Роберт Лоу

Белый ворон Одина

Новгород, зима 972 года

Морозным зимним днем, когда солнце едва просвечивало сквозь свинцовую толщу небес, княжеские палачи приступили к своим зловещим приготовлениям. Они срубили и притащили подходящую сосновую жердину — ровную, гладкую, в человеческий рост высотой.

Ствол, толстый с одного конца, заметно утончался к другому краю. Палачи заострили его еще больше и щедро смазали жиром. Вслед за тем они приволокли жертву — молодую женщину, ни живую ни мертвую от ужаса. Они уложили ее лицом в снег и, широко разведя ноги несчастной, накрепко привязали их за лодыжки. После этого один из мужчин бросил ей на спину конский чепрак и уселся верхом. Его подельники тоже не теряли времени: вооружившись сыромятными ремнями, они прикрутили руки женщины к двум вбитым в землю кольям. Жертва вскинула голову и тонко, отчаянно закричала — кровь из разбитых губ закапала на снег.

— Сего дня, на восьмой год правления великого князя Владимира, — раздался громкий, распевный голос глашатая, — эта женщина мещерского племени признана виновной…

— Даника, — пробормотала Тордис так тихо, что лишь мы смогли расслышать. — Ее зовут Даникой.

Утренняя звезда — вот что означало ее имя на языке славянского племени, к которому принадлежала женщина. Бедная Даника, больше ей не суждено любоваться утренними звездами. Смертоносное заостренное жало медленно продвигалось внутрь ее извивавшегося тела. Палачи оставались глухи к пронзительным воплям своей подопечной, но при этом они бдительно следили, чтобы грубая рогожа ненароком не соскользнула с ее оголенных белых ягодиц: подобным образом они пытались оградить женское достоинство несчастной жертвы от похотливых взглядов слюнявых идиотов, затесавшихся в толпе. Напрасный труд… Палачам так и не удалось соблюсти предписанную благопристойность действа, ибо очень скоро белая рубаха женщины вся пропиталась кровью и плотно облепила ее тело.

Глубоко заблуждаются те, кто считает насаживание на кол примитивным и незамысловатым зверством. Скорее уж, это своеобразное искусство, и надо отдать должное княжеским палачам — они владели им в совершенстве.

Трое мужчин медленно, со знанием дела проталкивали заостренный кол вглубь женского тела. Вот она, злая шутка Локи: подобно опытным целителям, палачи действовали осторожно, чутко прислушиваясь — нет, не к воплям несчастной, а к собственным движениям, — дабы серьезно не повредить внутренние органы жертвы и не даровать ей слишком легкую смерть. Время от времени они ненадолго прерывали свой утомительный труд и, задыхаясь от натуги, отирая пот, обменивались короткими замечаниями — обсуждали состояние легких, сердца, печени казнимой — и давали друг другу советы. Выглядели они при этом до странности неприлично — словно любовники, склонившиеся над телом общей подруги. В какой-то миг возникла заминка — требовалось принести свежих опилок и посыпать залитый кровью снег. И то правда: не барахтаться же палачам в образовавшейся жиже. Того и гляди, поскользнешься и испортишь все дело…

Одно точное движение — и острый нож вспорол кожу над правой лопаткой женщины. В образовавшемся отверстии немедленно показалось деревянное острие, доказывая, что все было сделано грамотно: кол прошел вдоль позвоночника, благополучно миновал сердце и вышел из тела жертвы. Толпа отозвалась восторженным ревом. Куча почтенных, хорошо одетых горожан — ядро новгородского веча — одобрительно трясла окладистыми бородами. Казнь прошла успешно. Злосчастная Даника была насажена на кол, словно бык на вертел. И она все еще оставалась живой, о чем свидетельствовало слабое подергивание конечностей. Как и было задумано…

Палачи перерезали ремни, державшие женщину в распяленном виде, и вновь связали ее ноги — теперь уже вместе, у основания кола. Разумная предосторожность: это помешает жертве сразу же соскользнуть вниз по столбу. Затем палачи медленно — словно опасаясь потревожить истерзанное тело — подняли жердину и утвердили ее в заранее вырытой яме. Яму тут же забросали землей и плотно утрамбовали. Мало того, основание кола укрепили с помощью специальных подпорок. Вот теперь можно наконец перевести дух — все проделано в лучшем виде. Так сказать, в полном соответствии с законом и пожеланием уважаемого веча…

Связанные босые ноги Даники не доставали до земли, и тело под собственным весом медленно сползало вниз. Мягкие белые снежинки кружились в воздухе и падали на свеженасыпанный земляной холмик. Через три дня — а именно столько потребуется агонизирующей жертве, чтобы умереть — сугроб у ее ног основательно пропитается кровью, сделается сначала ярко-алым, а затем побуреет.

Несомненно, это была великолепная демонстрация мастерства княжеских палачей. И оставалось только восхищаться отлаженной машиной правосудия, действующей в этом городе, который сами жители уважительно величали Господином Великим Новгородом. Увы, я вряд ли мог в полной мере насладиться предложенным зрелищем, ибо сам был следующим на очереди. Мысль моя лихорадочно металась в поисках ответа на вопрос: «Что бы такого предложить правителям Новгорода, дабы убедить их держать свой жуткий кол подальше от моей трясущейся задницы?»

Возможно, погребальный курган, в котором собрано все серебро этого мира, покажется им приемлемой ценой?

1

Гестеринг, Эстергетланд, начало осени 972 года

Накануне того дня, когда мы запланировали перегонять лошадей с летних пастбищ, небо словно прорвало. Высунувшись в дверь, я наблюдал, как с моря наползает сплошная серая пелена. Северный ветер нагонял тяжелые тучи, которые изливались нескончаемыми потоками дождя. Достаточно было прислушаться к его неумолчному шуршанию — точно клубок рассерженных змей шипит, — чтобы понять: это надолго. Дождь будет идти не один день.

Внутри жизнь текла своим чередом. Торгунна только что подкинула дров в очаг и теперь устанавливала котел поближе к огню. Тонкое личико альва и могучий бюст, как у корабельной ростры — вот какова она, наша Торгунна. Эта темноволосая девица («ну, чисто гальюнная фигура», как изволил выразиться Квасир) обладала совершенно особым взглядом. Когда она, саркастически изогнув бровь, смотрела на вас своими непроницаемо-черными — точно помет старой овцы — глазами, вы невольно ощущали потребность съежиться и уползти куда-нибудь подальше. Мы все были потрясены, когда Квасир решил на ней жениться. Старина Финн, вдрызг напившийся на свадебном пиру, выразил общее мнение, сказав: «Видать, слишком долго пробыл в плавании… Ну, посудите сами, зачем такому человеку, как Квасир Плевок, жена? Вот увидите, шести месяцев ему будет достаточно. По весне он снова запросится в море, к своим гальюнным фигурам».

Рядом с ней примостилась Ингрид: длинным ножом она решительно — так что косы на плечах подскакивали — крошила капусту и украдкой бросала взгляды на Ботольва. Ну, то есть это ей казалось, что украдкой… Эта малышка — тоненькая и светловолосая, полная противоположность Торгунне — давно уже была влюблена в Ботольва и, судя по всему, дело шло к официальной помолвке.

Обе девушки были родом из соседнего хутора под названием Гуннарсгард. Торгунна приходилась сестрой Тордис, той самой, что вышла замуж за Тора Железнорукого. Согласно завещанию, обе сестры являлись полноправными хозяйками усадьбы — вот уж их старик учудил так учудил! У нас ведь испокон веку ведется, чтобы земля отходила к старшему в роду. Но делать нечего, обе сестры так и жили на хуторе, а Ингрид, двоюродная, обреталась у них в приживалках.

Помню, тогда многие завидовали Тору: мол, хорошо устроился, с тремя-то женщинами под одной крышей. Хотя те, кто помудрее, только хмыкали и качали головами. Три жены, говорили они, втрое больше беды. Тор и в самом деле одно время подумывал жениться на Торгунне — чтобы наложить лапу на все имение и жить себе припеваючи. Но тут появился Квасир и увез Торгунну в Гестеринг, а с нею заодно прикатила и Ингрид. Случилось это вскорости после того, как мы с побратимами обосновались в здешних местах.

— Ну, как оно там? — спросила Торгунна, оглядываясь на стук захлопнувшейся двери.

— Весь двор превратился в одну большую лужу, — ответил я, усаживаясь на корточках возле огня. — Знаешь, Торгунна, подбрось каких-нибудь травок в свой горшок. В такую погоду все мечтают о вкусной и горячей еде.

— Ага, все только и делают, что мечтают, — фыркнула она, — а работать никто не хочет.

Вот уж неправда! В таком месте, как наш хутор, всегда полно работы — даже если за окном льет как из ведра. В доме стоят два ткацких станка, и за ними трудится целая толпа рабынь. День-деньской они ткут рулоны вадмаля, из которого потом составят полосатый парус для «Сохатого».

Да, здесь никто не сидит без дела! Все постоянно чем-то заняты — либо шьют, либо вяжут, либо что-то мастерят из кожи или дерева. Все, даже малые дети… Так что Торгунна не права.

Правда, в настоящий миг наша детвора как раз не работала. Мальцы со всех сторон облепили могучего Ботольва и, пища на все лады, требовали от него очередной истории. В ушах звенело от их звонких голосов. Чего-чего, а детей в доме хватало. Трое мальчишек постарше были рождены нашими рабынями от прежних хозяев. За последние годы к ним прибавилось еще двое сыновей от моих побратимов… ну, и кукушонок ярла Бранда жил с нами. Постепенно помещение заполнялось людьми. Они возвращались с улицы, привлеченные запахами готовящейся еды. Серые фигуры возникали из серых сумерек, принося с собой сырость и запах непогоды. В дверях они отряхивались, смахивали дождевые капли с покрасневших носов и спешили занять место возле очага.

Шум, толчея, удушливый запах намокшей шерсти… Чтобы избежать в этой сутолоке нечаянных тычков и дружеских оплеух, я пересел в свое высокое резное кресло. Здесь меня никто не потревожит, и я могу спокойно наблюдать за моими домочадцами. Вот Ива, ирландская рабыня, пытается натянуть теплую рубаху на своего сынишку. Толстощекий карапуз отчаянно отбивается, но мать в конце концов побеждает. Пухлые ручки скрываются в шерстяных рукавах. И как раз вовремя, потому что Торгунне приспичило отправить рабыню в кладовую за мидиями. Ива уходит, бросая встревоженный взгляд на своего отпрыска — она зовет его Кормаком, — который шустро ползет в угол, облюбованный сворой охотничьих собак.

Я сижу, кутаясь в шерстяной плащ, и чувствую, как меня охватывает тоска. Ладонь сжимает рукоять рунного меча, острие которого упирается в земляной пол у меня под ногами. Я пристально разглядываю узоры, испещряющие рукоять, и все глубже погружаюсь в воспоминания. Руны эти вырезаны моей собственной рукой под руководством Коротышки Элдгрима. И все это случилось давным-давно — когда мы без сил брели по степи, унося ноги от могильника Аттилы с его чертовой кучей серебра. Вообще-то я не слишком силен в рунах… Но нанесенного рисунка мне вполне бы хватило, чтобы снова отыскать дорогу к кладу. В то самое проклятое место, затерянное посреди безбрежного Травяного моря.

Смерть товарищей и пережитый тогда ужас — всего этого мне хватило, чтобы принять решение никогда больше туда не возвращаться. Но вот зачем-то же я начертал эти знаки… Словно, в нарушение данного себе обещания, все-таки намеревался вернуться к могиле Аттилы. Не иначе, как сам Один водил моей рукой.

И я попался на этот крючок. Долгие годы я рвался и метался, пытаясь освободиться от страшного соблазна; придумывал веские причины, чтобы не вести своих людей к утраченному кладу; пытался отвлечь их с помощью грабежей и богатой добычи. Но в глубине души я всегда знал: рано или поздно этот миг настанет. Я буду вынужден вновь отправиться в то проклятое место — или же поделиться секретом с Квасиром и отпустить его в одиночку. И то, и другое было в равной степени невозможно. Ибо мы оба принадлежали к Обетному Братству, и нарушить данную клятву было для меня столь же страшно, как и вернуться в жуткую тьму могильника.

Та давняя клятва.

Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся, — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим свою клятву.

Некогда сказанные слова связали нас по рукам и ногам. Страх стать клятвопреступником в глазах божества вел нас сквозь все жизненные бури и штормы. Он толкал нас на деяния, которые когда-нибудь будут воспеты лучшими скальдами… и другие — те, что мы хотели бы навсегда погрести под ночным камнем, дабы не вспоминать и не мучиться от запоздалых угрызений совести. Всякое бывало. И все же вера в наше Братство оставалась непоколебимой. Когда мы стояли на поле боя — спина к спине — и сражались против всего света, каждый из нас знал: человек, чье плечо ты ощущаешь рядом, тебя не подведет. Он не сделает шага в сторону, не оставит один на один с врагом. Он твой побратим, а посему будет сражаться вместе с тобой до самого конца. Пока вы оба не победите… или не умрете.

Именно эта вера позволила мне проделать долгий путь от положения сопливого мальчишки до высокого резного кресла в моем собственном доме. Впрочем, кресло-то было не мое — я взял его в качестве добычи в последней схватке той войны, которую мы вели за ярла Бранда и нового короля Эйрика. Помнится, я подобрал его в доме человека по имени Ивар Штормовая Шляпа. Про Ивара рассказывали, будто ему достаточно махнуть своей волшебной шляпой, чтобы нагнать бурю на море. Что и говорить, этому недотепе, конечно же, стоило схватиться за свой магический колпак, едва только он завидел наш корабль на входе в его фьорд. Потому что полдня спустя, когда мы отчалили от берега и скрылись в безмятежно-спокойной морской дали, усадьба Ивара превратилась в кучу дымящихся угольев. Бедняга лишился всего — даже своего резного кресла.

После того набега мы и приплыли в здешние места. Толпа суровых мужчин, бывалых викингов, поселилась в старом доме, пропахшем мокрой шерстью и псиной, звеневшем от детских криков и брюзжания вечно недовольных женщин. Я потратил немало сил в стремлении сделать эти стены родными для моих побратимов, и в какой-то миг мне даже показалось, будто я преуспел в своей затее. Настолько, что я принял решение навсегда осесть здесь с дружиной… так сказать, пустить корни на местных камнях. И установить собственный рунный камень.

На свете не так уж много умелых резчиков рун. А уж таких, кто сумеет запечатлеть в камне все сложные переплетения человеческой судьбы, думаю, и вовсе можно пересчитать по пальцам. Да еще не просто запечатлеть, а так вырезать, чтоб и через тысячу лет наши далекие потомки смогли бы прочесть написанное и восхититься деяниями былых времен. А мы все, чего уж греха таить, мечтаем оставить свой след в истории. Нам хочется, чтобы весь мир знал о нас — о том, как храбро мы сражались и как страстно любили. Вот почему так ценятся опытные резчики рун. Человек, достойно владеющий волшебной магией рун, в любом доме будет почетным гостем.

Камень для нашего Обетного Братства следовало испещрить сложным клубком перепутанных рун и нанести их инструментом, столь же тонким и деликатным, как клюв морской птицы. За эту задачу взялся рунный мастер по имени Клепп Спаки. Если верить его словам, резать руны его научил человек, который сам перенял мастерство у ученика знаменитого Варина. Да-да, того самого Варина, который увековечил в камне подвиги своего погибшего сына. И сделал это так замечательно, что прославил свою местность. Достаточно сказать, что благодаря ему один из соседних хуторов получил название «Рек», что в переводе означает «камень».

Помню, когда я впервые увидел руны, вырезанные для нас Клеппом, те были совсем свеженькими и еще некрашеными. Я пробежался по ним пальцами, ощущая каменную пыль, забившуюся в нанесенные извилины. Тогда я мало что понимал в рунах. Позже, конечно, поднатаскался… но не могу сказать, что в совершенстве овладел искусством чтения рун. Волшебная магия Одина так и не открылась мне, хотя я делал неоднократные попытки ее постигнуть.

А ведь мы способны читать пальцами не хуже, чем глазами. Не спорю, это трудное дело, не всякому оно под силу. Недаром же слово «руна» переводится как «шепот» или «секрет». Да что там говорить, коли самому Одину пришлось девять долгих дней и ночей провисеть на Мировом Древе. Как известно, Всеотец пригвоздил себя копьем к Иггдрасилю — и все для того, чтобы обрести магию рун.

Рассматривая камень Клеппа, я нахожу в хитросплетении узоров и линию собственной жизни. Она стала частью истории нашего Обетного Братства, и даже сейчас, годы спустя, когда время и непогода изрядно сгладили извилины на камне (зато испещрили мое собственное лицо морщинами), я нисколько в том не сомневаюсь. Вот эта линия, к примеру, напоминает мне бешеный галоп коня по имени Хравн — того самого, что мы купили у Толстяка Барди.

О, что это был за конь! Черный, как ночь, ни единого белого волоска, он вполне оправдывал свое прозвище. Имя «Ворон»[1] приклеилось к нему подобно самому лучшему чепраку. Этот жеребец не предназначался для верховой езды, в его задачу входило лишь одно — драться и плодить потомство. Мы и приобрели-то его в надежде, что он породит династию боевых скакунов, тем самым превратив нас из простых всадников в заводчиков великолепных коней. В своих мечтах мы уже видели эти стада, пасущиеся на тучных эстергетландских лугах, которые ярл Бранд выделил нам в землях свеев и гетов — тех самых, что позднее усилиями Эйрика Победоносного преобразовались в Великую Швецию.

Хравн. Само имя этого зверя должно бы было послужить мне предостережением. Однако я слишком жаждал жить в мире и покое на этой первозданной земле. Мне даже думать не хотелось о том, чтобы снова вернуться на восток, к проклятой могиле Аттилы с его серебром. Так что я предпочел думать, будто конь по имени Ворон послан нам богами. Я счел его имя добрым предзнаменованием.

Так же, собственно, как и название дарованных нам владений. Если помните, усадьба наша именовалась Гестеринг, что переводится как Луговина Жеребцов. Чего ж лучше… Подходящее имя для прекрасной земли, раскинувшейся вдоль одного из самых живописных фьордов. Хорошая земля с отличным сенокосом и еще лучшим выгоном.

Хотя, если задуматься, то лежала она на берегу Аустрвегр-фьорда, то есть фьорда Восточного пути. И восточным этот путь назывался не по месту своего расположения, а потому, что вел на восток, в балтийские края.

И как бы ни тщились мои побратимы, но они не могли игнорировать зов Дороги китов, который постоянно доносился до них со стороны фьорда. Ежедневно я видел, как то один из них, то другой подолгу простаивал на галечном пляже. Набегавшие волны плескались у их ног, свежий ветер трепал волосы, а взгляд моих товарищей был устремлен на восток. Туда, где скрывались вдали чужие паруса. Туда, куда они сами мечтали отправиться. Ибо все побратимы знали об огромной куче серебра, похороненной в Травяном море. А ни один северянин, хоть раз ходивший в поход, не сможет долго противиться такому соблазну. Никто, даже я.

Я продолжал мрачно сидеть в своем кресле, уставясь на огонь. Со стороны могло показаться, будто я наблюдаю за домочадцами, но на самом деле я не замечал женской суеты возле очага. Голова моя была занята совсем другим. Я размышлял о камне Братства, которому полагалось бы стоять на одном месте, с годами все больше врастая в эстергетландскую землю. Думал я также о своих товарищах и о том, как горько я обманывался на их счет. Мне казалось, что они успокоились и смирились с мыслью об оседлом житье-бытье. Но теперь стало ясно: побратимы просто ждали, когда будет построен новый «Сохатый».

Окончательно я понял это в тот день, когда мы с Квасиром отправились в горную долину, где паслись по лету наши лошади. Мы ехали по тропе, и я обратил внимание, что Квасир постоянно бросает взгляды в сторону моря. А поскольку глаз У него всего один, бедняге приходилось то и дело изгибаться и поворачиваться в седле. Он смотрел поверх деревьев, которые гнулись под осенним ветром — словно принося нам вассальную клятву. И мне подумалось: вот и все мы, моряки, такие. Мы можем не замечать окрестных полей и лугов — благо те спрятаны за обступившим нас лесом. Можем даже забыть о горном кряже — великодушном великане, который верно служит нам, защищая от пронизывающих зимних ветров. Но невозможно даже на минуту позабыть о море, ведь куда бы мы ни поехали, везде ощущается его пьянящий соленый запах. Вот о чем я думал, пока наблюдал за акробатическими трюками Квасира. Он в очередной раз обернулся и встретился со мной взглядом. Лицо его тут же приняло упрямое выражение, и он поскреб щеку под повязкой, скрывавшей его мертвый глаз.

— Ну да, — пробурчал Квасир, — я люблю море. И что тут такого?

— Ты теперь женатый человек, — напомнил я. — Тебе надо научиться любить землю.

— А я думаю, — строптиво возразил он, — что моей жене придется полюбить море.

Несколько мгновений он хмурился, а затем рассмеялся вместе со мной. Увы, Торгунна была не из тех женщин, кого можно заставить чему-то учиться — если только она сама того не захочет.

