует мою щеку.

— Спасибо, мой друг, — говорит она. — Я счастлива, что ошибалась насчет тебя.

Ей неловко; такое заявление дается ей нелегко. Она спешит прочь и исчезает за спинами празднующих прежде, чем я успеваю ответить ей.

Рука Химены ложится на мою талию. Вместе мы смотрим на улыбающихся кружащихся гостей.

— Видишь, солнышко, — шепчет Химена. — Бог был прав, когда выбрал тебя.

— Да, — с ухмылкой отвечаю я. — Он был прав. У Него на все был план, точно как говорила Аньяхи.

Она обнимает меня.

— Я знала, что когда-нибудь ты поймешь свою ценность. Свои достоинства.

Я качаю головой.

— Химена, он был прав, выбирая меня, но не из-за моих достоинств. — Я счастливо смотрю на своих друзей, кружащихся в танце по залу. — Ты, Косме, Гектор, даже крошка Розарио — уже готовы были стать героями.

«И Умберто», — говорит тихий голос в моей голове.

— Вам не нужно было быть избранными. Но я была никем и ничего бы не сделала, не будь этой штуки у меня в животе. Так что, видишь, Бог выбрал меня потому, что я была бесполезна.

— Но ты сделала выбор. Ты дала надежду своему народу. Ты разгадала божественный ребус, который составлялся веками. И победила врага.

Понимание камнем бьет под дых, и я даже немного вскрикиваю. Я знаю, Бог выбрал меня, потому что мне был нужен толчок, но Химена тоже права — я сама сделала выбор. Вера в Бога была не так нужна мне, как вера в себя.

— Да, я все это сделала, не так ли? — Я удивленно вздыхаю. Я любила, я потеряла, и я выжила. Я, а не камень в моем пупке. Я кладу дрожащие пальцы на Божественный камень.

Он настойчиво пульсирует.

Бог еще не закончил со мной, и я могу оказаться в еще большей опасности, чем прежде, ведь теперь весь мир знает, что я ношу Его камень. Но в данный миг я выбираю праздновать свою победу вместе с друзьями, на своем месте. Впервые за долгое время я не чувствую страха.

Content

Рэй Карсон
КНИГА ШИПОВ И ОГНЯ

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 3

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34