Дальше мы ехали в молчании. Путь наш лежал в долину, с обеих сторон обрамленную высокими холмами. Основания холмов густо поросли деревьями, но выше лес отступал, и голые серые вершины ослепительно блестели на солнце снежными шапками. Эта зеленая долина — лучшая драгоценность в наших владениях — никогда не пересыхала в летнее время и использовалась как сезонное пастбище для лошадей. Вот и сейчас я с удовольствием посматривал в дальний конец долины — туда, где сплошной стеной стояли вековые сосны и ели.

Где-то здесь неподалеку пряталась маленькая хижина, в которой летом жили Калк с сыном — рабы, присматривавшие за нашим табуном. Лачуга так удачно схоронилась за изгибом тропинки, что мы бы, пожалуй, проехали мимо, если б не тянувшийся из трубы дымок. Заслышав стук копыт, Калк вышел нам навстречу. Одет он был в кьявал, обычную одежду траллов, которая представляет собой некую разновидность плаща — с капюшоном, но без рукавов. Фактически это два прямых полотнища, не скрепленные по бокам и застегивающиеся между ног на деревянную пуговицу. Подобно всем рабам, Калк носил эти отрепья круглый год (собственно, никакой другой одежды траллам не полагалось) и лишь в самые холодные зимы натягивал на ноги старые сапоги из грубой бычьей кожи.

Он поприветствовал нас коротким кивком стриженой головы и застыл в ожидании, задумчиво почесывая заросший щетиной подбородок.

— А где мальчишка? — поинтересовался я.

Калк откашлялся и хотел было сплюнуть, но потом, видать, вспомнил, что стоит перед своим ярлом, и передумал. Полагаю, ему трудно было привыкнуть к мысли, что такой вот зеленый юнец является его новым хозяином. Честно говоря, меня это не слишком удивляло, за последние годы я успел уже привыкнуть к подобному отношению. Мне не требовалось заглядывать в зеркало, чтобы узнать, как я выгляжу со стороны.

Узкое лицо с коротко подстриженной бородой, голубые глаза и волосы цвета пожухлого папоротника-орляка. Прическа тоже обычная для наших мест: волосы заплетены в косы и стянуты лентой на затылке. Удивляет, пожалуй, лишь телосложение: слишком уж развита у меня мускулатура для 22-летнего юноши. Эти крепкие плечи вкупе с широкой грудной клеткой красноречиво свидетельствуют о близком знакомстве с трудом гребца на драккаре. Добавьте сюда застарелые шрамы на костяшках пальцев (характерные для тех, кому пришлось изрядно поработать с мечом и щитом) и вы поймете: мальчик давным-давно успел повзрослеть и превратиться в бывалого воина. К тому же воина удачливого и богатого, которому довелось немало поездить по белу свету. Иначе откуда бы взяться этому ожерелью из серкландских монет? Серебряные монеты густо нанизаны на кожаный ремешок и завершаются подвеской в виде трех переплетенных треугольников. Это валькнут — символ могущественного Одина. Он считается довольно опасным знаком: слишком уж многие из носивших его преждевременно окончили жизнь по прихоти Одноглазого Бога.

А чтобы завершить собственный портрет, упомяну о предмете своей гордости — прекрасном рунном мече, а также о серебряных кольцах, украшающих мои пальцы. Ну и, конечно же, на шее гривна ярла — витая серебряная цепь с застежкой в виде двух драконьих голов, оскалившихся друг на друга.

Теперь вы знаете, как я выгляжу, и легко поймете, отчего старый Калк раздумал плевать мне под ноги. Он благоразумно проглотил свою вонючую слюну и двинулся нам навстречу, ухмыляясь и кланяясь на ходу.

Внезапное возвращение ярла Бранда в сопровождении толпы вооруженных мужчин вызвало немалый переполох в округе. Многие сочли за благо поспешно бежать, бросив все имущество. Их дома и наделы стали заслуженной наградой для избранного круга приспешников Бранда, и я тоже относился к их числу. Однако для таких, как Калк и его сын, мало что изменилось в жизни. Раб всегда останется рабом — кто бы ни сидел в высоком резном кресле главной усадьбы.

Тралл безмятежно болтал, пересказывая нам последние новости здешней жизни. Он согласился, что настала пора спускать лошадей с летнего выгона, сообщил, что у одного из жеребцов трещина в копыте. А также в очередной раз пожаловался на Тора Железнорукого, который снова отпускает своих кобыл пастись в нашей долине.

— Похоже, он считает эту землю своей, — высказал предположение Калк.

Мы договорились, что назавтра он погонит табун домой, и удалились, прихватив с собой захромавшего жеребца.

— Что, эта долина вправду принадлежит Тору? — спросил меня Квасир по дороге.

Я пожал плечами.

— Надеюсь, что нет. По словам Торгунны, земля является частью ее наследства. Я пользуюсь долиной на правах вашего ярла — поскольку и ты, и твоя жена живете под моим кровом. Если вам это кажется несправедливым, так и скажите. Тогда я решу, что делать. А почему ты спрашиваешь?

Квасир закашлялся, сплюнул под ноги коню и мрачно произнес:

— Тебя послушать, так это совершенно нормально — владеть целой долиной, словно парой сапог или каким-нибудь ржавым саксом. Странно как-то… порой даже не верится.

— А что ты хочешь? Чтобы эта долина перевернулась на спинку, точно домашняя сука, и подставила тебе свое травянистое пузо? Или чтоб скалы окрест оскалились в знак приветствия?

Квасир лишь раздраженно хмыкнул в ответ, и остаток пути мы проделали молча. Ехали медленно — чтобы охромевшее животное за нами поспевало, — и каждый думал свою думу. В тот день Квасир больше не заводил со мной никаких серьезных разговоров, но я постоянно ловил на себе его задумчивый взгляд. Это раздражало — как заноза, которую не можешь вытянуть. Я все ждал, когда побратим заговорит. И дождался.

На следующий день я, как всегда, сидел в своем высоком деревянном кресле и рассеянно наблюдал за Ивиным сынишкой. Малыш играл с одной из охотничьих собак: пухлыми ручонками он обнимал ее за шею, а здоровенная псина старательно вылизывала чумазую мордашку ребенка. Кормак был настолько светловолосым, что невольно закрадывалось подозрение, что сам ярл Бранд посеял свое семя в нашем доме. Вполне возможно, ибо два года назад ярл почтил нас присутствием и был принят со всеми полагающимися почестями. Некоторое время данный вопрос сильно занимал моих домочадцев, однако выяснить происхождение малолетнего Кормака не удалось. Никто ничего не знал наверняка, и меньше всех — сама Ива. Все, что нам удалось из нее вытянуть: «Было темно, и он принес с собой медовуху». Как вы понимаете, это не сильно помогло в нашем расследовании…

Квасир устроился на корточках рядом с моим креслом и некоторое время сидел молча.

— Что ты думаешь насчет Торкеля? — спросил он наконец.

В ответ я лишь пожал плечами. Я не знал, что ответить побратиму, ибо Торкель был еще одной проблемой, которая ставила меня в тупик. Оставалось лишь надеяться, что она разрешится сама собой.

Торкель объявился у нас недавно. Он приплыл на торговом кнорре Хоскунда, который прибыл с грузом разноцветных тканей, тонких ниток и иголок. Последние были столь хороши, что заставляли наших женщин ахать и охать от восторга. Торкель сошел на берег, протолкался сквозь толпу галдящих покупательниц и направился в сторону нашей усадьбы. Я смотрел, как он приближается к дому: все та же кривая улыбка на губах и жестковатый взгляд серо-стальных глаз.

В последний раз я видел эту ухмылку на бриттских берегах, на том самом клочке суши, который скотты именуют королевством Стратклайд. Тогда Торкель ушел, без боя уступив мне свое место в Обетном Братстве. Позже выяснилось, что все было подстроено заранее: мой отец смухлевал, дабы ввести меня в дружину Эйнара Черного, нашего тогдашнего предводителя. И то сказать, обмен выглядел совершенно неравноценным, кто бы на него согласился за просто так. Торкель — видавший виды воин, мне же в ту пору едва стукнуло пятнадцать. Я был совсем еще юнцом, зеленым и сырым, как свеженанесенная царапина. Однако Эйнар закрыл глаза на обман, тем самым подтвердив свою репутацию хитрого и удачливого ярла.

Помнится, тогда Торкель убрался к своей дюффлинской красотке, преисполненным самых радужных надежд. Сегодня же он сидел в моем доме, потягивал эль и рассказывал о приключившихся с ним бедах. Оказывается, с фермерством у него не заладилось, да и женщина его вскорости умерла. Торкель пытался торговать кожей и чем-то там еще, но и здесь его постигла неудача.

Итак, он решил вернуться к бывшим побратимам — и за кружкой доброго эля узнал о том, что история о серебряном кладе Атли оказалась чистой правдой. Те самые слухи, которые он в свое время поднял на смех и из-за которых, собственно, решил уйти из Братства, полностью подтвердились.

Немудрено, что в глазах Торкеля зажглись жадные огоньки.

— Тебя следовало бы окрестить Счастливчиком! — говорит Финн, и Торкель смеется — с излишней готовностью, на мой взгляд.

Он изо всех сил старается выглядеть вежливым, но я-то знаю цену такой предупредительности. Ясно как день: он просто стремится вернуть себе место в Обетном Братстве. Торкеля тоже манит греза отправиться за сокровищами Атли и обрести богатство, от которого он когда-то отказался. Уж теперь-то он не повторит прежнюю ошибку.

— С тех пор как он вернулся, — говорит Квасир, — наши парни стали заметно клониться влево.

Я непонимающе смотрю на Квасира, который невозмутимо подбрасывает тонкие щепочки в огонь. Поймав мой удивленный взгляд, он поясняет:

— Как будто на поясе у них подвешены мечи и боевые топоры.

Произнеся эти слова, он слегка отодвигается в сторону, и его место тут же занимает одна из охотничьих сук. Псина кладет голову мне на колено и грустно смотрит в глаза.

— Рано или поздно, — продолжает Квасир, — каждому мужчине приходится делать выбор. Мы достаточно послужили ярлу Бранду — без малого пять лет бороздили с ним реки Гардарики. Долгих пять лет, Орм!

— Но мы делали это по доброму согласию, — возражаю я, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног (знакомое ощущение — оно возникает всякий раз во время подобных разговоров). — И потом… ведь наша служба щедро оплачивалась! Что-то я не припомню, чтобы ты — или кто-нибудь другой — отказывался от награды.

— О, да, — соглашается Квасир, — первый год с ярлом Брандом оказался урожайным… да и все остальные были неплохи. Но вот что я тебе скажу, Орм: так на так оно и вышло! Сколько нашли, столько и потеряли. Недаром ведь про таких, как мы, говорится: трудно достается, зато тратится легко. И все же в то время мы верили: ты обо всем позаботишься. Раздобудешь для нас снаряжение и поведешь обратно в Травяное море — разыскивать могилу Атли. А ты вместо того зачем-то принял землю от ярла…

— Но нам прежде всего следовало построить драккар, ведь своего-то корабля у нас не было, — говорю я и чувствую, как предательская краска горячей волной заливает мне лицо и шею (эх, не привык я все-таки врать!). — Для этого нам требовался…

Я чуть было не сказал: «Нам требовался дом». Но вовремя осознал неуместность этого слова для людей, которые привыкли считать своим домом студеное море.

Тем не менее сдаваться мне не хотелось.

— Да ты сам припомни, — упрямо продолжал я, — пока шла война, нас с радостью принимали в любом доме, где жили сторонники ярла Бранда. Когда же война окончилась, мы стали никому не нужны. На всем побережье едва ли сыщется хоть парочка мест, где люди не разбегутся при нашем появлении. И я их не осуждаю… Кому это нужно — чтобы шайка отпетых разбойников вторгалась в их безоблачную жизнь? Так скажи мне, Квасир, ты что, предпочитаешь ночевать на снегу и питаться овечьим дерьмом?

— Да, третий год войны выдался тяжелым, — согласился Квасир. — Настолько тяжелым, что поневоле пришлось задуматься о собственной берлоге. Тогда мы были рады любому месту, которое могли бы назвать своим домом.

Вот так так! Нам действительно тяжело достался тот проклятый третий год войны против врагов ярла Бранда. Мы теряли боевых товарищей, пролилось немало крови… Но мне бы и в голову не пришло заподозрить своих побратимов в подобных мыслях. Я бросил испытующий взгляд в сторону Квасира (не шутит ли?). Но тот не смутился, не отвел глаз. Уж что-что, а в гляделки он играть умел — даром что одноглазый.

— И лишь в прошлом году мы окончательно поняли: ты цепляешься за любой предлог, ищешь причину, чтобы не идти туда, куда все мы рвемся, — в голосе Квасира послышались обличительные нотки. — Пока мы транжирили, ты старательно приумножал свои богатства. Все копил и копил… А это, согласись, странно — для такого молодого ярла, как ты.

— А что мне оставалось делать! — с жаром возразил я. — Потому и копил, что все остальные бездумно тратили. Ярл обязан кормить и вооружать свою дружину. А оружие, как ты знаешь, нынче недешево.

— О да! — усмехнулся Квасир. — Твою щедрость никто не подвергает сомнению, она давно уже вошла в поговорку. Вот только… В этом году, когда Эйрик стал риг-ярлом, тебе надо было выбирать между постройкой «Сохатого» и твоими лошадьми. И нам кажется, Орм, что ты сделал неверный выбор.

Ох, как меня задели его слова…

— Такой корабль, как «Сохатый», стоит больших денег! — вскинулся я. — Не говоря уж о том, что придется заново набирать команду… Или, может, ты собрался идти в поход за серебром пешком и в одиночку? Позволь напомнить, что от нашего Братства остались жалкие крохи — всего-то какая-нибудь дюжина человек… И двое из них в Хедебю: один начисто лишился мозгов, а другой вынужден за ним присматривать. Едва ли этого хватит, чтобы вывести в море кнорр. И уж тем более — чтобы отправиться в дальний поход!

Я разошелся не на шутку. Но Квасир легко выдержал всплеск моего негодования и, похоже, остался глух к ноткам сарказма в моем голосе. Смачно высморкавшись, он смахнул приставшую к носу соплю и безразлично пожал плечами. В его взгляде мне почудилась некая непонятная печаль, и это еще больше разожгло мой гнев.

— Беда в том, что ты пытаешься превратить оставшихся побратимов в пастухов для своих чертовых скакунов, — сказал он с презрением в голосе. — Будто у нас других дел нет, как косить для тебя сено да собирать рассыпавшихся по всему двору цыплят.

— Оно и видно, какой из тебя хозяин, — злобно огрызнулся я.

Мне и самому стало смешно: сижу, как обиженный ребенок, упорно ковыряю кончиком меча дырку в земляном полу. Тем не менее я упрямо закончил свою мысль:

— Если б ты больше обращал внимание на домашнее хозяйство, то знал бы, что цыплята у нас не бегают по двору, а сидят в курятнике!

Квасир вытер пальцы о штаны и заявил с вызовом:

— Да, не знаю… и знать не хочу, коли на то уж пошло. И никто из наших побратимов не желает разбираться в твоих цыплятах, лошадях и сенокосах. Зато они хорошо разбираются в кораблях! И именно поэтому каждый день валят лес и таскают бревна для Гизура. Ребята участвуют в строительстве нового «Сохатого фьордов». Это единственное, что их здесь держит. И не надо кивать на сложности с командой, Орм. Думаю, Торкель — лишь первая ласточка. Да у тебя отбоя не будет от желающих сесть на весла! Прошедшие пять лет не погасили блеск серебра в той чертовой куче.

— У тебя ведь теперь есть женщина!

В отчаянии я цеплялся за последний довод, ибо чувствовал: Квасир прав, и не мне спорить с его правотой.

— О чем ты думал, когда брал ее в законные жены? Или тебе так же легко уйти от Торгунны, как от лошадей с цыплятами?

Квасир поморщился, и я внутренне возликовал — видать, задел-таки его за живое. Тем неожиданнее были для меня его последующие слова:

— Как я уже говорил, Торгунне придется полюбить море.

Я только рот разинул от удивления. Он, что, собирается тащить за собой жену в земли славян, а оттуда в дикое Травяное море?

— Именно так, — подтвердил Квасир, лишив меня возможности дальше развивать наступление.

А что тут скажешь? Коли уж мужчина решился на подобный шаг, то спорить с ним бесполезно. Доносившийся с побережья перестук топоров и визг пилы выглядел сущим издевательством. Строительство близилось к завершению. Очень скоро новый «Сохатый» — последний в длинной череде славных предшественников — будет достроен. И тогда…

— На днях «Сохатый» будет достроен, — сказал Квасир (вот задница Одина, он что, читает мои мысли?), — и тогда тебе придется выбирать. Обет пока держит людей в подчинении — ну, кроме Финна, наверное. Но вечно так продолжаться не может. Ты должен решить, Орм.

Я был избавлен от необходимости отвечать, поскольку входная дверь с шумом распахнулась и впустила внутрь целую толпу. Первым ввалился Гизур, за ним — Онунд Хнуфа, Финн и Рунольв Заячья Губа. Следом шествовала наша сладкая парочка — Ботольв с Ингрид. Они шли под ручку и о чем-то ворковали.

— Если ты возьмешь для носовой обшивки более тонкие бревна, — втолковывал Гизур Онунду, корабельному плотнику, — то они будут пропускать воду, как решето.

Онунд ничего не ответил. Этот горбатый исландец и вообще-то не отличался разговорчивостью, а уж тем более, когда дело касалось строительства драккара. Он молча скинул котиковый плащ, в котором смахивал на сказочное морское чудовище, и молча уселся возле очага. Его изуродованное горбом плечо скособочилось и теперь возвышалось за спиной, подобно горе.

Люди теснились у огня, выискивали, куда бы пристроить промокшую одежду — так, чтобы и просохла, и не капала на соседа. Последним вошел Рыжий Ньяль. Он оставил дверь открытой — в комнату сразу хлынула волна влажного холода — и принялся топать ногами, счищая грязь с сапог. За что и был немедленно вознагражден порцией отменной брани от Торгунны.

— Недаром моя бабка говорила, что женский язык способен ранить не хуже боевого топора, — проворчал Ньяль, съежившись под испепеляющим взглядом хозяйки.

Ингрид на минутку отлепилась от своего Ботольва и кинулась затворять дверь. Жених ее тем временем протопал к очагу, где и расположился в окружении восторженной детворы. Они со всех сторон облепили могучего викинга и требовали очередной сказки. Улыбающийся Ботольв слабо отбивался от маленьких надоед.

— Я бы на твоем месте что-нибудь рассказал им, — сказал Ньяль. — Все равно ведь не отвяжутся. Стая маленьких волчат способна завалить огромного медведя, как говаривала моя бабка.

— Славная картинка… а, Орм? — прогудел голос у меня над ухом (это Финн незаметно подкрался к моему креслу). — Напоминает отражение в спокойной воде фьорда. Вроде и знаешь, что это не взаправду, а все равно сердце радуется.

Я бросил на него беглый взгляд, затем снова посмотрел на Квасира. Два побратима стояли по обеим сторонам от моего кресла, словно две гальюнные фигуры с носов драккаров. Подобно двум воронам у меня на плечах… Я вздохнул и снова уставился на свой меч, который продолжал углублять дырку в земле. Пальцы мои бессознательно сжимали рукоять, вращая ее то туда, то сюда.

Финн погладил по голове тоскующую суку. Он по-прежнему с улыбкой смотрел на возню Ботольва с ребятней. Боковым зрением я видел лишь половину его лица, освещенную пламенем очага. Я невольно отметил серебряные нити в его черной бороде — как раз под уродливым шрамом на месте отсутствующего левого уха. Финн лишился его в Серкланде, на той проклятой горе, где нам пришлось сражаться против бывших товарищей, нарушивших Обет.

Сердце мое болезненно сжалось. Как давно это было… И как мало осталось тех, с кем шесть лет назад я покинул родную бухту Бьорнсхавена. Как я и сказал Квасиру, едва ли наберется команда для небольшого кнорра.

— Вот и любуйся, — проворчал я, обращаясь к Финну. — И воспринимай жизнь веселее. В конце концов, мираж на поверхности воды отражает картину на берегу.

— Столь же правдивую, как и наши мечты, Орм, — загадочно произнес Финн, махнув рукой в сторону толпы, обступившей очажную яму. — Ты слишком молод, чтобы ценить семейный уют и делить свой дом перегородками. Не о том речь… уж я-то знаю, сколько тебе пришлось истратить на эту усадьбу. Подозреваю, что нынче в твоем кошельке гуляет ветер. Спасти нас может лишь груда серебра, спрятанная в Травяном море. И с этом связаны все наши мечты.

— Возможно, ты и прав, — нехотя признал я. — Но не забывай: Гестеринг — все, что у нас есть в данный миг, и именно с ним связаны мои надежды. Что касается клада, о котором ты толкуешь… Знаешь ли, Финн, зов серебра не властен над моей душой.

Не скрою, меня расстроило упоминание о моей отощавшей мошне… а еще пуще того, о разделении своего дома на клети (что, как известно, недостойно настоящего викинга).

Финн наконец повернулся ко мне. Его глаза, белыми пятнами выделявшиеся на фоне темного лица, неотрывно смотрели в мои. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Финну известен лишь один путь обретения серебра, и путь этот измерялся длиной его клинка. Горькая правда заключалась в том, что он был не одинок — все остальные мыслили так же. И лишь я один шагал не в ногу со своими побратимами.

— Тебе виднее, — пожал плечами Финн. — Но как насчет зова моря, Орм? Уж от него-то ты не можешь отмахнуться. Я же вижу, с какой тоской ты смотришь в сторону фьорда. Точно так же, как и все мы.

И снова он оказался прав. Строительство «Сохатого» близилось к завершению. И чем ближе становился этот день, тем сильнее заедала меня тоска по морю. Я пытался с собой бороться, выкинуть все мысли о соленом бризе и перекатывающихся серых валах… но от этого становилось только хуже. Так я и сказал своему побратиму.

— Да ты, никак, боишься, Убийца Медведя? — спросил Финн, и я вскинулся, почуяв в его голосе насмешку.

А может, он и не вкладывал в свой вопрос никакой колкости, и все это мне примерещилось под воздействием нечистой совести. Дело в том, что прозвище Убийца Медведя досталось мне не по заслугам. На самом-то деле я не совершал подобного подвига, но знать об этом могли только сам белый медведь да женщина-колдунья по имени Фрейдис. А оба они были давным-давно мертвы.

Как бы то ни было, приходилось признать: да, я боялся. Боялся моря, его цепкой хватки и неодолимой власти надо мной. Мне и так тяжело было жить на берегу фьорда. Всякий раз, как я слышал шум накатывающегося прибоя, меня охватывал нестерпимый зуд. Мне страстно хотелось — до боли в сердце, до дрожи в руках — взойти на борт корабля и уплыть за горизонт. Но я опасался, что выйдя вновь на Дорогу китов, я никогда уже не вернусь на берег. Услышав мое признание, Финн кивнул — так, будто он всегда это знал.

— Все верно, парень, — сказал он. — Это и есть зов вепря прибоя, и ты не можешь его не слышать. В тебе слишком много от Гуннара Рыжего для того, чтобы сидеть на берегу и ковыряться в курином помете.

Финн был одним из немногих людей, посвященных в тайну моего происхождения. Лишь он да Квасир знали, что я вовсе не Рерикссон. На самом деле меня следует называть Ормом Гуннарссоном. Ибо Гуннар Рыжий являлся моим настоящим отцом. Гуннар… Его кости медленно истлевали в пещере Денгизиха, а душа, надеюсь, пирует в светлых чертогах Вальхаллы.

Несколько долгих мгновений Финн смотрел мне прямо в глаза. Затем перевел взгляд на рукоять меча, которую я продолжал вертеть в руках.

— Странно, — произнес он наконец, — как это ты решился вырезать свои руны на рукоятке меча. Ведь ты же вроде веришь, что она охраняет тебя от ранений и болезни.

Вот теперь его голос уж точно был язвительным! Он снова вернулся к нашему давнему спору. В свое время я пришел к выводу, что своей неуязвимостью обязан рунному мечу, и поделился этой мыслью с Финном и Квасиром. Они оба не поверили и потратили немало усилий, чтобы переубедить меня.

— Чары заключены в клинке, а не в рукояти, — стал я объяснять (как делал уже неоднократно). — Навершие меча и его рукоять можно менять многажды, ведь они не главные в мече. Вся сила в лезвии.

— Ну да, ну да, — пробурчал Финн. — Недаром же он у тебя не ржавеет и не тупится… — Затем пренебрежительно хмыкнул и добавил непререкаемым тоном: — А по мне, так вся сила в руке воина, которая держит меч.

— Если б дело обстояло, как ты говоришь, — возразил я, — мы бы с тобой давно уже кормили червей.

Мы оба замолчали, припоминая испытания, через которые пришлось пройти, дабы вновь обрести утраченный меч. На память мне пришел Коротышка Элдгрим, растерявший все свои мозги в том давнем сражении. И Торстейн Обжора, который вынужден за ним ухаживать. Торстейн тогда и сам изрядно пострадал — лишился двух пальцев на левой ноге и теперь ходит, сильно прихрамывая. Не говоря уж о Ботольве, который принес в жертву свою ногу — отсеченную тем самым мечом, чью рукоять я сейчас сжимаю. Этот меч — наш ключ к груде серебра, похороненной в глубине Травяного моря. И сейчас, ощущая под рукой путеводные руны, я вспоминаю всех товарищей, что отправились вместе с нами за сокровищами Аттилы, но сложили головы по дороге.

Финн поднялся на ноги.

— Может, и так, — сказал он с тяжелым вздохом. — Наши побратимы гибли от огня и меча, их костями вымощен долгий путь от берегов Северного моря до серкландской пустыни. И все для того, чтобы быть достойными подарка, который преподнес нам Один. Подарка в виде целой горы серебра. И сейчас я слышу голос погибших товарищей, вопрошающих, чего ради они отдали свои жизни. Неужели ради того, чтобы наблюдать, как мы тут сидим и переливаем из пустого в порожнее? Не знаю, Орм, порой мне кажется, что я одним ухом слышу лучше, чем ты своими двумя.

Вот он снова и всплыл, наш давний Обет. Никуда нам от него не деться.

— Дары Одина, как правило, оборачиваются проклятием, — сказал я, чувствуя, как неубедительно это звучит.

Финн, конечно же, прав. Ни один пир не обходился без брагафулов — поминальных тостов в честь павших побратимов. Всякий раз, когда уже съедено и выпито немало, людьми овладевало скорбное настроение. И тогда в ход шли минны — специальные роги, которые поднимают в память о погибших.

И сейчас, сидя в дымной полутьме своего жилища, я не мог отрешиться от горестных мыслей. Этот дом с толстыми двойными стенами, глубоко утопленными в землю, казался мне таким надежным. Он выглядел не менее прочным, чем камень с рунами нашего Братства, тот самый, что я планировал установить во дворе. Совсем недавно мне казалось, будто дом способен защитить нас от любых превратностей судьбы — дождя и ветра, зимней стужи и осенней сырости. Но вот, поди ж ты, подуло с залива, и все наше товарищество оказалось под угрозой. Свежий ветер принес с собой запах морской соли и клочья пены, которые благополучно преодолели прибрежные утесы и теперь оседали на крышах строений. А еще он принес мощное дыхание хищного морского зверя, который яростно рычал и метался на якоре. Это он, наш недостроенный «Сохатый», стремился поскорее обрести свободу и умчаться за горизонт. Его нетерпение передалось моим побратимам и начисто лишило их покоя.

Некоторое время мы молча сидели, прислушиваясь к потрескиванию дров в очаге и шуму непогоды. Снаружи завывал ветер, колотился в двери, пытаясь ворваться в наше теплое жилище. Тем временем Ботольв, уже слегка оплывший и обремененный пивным животиком, устраивался поудобнее возле огня. Он вытянул резную деревяшку, заменявшую ему утраченную ногу, и приготовился развлекать малышню своими историями.

Сначала он рассказал детям о великом Гейрроде, о путешествии Тора в Утгард, а также о похищении молодильных яблок у могущественной Идунн. Затем последовала небезызвестная история про «виру за выдру». Тут я насторожился: сказание это, на мой взгляд, было выбрано не случайно, поскольку речь в нем шла о драконе Фафнире, кузнеце Регине и о заколдованном кладе. А это уже наводило на мысли о проклятой куче серебра, что мы обнаружили в могиле Аттилы.

Неудивительно, что по завершении истории в комнате воцарилась напряженная тишина. Положение спасли Торгунна с Ингрид, которые как раз принялись раздавать миски с готовым варевом. На какое-то время «вира за выдру» оказалась забытой. Тем более что Торгунна поймала меня на слове и не поскупилась на всяческие вкусности в своем горшке. В густом, наваристом бульоне плавали куски баранины, зайчатины, утиные крылышки, а также креветки и мидии. Торгунна заправила суп овощами, ячменем и сушеными кореньями. Я различил вкус капусты, морских водорослей, салата и даже красного вина.

— Клянусь ятрами Тора! — промычал с набитым ртом Рыжий Ньяль. — Вот это еда! Недаром моя бабка говаривала, что боги даруют каждому свое испытание: мужчинам — море, женщинам — кухню. Небось сам ярл Бранд такого не едал.

— Очень даже едал, — немедленно откликнулась Торгунна. — Мне рассказывали, будто он еще добавляет в бульон корицу. И, между прочим, следи за своим языком.

— Корицу? — удивился Гизур. — Что за ерунда… Как может корица улучшить такую еду? И без нее вкусно.

— А нам как-то раз попалось в руки целое ведро этого добра, — ударился в воспоминания Хаук Торопыга.

Я пихнул его локтем под ребра, освобождая себе местечко возле очага. Высокое резное кресло — это, конечно, хорошо. Привилегия ярла и все такое… Но куда уютнее чувствуешь себя у доброго огня в компании побратимов.

— Помнишь, Орм? — он пихнул меня в ответ (да так, что я расплескал суп из миски). — Ну, на том острове, где мы схватились с серкландскими пиратами… Мы еще тогда использовали тело мертвого дана в качестве тарана.

— Это было не в тот раз, а позже, — поправил Квасир, смахивая пивную пену с усов. — Корицу мы добыли на том острове, где столкнулись с людьми Старкада. Ну, с теми, которые попали в плен к арабам. Проклятые верблюжатники начисто отрезали им ятра вместе со всеми причиндалами. Несчастные парни от стыда лишили себя жизни. Помните, последний из них был вынужден биться головой о стенку до тех пор, пока та не треснула, как орех.

— Ого, похоже, я что-то пропустил в ваших приключениях, — голос Торкеля прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

Я старательно не обращал на него внимания. Сидел и молча хлебал из своей миски, игнорируя требовательные взгляды. Дрова постепенно прогорали, и комната очищалась от дыма — всю сизую муть вытягивало наружу сквозь дыры под карнизом. Люди насытились, и вновь потянулись бесконечные разговоры. Я слушал, как спорят Рыжий Ньяль и Заячья Губа, пытаясь припомнить, где и при каких обстоятельствах погиб тот или иной побратим. Череда бледных призраков проплывала перед моими глазами, подобно темным теням на фоне серо-стального моря.

Сзади неслышно подошла Торгунна и поправила мне волосы: закинула их за плечи и попыталась собрать в хвост.

— Вовсе не обязательно окунать волосы в миску, — вполголоса сказала она. — И кроме того… те истории, что вы рассказываете, не предназначены для детских ушей.

Финн в сердцах грохнул миской о пол и резко поднялся на ноги. Пригревшиеся собаки порскнули в разные стороны; малолетний Кормак, заливаясь счастливым смехом, пополз за ними.

— Пожалуй, пора брать этого мальца на охоту, — усмехнулся Ботольв, подхватывая ребенка на руки. — Бьюсь об заклад, он еще до зимы загонит для нас парочку оленей.

Ива благодарно ему улыбнулась, а Ингрид тут же обожгла ее ревнивым взглядом.

Финн, наблюдавший за этой мимолетной сценкой, неодобрительно покачал головой и вышел из дома, громко хлопнув дверью.

— Что это с Финном? — поинтересовался Ботольв. — Вид у него, точно у козы, проглотившей осу.

Ингрид успела уже повиснуть у него на локте, хоть и поглядывала подозрительно в сторону Ивы.

— Просто он считает, что мы неправильно живем, — пояснил Квасир, собирая куском хлеба остатки соуса (покончив с этим делом, он подставил миску одной из собак, и та принялась жадно вылизывать посудину). — Говорит, будто мы витаем в облаках и совершенно изнежились… — Он бросил в сторону жены нерешительный взгляд, но все-таки закончил свою речь: — Финну не нравится, что нас, как мальчишек, распекают за нестриженые волосы и за неосторожно сказанные слова. Он постоянно твердит, что пора бы нам отправиться на охоту за серебром.

Ботольв, понимавший, о чем идет речь, неопределенно хмыкнул. Торгунна же, очевидно, посчитала, что это обычная мужская блажь. Она лишь бровью повела и насмешливо фыркнула:

— Ну, так и отправляйтесь на здоровье… Хотя, если вы меня спросите, я скажу: неподходящее это занятие для порядочных мужчин. Но лучше так, чем маяться бездельем. По крайней мере хоть что-то в дом принесете. А то ярл Бранд вас совсем распустил — целыми днями баклуши бьете.

Торгунна сгребла в кучу грязные миски и ушла с ними, по дороге одарив меня своим характерным взглядом. Я благоразумно не стал ей возражать, ибо с детства усвоил народное присловье: существует всего лишь два способа спорить с женщиной, и ни один из них не годится.

В комнате повисло тягостное молчание.

— Сыграй-ка лучше что-нибудь веселое, — сказал я Ботольву, и тот с готовностью достал свой барабан.

Поглядев на него, Хаук выудил из мешка набор дудок, и скоро они уже вовсю гудели и гремели. Обрадованные дети пустились в пляс и принялись распевать веселые песенки. Немного погодя к ним присоединились и женщины-рабыни, облаченные в серо-коричневые вадмалевые балахоны, с льняными платочками на лбах. Понадобилось совсем немного времени, чтобы мы как-то позабыли, что перед нами презренные рабыни, облаченные в заношенные одежды. Мы видели просто молодых хорошеньких женщин, разрумянившихся от быстрой пляски. Вот она, магия музыки, никогда не перестававшая меня удивлять.

В наши дни Белый Христос забирает все больше власти. Усилиями его жрецов подобное веселье объявлено языческим предрассудком. По той же причине наши любимые барабаны попали в разряд запрещенных инструментов, а ни в чем не повинные детишки вынуждены носить позорное клеймо бастардов. А ведь в прежние времена все было иначе… Где они, эти старые добрые времена, когда Один с отеческой улыбкой взирал на нас, и каждый новый ребенок считался благословением рода!

Тем холодным осенним вечером — когда ветер ломился в двери, а со стороны фьорда сплошной стеной шел дождь — любо-дорого было посмотреть на моих домочадцев. Наверное, именно такая картинка согревает сердце любого моряка, когда он стоит на залитой водой палубе и вспоминает далекий дом. Однако радоваться нам оставалось недолго. Уверен, что уже в тот момент шутник-Один подбивал Норн вплести кроваво-красные нити в полотно нашей жизни.

Мысль эта посетила меня да так и осталась висеть, подобно охотничьему псу на горле лисицы. На душе стало неспокойно, чужое веселье больше не радовало. Я тихо вышел в ночное ненастье и отправился на конюшню. Лошади, отвыкшие за лето от тесного загона, не спали. Они волновались, тяжело переступая с ноги на ногу и пофыркивая. И пока я стоял в темноте, вдыхая запах сена и конского навоза, мне вдруг показалось, будто ночной воздух сгустился — словно меня окружила толпа невидимых призраков.

Желудок мой болезненно сжался, по коже пробежал мороз. Я явственно ощущал присутствие моих мертвых побратимов. Они смотрели на меня, в их взглядах читался безмолвный вопрос: «За что мы отдали свои жизни?»

Небо тоже поменяло цвет: от него теперь исходило какое-то призрачное свечение с красно-зелеными сполохами. Ложный огонь… Я уже видел такое прежде и потому не боялся… ну, или почти не боялся. Правильнее сказать, что таинственное это зрелище выбивало меня из колеи и вселяло в душу непонятное раздражение.

Я обернулся, услышав приближающиеся шаги. Торкель вышел из густой тени и стал рядом.

— Ведьмины огни, — сказал он, завороженно глядя на небо. — Я слыхал, будто красные сполохи отмечают то место, где умершие воины сражаются в Вальхалле.

— А мне говорили, будто они указывают на место битвы драконов. Сказывают, это плохой знак — предвещает болезнь. Или еще того хуже — войну и мор…

— Ерунда все это, парни, — громкий голос говорившего едва не заставил нас подскочить. — Ежели они что и предвещают, так только суровую зиму. Помяните мое слово, в этом году морозы будут такие, что пламя в костре замерзнет.

Обернувшись, мы увидели Финна. Он кутался в толстый зеленый плащ, дыхание легким облачком вырывалось изо рта.

— Так что нам предстоит плыть по холодному морю, — подытожил Финн, и слова его повисли в воздухе, подобно тревожным красным огням в ночном небе.

2

Ждать пришлось недолго. Один и впрямь весьма скоро принялся перекраивать нашу жизнь по своему усмотрению. Тот день начинался как обычно. Я проснулся на заре, разбуженный возней Ивы: рабыня покинула мою постель, чтобы взглянуть на своего сынишку. Я тоже поднялся и вышел из своего отгороженного закутка, которым владел на правах ярла. В доме было холодно, и люди спали прямо на полу, поближе к очажной яме, в которой еще дотлевали уголья.

Торгунна с Ингрид уже были на ногах. Одна из них дула на угли, пытаясь оживить огонь, другая бесцеремонно расталкивала рабов, посылая их за водой и дровами. Я со стоном потянулся. Нет, общаться с Торгунной, да еще в такую рань — это выше моих сил.

Завидев меня, она ненадолго оставила в покое бедных траллов и уставилась на меня. Вся ее поза — руки в боки, бровь иронично изогнута — не сулила ничего хорошего. И точно.

— Выглядишь, словно мешок с дерьмом, — сообщила мне Торгунна.

— Господин!

— Что?!

— Ты должна была сказать: «Выглядишь, словно мешок с дерьмом, господин». В конце концов, я здесь ярл.

— Понятно, — презрительно фыркнула Торгунна. — Так вот, к твоему сведению, господин… Если судить по солнцу — которое давно уже встало? — то ты проспал свой рисмал. Все приличные люди уж час как на ногах. И именно потому, что ты здесь у нас ярл, мне приходится вставать пораньше — готовить тебе чистую одежду и следить за твоей прической. Вот так-то, господин. И еще… Там тебя дожидаются какие-то люди. Они пришли с торговцем Хоскундом, искали вас с Торкелем. Говорят, его знакомые…

Я застонал еще громче, поскольку догадывался, кто такие эти люди и чего им от меня надо. Слишком длинный язык у Торкеля! Наверняка это очередные желающие сесть на весла на нашем «Сохатом».

Я сделал слабую попытку улизнуть от предстоящего разговора.

— Пусть Финн с ними потолкует. — Зевнул и добавил: — А насчет солнца я тебе не верю… Не может быть, чтобы оно взошло.

— Финна нет, — язвительным тоном сообщила Торгунна. — Они с Хегом ушли еще затемно: отправились за бревнами — как ты вчера распорядился… господин!

Говоря это, она издали швырнула мне чистую рубаху. Я поймал, принюхался — та пахла свежестью и полевыми цветами.

— Что же касается солнца, то должна тебя огорчить, Орм… Оно действительно давно уже встало, хоть, может, за облаками этого и не заметно.

Что тут скажешь? Надо одеваться и выходить к посетителям. Однако Торгунна не дала мне просто натянуть рубаху и теплые штаны. Она потребовала, чтобы сначала я ополоснулся ледяной водой.

— От тебя бы так не воняло по утрам, — выговаривала она, — если б ты всю ночь не кувыркался со своей Ивой.

— Мы что, не давали тебе спать, Торгунна? — поинтересовался я, натягивая сапоги. — Помнится, вы с Квасиром тоже поначалу сильно шумели. Настолько, что я даже решил было выстроить вам отдельный дом. Дабы все остальные могли спокойно высыпаться.

На ее щеках проступил легкий румянец, однако Торгунна не относилась к числу тех женщин, кого легко смутить. Уверенным движением она развернула меня спиной и принялась расчесывать мои волосы. Как будто я был несмышленым мальцом, а она приходилась мне мамашей. И это при том, что она всего на полгода старше меня! Я сердито оглянулся и замер — Торгунна улыбалась. И, клянусь, это была не та улыбка, которой можно долго противиться…

Однако мне сразу же расхотелось улыбаться, едва я выглянул во двор. Там, под стеной дровяного сарая, сидел Торкель, а с ним четверо незнакомцев. В руках они держали деревянные кубки с элем, на тарелке перед ними покоился рисмал — первая утренняя еда (сегодня это были хлеб и соленая рыба). Да уж, Торгунна понимала толк в гостеприимстве. Не желая будить домочадцев, она не впустила мужчин в дом, но отказать им в угощении не могла.

День выдался холодный. Последние желтые листья облетали с деревьев и, кружась, ложились на мерзлую землю. Торкель поприветствовал меня дружеским кивком и стал представлять своих приятелей, попеременно тыча в них своей мятой, перепачканной шляпой.

— Познакомься, Финнлейт из Дюффлина, — рассказывал он, — а это Оспак, Торвир и Трост Сильфра. Все они пришли узнать, не нужны ли тебе люди на новый драккар. Они хотели бы отправиться с тобой в поход, ярл. Так же, как и я.

Я рассматривал вновь прибывших. Все они выглядели бывалыми викингами. Финнлейт наверняка наполовину ирландец, остальные чистых кровей свеи. Я заметил, что у всех костяшки пальцев на левой руке отмечены старыми загрубевшими мозолями, которые образуются от постоянного трения о внутреннюю поверхность щита. Уверен, если посмотреть на их правые руки, там обнаружится множество боевых шрамов. Не говоря уж о ладонях, которые выдавали близкое знакомство с мечами и боевыми топорами. Скорее всего, в недавнем прошлом эти люди сражались против нас. Но те времена прошли, а сегодня все мы служим одному конунгу: совсем недавно он короновался в Уппсале, объявив себя повелителем свеев и гетов.

— Значит, тебя кличут Сильфрой? — обратился я к парню по имени Трост. — Для чего же ты тогда пришел ко мне?

Прозвище его переводилось как «Человек, владеющий серебром», но, как выяснилось, было не более чем шуткой. Ибо, как объяснил мне Трост, никогда у него не получалось владеть серебром — по крайней мере, надолго. Слишком уж он любил играть в кости. А пришел он ко мне, потому что слышал от Торкеля (да и от других тоже), будто этого серебра у меня видимо-невидимо. Я метнул быстрый взгляд на Торкеля, но тот лишь пожал плечами (хотя вид у него был пристыженный).

— Ступайте пока в дом, — распорядился я, — и отыщите там Квасира. Торкель вам покажет. Делайте то, что Квасир скажет… ну, и чувствуйте себя как дома. Мы действительно достраиваем корабль, и вполне возможно, что нам понадобятся люди в команду. Хотя, возможно, и нет…

Я произнес эти слова и тут же почувствовал, как ухнуло в пятки мое сердце. Впрочем, сказанного не воротишь. Да и поздно уже отмалчиваться. По всей округе шла молва, будто Орм Убийца Медведя — любимчик Одина, ведающий, где спрятана целая куча серебра — готовит корабль к походу. Уж не знаю, кто первый пустил такие слухи, но только распространялись они с той же неотвратимостью, с какой обычно вши переползают с головы на голову.

Вот с этого самого дня все и началось. Со всех сторон — даже из самых глухих углов — ко мне потянулись люди. Как, собственно, и предсказывал Квасир. Крепкие мужчины, бывалые воины, они приходили поодиночке и небольшими группами, и все хотели только одного — получить место на палубе «Сохатого». В нашем доме поселилась целая толпа малознакомых людей, и все они шумели, требовали еды и распространяли запах несвежей одежды. Немудрено, что Торгунна постоянно пребывала в дурном расположении духа. Она все реже улыбалась и все чаще устраивала выволочки рабам.

А затем настал день, которого я заранее боялся. Как-то поутру заявились Ботольв с Гизуром — оба сияли, точно начищенные горшки — и объявили, что всё: сегодня они установили ростру на носу «Сохатого». Строительство завершено!

На память мне пришел первый драккар с таким именем. Тот самый, на палубу которого меня, пятнадцатилетнего подростка, когда-то бесцеремонно втащили вместе с моими скудными пожитками. В тот миг закончилась моя жизнь среди скал и лугов Бьорнсхавена и началась новая — на фоне звона мечей и стонов умирающих. Я честно пытался воссоздать прежнюю жизнь — тихую и размеренную — в дарованном мне Гестеринге. Нарочно почти не появлялся на верфи, не желая видеть, как растет и обрастает плотью драккар. Я боялся раньше времени услышать его властный зов, который (уж я-то знал наверняка!) сорвет с места и погонит в морскую даль. И вот теперь, ощущая, как сладко заныло в груди, я четко осознал: к былому возврата нет! Все мои мечты об оседлой жизни оказались вмиг похороненными, едва только я бросил взгляд на готовое детище Хоскунда и Гизура. Зрелище это ударило меня в сердце не хуже молота Тора.

Он действительно выглядел великолепно — наш новый «Сохатый фьордов». Как и полагается настоящему драккару, он был длинным и узким, с изящными обтекаемыми линиями. От него исходил пьянящий аромат, в котором смешивались запахи горячей смолы, свежеструганой древесины и морской соли. Я стоял на деревянной пристани, специально построенной по такому случаю, и смотрел, как горделиво покачивается на волнах наш корабль. На палубе суетились люди; они натягивали на рангоутное дерево парус — огромное красно-белое полотнище, ради которого безостановочно трудились наши ткацкие станки на протяжении последних двух лет. Драккар этот съел последние остатки моего состояния, ведь за его постройку мне пришлось заплатить Хоскунду чистым серебром.

Зато уж теперь было на что посмотреть! Борта «Сохатого», равно как и гребные банки, украшал резной орнамент в виде сплошных завитков. Флюгер был посеребрен, а мегинхуф — этот толстый, сверхпрочный пояс, что крепится чуть ниже ватерлинии — позолочен. Руки моих траллов до сих пор перепачканы голубой и желтой краской, которые использовались при постройке драккара. Вот вам, кстати, и еще одна статья расходов… Знали бы вы, сколько звонкого серебра я выложил за ляпис-лазурь для голубой краски, а также охру и мышьяковую обманку для желтой. Не говоря уж о драгоценном масле, которым их разбавляли…

А посему меня не удивляли широкие улыбки, игравшие на довольных физиономиях Хоскунда и Гизура. Что касается торговца, он сможет два года безбедно существовать на те денежки, которые выманил у меня в связи с постройкой корабля. Радость Гизура была другого рода: он явно гордился результатами своего труда. Хотя, сказать по чести, так гордиться должен бы был Онунд — ведь фактически это он построил «Сохатого». Однако горбун оставался верен себе: в ответ на все похвалы он лишь издал невнятное ворчание — словно медведь, ворочающийся в берлоге.

Торгунна тоже признала, что драккар у нас вышел отменный, хоть и ворчала по поводу его бесполезности. За такие-то деньги, говорила она, можно построить новенький кнорр или вполне приличную рыбацкую лодку. Все больше пользы было бы… А уж сколько времени угрохали! Мол, за те часы, что вы ползали вокруг своего драккара, можно было вспахать не одно поле и вычистить не одну конюшню.

Торгунна много чего еще говорила, да только никто ее не слушал. Потому что ведь, в конце концов, это был не какой-то там пузатый кнорр, а «Сохатый фьордов» — с гладкими, обтекаемыми боками и носовой фигурой, увенчанной парой великолепных рогов.

Гизур смотрел на меня выжидательно, но мне не хотелось возвращаться. Сердце мое неслось по волнам, словно кораблик, подгоняемый ветром. Я ведь прекрасно понимал смысл его взгляда: настало время для проведения блота — освящения корабля с помощью ритуального жертвоприношения. Для этого обычно сводили двух жеребцов и заставляли их сражаться. Победитель схватки приносился в жертву, вслед за чем все викинги — члены будущей команды — давали священную клятву. Древний обет, который до сих пор связывает меня с оставшимися побратимами.

Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гугниром, копьем Одина, мы клянемся, — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим свою клятву.

Да, это суровый обет. Единожды принятый, он остается при тебе до самой смерти… или же до тех пор, пока кто-нибудь добровольно не заменит тебя в рядах Братства. Мена эта происходит либо через полюбовное соглашение — если оба согласны, — либо через честный поединок. Я и раньше не соглашался с теми, кто думал, будто Один вспоминает о нас, лишь когда приляжет чуток вздремнуть. Однако мне следовало бы знать: Одноглазый Всеотец вообще никогда не спит. А если даже и спит… то своим единственным глазом все равно наблюдает за нами.

Итак, я — хоть и с тяжелым сердцем — пообещал товарищам провести обряд блота, как только мы с Финном и Квасиром определимся со сроками похода.

На самом деле я отчаянно надеялся на чудо. Например, на то, что погода в ближайшем будущем изменится к худшему. Вот если б солнце окончательно спряталось за тучами, а ветер, все эти дни нагонявший с фьорда мелкую морось, усилился! Да так, чтобы все ощутили в нем зловещее дыхание Тора. Возможно, тогда мои побратимы отказались бы от своей затеи… или хотя бы отложили ее до лета. Мне оставалось только надеяться, ибо я понимал: если ярл Бранд узнает, что его подданные — да к тому же не просто подданные, а ближайшие соседи — не спросясь отправились в поход, всем нам не поздоровится. Не знаю, какую кару он для нас изберет, но уж беззаботной жизни в Гестеринге точно придет конец.

И, как всегда, я выпустил из вида одно важное обстоятельство. Забыл, что если Тор обычно метает свой молот из грозового неба, то Один, напротив, предпочитает наносить удары при ясной погоде.

А потом настал день, когда мы решили испытать драккар. В тот день весь мир, казалось, был вылеплен из серебра и олова. Северный ветер гонял барашки по зеленовато-серой глади залива, над ними с криками носились чайки. Как сказал Гизур, удачный денек для того, чтоб выяснить, насколько хорош наш парус. И действительно, ветер был достаточно силен, чтобы большую часть пути идти под парусом и таким образом избавить команду от изнурительной гребли.

Люди втаскивали на палубу свои морские сундуки и устраивали их возле уключин. Наши «ирландцы», очевидно, были не слишком опытными мореходами. Они с любопытством вертели головами, разглядывая развешенные по бортам щиты и копья.

— Мы, что, собираемся на кого-то нападать? — спросил Оспак.

Его наивный вопрос развеселил проходившего мимо Рыжего Ньяля, и тот издал короткий хриплый смешок. Остальные побратимы к нему присоединились. Уж им-то опыта не занимать, достаточно поплавали, чтобы знать: уважающий себя викинг — если он, конечно, не полный дурак — даже в нужник не пойдет без оружия.

— Вовремя сказанное доброе слово предохраняет от ненужных ран, — наставительно заметил Рыжий Ньяль. — Однако для тех, кто доброго слова не понимает, лучше припасти добрый клинок… как говаривала моя бабушка.

Я стоял на носу драккара. Свежий ветер бесцеремонно трепал мои косы, но я этого не замечал. Взгляд мой был прикован к великолепному красно-белому парусу, который постепенно надувался и натягивался у меня над головой. Наш корабль мягко взлетал на каждую встречную волну, а затем со всего размаха ухал вниз. Было слышно, как Онунд и Гизур смеются от удовольствия. Я же украдкой посматривал на Финна, который, стоя неподалеку, вертел в руках потрепанную широкополую шляпу и что-то над ней нашептывал. Поймав мой взгляд, он дернул плечом и заявил с вызовом:

— Да, я верю, будто эта шляпа скрывает целый мешок с ветрами! Знать бы еще, как с ней обращаться… Нам следовало бы разыскать старого Ивара и все у него вызнать.

Старый Ивар, лишившийся после знакомства с нами своей знаменитой шляпы — как, впрочем, и всего остального имущества, — вынужден был бежать на Готланд. И я сильно сомневался, что ему захочется делиться своими секретами с такой публикой, как мы. Я не стал говорить этого Финну. Зачем? Он и сам все понимал… Мы еще некоторое время постояли рядом. Финн продолжал поворачивать шляпу то так, то эдак и бормотал рунные заклинания, которым его научил Клепп. Я ощущал, как кожа у меня на лице натягивается и дубеет от оседавшей на ней морской соли.

Мы шли достаточно долго под парусом, дабы Гизур и Гаук убедились, что выявили все недочеты шпринтов, гафелей и прочего корабельного снаряжения. Затем мы развернулись против ветра и двинулись в сторону берега. Люди заняли свои места на веслах и принялись за работу.

Вскоре мы поймали прибрежный ветер, и грести стало легче. Корабль отлично слушался руля. Команда громкими криками «хейя!» выражала свое одобрение Онунду, построившему такое замечательное судно. Тот же, нимало не обращая внимания на бурные восторги, расхаживал по палубе и измерял уровень воды, плескавшейся под ногами у гребцов.

Довольный тем, что на сей раз мне не надо сидеть на веслах, я стоял у борта драккара и всматривался в размытые очертания далекого берега.

— Не доверяй спокойному и тихому морю, — раздался у меня над ухом гулкий голос, — ибо как раз через него ты и обретешь погибель.

Я аж подпрыгнул от испуга — словно услышал зловещий глас невидимого рифа. Но, обернувшись, увидел лишь простодушное лицо Рыжего Ньяля (тот на минутку бросил весло и отошел помочиться).

— Так моя бабка говаривала, — пояснил он, направляя за борт горячую струю.

— Ну, ты… рабский выродок! Смотри, куда льешь! — прикрикнул на него снизу Финнлейт. — Обмочишь меня, так тебе не придется выбирать море. Утоплю в каком есть…

— Это я-то рабский выродок?! — вскинулся возмущенный Ньяль.

Он развернулся, невольно направив свой могучий инструмент в сторону гребцов — оттуда немедленно послышались негодующие крики. Ньяль поспешно вернулся на исходную позицию, бормоча сквозь зубы извинения вперемешку с проклятиями Финнлейту.

— Напрасно вы относитесь к рабам с презрением, — мрачно проворчал Онунд. — Да будет вам известно, что самый лучший человек, которого я когда-либо знал, был как раз таки рабом. Из-за него-то я и покинул Исландию.

Гребцы, успевшие уже изрядно запыхаться, зашевелились, расслабились. Да и то сказать — грех было не послушать, коли сам Онунд заговорил. Горбатый исландец вообще редко открывал рот… А уж о причине, заставившей его покинуть родину, и вовсе никогда не упоминал. Так что все присутствующие навострили уши, не спуская, впрочем, взгляда с главного весла.

— История эта приключилась в местечке Гейртиофс-ферт, которое располагалось в моем родном Торснесе. Жил там некий человек по имени Гисли Кислый. Был он в наших краях пришлым — прибыл откуда-то из-за моря, потому как дома его объявили вне закона. Гисли знал, конечно, что на него объявлена охота, но покидать Торснес не собирался. Жил себе и жил… даже корабль строить заладил — меня позвал на помощь. Ну так вот, и был у него тралл по кличке Торд Заячья Душа. Звали его так, потому что был он не слишком храбрым человеком, зато бегал почище любого зайца.

Среди гребцов послышались одобрительные смешки: удачное прозвище ценилось не менее хорошего кеннинга. Финн тем временем ходил с кожаным бурдюком по рядам, предлагая гребцам воду. Желающие могли напиться прямо из его рук, не отрываясь от весел.

— Гисли был умным и осторожным человеком, — продолжал Онунд, — а посему ни на миг не расставался со своим копьем. О копье надо сказать особо. Дело в том, что было оно не простым — Гисли изготовил его из волшебного меча под названием Серый Клинок. Меч этот он самовольно присвоил и возвращать не собирался. За что, естественно, и поплатился… Хотя это отдельная история, и речь сейчас не о том.

И снова — понимающие усмешки: действительно, подобное деяние не должно оставаться безнаказанным. Вообще же, зима обещала выдаться нескучной — у старины Онунда, похоже, в запасе целый ворох исландских баек. Финн тоже заинтересовался историей. Оставив свое занятие, он подошел послушать.

— В тот вечер, о котором я говорю, Гисли с Тордом возвращались домой. Гисли, как всегда, кутался в свой любимый синий плащ. И вдруг, не доходя до усадьбы, он остановился и передал плащ рабу. В знак дружбы, как он сказал… Ну, а Торд и рад-радешенек — ночь-то выдалась темной и холодной. Пошли они дальше, но не успели далеко отойти, как на них напали трое вооруженных мужчин. Торд по своему обыкновению сразу побежал, но только на сей раз ему не повезло. Нападавшие узнали синий плащ Гисли и решили, что это он и есть.

Метнули они в него копья, и одно из них попало траллу в спину — да так, что проткнуло насквозь. Вот тогда-то Гисли — который, оказывается загодя приметил засаду — набросился на врагов и всех их убил. Оно и немудрено, ведь враги-то остались без копий, с одними только саксами.

— По мне, так правильно сделал, — заметил Финн.

Онунд в ответ пожал плечами, что выглядело страшновато — при его горбе за спиной.

— Многие так говорили, — ответил он, — но лично я бы так не поступил. Ведь он купил свою победу ценой жизни слабого и беспомощного раба. Подобные вещи не добавляют чести мужчинам. А у Гисли и так с ней было плоховато, с честью-то… Особенно после того, как он переметнулся к Белому Христу. Так что я не стал достраивать его корабль. Собрался и приехал сюда.

— Ну, и что тут такого? — заспорил Финн. — Многие перешли на сторону Белого Христа.

Онунд знал, что Финн и сам в числе этих «многих» — ему тоже довелось в прошлом числиться среди поклонников новой веры.

— Ты, наверное, толкуешь про англов и других… тех, кто живет к западу от Ютландии, — кивнул исландец. — Я слыхал, что почти все они заделались христианами и теперь не желают торговать с нами. Все это не иначе, как происки Локи. Нет ничего хорошего в том, чтобы отворачиваться от своих богов. Даже на время… даже во имя серебра.

— Вот это правильно, — поддержал его Рыжий Ньяль. — Лучше остаться без серебра, чем лишиться чести.

Он натянул штаны и с самым серьезным видом вернулся к своему веслу. Финн, хоть и чувствовал себя неуютно в этом споре, смолчать не мог.

— Прежде чем ты снова помянешь свою бабку, — прорычал он, — позволь напомнить тебе старую пословицу: отрезанный язык не злословит. Твоей бабке следовало бы научить внука этой премудрости.

Рыжий Ньяль обиженно покачал головой.

— А я-то думал: хорошему другу, что только хочешь, правдиво поведай. Но все равно, мне приятно, что ты ценишь мудрость моей бабки… и мое долготерпение.

— Не доверяй ни девы речам, ни жены разговорам, — нараспев продекламировал Финн, — на колесе их слеплено сердце.

— Чутко слушать и зорко смотреть мудрый стремится, — тут же парировал Рыжий Ньяль.

— Заткнитесь вы оба, наконец! — прикрикнул на спорщиков Квасир, и слова его вызвали взрыв хриплого смеха среди гребцов.

Я тоже невольно улыбнулся. Как приятно находиться на палубе прекрасного новенького драккара, да еще в обществе побратимов — единственной семьи, которую я знал в своей жизни. Но в тот самый миг, когда я, согретый удовольствием от удачного плавания и близостью единомышленников, готов был размякнуть, забыться и возлюбить весь белый свет… Вот тогда-то меня и настигло холодное дыхание Одина! Оно обожгло меня адским холодом и швырнуло на самый нос драккара, к величественной деревянной фигуре, увенчанной парой роскошных рогов.

Я смотрел и не мог понять. Передо мной по-прежнему лежала безбрежная зеленовато-серая гладь залива, а на горизонте виднелась голубоватая полоска берега. Но теперь в этой голубизне обозначилось отвратительное темное пятно, внутри которого зловеще подмигивал красный глаз.

И пока я тупо глядел вдаль, безуспешно пытаясь постигнуть смысл увиденного, рядом возник Финн и сделал это за меня. Сначала я заметил его мокрую бороду возле своего виска, а затем услышал хриплый, надсаженный голос:

— Дым и огонь… Это Гестеринг!

Я все еще пытался собрать воедино свои разбегавшиеся мысли, когда Финн обернулся и гаркнул во все горло:

— Гребите сильнее, мать вашу! Наш дом горит!

Они и гребли — гребли, как сумасшедшие. Облепленный пеной «Сохатый» стрелой несся к берегу, попеременно то взлетая на гребне волны, то устремляясь вниз. Те, кто не был занят на веслах, готовились к предстоящему сражению. Люди надевали шлемы, подтягивали ремни, придирчиво изучали лезвия мечей.

Поднявшаяся внутри меня паника не давала спокойно стоять на месте. Подобно пойманному зверю, метался я по палубе драккара — от «рыбы» мачты до носовой фигуры, и обратно — до тех пор, пока Квасир в сердцах не шмякнул меня своим мечом по шлему. Удар, хоть и нанесенный вполсилы, отозвался оглушительным звоном в голове. Зато он чудесным образом прочистил мне мозги и хоть отчасти вернул спокойствие.

И хотя побратим не сказал мне ни слова (да этого и не требовалось), я поймал его взгляд и кивнул в знак благодарности. Квасир усмехнулся, но глаза у него оставались бешеными. И тут я словно бы проснулся — вспомнил о своих домочадцах. В первую очередь я подумал о Торгунне. Ятра Одина! Да ведь там, в Гестеринге, осталась Торгунна, жена Квасира! А с нею вместе Ботольв, Ингрид, Ива и все остальные… Я зарычал от бессильной ярости. В голове билось только одно: кто? Кто посмел?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Да и что тут ответишь? Этим подонком мог оказаться кто угодно… У людей, занимающихся нашим промыслом, врагов больше, чем друзей. Но я проклинал себя за то, что сделал наше Братство уязвимым. О чем я только думал, когда создавал наш дом! Место, о котором все знают и на которое любой может напасть…

Гизур рычал на гребцов, которые задыхались, потели, но из последних сил толкали наш корабль вперед. Наконец днище драккара заскребло по отмели, и люди в беспорядке ринулись на берег.

Я тоже спрыгнул. Приземлился не слишком удачно, но тут же вскочил и побежал. В нескольких шагах передо мной маячили спины товарищей, из-под сапог у них фонтанчиками взлетали песок, ракушки и мелкая галька. Люди со всех ног мчались к Гестерингу, их подгоняла мысль о возможных потерях.

— Финн! — заорал я.

Тот все понял и взревел, словно олень в период гона. Сбитые с толку его диким криком, люди остановились. Нас поддержал и Квасир.

— Да погодите же, чертовы ублюдки! — завопил он на пределе своих возможностей. — Мы идем вместе! Все Братство! Как команда!

«Чертовы ублюдки» ответили дружным ревом и грохотом своих мечей о щиты. Квасир, конечно, хорошо сказал… Однако истина заключалась в том, что большинство этих людей еще не успели принести никакой клятвы. И я не был в них уверен. Да, сейчас они бежали рядом со мной… Но станут ли они с таким же рвением сражаться? Надеюсь, что да — хотя бы за свое немудрящее имущество, разбросанное по углам моего дома.

Как только мы поднялись на возвышенность, отделявшую нашу долину от моря, стало ясно: горел не Гестеринг. Наша усадьба вообще осталась в стороне! Мощная горячая волна облегчения окатила меня с головы до ног — да так, что колени задрожали. Слава богам, наш дом не пострадал! Но вслед за облегчением тут же явилось острое чувство вины — перед теми, кому повезло меньше нас.

— Гуннарсгард сгорел! — определил Квасир, поглядев в ту сторону, где поднимался в небо столб дыма. — Тор остался без усадьбы.

С Тором мы никогда особо не дружили — так, соседи… не более того. Тем не менее я собирался осмотреть его сгоревшее подворье, когда увидел Квасира: тот во все лопатки мчался в сторону Гестеринга, увлекая за собой толпу товарищей. Ну, да, конечно, у него же там жена, с запоздалым чувством вины напомнил я себе и поспешил следом.

Еще на подступах к усадьбе я услышал клацанье железа о дерево и высокий, пронзительный звон стали. А к тому времени, как я поравнялся с Квасиром и остальными, звуковой фон пополнился новыми звуками: с заднего двора доносилось молодецкое уханье Ботольва и отчаянные вопли его противников.

Недолго раздумывая, Оспак и Финнлейт бросились туда, на ходу выкрикивая древний клич своего клана: «Уи Нейллы!» Я тоже обогнул угол дома, и глазам моим предстало дивное зрелище. Потный полуголый Ботольв стоял возле навозной кучи — деревяшка, заменявшая ему левую ногу, упиралась в нижний край кучи — и рубил налево-направо своей длинной секирой. Квасир, не останавливаясь, пробежал в дом.

Какой-то тип, облаченный в свалявшуюся меховую куртку, с грозным рыком метнул в меня копье. Я так засмотрелся на Ботольва, что чуть было не пропустил бросок. Спасибо давним боевым навыкам — рука сама вскинулась, ловя чужое копье на щит. Оно воткнулось в ясеневую поверхность с такой силой, что щит едва не вывернуло у меня из рук.

Испугаться я не успел. Сказать по чести, в тот миг я вообще ничего не ощущал. Ничего, кроме безумной, всепоглощающей ярости. Злоба застилала мне глаза и толкала вперед. Я даже не стал вытаскивать собственный меч из ножен. Просто оперся ногой о щит и выдернул вражеское копье из деревяшки. С этим копьем я и пошел на «мехового» человека, который теперь остался с одним саксом. Впрочем, если судить по его свирепому виду, он отлично знал, как обращаться с боевым ножом.

Дальше мои воспоминания становятся смутными и отрывочными. Помнится, я взмахнул в воздухе древком копья и выбил сакс из рук противника. Затем сам обрушил удар, заставив его с криком отшатнуться. Слишком поздно!

Наконечник копья легко прошел сквозь грязный мех и вонзился в тело врага, куда-то в область солнечного сплетения. Тот заверещал, задергался — словно рыба, насаженная на вертел. Ноги его беспорядочно молотили в воздухе, однако это не приносило никакой пользы незадачливому воину. Я упрямо продолжал идти вперед и теснить своего противника — до тех пор, пока он не уперся спиной в стену пивоварни. Дальше отступать ему было некуда, и я с силой пришпилил его к плетеной поверхности.

Финн в конце концов оттащил меня от него. Как он позже сказал: чтобы спасти нашу пивоварню. Вид у меня был такой, будто я собирался начисто снести всю постройку. Якобы я орал на незнакомца, требуя сказать, кто он такой и как посмел напасть на Гестеринг.

Скоро появились и остальные побратимы. Выглядели они запыхавшимися, но довольными. Что касается опоздавших — тех, кому не удалось поучаствовать в драке, — то они с досады пинали тела поверженных врагов. Тех было шестеро… и все мертвы, насколько я мог судить.

Приковылял раскрасневшийся Ботольв, на лице его играла широкая улыбка.

— Ублюдки несчастные! — заключил он и смачно сплюнул на ближайшее к нему тело. — Не бери в голову, ярл. Это был обычный страндхог. Думаю, они пришли поживиться лошадьми и цыплятами. Торгунна еще раньше заметила их на лугу — недотепы пытались обхаживать наших кобыл, но делали это так неумело, что сразу было видно: не лошадники.

Я вздрогнул, почувствовав, как внутри у меня все похолодело. Торгунна… Я снова забыл о ней! Однако Ботольв так улыбался, что я сразу успокоился.

— Вот это женщина! — восхищенно проговорил он.

Но в тут к нам подошел Квасир, а с ним и Торгунна собственной персоной. К ней, как всегда, жалась Ингрид. Следом показались Ива с Кормаком на руках и двое наших траллов — Друмба и Хег.

— Они заперлись внутри, — пояснил Квасир.

— Это было вполне разумно, — кивнул Финн, бросив одобрительный взгляд в сторону Торгунны (та стояла, скрестив руки на своей пышной груди, и выглядела очень воинственно).

— Куда как разумно, — отрезала она. — Особенно когда с визитом являются ваши друзья.

— Они мне не друзья, — угрюмо огрызнулся Финн. — Я их впервые вижу. — Носком сапога он перевернул один из трупов и вгляделся в мертвое лицо. — Хотя, погоди-ка… Вот этого я, кажись, где-то видел.

— Ага, твой брат-близнец, — съязвила Игрид, — с которым вас разлучили в детстве.

Домочадцы мои выглядели, скорее, сердитыми, чем напуганными. И все же я ощущал в них какое-то беспокойство и напряжение.

— Моя сестра, — тихим невыразительным голосом напомнила Торгунна, и я снова вынужден был признать, что позабыл все на свете.

Ну, конечно же… Когда начался набег, Тордис, ее сестра, находилась вместе со своим мужем в Гуннарсгарде.

— Финн, возьми несколько надежных парней… — начал я отдавать распоряжения.

Впервые с тех пор, как я заметил грязное дымное пятно на горизонте, мысль моя работала четко и ясно. Я знал, что надо делать и в какой последовательности.

— Ботольв, останешься здесь… будешь следить за женщинами. Квасир, побудь со своей женой и присмотри за теми людьми, которых я здесь оставляю.

— Почему я? — возмутился Ботольв. — Опять мне следить за женщинами?

— Лучше последи за своим языком! — рявкнула Ингрид и неожиданно — к собственному ужасу — разразилась слезами.

Торгунна мягким движением привлекла сестру к себе и обернулась ко мне.

— Эти люди приходили за тобой, Орм, — сказала она. — Я слышала, как они выкрикивали твое имя. Словно хорошо знают тебя…

Так. Дурные новости.

— А еще, чертовы ублюдки, расстреляли нашего Хравна, — мрачно сообщил Ботольв. — Тот бросился на защиту своих кобыл, а они закидали его стрелами. Наверное, бедняга теперь ходит наподобие ежа с иголками. Если вообще ходит…

Мы с Финном переглянулись и, не сговариваясь, перевели взгляд на тело парня, который показался ему знакомым.

— Старый дружок, — пробормотал Финн.

3

Я оказался абсолютно неподготовленным к этой встрече. Он вольготно расположился возле очага в Торовом доме и, очевидно, наслаждался раскладом. Сидел, закинув ноги на лавку, и лениво ковырялся костяной иглой в зубах — выковыривал остатки жаркого, приготовленного из моей кобылы. Я почувствовал себя так, будто обнаружил на дне суповой миски кусок дерьма.

Он носил доброе свейское имя Клеркон. Беда только, что коварные карлики ревностно блюдут тайну этого имени — подобно шуму кошачьих шагов, рыбьему дыханию и прочим давно забытым в нашем мире тайнам. Имя свое Клеркон получил в честь своего отца, который был клериком. Да будет вам известно, что изначально свей называли так любого человека, худо-бедно знакомого с латынью. Это уж потом клериками стали кликать норманнов, принявших чин христианского священника.

— Ты, похоже, удивлен? — хихикнул он при виде моей вытянувшейся физиономии.

Я действительно не ожидал, что когда-либо снова увижу эти серо-голубые глаза, нос пуговкой и легкие завитушки седых волос.

В прошлом мне довелось побывать в Великом Городе, и там я долго стоял, разглядывая каменную статую. Собственно, сама статуя давным-давно раскололась на мелкие кусочки, осталась одна голова — вот ее-то я и рассматривал. В память мне врезался лукавый взгляд каменных глаз, крупные кудри да крошечные рожки среди этих кудрей. Брат Иоанн тогда объяснил мне, что это изображение греческого бога по имени Пан. А еще он рассказал, будто бог тот бегал на козьих копытцах, играл на флейте и трахал все, что движется.

И вот сейчас, глядя на своего старого знакомца, я поражался его сходству с греческим божком. Клеркон был настолько похож на Пана, насколько сын может быть похожим на отца. А он небрежным жестом подтолкнул мне скамейку и пригласил садиться — как будто принимал гостя в собственном доме. Я невольно оглянулся по сторонам в поисках Тора и Тордис, истинных хозяев усадьбы. Вместо них я разглядел темные мужские силуэты за спиной Клеркона. Неверный свет потрескивавших поленьев на мгновение высветил злобные ухмыляющиеся хари и холодный блеск оружия. Все ясно, Клерконовы приспешники. Я и без того мог бы догадаться об их присутствии. Слишком уж хорошо был мне знаком едкий запах мужского пота — еще бы, потрудились на славу! — и аромат жареной конины, который распространялся по всему дому.

Мог ли я предполагать, что попаду в такую переделку, когда часом раньше покинул свою усадьбу и с дюжиной товарищей двинулся в сторону Гуннарсгарда? Уже издали мы разглядели, что дела на хуторе обстоят не так уж плохо: сгорели коровник и пекарня, сам же дом, слава богам, не пострадал. Пройдя еще немного, мы наткнулись на тело Торова раба. Старик Фланн валялся в луже собственной крови, а над ним склонился человек в проржавевшей кольчуге и каких-то меховых отрепьях. Он явно искал, чем бы поживиться, однако, завидев нас, бросил свое занятие и поднялся на ноги. Ну, и видок у него был, доложу я вам! Словно прошлогодний труп поднялся из могилы… Незнакомец вытер об штаны окровавленные руки и спросил:

— Ты ярл Орм?

Я отметил, что говорит он с сильным финским акцентом.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — в свою очередь поинтересовался я.

Незнакомец пожал плечами.

— Меня звать Стоор, и я служу человеку, который желает тебе добра! — голос его звучал громко и торжественно — как у настоящего герольда. — Он хотел бы тебя видеть… вон в том доме. А я здесь для того, чтобы доставить ярла в целости и сохранности.

— Да пошел ты! — немедленно взвился Финн, возмущенный его наглостью.

Он бы еще много чего наговорил — о коварстве врага и о глупости человека, который собственными ногами идет в расставленную западню, — но я успокаивающим жестом положил ему руку на плечо, и Финн умолк. Мы посмотрели друг другу в глаза, а затем я пошел за Стоором.

Усадьба Тора, обычно такая чистая и уютная, превратилась в настоящее волчье логово. Мысль эта копьем пронзила мое горло и заставила мои бедные ятра съежиться и вдавиться в нутро…

— Как приятно снова встретить старого приятеля! — продолжал разливаться Клеркон. — Надеюсь, сегодняшние недоразумения не помешают возобновлению нашей дружбы? Ты ж понимаешь, подобное случается в страндхоге. Люди начали гоняться за цыплятами, немного увлеклись… ну, сам знаешь, как это бывает. Тем не менее мы не собирались никого убивать… Да и ущерб твоему дому, согласись, невелик.

Я прекрасно понимал смысл его речей. Имелось в виду, что смерть шестерых его людей вполне искупает тот ущерб, который нанесен моим табунам. Клеркон потребовал выпивки, и Тордис немедленно явилась на его зов. Не глядя на меня, она поставила кубок с элем на стол. Я обратил внимание, что Тордис как-то сжалась, вроде даже в росте уменьшилась. Из ее кос, обычно закрученных в аккуратные баранки на висках, выбивались черные локоны.

— Где Тор? — спросил я; она моргнула раз или два, но ничего не сказала.

С коротким смешком Клеркон кивнул своим людям, и те выдвинули из темноты деревянную скамейку, к которой был привязан Тор. Лицо его превратилось в один сплошной синяк. Губы были напрочь разбиты и наводили на мысль о растрескавшемся кровяном пудинге. Но хуже всего обстояло дело с ногами. Судя по тому, как неестественно они были вывернуты, бедняге никогда уже не придется ходить.

— Полагаю, тебя не слишком волнует судьба твоего незадачливого соседа? — ухмыльнулся Клеркон. — Моим ребятам всего-то и требовалось, что немного хлеба и сыра… ну, и куда свои клювы окунуть, конечно. Так что этот дом нас вполне устроил.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал я, обращаясь к Тору.

Его единственный уцелевший глаз яростно сверкнул.

— Это твоя вина, — прорычал он сквозь распухшие губы. — Твое племя… Твои друзья… Ты привел их сюда.

Клерконовы головорезы рассмеялись, будто услышали нечто смешное. Тор бессильно уронил голову на грудь. Я смотрел на его лысую макушку и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Эти люди не являлись моими друзьями, но все равно он был прав: во всем виноват только я один. Прежде всего, в том, что притащил в здешние места своих побратимов — морских разбойников, долгое время живших грабежом — и поселил их рядом с мирными бондами. А также в том, что долгое время ничего не предпринимал, надеялся выйти сухим из воды.

Надеяться-то я надеялся, но, похоже, на сей раз просчитался. Ярл Бранд, конечно же, узнает о случившемся и наверняка будет недоволен. Скорее всего, он сокрушенно вздохнет и подумает, что от нас одни неприятности. И то сказать, кому нужны воины, когда война закончена? Тем более такие, что болтаются по его землям, пугают порядочных людей и навлекают на них всяческие беды.

Моя беда сидела напротив меня и улыбалась глумливой улыбкой греческого бога Пана. Небрежным жестом Клеркон подтолкнул ко мне свою тарелку с застывшими кусками мяса. Я никак не откликнулся на его приглашение.

— Что, совсем не голоден? — издевательским тоном спросил он. — А жаль, очень вкусная конина.

Если он хотел меня разозлить, то вполне добился своего.

— Надеюсь, ты припас достаточно серебра со своих прошлых набегов, — процедил я сквозь зубы. — Потому что эта конина дорого тебе обойдется, Клеркон. Ярл Бранд взыщет с тебя за каждый съеденный кусочек. Так же, как и я. У меня уже руки чешутся… И тебе придется заплатить кровавую цену, чтобы унять мой зуд.

Клеркон лишь вяло отмахнулся от моих слов:

— Полагаю, оно того стоило. Так сказать, оправданный риск. — Затем посмотрел на меня, прищурившись, и добавил: — Готов поспорить, что пара кобыл для тебя не такая уж большая потеря. Мне рассказывали, будто у тебя в запасе целая гора серебра.

Так я и знал. До него тоже дошли слухи о кладе Аттилы. Именно они и привели Клеркона в наши края. Я давно знал этого человека. Мы оба сражались на стороне ярла Бранда, не раз вместе хаживали в страндхоги. И я еще тогда обратил внимание: с Клерконом никто не поддерживал дружбы. Даже такие грубые и жестокие люди, как мои товарищи, почему-то сторонились его. Словно зачумленного…

— Люди много чего рассказывают, — пожал я плечами. — Вот уж не предполагал, что ты веришь в детские сказки.

— Так оно и есть, — усмехнулся Клеркон, — в сказки я не верю.

Он играл со мной, как кошка с мышкой — то отпустит, то снова придавит когтем.

— Но вот что я тебе скажу, юный Орм, — продолжал он. — Я никогда не любил священников. Если помнишь, в прошлом чертовы священники едва не рассорили нас напрочь. Так сказать, развели нас по разным углам… Но есть среди них один, который может снова свести нас вместе — как друзей. Как компаньонов.

Мое левое колено непроизвольно дергалось, и я ничего не мог с этим поделать. Воздух в помещении был спертым, казалось, загустел от людского дыхания, запахов жареного мяса и терпкого мужского пота. Клеркон видел, что я нахожусь в замешательстве. Злость боролась во мне с любопытством, порожденным его словами. В свое время мы действительно схлестнулись с ним не на шутку. Причиной стали два пленных христианских священника, над которыми измывался Клеркон. Я долго наблюдал за его попытками доказать несостоятельность христианской веры — в частности, он заставлял несчастных пленников держать в руках раскаленное железо, — и в конце концов мне это надоело. Надо сказать, Клеркон и впрямь терял чувство меры, когда доходило до жрецов Белого Христа. Сведущие говорили, что у него на них личная обида. Мол, отец Клеркона был одним из них и бросил его еще в раннем детстве.

— И о каком священнике речь? — поинтересовался я.

— Да есть один… Я так понимаю, вы с ним старые знакомые. Помнишь, был такой маленький ручной священник у Брондольва Ламбиссона, правителя Бирки?

— При чем тут Бирка? — осипшим голосом спросил я. — Ее уж давно не существует. Ламбиссон и священник сгинули вместе с ней.

Улыбка на его губах стала совсем уж неуместной, ибо глаза смотрели жестко и непреклонно.

— Верно, — кивнул Клеркон. — Бирка сильно поуменьшилась в размерах — так мне показалось, когда мы наведывались туда в последний раз. Крепость сгорела, теперь там и смотреть не на что. Но мы все равно ее снова сожгли.

Внезапно Клеркон скинул ноги с лавки и выпрямился.

— К твоему сведению, Ламбиссон жив, — сообщил он, — хоть и не сказать, что вполне здоров. То же самое можно сказать и про священника: жив-здоров, правда, выглядит еще гаже, чем прежде.

Вывалив все это на меня, Клеркон снова развалился на лавке. Улыбка его теперь больше смахивала на злобный оскал, глаза же оставались холодными и расчетливыми.

— Тебя, наверное, интересует, откуда я это знаю, — сказал он все с той же странной, будто приклеенной улыбкой. — Отвечу: Ламбиссон заплатил мне за то, чтоб я приволок этого священника к нему. В прошлом году мы с Брондольвом встретились в Альдейгьюборге и обо всем столковались. Я отыскал святошу в Готланде… и, кстати, это было совсем несложно. А знаешь, почему? Потому что этот придурок — его зовут Мартином — ходил и всех расспрашивал про ярла Орма и Обетное Братство. Не знаешь, с чего бы ему тобой интересоваться?

Я, конечно же, знал… И меня бросило в жар при мысли о том, что еще мог разнюхать Клеркон. Именно эти двое — Ламбиссон и Мартин — отправили нас на поиски проклятого клада Аттилы. Все это старая история… В ту пору во главе Обетного Братства стоял Эйнар Черный, а я был всего лишь зеленым юнцом, только-только вступившим в его дружину.

Что же касается священника, о котором говорил Клеркон, то он оказался хитрой бестией. По сути, он использовал алчность Ламбиссона в собственных целях. В отличие от властителя Бирки, его не интересовало серебро Аттилы. Он охотился за некой христианской реликвией — а именно, за Святым Копьем. Тем самым, которое некогда пронзило бок Белого Христа, распятого на кресте. Теперь это копье хранится в моем морском сундуке: лежит себе, уютно устроившись рядом с изогнутой саблей, сделанной из его наконечника. А вышеупомянутый Мартин по-прежнему тоскует по своей реликвии. Уверен, он готов пройти огонь и пламя Муспелля, лишь бы добраться до своего Святого Копья. С ним-то все ясно. Остается выяснить, что движет Ламбиссоном. Для чего ему понадобился Мартин? Не станет Брондольв просто так платить деньги за голову никчемного священника. Не иначе как задумал месть…

Все эти мысли вихрем промчались в моей голове и, наверное, отразились на лице. Во всяком случае, улыбка Клеркона сделалась еще более злобной.

— Возможно, этот священник желает получить свою долю серебра из клада Аттилы? — предположил он. — Ходят слухи, что ты все-таки обнаружил его, Убийца Медведя.

— Если и так, то дорогу к кладу знаю лишь я, — вырвалось у меня.

Не знаю, почему я так сказал. В тот миг мне казалось, что я выбрал верный тон. Один свидетель, я не собирался злить Клеркона. Меньше всего на свете мне хотелось увидеть, как побелеет кожа у него вокруг рта, а глаза застит кровавый туман. Однако результат получился прямо противоположный. На лице Клеркона появилась гримаса, которая совсем уж не походила на улыбку.

— Да нет, ярл, ты не единственный, — прошипел он. — Видишь ли, до всей этой возни со священником я выполнял еще одно задание Ламбиссона. Мне пришлось по его просьбе съездить в Хедебю и разыскать там парочку твоих друзей. На ту пору я знал лишь, что ранее они принадлежали к вашему Братству. Лишь позже выяснилось, что им тоже известна дорога к кладу. К сожалению, я уже успел передать их Ламбиссону.

Коротышка Элдгрим и Торстейн Обжора. Их имена громом прозвучали в моей голове, и я вскочил на ноги, прежде чем сообразил, что делаю. Скамейка с грохотом отлетела прочь.

В следующее мгновение Клеркон тоже был на ногах. Однако, судя по всему, нападать он не собирался. Более того, вскинул обе руки в успокаивающем жесте.

— Спокойно, Орм! — проговорил он. — С твоими дружками все в порядке. Ламбиссон велел доставить их живыми и здоровыми, что я и проделал. Тогда мне было все равно… И лишь недавно я допер, что все это как-то связано с сокровищами Атли. Выходит, не такая уж ерунда все эти разговоры про горы серебра, спрятанные в Травяном море. А коли так, то я тоже хотел бы получить свою долю. К сожалению, приходится признать: хитрец-Брондольв нас опередил.

— Нас? — охрипшим голосом переспросил, нет, прокаркал я.

— Именно, дружище! Вдвоем мы сумеем добиться успеха.

Клеркон говорил нарочито дружелюбно — словно успокаивал лающую собаку в чужом дворе.

— Ламбиссон собрал целую толпу народа… Слишком много для нас с тобой. А вот, если мы вдвоем…

— Боюсь, слово «вдвоем» нам не подходит.

Я старался не показывать виду, но внутри у меня все сжималось при одной лишь мысли о том, что они могли учинить над Коротышкой Элдгримом и Обжорой Торстейном. Им же неведомо, что оба совершенно бесполезны. Торстейн Обжора ничего толком не знал. Что касается Коротышки Элдгрима, то он, конечно, помогал мне вырезать путеводные руны на мече и мог кое-что запомнить. Но, к несчастью, в голове у него с некоторых пор царил полный кавардак — как в рабочей корзине у неряшливой женщины.

— С твоей стороны не слишком разумно отказываться от моего приглашения, — сказал Клеркон, пристально глядя мне в глаза (он по-прежнему улыбался, но я видел, каких усилий ему стоило сохранять улыбку на лице).

— Да я, скорее, отправлюсь куда-нибудь с бешеной собакой, чем с тобой, Клеркон! — выпалил я.

Что, кстати, являлось чистой правдой. Другое дело, что вряд ли мне стоило говорить подобное в тех обстоятельствах. Результат не замедлил сказаться. Тут же раздался скрежет стали — чей-то клинок покинул ножны. Клеркон прервал нашу игру в «гляделки» и со вздохом выпрямился.

— Ну, что ж… Видимо, с моей стороны было глупо надеяться на сотрудничество. Придется пойти по другому пути. Давай сделаем так: ты расскажешь мне все, что знаешь, а я взамен пощажу твоих людей.

— Сдается мне, что у тебя кишка тонка для таких дел, Клеркон!

Я верил, что так оно и есть — иначе с какой бы стати ему со мной торговаться?

— Боюсь, что сегодня я тебе ничего не расскажу, — издевательским тоном добавил я.

— Не того боишься, — прорычал взбешенный Клеркон (лицо у него пошло пятнами, а глаза сделались совсем бешеными). — Мальчишка! К тому времени, как я с тобой покончу, ты будешь валяться у меня в ногах и умолять, чтоб я тебя выслушал.

Все, состязание в остроумии закончено. Резким движением я выхватил меч из ножен. В следующий миг Клеркон последовал моему примеру. И не он один… Темнота заполнилась свистом высвобождаемых клинков. Звуки эти напомнили мне шипение, с каким змея устремляется на беззащитную, оцепеневшую от ужаса мышь.

А затем кое-что произошло. Входная дверь с грохотом распахнулась, впустив поток угасающего дневного света. От неожиданности все мы замерли — словно нас застали за каким-то непотребством.

— Твоя стража никуда не годится, Клеркон! — пророкотал знакомый голос, и в дверном проеме обозначилась коренастая фигура Финна. — Так что, считай, я оказал тебе услугу, освободив от таких дерьмовых людей!

С этими словами он зашвырнул в комнату некий предмет. Тот пролетел над очажной ямой и шлепнулся на стол, угодив прямо в блюдо с остатками жаркого. Во все стороны полетели огрызки мяса и застывший жир. Предмет подскочил, подобно тряпичному мячику, прокатился по столу и упал аккурат на колени Клеркону. Тот вздрогнул от неожиданности и отпрянул — предмет брякнулся на пол. Лишь по выпученным глазам можно было узнать в этом окровавленном, измочаленном куске плоти человеческую голову. Стоор. С того места, где раньше находилась шея, капала водянистая сукровица. Пронзительно взвизгнула женщина. Тордис… Я бросил взгляд в ее сторону и увидел, что та стоит, зажмурившись и закусив кулак.

— Тордис, — позвал я и протянул к ней руку.

Она посмотрела на меня, затем перевела взгляд на мужа, и я с внезапным ужасом осознал: она не бросит Тора — а мы не сможем унести безногого калеку.

Я прикинул, не стоит ли просто схватить женщину в охапку и силой вытащить из дома. Однако после секундного колебания я отказался от этой идеи. Если мы потерпим неудачу (а, скорее всего, так и будет), то дадим важное преимущество Клеркону. Уж он-то дознается, что Тордис приходится сестрой Квасировой жене, и сумеет использовать данное обстоятельство против меня. Мне совсем не хотелось делать Тордис разменной монетой в грязных играх Клеркона. Для нее же будет безопаснее, если он останется в неведении относительно ее родственных связей. Финн, похоже, тоже это понимал. Мягким движением он коснулся моего предплечья — рука его оставила кровавый отпечаток — и сказал:

— Я думаю, нам пора, ярл Орм.

Мы стали пятиться к выходу: я впереди, Финн за моей спиной. Тускло блеснул на свету клинок Финнова меча — он называл его Годи, Законоговоритель. Сейчас острие Годи было нацелено на Клеркона и ораву звероподобных рыл у него за спиной. Под этим надежным прикрытием мы и выскочили наружу, к долгожданной безопасности. Но даже тогда, в миг наивысшей радости — когда мы оба возликовали и невольно испустили протяжный вздох облегчения, — вкус вновь обретенной свободы был для меня отравлен горьким металлическим привкусом.

Я не мог отделаться от мысли, которая свербела в мозгу: волчьи стаи стягиваются, привлеченные запахом богатой добычи в виде серебра Аттилы. Коротышка Элдгрим и Обжора Торстейн — пленники одной из этих стай. Тордис оказалась в руках другой.

Добравшись до дома, я, прежде всего, выставил стражу, а затем собрал побратимов на альтинг. Торгунна подала нам вечернюю еду, но все были слишком возбуждены и озабочены, чтобы наслаждаться трапезой. Держа оружие под рукой, мы расселись вокруг очага и принялись держать совет.

Ботольв — молодой и горячий — настаивал на том, чтобы собрать все силы и ближайшей же ночью напасть на логово Клеркона. Ему не терпелось поскорее покончить с пришлыми наглецами. В противоположность ему Квасир занимал более осторожную позицию. Он предлагал запереть Клеркона в Гуннарсгарде, блокировав все входы и выходы, а тем временем обратиться за подмогой к ярлу Бранду. Торгунна хотела знать, что мы намерены предпринять для освобождения ее сестры. Ингрид просто рыдала.

Финн отмалчивался, не принимая участия в спорах. Разок он вышел из дома, чтобы проверить посты. Так я, во всяком случае, решил и в душе порадовался его предусмотрительности. Вернувшись, Финн ничего не сказал, а молча уселся в тени.

В тот миг я не обратил на это внимания, слишком занятый собственными размышлениями. Беспокойно ерзая в своем резном кресле, я пытался выработать хоть какой-то план действий.

Было ясно, что нападение на Гуннарсгард ничего хорошего не даст. Неминуемо завяжется схватка, и пока мы будем драться, никто не помешает Клеркону избавиться от пленников. С другой стороны, сейчас они пользуются относительной свободой и могут попытаться бежать.

Лишний раз мозолить глаза ярлу Бранду мне тоже не хотелось. Он-то, может, и пришлет подмогу, но неизбежно задумается: а какая ему с нас польза? Живет на его землях шайка морских разбойников, слоняется по всей округе, пугает мирных жителей своими мечами… вот, теперь еще затеяли воевать с чужаками. Не лучше ли разогнать весь этот сброд и разом избавиться от связанных с ним проблем? Было у меня и дополнительное соображение. Полагаю, ярл Бранд не обрадуется, узнав, что я, оказывается, много лет скрывал от него тайну гробницы Аттилы. Да не просто скрывал, а беззастенчиво лгал, когда в ответ на все расспросы утверждал, будто рассказы о серебре Атли не более чем пустые выдумки.

Да уж, тут поневоле задумаешься… Глубоко внутри вызревала мысль, от которой мне самому становилось тошно: а не согласиться ли на сделку с Клерконом?

— Сегодня ночью надо быть настороже, — развивал тем временем свой план Ботольв. — Мало того, что сам по себе Клеркон хитрая лиса, так он еще и держит при себе этого Квельдульва.

По слухам, Квельдульв — а имя его переводится как Ночной Волк — приобретал необычные способности во время полнолуния. Некоторые даже утверждали, будто он становился не вполне человеком…

В этом месте Финн насмешливо хмыкнул, и все невольно посмотрели в его сторону. Он по-прежнему сидел поодаль и невозмутимо выбирал лакомые кусочки из своей миски. Ботольв выжидательно умолк, а Ингрид, воспользовавшись наступившей паузой, принялась его пилить — мол, нельзя класть деревянную ногу так близко к огню, того и гляди загорится.

— Вижу, ты не согласен со мной, Финн Лошадиная Голова? — миролюбиво спросил Ботольв (хоть и было видно, что он раздражен — как брюзжанием Ингрид, так и насмешкой Финна).

Финн не спеша отправил в рот кусок хлеба с подливкой, прожевал и лишь потом высказался:

— Вы, похоже, совсем сбрендили… коли позабыли, кто мы такие на самом деле. — Лицо его казалось багровым в отблесках огня, хриплый голос напоминал воронье карканье. — Ну-ка прикиньте: что бы мы сами делали на месте Клеркона?

В комнате воцарилось гробовое молчание. Ботольв посмотрел на Квасира, а Квасир — на меня (я отметил, что в последнее время у него появилась забавная привычка в минуты удивления по-птичьи склонять голову набок). Слова Финна, как громом, поразили нас. Действительно, как же мы раньше-то не подумали? Все одновременно вскочили на ноги, чтобы бежать к дверям. Рабыни испуганно завизжали, Кормак разревелся, встревоженная Торгунна схватилась за длинную вилку для мяса.

— Поздно куда-то бежать, — остановил нас Финн, — все уже произошло. Я нарочно выходил на улицу, чтобы убедиться.

— И ничего не сказал?! — накинулся я на него, хоть и сознавал, что мы бы все равно ничего не успели сделать.

Квасир выскочил-таки на улицу. Торгунна отвесила пару оплеух верещавшим рабыням и потребовала, чтоб ей немедленно объяснили, что происходит.

Хлопнула входная дверь, впустив клубы сырого воздуха. Квасир вернулся обратно и мрачно кивнул мне.

— Да что там творится? — сорвалась на крик Торгунна. — На нас что, напали?

Никто на нас не нападал… да и не собирался. Клеркон поступил так, как поступил бы любой здравомыслящий викинг, обнаруживший, что все пошло не по плану.

Пока Квасир давал объяснения Торгунне, а затем успокаивал и утешал ее, я вышел на свежий воздух — туда, где клубился туман и завывал осенний ветер, нагонявший облака на луну. В воздухе пахло дождем и мокрой землей. Все как обычно… Однако сегодня эти привычные запахи были приправлены едким привкусом дыма, а небо на горизонте — там, где полагалось быть усадьбе Тора — зловеще алело.

Заря только занималась, когда мы вчетвером — я, Финн и Квасир с Торгунной — выехали из дома. Мы направлялись в ту сторону, где мглисто-серое предрассветное небо было замарано вороньими перьями дыма. Подъехав ближе, мы увидели, что Гуннарсгарда больше нет. Он превратился в груду тлевших углей. Тело Фланна валялось на прежнем месте, на нем пировала стая ворон, которая нехотя взмыла в воздух при нашем появлении. Впрочем, далеко лететь им не пришлось. К их услугам были останки Стоора — окровавленные туловище и голова. Помимо этих двоих, на пепелище обнаружился всего один труп, привязанный к скамье и изрядно обгоревший.

Торгунна молча соскользнула со своей кобылы. Мокрое платье плотно облепило ее ноги и пузырилось на коленях — казалось, будто она одета в толстые мужские штаны. Осторожно ступая, она прошла туда, где некогда располагалось ее родное жилище, и остановилась над искореженным телом. Слегка подавшись вперед, она долго всматривалась в жуткие останки, затем выпрямилась и сказала:

— Тор.

Я согласно кивнул. Действительно, это выглядело осмысленным. Именно так и должен был поступить Клеркон: забрал жену и рабов Тора, а также все ценности, какие обнаружились в доме. Самого же Тора с перебитыми ногами бросил, как ненужный балласт.

Торгунна наклонилась и что-то подняла с земли. Затем развернулась и зашагала обратно, к тому месту, где я сидел на коне.

Женщина коснулась моего колена, и я почувствовал, как дрожит ее рука — словно птичка бьется в кулаке. Когда Торгунна разжала пальцы, я увидел вещь, которая привлекла ее внимание. На черной, перепачканной сажей ладони лежал обрывок кожаного ремешка с костяной пластинкой. Корявыми рунами на ней было нацарапано: «Я принадлежу Тору». Я вспомнил: подобные пластины Тор навешивал на шею своим рабам — на тот случай, если кому-то из них вздумается сбежать. Теперь все они перешли в собственность Клеркона. Он погрузил рабов на свой драккар «Крылья дракона», очевидно, намереваясь продать на ближайшем рынке. Всех… и не только рабов.

Итак, Клеркон повел себя обычным образом — захватил добычу и удалился восвояси. Небось сидит сейчас в укрытии, грызет ногти и размышляет, как бы выведать у меня тайну клада. По крайней мере ясно, что он так ничего и не узнал про Тордис. Ибо если б узнал…

— Мы отправимся вслед за моей сестрой, — заявила Торгунна.

Я посмотрел на Квасира. Тот ответил мне долгим взглядом и кивнул. На Торгунну и смотреть не требовалось… И без того ясно: она не спрашивала, а утверждала. Так что мне ничего другого не оставалось, как тоже кивнуть.

— Хейя! — воскликнул Финн, и я мог бы поклясться, что в голосе его послышалось ликование.

4

Море напоминало цветом мокрый сланец. В воздухе висела непреходящая морось, дождевые капли оседали на гребешках волн и обвисали на них мокрыми лошадиными гривами. Где-то далеко впереди — там, где серо-стальное небо сходилось с серо-свинцовой морской гладью — лежали земли, населенные племенами эстов и води.

Сколько туда добираться? Два дня… Три… Никто толком не знал. Говоря о дневном переходе, мореходы обычно имеют в виду расстояние в тридцать морских миль. Но это для приличного корабля, к тому же в хорошую погоду. А на практике запросто может вылиться в два дня пути. Гизур утверждал, что водские берега находятся в трех днях пути от нас, и все высматривал на горизонте зубчатые горные вершины («торчат, точно собачьи зубы», пояснил он). Однако там ничего не менялось — все та же безнадежно-серая муть. Постепенно начинало казаться, будто наш корабль вообще стоит на месте.

Как часто бывает в плохую погоду, все замкнулись в себе. Когда вокруг холодно и мокро, хочется поглубже залезть в какую-нибудь берлогу — хоть и выстроенную внутри тебя самого, — сжаться в комок и терпеливо ждать окончания невзгод.

Хорошо, хоть ветер дул попутный. Почти всю дорогу парус оставался приспущенным до середины мачты, весла были втянуты внутрь драккара, и, тем не менее мы бодро двигались в юго-восточном направлении. В таких условиях людям ничего другого не оставалось, как лежать на палубе, завернувшись в непромокаемые спальные мешки.

Торгунна со своими рабынями, а также свора охотничьих собак — все они сгрудились вокруг меня под легким навесом, который достался мне в качестве привилегии ярла. И хотя он давал лишь иллюзию убежища, все равно мы предпочитали сидеть вместе. Мне приятно было ощущать тепло человеческих тел рядом. К этому добавлялось странное удовольствие от того, что тела эти принадлежали женщинам.

На время своего отсутствия я назначил Ботольва присматривать за усадьбой. Этот знак моего благоволения не произвел на него особого впечатления. Зато Ингрид буквально просияла, принимая от Торгунны ключи от хозяйства. Ее торжествующий вид сильно не понравился Квасировой жене. Она и так переживала, что вынуждена расстаться со своим приданым — массивным дубовым сундуком, в котором хранились льняные простыни, вытканные еще ее бабкой… А уж мысль, что приходится передавать управление домом посторонней женщине — ведь Ингрид даже не являлась моей женой, — и вовсе казалась ей непереносимой. А посему мне пришлось пообещать Торгунне, что, по возвращении, она непременно получит свои драгоценные ключи обратно.

— Сиди тихо и ничего не предпринимай, — наставлял я Ботольва, который слушал меня с кислой миной.

Он был обижен решением не брать его с собой (наверняка объяснял это своим увечьем — мол, конечно, кому нужны калеки в походе?). На самом же деле я стремился обеспечить себе крепкие тылы в Гестеринге. Я не хотел, находясь на чужбине, беспокоиться за оставленный дом. А основания беспокоиться у меня были, и весьма веские. Ведь у погибшего Тора имелось немало друзей в нашей округе, и неизвестно еще, на кого они возложат ответственность за случившееся. И, самое главное, что захотят предпринять. В таких неопределенных обстоятельствах лучше перестраховаться. А для этого мне были необходимы одновременно трезвый ум и храброе сердце. Предполагалось, что Ингрид обеспечит первое, а Ботольв — второе.

— Прежде всего, я хочу разобраться с Клерконом и вернуть сестру Торгунны, — втолковывал я ему, — а затем отправиться в Гардарики — на поиски Коротышки Элдгрима и Обжоры Торстейна.

Ботольв кивнул в знак согласия — как если бы все понял, однако я не обольщался на счет своего побратима. У него много достоинств, но вот особой сообразительностью он не отличался. По правде говоря, ума в голове Ботольва не больше, чем в лошадиной заднице. Однако время от времени он меня удивляет. Вот и сейчас Ботольв ненадолго задумался, а затем изрек:

— У ярла Бранда найдется много чего сказать по поводу этой истории… И боюсь, ничего из того, что он скажет, нам не понравится. Знаешь, Орм, тебе бы лучше придумать, как ему все изложить помягче. И сделать это до того, как он объявит тебя вне закона.

Видя мое изумление, Ботольв усмехнулся и добавил:

— Может, стоит продать свою усадьбу мне? Ну, скажем, за один желудь… или за одного цыпленка. А когда вернешься, выкупишь ее обратно. Таким образом…

— Единственное, чего я добьюсь таким образом, — прервал я побратима, — так это верной смерти. Да ярл Бранд голову с меня снимет за то, что я посмел торговать его дарами!

С минуту он обдумывал мои слова, а затем удивил меня еще больше.

— Если ты хочешь сохранить за собой Гестеринг — и при этом не потерять любовь ярла, — тогда тебе надо подумать вдвойне. Потому что придется изобрести нечто особенное — такое, что поможет преодолеть его недовольство. А, думаю, ярл Бранд будет очень недоволен, узнав, что ты столько лет водил его за нос и скрывал сокровища Атли. Не говоря уж о том, что мы болтаемся по округе и пугаем честной народ…

Его взгляд был спокойным и кротким — точно море во время полного штиля.

— И вот что я надумал, Орм… По всему выходит, что надобно тебе вернуться в гробницу Аттилы и вывезти как можно больше серебра.

Голос его дрогнул, ибо Ботольв понимал, что самому ему не суждено участвовать в этом грандиозном предприятии. Выдавив из себя вымученную улыбку, он протянул вперед руку и пошутил:

— Я, кстати, надеюсь получить свою долю.

Мы, как и полагается, посмеялись вместе и обменялись дружеским рукопожатием — запястье к запястью. У меня немного отлегло от сердца: похоже, Гестеринг остается в надежных руках.

Я сообщил Ботольву, что беру с собой Друмбу и Хега, а также трех рабынь для Торгунны. Это, конечно, его не обрадовало: двое наших рабов умерли прошлой зимой, а потому лишиться еще пятерых траллов означало поставить под удар все труды по хозяйству. Не говоря уже о том, что отъезд Торгунны станет серьезным испытанием для Гестеринга. Ведь на этой женщине, как на столпе, держалась вся усадьба. Честно говоря, я не хотел брать Торгунну в поход. Однако она уперлась: мол, что бы ей ни говорили, а она поедет за сестрой. И точка. Квасир ее поддержал, так что мне пришлось смириться. Обо всем этом я напомнил разворчавшемуся Ботольву, и тот примолк.

— Я бы на твоем месте радовался, — добавил я, — что на время избавишься от этих здоровенных оглоедов с их необъятными желудками. По крайней мере тебе не придется их кормить.

— А вот мы будем испытывать недостаток в гребцах на «Сохатом», — прибавил я, и это была чистая правда.

У меня было двадцать мужчин, способных сражаться и сидеть на веслах. Этого решительно не хватало для такого судна, как «Сохатый». По-хорошему, требовалось две смены гребцов из тридцати человек. Фактически мы едва могли управляться с драккаром, и Гизур не упустил случая на это попенять.

Случилось это на церемонии принятия присяги, на которой мы оба присутствовали. Красавец Хравн обеспечил нам жертвенную кровь, потребную для ритуала. Вот уж воистину самое дорогостоящее и печальное жертвоприношение из всех, какие когда-либо получал Один! Мы нашли жеребца на том же лугу, где он обычно пасся со своими кобылами. Хравн лежал на боку, тяжело дыша и распространяя вокруг запах крови и пота. Как и предполагал Ботольв, бедняга оказался весь утыкан стрелами. Теперь великолепная голова Хравна красовалась на деревянном шесте с рунами — позор и отмщение Клеркону! Мы везли этот шест с собой, чтобы воткнуть его в землю Сварти, Черного Острова. По моим сведениям, именно там находился лагерь Клеркона. И мы посчитали, что будет справедливым, если мертвая голова нашего любимца вечным укором станет торчать перед глазами этого подлеца. В отличие от нас, Клеркон не завел себе постоянного жилища. Вместо того, он зимовал, каждый год проводил на маленьком, уединенном островке. Мы очень надеялись, что и на сей раз он отправился на Сварти.

— Мы наймем людей по дороге, — пообещал я Гизуру и новым побратимам.

В словах моих прозвучала уверенность, которой я, честно говоря, не ощущал. Да, вполне вероятно, что у нас появятся новые люди, но очень нескоро. Ибо в ближайших землях, где обитают в основном ливы, эсты и водь, рассчитывать на опытных моряков не приходилось. Боюсь, что пополнение мы получим не ранее, чем мы доберемся до Альдейгьюборга, того самого, который славяне зовут Старой Ладогой. А это означало, что с Клерконом нам придется сражаться в меньшинстве. Ведь, по самым скромным подсчетам, людей у него чуть ли не вдвое больше, чем у нас.

И, уж конечно, Финн тоже не преминул мне об этом напомнить. Хорошо, хоть дождался, когда все остальные соберутся в доме и приступят к ритуальному пиршеству. И пока наши новые побратимы вылавливали из котла кусочки Хравна, дули себе на пальцы и старались выкинуть из головы суровую клятву, которую только что принесли, мы с Финном обсуждали сложившееся положение. Итак, следовало признать: мы оказались не готовы к походу. Нам отчаянно не хватало людей — тут и Гизур, и Финн были правы. Я осознавал их правоту и от этого злился еще больше.

— Кто бы говорил! — огрызнулся я. — Ведь именно ты рвался в поход! Не твоими ли усилиями слухи о серебре Аттилы расползлись по всей округе? И что в результате? Со всех сторон сбежалась куча народу, которая буквально вынудила меня отправиться в поход. А тебе не приходило в голову, что такие подонки, как Клеркон, тоже услышат эти разговоры и захотят примазаться? Очень жаль, что ты в свое время не догадался попридержать язык…

Все это я высказал Финну и тут же сам пожалел. Мне не следовало бы так говорить, ведь он спас мне жизнь — там, в хижине Тора, когда я остался один на один с Клерконовыми головорезами. Но, с другой стороны, меня тоже можно понять! Ведь в результате все мои мечты об оседлой жизни в Гестеринге разбились в прах. И мысль о том, что Финн к этому причастен, не давала мне покоя. Правда, у меня не было оснований подозревать побратима в злом умысле — это предполагало наличие хитрости, которой вообще-то в Финне не наблюдалось, — но мне в тот момент не хотелось быть справедливым и рассудительным. Я смотрел на ораву чужих людей, пожиравших моего Хравна, и чувствовал лютую ненависть ко всему белому свету. В том числе и к Финну. Он это почувствовал и благоразумно решил удалиться.

Зато появился Квасир. Он отделился от веселой компании, которая под воздействием пивных паров уже вовсю дурачилась и горланила, и присел на корточки возле моего кресла. Квасир долго молчал, прежде чем начать разговор — словно чувствуя, что за каждое сказанное слово придется платить полновесным серебром, и прикидывая: а хватит ли средств?

— Слыхал, ты круто обошелся с Финном, — сказал он наконец, не глядя на меня.

— Он что, сильно обижен? — мрачно поинтересовался я.

— Да нет, — усмехнулся Квасир. — Он ведь понимает, что у тебя голова пухнет от мыслей. Мы оба — и Финн, и я — надеемся, что свежий морской воздух прочистит тебе мозги.

Ну, пусть надеются… Уж на это, по крайней мере, Финн имел право. Хотя в тот миг я этого не понимал. Ни тогда, ни позже, когда и вправду ощутил прилив радости.

Однако когда это все же случилось, Финн подошел и встал рядом со мной на носу драккара. Морской ветер дул в лицо, холодил щеки и трепал наши косы.

«Сохатый» легко взлетал на встречные валы, а затем бесстрашно устремлялся вниз — так, что дух захватывало. Их было много, этих могучих, злобных валов, которые непрерывной чередой устремлялись нам навстречу, а затем — вынужденные бесславно расступаться — пенились и завывали под килем. Здесь была их стихия, и злились они по праву, ибо обычно никто не осмеливался бросать им вызов. Никто, кроме нас и китов… И лишь киты не ведали страха в этом единоборстве.

Соленые брызги летели мне в лицо и хрупкой коркой застывали на коже. Чистый восторг переполнял душу, и, будучи не в силах справиться с собой, я откинул голову и заревел, как тюлень на лежке. Обернувшись, я обнаружил, что Финн точно так же орет и улыбается счастливой улыбкой. Выглядели мы, наверное, глупо, потому что Торгунна и остальные женщины смотрели на нас с неодобрением. Сами они сидели, тесно скучившись под мокрым трепещущим навесом, и выглядели совсем несчастными.

— Ну и видок у тебя! — ухмыльнулся Финн, пытаясь смахнуть очередную дождевую каплю с кончика носа.

Вот уж не ему бы говорить! Финн и сам-то был хорош — в старой шляпе с широкими обвислыми полями, которые при помощи кожаных ремешков крепились под подбородком.

Я так и сказал Финну. Он стащил с головы свое насквозь промокшее чудо и критически его оглядел.

— Штормовая Шляпа Ивара, — зачем-то пояснил он (а то я сам не знал!). — Ума не приложу, в чем тут хитрость. Никак не получается заставить ее работать.

— Ты, главное, не оставляй попыток, — встрепенулся Клепп Спаки, который до того сидел, съежившись под плащом. — Я очень надеюсь, что, рано или поздно, тебе удастся столковаться с морской стихией, и та перестанет перетряхивать мои бедные внутренности.

Окружающие начали подтрунивать над Клеппом, и я в который уж раз подумал, правильно ли поступил, втянув Спаки в эту авантюру. Он появился в Гестеринге вместе с толпой незнакомцев — тех, что пришли наниматься на корабль. И поначалу я решил, что он один из них. Выглядел он, правда, жидковато для морского разбойника… но чего не бывает на свете. Очень скоро недоразумение разрешилось. Клепп Спаки представился, и я мысленно застонал. Ятра Одина! Я успел уже позабыть, что в свое время бросил клич по всей округе: мол, так и так, молодой ярл ищет рунного мастера. И на тебе! Заявился Спаки — когда у меня не осталось ни времени, ни серебра, чтобы нанимать его на службу. Клеппа, однако, не смутила новость о нашем скором отплытии. Напротив, он чрезвычайно воодушевился и пообещал бесплатно изготовить для нас рунный камень, если я возьму его с собой. Спаки объяснил, что давно уже мечтает побывать в настоящем походе. Потому что без этого не чувствует себя настоящим мужчиной — «викингом», как он сказал.

И вот теперь несчастный Клепп сидел, скорчившись под мокрым плащом, и пытался утихомирить свои взбунтовавшиеся внутренности. Ну, что ж, полагаю, он в полной мере прочувствовал, что значит быть викингом, и теперь мечтал только об одном: как бы вновь очутиться дома, в уютном кресле возле очага. А в том, что подобное место уготовано ему в любом доме, сомневаться не приходилось. Как-никак, Спаки был прославленным мастером рун, а такие люди очень ценятся у нас, на Севере. Вся эта затея с морским путешествием выглядела неудачной шуткой, тем более забавной, что само его имя «Спаки» означало «Исполненный мудрости». Смех, да и только…

Позже я внезапно проснулся, вынырнув из какого-то сновидения, которое сразу же испарилось, едва я открыл глаза. Палуба была мокрой, хоть вода и не лилась через борт. Воздух казался густым и плотным от навалившегося студеного тумана-хаара, который изукрасил хрустальными бусинками все предметы. Сильно похолодало, и дыхание сизым облачком вырывалось изо рта.

Торгунна, скрючившись, сидела на ведре, и лишь топорщившиеся юбки обеспечивали ей какое-то прикрытие. Да уж, такова жизнь на корабле… Другие женщины сновали по палубе, раздавая гребцам ранний завтрак — сушеную рыбу и отсыревший хлеб. Мужчины гребли молча, ожесточенно, не отрывая взгляда от загребного, который задавал темп взмахов веслами. На нашем корабле, как вы понимаете, никаких барабанов не было и в помине. Это пускай римляне балуются, а мы промышляли морским разбоем и не собирались никого оповещать о своем приближении.

Из тумана появился Гизур; он усиленно моргал, пытаясь смахнуть с ресниц налипшие ледышки. За его спиной маячила смутная фигура, напоминавшая своими формами ярмарочного медведя — это Онунд вышел с очередной проверкой судна.

— Сначала ветер с дождем, затем гололед, хаар и полный штиль, — улыбаясь, говорил Гизур. — За несколько часов у нас сменились все времена года. Ну, ничего… «Сохатый» — надежный корабль. Я посмотрел: сквозь обшивку просочилось не больше миски воды.

— По моим штанам такого не скажешь, — проворчал Хаук, прокладывая себе путь по заледеневшей палубе.

Гизур в ответ лишь рассмеялся. Он со всего размаху хлопнул Онунда по здоровому плечу — да так, что из волглого шерстяного плаща во все стороны полетели капли воды. Онунд пробурчал что-то невнятное и, прихрамывая, поковылял дальше осматривать днище и балластные камни.

А Гизур тем временем внимательно вглядывался в морскую гладь. Уж он-то знал море и умел его читать, как опытный охотник читает звериные следы в лесу. Вот Гизур бросил за борт деревянную щепку и стал наблюдать, с какой скоростью та скользит мимо борта «Сохатого». А еще через пару часов подул резкий, порывистый ветер, который разогнал хаар, и стоявший на носу Ламби Кетильссон закричал, тыча пальцем в даль.

Там виднелись темные пики, и впрямь смахивавшие на собачьи зубы. Гизур просиял, да и все остальные тоже приободрились. На палубе зазвучали шутки и смех, однако Финн живо положил конец веселью.

— Вот теперь начинается настоящее дело, — громко объявил он.

Слова его, подобно острому мечу, вонзились в чужой смех и убили его на корню.

А вскоре пошел снег.

Над Сварти вставал молочно-белый рассвет. Мы притаились в рощице как раз над становищем Клеркона. Сквозь редкий кустарник нам хорошо было видно скопление жалких лачуг, хилый дымок, курившийся над их крышами, а также несколько полусонных фигур, бродивших между домов. Мне они напомнили только что проснувшихся бестолковых овец. Вот двое траллов отошли на опушку леса и присели на корточки — понятно, дело житейское; еще один вяло ползал, собирая хворост. Лагерь Клеркона только просыпался — зевал и потягивался, — а мы уж успели изрядно промерзнуть в засаде. На протяжении часа мы наблюдали за лагерем и за все это время не увидели ни одного истинного мужчины. Одни только женщины и траллы… Я обратил внимание, что Клеркон отстроил себе жилище получше — плетеные стены были обмазаны глиной, остальные же хижины выглядели совсем ветхими. Такие дома не жалко бросать по весне.

Я посмотрел на Финна, и тот ответил мне радостным оскалом. В зубах у него торчал «римский костыль» — короткий железный кинжал. Он всегда так поступал во время сражения — чтоб прежде времени не взвыть, подобно бешеному волку. Вот и сейчас глаза у Финна побелели, взгляд стал совсем диким, по бороде протянулась нитка слюны. Мой побратим был готов к драке.

Мы долго обсуждали план предстоящих действий. «Сохатый» бесшумно скользил в предрассветной мгле вдоль берега. Темная льдистая вода казалась густой и комковатой, как недоваренная овсяная каша.

— Похоже, чертова вода собирается превратиться в лед, — проворчал Онунд.

И тут же заработал тычок от Гизура, который, высунувшись за борт, чутко прислушивался ко всем звукам. Он отмечал движение рыбьих косяков в глубине и плеск волн, разбивавшихся о прибрежные скалы. Время от времени Гизур издавал резкий протяжный свист и слушал, как тот отражается от окрестных утесов. Весла медленно и осторожно погружались в воду.

— Нам следует поговорить с Клерконом, — убеждал я Финна. — Может, удастся вернуть Тордис без боя. Это позволит избежать кровопролития.

— Как бы не так! — Финн сердито мотнул головой. — Нападем без предупреждения. У Клеркона людей больше, чем у нас, а потому он не станет вести переговоры. Нам следует уподобиться Мьелльниру — разить быстро и беспощадно. Коли попробуем с ним разговаривать, упустим случай. Враги рассмеются нам в лицо и перережут, как овец.

— Но Клеркон может убить Тордис, даже если мы ударим подобно Молоту Тора, — возразил Квасир.

Я сердито замахал на него руками. Драккар не настолько велик. Хоть мы сидели вплотную и беседовали вполголоса, Торгунна вполне могла нас услышать.

— Нет, — отверг опасения Финн, — он не станет убивать Тордис. Вот увидишь, он ее придержит до самого конца — чтобы было с чем торговаться, коли дела пойдут совсем худо. Клеркон хочет выведать тайну Аттилы, а потому Тордис для него ценнее живая.

Скорее уж, дела пойдут худо у нас… Ведь будь у меня уверенность в легкой победе, так я бы напал на Клеркона еще тогда, в Гуннарсгарде. Однако на тот миг нам обоим недоставало людей, и мы остереглись ввязываться в драку. Теперь, к сожалению, положение изменилось. Здесь, на Сварти, у противника наверняка численный перевес. Впрочем, я не стал даже говорить об этом. Что толку? В конце концов, не для того же мы проделали весь этот путь, чтобы собирать ракушки на клерконовом берегу.

Тем временем на палубе произошло какое-то движение. Послышались приглушенные команды, и нос драккара с треском прочертил полосу по галечной отмели Сварти. Мы прибыли на Черный Остров Клеркона.

Решено было, что женщины и траллы — как бесполезные в сражении — останутся на борту «Сохатого». Гизур и Онунд тоже оставались — уж слишком они были важны для корабля, чтобы рисковать их жизнями в бою. Все остальные принялись готовиться к вылазке. Люди доставали оружие, проверяли ремни на щитах и натягивали доспехи — у кого они имелись.

В тусклом свете занимавшейся зари мои побратимы производили устрашающее впечатление. Одежда блестела от утренней изморози, волосы спутанными космами торчали из-под шлемов, и у всех на лице застыл одинаковый оскал — жуткая улыбка волков, вышедших на кровавую охоту. У Хаука Торопыги был с собой лук, он предпочитал этот вид оружия всем остальным. То же самое можно сказать и о Финнлейте, который вообще производил впечатление опытного охотника. Я окинул взглядом остальных. Их вооружение в основном состояло из боевых топоров и копий. Мечей было немного, но я отметил, что все клинки блестят и лоснятся. Видать, их владельцы не пожалели овечьего жира, чтобы охранить драгоценное оружие от морской ржи.

Дикий народ — грязный, неухоженный, одетый в отрепья… Но вы бы посмотрели, с каким тщанием они ухаживали за своими доспехами и оружием — не всякая женщина так заботится о родном ребенке! И не имеет значения, чем эти люди занимались прежде. Важно то, что все они по доброй воле дали Обет, и слова клятвы навечно связали их друг с другом. Мы все теперь стали братьями по оружию, членами Обетного Братства.

Вот об этом я и говорил перед своими побратимами. А в конце напомнил, чтоб они не увлекались погоней за женщинами и серебром, пока не перебьют всех вооруженных врагов. Ответом мне стал воинственный рык, в темноте ярко блеснули глаза и оскаленные зубы полутора десятков человек.

Затем вперед вышел Финн. Он, как и Квасир, являлся боевым командиром моей ватаги. Правда, Квасир в последнее время больше помалкивал и вообще выглядел не в меру озабоченным. Я объяснял это присутствием Торгунны: как известно, где женщины, там и заботы.

— Вы слышали, что сказал ярл Орм, — пророкотал Финн. — Вы обязаны повиноваться ему! А также повиноваться мне и Квасиру Плевку, поскольку мы — это правая и левая рука ярла. Вы все не новички на войне, поэтому я не буду морочить вам голову речами о Рубящих Человеков и Кормящих Орлов.

Тут Финн вытащил наружу свой длинный «римский костыль» и кровожадно ухмыльнулся.

— Просто помните, кто ваш предводитель! Это ярл Орм, который убил белого медведя. Тот самый ярл Орм, который стоял на могиле Аттилы, повелителя гуннов, и видел столько серебра зараз, сколько вам и за тысячу жизней не увидеть. Ярл Орм, который вместе с римлянами сражался против серкландцев. Ярл Орм, которого сам император Великого Города называл своим другом.

Я только диву давался, откуда Финн взял все это. Как-то не припомню, чтобы совершал перечисленные им подвиги. Однако боевому командиру виднее, что говорить перед схваткой. Слушатели его и впрямь заметно воодушевились. Если б нам не надо было сохранять тишину, они наверняка бы откликнулись победным ревом и грохотом щитов.

А позже, когда мы уже высаживались на берег, я случайно встретился глазами с Торкелем: он улыбнулся мне и взмахнул топором в знак приветствия. И я подумал, что, наверное, Финн прав: мне есть чем гордиться. В свои двадцать два года я давно уже успел повзрослеть и возмужать. Теперь никто бы не узнал во мне того нескладного мальчишку, каким я был шесть лет назад. На память пришла далекая ночь, очень похожая на нынешнюю: тот же предрассветный сумрак, такой же галечный пляж под ногами. Тогда Торкель сделал шаг в сторону, без боя уступив мне свое место в Обетном Братстве. Я на ходу прикоснулся к серебряной цепи у себя на шее: две драконьи головы злобно скалятся друг на друга. Эта гривна ярла — знак власти, полученной мною по праву.

Никто не окликнул нас по дороге, пока мы пробирались к лагерю Клеркона. И вот уже битый час мы наблюдаем за становищем, пытаясь высмотреть достойных воинов. Напрасный труд — мы так никого и не увидели. С деревьев капало, в роще перекликались редкие птицы. Вот одна из них метнулась в нашу сторону и, напуганная присутствием людей, тут же улетела прочь, оглашая окрестности своим клокотанием. Мне это очень не понравилось, и я вполголоса выругался.

— Лучше не тянуть, — пробормотал Квасир, приблизив свое лицо к моему (меня тут же окатило рыбным запахом). — Все равно, рано или поздно, придется это сделать. Нам ведь еще надо возвращаться на корабль, а уже светает.

Небо и вправду окрасилось в серо-жемчужный цвет и теперь струило потоки жидкого свинца на скопление жалких хижин под нами. Я поднялся со своего места и вытащил меч из ножен. На сей раз я взял с собой не саблю, но надежный добрый меч — тот самый, что некогда получил из рук самого конунга Эйрика. Его крестовина имела кованые вставки, а навершие украшало толстое серебряное кольцо. Щит я тоже с собой захватил, но, по правде говоря, толку от него было немного. Носил я его, скорее, для виду, поскольку на левой руке у меня недоставало двух пальцев, а с таким оснащением, как вы понимаете, щит особо не удержишь. Достаточно было одного хорошего удара, чтобы вся моя защита улетела прочь.

Финн — раскрасневшийся, хищно ощерившийся, со своим «костылем» в зубах — ринулся вперед сквозь редкий перелесок, где мы отсиживались. В правой руке он сжимал длинный и мощный клинок по имени Годи. Щита у него с собой не было, поскольку Финн не желал занимать им ладонь. Левую руку он предназначал для «римского костыля».

Остальные побратимы потянулись следом. Плотно сомкнув ряды, они бесшумно скользили вниз по склону, и мне снова пришло на ум сравнение с волчьей стаей. Умелые и безжалостные убийцы — вот кем были мои побратимы в тот миг.

Финн уже выскочил на опушку, как раз неподалеку от того места, где двое траллов справляли нужду. Убедившись, что его заметили (а, следовательно, скрываться незачем), Финн перестал сдерживать себя. Выдернув кинжал из зубов, он запрокинул голову и завыл по-волчьи. Уж не знаю, что в тот миг почувствовали незадачливые рабы, но лично у меня волосы на руках зашевелились и встали дыбом.

Думаю, первые траллы даже не успели испугаться. Только они было разинули рты в беззвучном крике, как тут же налетела свора побратимов, и несчастные рабы попросту исчезли в вихре смертоносных ударов — их разметало по окрестным кустам вместе с развевающимися кьявалами. Да… похоже, настоящих воинов мы здесь не встретим.

Впрочем, один все же сыскался — если только его можно назвать воином. Он возник в дверном проеме — здоровенный мужик, голый до пояса, в черной бороде разверст красный слюнявый рот. В руке он держал огромный меч — из тех, что называют сокрушителями щитов — и беспорядочно им размахивал.

Однако надеяться Безумной Бороде было не на что. Финн и Квасир сразу же взяли его в «клещи». Подобно двум хищным волкам, они скользнули к мужику — один слева, другой справа. И пока тот бестолково вертелся, пытаясь сообразить, с кем же сразиться вначале, Финн метнул в него свой «римский костыль». В тот же миг Квасир ударил топором. Впрочем, с первым ударом старина Квасир промахнулся чуть ли не на фут. Но это не имело большого значения, поскольку одному против двоих все равно не выстоять.

Когда они наконец угомонились и, тяжело дыша, отступили в сторону, я увидел, что от несчастного ничего не осталось. Вернее, осталась куча окровавленных ошметков, в которых я с удивлением узнал нашего бывшего соратника по имени Амунд Задира. Три лета назад мы сидели с ним возле одного костра, вместе хлебали эль и смеялись шуткам товарищей.

— Ну, и хватит с него! — прорычал Финн, пнув напоследок кровавые останки. После этого метнул в Квасира злобный взгляд и проворчал: — Ты, похоже, давно не практиковался со своим чертовым топором… совсем разучился!

На мою долю в этой схватке выпало совсем немного. Я только и успел, что разок замахнуться мечом на парочку траллов, которые выскочили мне навстречу с деревянными секирами. Смех, да и только… Услышав мой воинственный рев, рабы побросали свое немудрящее оружие и припустили прочь. Так что я просто стоял и наблюдал за побратимами. В конце концов, в большинстве своем они были новыми людьми, и я никогда прежде не видал их в деле. На своих старых друзей я поглядывал лишь краем глаза. Я и так знал, что они ведут себя, как свора гончих псов, слишком долго просидевших в загоне и наконец-то выпущенных на волю.

Хленни Бримили, Рыжий Ньяль и Хаук Торопыга — все из числа старых побратимов — бесновались, как безумные. Взыгравшая жажда крови превратила их в безжалостных чудовищ. Страх на лицах жертв лишь пуще распалял их злобу. Да и остальные были не лучше… В мгновение ока тихий лагерь превратился в кровавую бойню. Даже мне с моим богатым опытом набегов стало как-то не по себе — слишком уж много здесь было отчаянных воплей женщин, предсмертных хрипов младенцев и слепой, нерассуждающей ярости.

Я увидел, как мучительно блюет Клепп Спаки над кровавым месивом, которое некогда было Задирой. Ну, что ж, теперь он не понаслышке знает, каково ходить в походы. Вот только поможет ли приобретенное знание в его трудах? Сможет ли Клепп и дальше резать свои руны о героях, которым не суждено вернуться домой?

Я наблюдал, как Торкель и Финнлейт, хохоча и оскальзываясь на осенней грязи, гоняются за парой хрюшек. Что было глупо, поскольку мы пришли сюда не за скотиной. У нас с собой достаточно провизии, чтобы добраться до намеченного места.

И всех остальных я тоже видел. Тех, кто принес смерть и разрушение в это мирное место. Женщины и рабы, конечно же, умерли. Одни сразу же, другие чуть позже — когда ими попользовались. Дети и грудные младенцы умерли тоже.

В дымной, полутемной хижине трое мужчин метались в поисках трофеев. Срывая занавески и переворачивая мебель, они ругались на чем свет стоит и хлестали попадавшихся под руку траллов. Увидев меня, они тут же присмирели. Оспак, Торвир и Трост Сильфра замерли, словно мальчишки, которых застукали в кладовой с ворованными яблоками. Они даже выпустили из рук свою добычу — ею оказалась полуголая плачущая рабыня, которую они никак не могли поделить. Они беспрекословно отпустили женщину, когда я напомнил им свои наставления: прежде чем развлекаться, надо проверить, не осталось ли где вооруженных мужчин.

Финн и вовсе потерял голову — больше, чем кто-либо другой. Он мне напомнил пьяницу, которого слишком долго принуждали к воздержанию. И вот теперь, дорвавшись до кувшина с элем, он с головой нырнул в него и собирался остаться там навечно. Финн настолько увлекся, что утратил привычную осторожность. Мне даже пришлось спасать его от мальчишки-тралла, который вознамерился отомстить за свою мать. Это было глупо, поскольку мать все равно умерла: Финн сразу же перерезал ей глотку — еще до того, как швырнул на мертвого быка во дворе и начал насиловать. Мне пришлось убить мальчишку, иначе бы он всадил свой сакс в незащищенную спину Финна.

Скажем прямо, в то утро мало кому удалось сохранить самообладание и трезвый ум. Одним из них был Рунольв Заячья Губа. Он ввалился в дом, волоча за собой визжавшего и брыкавшегося пацаненка. Потерявший терпение Рунольв закатил ему такую оплеуху, что мальчишка пролетел через всю комнату и рухнул у моих ног. Я посмотрел на него и вздрогнул, словно меня неожиданно ударили.

В этом мальчишке многое казалось странным. Хотя бы его волосы… Разумные хозяева всегда коротко стригут своих траллов. Во-первых, это препятствует разведению вшей, а во-вторых, лишний раз напоминает рабам об их незавидном положении — чтоб не сильно распускались. Так-то оно так, но этот мальчишка был обрит наголо. Причем сделано это было настолько небрежно, что в результате голова ребенка покрылась сплошной коростой, лишь кое-где из нее торчали пучками грязные волосы цвета соломы. На шее у мальчишки красовался железный ошейник с кольцом, на котором просматривались вырезанные руны. Надпись разглядывать я не стал, и так ясно, что там написано: собственность Клеркона.

Остальные траллы носили на шее обычные ремешки с костяными пластинками. Оно и понятно: лагерь Клеркона расположен в таком месте, что рабам попросту некуда отсюда бежать. Однако этот мальчишка попытался. И, подозреваю, не единожды — иначе Клеркон не стал бы столь жестоко его окольцовывать. По словам Рунольва, он тоже обратил внимание на ошейник. Это показалось ему настолько странным, что он решил сразу не убивать мальчишку, а сначала привести ко мне.

— Сидел на цепи возле нужника, — пояснил Заячья Губа (чем косвенно подтвердил мои догадки).

Мало того, что посадили на цепь, как бешеного пса, так еще — для пущего унижения — и привязали возле кучи дерьма!

Пока мы разговаривали, мальчишка не отрываясь смотрел на меня. Как кошка, промелькнуло у меня в голове. Что-то мне показалось странным в его взгляде, и я внимательнее вгляделся в его перепачканную навозом и покрытую ссадинами мордашку. Вгляделся — и обмер… Глаза-то у мальчишки были разноцветные: один голубовато-зеленый, а другой карий с золотым отливом. Именно это отличие и придавало странность его взгляду.

— Клеркона здесь нет, — сообщил Оспак, не без сожаления отходя от зареванной рабыни.

Сквозь щели в плетеных стенах просачивался дневной свет. Он падал на утрамбованный земляной пол, отчего тот казался похожим на пятнистый ковер.

— Это я и сам понял, — ответил я со злостью.

Честно говоря, можно было бы и не отвечать… Но я чуть ли не с радостью воспользовался предлогом, чтобы оторваться от мальчишки с его ненормальными глазами. А злился я оттого, что понимал: мальчишка этот поймал меня в сети и напрочь перевернул душу.

Я шагнул к тому углу, где, судя по всему, располагались личные покои Клеркона. Резко откинул занавеску, огляделся…

Так, что мы здесь имеем? Белоснежная шкура песца, нарядный плащ с ярко-зеленой каймой, широкая кровать с коробчатой станиной, тоже выстланная толстыми шкурами. И все. Ни сундука, ни денег, ни Тордис…

— Я норманн, — раздался голос юного пленника.

Вот еще сюрприз! Мальчишка действительно говорил на западнонорвежском наречии. Правда, получалось это у него не очень ловко — очевидно, сказывались годы, когда он вынужден был пользоваться славянской речью. Но тем не менее я без труда узнал северный язык.

Мне пришлось снова вернуться к этим чертовым глазам. Мальчишка стоял, выпятив подбородок, и во всей его позе явственно читался вызов. Мне он напомнил Козленка — юного христианина, которого мы подобрали на Кипре во время одного из своих походов. Кстати, и возраст у них был примерно одинаковый — у здешнего норманна и Козленка той поры. Славный был парнишка… Со временем мы, конечно, перестали звать его Козленком. Теперь он Иона Асанес и, насколько мне известно, находится в обучении у одного торговца из Хольмгарда — города, который славяне предпочитают называть Новгородом.

— Я из Норвегии, — продолжал мальчишка, — и я наследник конунга.

Трост Сильфра глумливо хохотнул и тут же заработал разъяренный взгляд разноцветных глаз. Во взгляде этом светилась такая орлиная свирепость, что Трост поперхнулся смехом и заткнулся. Правда, он тут же оправился и даже рассерчал не на шутку — еще бы, какой-то зачуханный мальчишка-тралл посмел его прилюдно опозорить! С перекошенным лицом он двинулся в сторону мальчишки.

— Стой! — прикрикнул я на него.

Несколько мгновений Трост сверкал на меня глазами, затем опустил занесенный для удара кулак и молча отошел в сторону.

— Но я правда наследник конунга, — настаивал на своем мальчонка.

— Ну да, конечно, — вмешался подошедший Финн. — С траллами вечно одна и та же история. Возьми любого из них, отмой чуток от дерьма — и тут же выяснится, что в своей родной стране он сидел на золотом троне.

— Допустим, мы тебе верим… И где же располагается твоя вотчина? — спросил я.

Этот простой вопрос поверг мальчишку в замешательство.

— Где-то, — выдавил он из себя, но тут же добавил с твердостью в голосе: — Моя мать была дочерью и женой конунга. Она умерла… также как и мой фостри, приемный отец. Клеркон убил их обоих.

— В этом доме не нашлось ничего ценнее нитки бус, — проворчал Финн, утративший всякий интерес к мальчишке. — Похоже, Клеркон даже не заезжал сюда. Наверное, сразу двинулся в Альдейгьюборг и прихватил всю добычу с собой.

— Зато кладовые ломятся от припасов, — добавил Квасир, который тоже заглянул с улицы. — Мед в горшках, оленина и тюленьи окорока, лисьи шкурки, перья для подушек, куча мешков с желудями…

— Перья! — презрительно фыркнул Финн. — Проклятые желуди… И ради этого мы плыли за тридевять земель!

— Забери все, что сможешь, и погрузи на «Сохатого», — распорядился я. — После этого сожги все дотла. Рабов оставь, они занимают слишком много места на палубе… да и потом, мы не за ними пришли.

Квасир вышел из дома и принялся собирать себе помощников. Вместо него вошел Рыжий Ньяль, нерешительно посмотрел на меня, затем отвел взгляд. Выглядел он не очень… Колени все в грязи (видно, не одну женщину завалил), руки в крови младенцев, которых он убил. Я видел, как это происходило, и, по правде говоря, мне стало тошно. Я тогда вмешался и отогнал Ньяля от крохотных телец.

— Думаешь, это умно — сжечь все дотла? — подал голос Финн.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же знаешь Клеркона. Он такого не простит — будет мстить, пока жив. Этот мерзавец уже спалил Гуннарсгард, а там, между прочим, была и моя доля… Он может со зла убить всех траллов, а с ними вместе и Тордис.

Мне нечего было возразить. Это, кстати, веская причина не обрастать имуществом. Как часто повторял Финн, не заводи ничего такого, что не помещается в твой морской сундук. С другой стороны, мы и так уже натворили дел. В ушах у меня до сих пор звучат женские вопли и грубый хохот моих побратимов. Совокупление с мертвой женщиной на трупе быка — еще не самое ужасное из наших деяний. Я сказал об этом вслух, и несколько мгновений мы с Финном прожигали друг друга взглядом.

— Как говорится, бойся мести обиженных тобою, — горестно вздохнул Рыжий Ньяль.

Верно подмечено, подумал я, уж тебе-то надо бояться в первую очередь. Ведь не исключено, что некоторые из убитых младенцев были сыновьями Клеркона.

Наверное, эти мысли отразились в моих глазах. Потому что Рыжий Ньяль заглянул в них и окаменел. Правда, долго сокрушаться было не в его характере. Вот и сейчас он пожал плечами и мрачно пробормотал:

— Если ноша тебе не по силам, лучше оставь ее лежать на земле… так говорила моя бабка.

— Счастливая женщина твоя бабка, — язвительно заметил я. — Ей не довелось видеть, как ее любимый внук шарит в крови младенцев в поисках закатившегося колечка.

В сердцах я плюнул в его сторону, и Рыжий Ньяль отшатнулся, как от удара. В общем-то, это было нечестно — вот так нападать на старину Ньяля. Другие вытворяли и кое-что похуже… В конце концов, никто из нас не мог похвастать кристально чистыми руками.

— Мне известно, где хранится золото Клеркона, — раздался голос мальчишки. — Я покажу вам, если пообещаете не жечь остров.

— Ты и так все расскажешь, если я пощекочу тебя раскаленным ножичком, — злобно прорычал Трост Сильфра.

Однако мальчишка даже не обернулся его сторону, он не отрываясь смотрел на меня.

— Я думал, ты и сам с удовольствием погреешься у такого костра, — сказал я, щелкая по его железному ошейнику.

Он испуганно отшатнулся, но продолжал настаивать:

— Довольно и того, что вы забираете всю еду. Если вы к тому же сожжете хижины, то все траллы попросту погибнут без крыши над головой. Бежать-то им некуда… Пожалейте их, эти люди ни в чем перед вами не провинились. А некоторые из них были моими друзьями.

— Что, тоже короли да конунги? — насмешливо хмыкнул Финн.

— Нет, — усмехнулся мальчишка. — Но многие из них подобрее иных королей. О свободных людях на острове я не говорю… о них у меня сложилось свое мнение.

Я внимательно посмотрел на мальчишку. Сколько же ему лет на самом деле? Пожалуй, лет восемь-девять… Но рассуждал он так, будто был гораздо старше. Раз в десять старше, подумалось мне.

— Одолжи мне топор, — тем временем потребовал ребенок.

Несколько мгновений Квасир изучал его тяжелым взглядом, после чего передал мальчишке свою секиру. Тот взвесил ее в руке, затем подошел к пустой кровати Клеркона и, размахнувшись, со всей силы рубанул. Полетели щепки.

Мальчишка снова размахнулся и нанес еще один удар. Деревянный каркас треснул, и несколько блестящих кругляшков шмякнулось на утоптанный земляной пол.

Квасир поднял одну из монет, повертел в руках, попробовал на зуб.

— Клянусь задницей Одина! — удивленно воскликнул он. — Да это же чистое золото! Не иначе как серкландский динар.

И снова слабые мальчишеские руки занесли топор.

— Ну-ка дай сюда! — вмешался Рунольв Заячья Губа. — Тут требуются руки покрепче.

Мальчишка беспрекословно отдал секиру и отошел в сторону. Рунольву хватило двух махов, чтобы разрубить кровать пополам. Из полой рамы ручьем посыпались золотые монеты. Опустившись на четвереньки, Квасир, Торвир, Трост и все остальные подбирали Клерконову заначку.

В конце концов золота набрался целый мешок размером с мальчишкину голову. Большей частью это были серкландские динары с витиеватой чеканкой. Я прикинул, что каждая монета стоила почти двадцать серебряных диремов. Ценное приобретение для нас, что и говорить… Столь же ценное, сколь болезненной будет утрата для Клеркона.

Все это время мальчишка молча стоял в стороне и с серьезным видом наблюдал за нами. Я обратил внимание, что железный ошейник до крови растер ему шею. Квасир тоже это заметил.

— У Рева Стейнссона есть инструменты, — сказал он. — Можно попробовать снять его.

— Давай, — кивнул я и обернулся к мальчишке.

Наши глаза встретились, и я снова ощутил, как отчаянно скакнуло мое сердце.

— Имя-то у тебя есть? — спросил я. — Или нам тебя называть Сыном Конунга?

— Олав, — без улыбки ответил он. — Но Клеркон дал мне другое имя — Кракабен.

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Произнесенное имя повисло в воздухе, подобно ворону в полете. Ибо им обычно нарекают многомудрого человека, постигшего тайну рун Одина. Того, кто подобно Всеотцу, не боится усесться в ногах у повешенного и сидеть до тех пор, пока не вызнает все его тайны.

Подобное имя просто так не дают… да и не принимают тоже. Я смотрел на маленького тралла и гадал, что заставило Клеркона назвать мальчишку этим зловещим именем — Воронья Кость.

5

Мы долго двигались вдоль побережья, пока не отыскали узкое устье реки, в котором можно было хоть немного укрыться от пронизывающего ветра. Здесь мы наконец рискнули спустить парус и высадиться на берег.

Поскольку нам долго пришлось грести против течения, то побратимы чуть не падали с ног от усталости. Все-таки нам отчаянно не хватало людей для такого корабля, как «Сохатый». Это был тяжелый и неподатливый зверь, а гребцов у нас едва ли набиралось для одной смены.

Я потел вместе со всеми на веслах — это, по крайней мере позволяло мне хоть на время отвлечься от мыслях о проклятом мальчишке. Сразу же по прибытии на драккар я поручил его заботам Торгунны, которая теперь ворковала над ним не хуже родной мамаши. Она еле дождалась, пока Рев снимет жуткий железный ошейник с шеи мальчика, и тут же принялась врачевать ссадины, которые тот оставил. Уж она их и промывала, и смазывала целебной мазью… Про обритую голову я и не говорю. Впрочем, та действительно выглядела ужасно. Похоже, брили мальчишку не единожды, и при этом особо не церемонились: старые побелевшие шрамы перемежались свежими порезами и болячками. Так что Торгунне было над чем охать и причитать.

Финн, который с некоторых пор так и лучился счастьем и довольством — еще бы, он снова побывал в набеге и вынес не какие-то там перья и желуди, а полновесное золото, — шутливо пихнул сидевшего перед ним Квасира.

— Ну что, дружище, тебе светит полная отставка? — подначил он приятеля. — Того и гляди, выбросят за борт, словно старые штаны.

И он кивнул в сторону Торгунны, которая в тот миг заботливо укутывала теплым плащом своего подопечного. Вот интересно, подумал я, стала бы она так с ним носиться, когда б знала, что этот мальчишка сделал на острове Сварти? И, более того, к каким диким поступкам подталкивал взрослых головорезов, моих побратимов? Ветер по-прежнему свистел и гнал крупную зыбь по речной поверхности. Женщины-рабыни сбились в кучу под хлипким навесом и пытались дыханием согреть покрасневшие от холода и растрескавшиеся руки. Но даже они — эти напрочь замерзшие женщины — не были так холодны, как мертвые, которых мы оставили за своей спиной.

— Да уж, — откликнулся Квасир, тяжело выдыхая слова между гребками, — похоже, Торгунна нашла сокровище. А я-то, дурак, хотел сделать ей ожерелье из своих золотых монет. Теперь уж и не знаю, стоит ли… Вряд ли она обрадуется больше чем сейчас.

— Твоя жена квохчет над мальчишкой, как старая клуша, — насмешливо сказал Финн. — Смотри, как бы тебе не пришлось в скором времени его усыновлять.

И умолк, оставив Квасира в глубокой задумчивости.

А у меня перед глазами снова встала картина: крепкие мужские ладони сомкнулись на детском тельце — белом, словно рыбье брюхо, и таком крохотном, что окровавленные руки Торкеля кажутся и вовсе огромными. Голубые глазенки вытаращены, маленький, похожий на бутон ротик разверст в пронзительном крике… Откуда-то справа доносятся не менее пронзительные женские вопли.

Воронья Кость посмотрел на исходившую в крике женщину — в глазах его светилось злобное торжество, — затем перевел взгляд на Торкеля и медленно кивнул. Хищно оскалившись, Торкель шмякнул маленькое тельце об камень. Младенческий ор мгновенно прекратился, захлебнулся в отвратительном мокром чавке, зато вопли матери стали еще громче. А я стоял и смотрел… ничего не сказал, ничего не сделал.

Не знаю, чем эта женщина провинилась перед Кракабеном. Он не стал рассказывать. Сказал только, что она — одна из женщин Ранда Стерки, значит, это был его ребенок. Скорее всего, она плохо обращалась с мальчишкой… Возможно даже, это она его столь жестоко обрила. В тот миг я не видел смысла вмешиваться. Все равно мне не удалось бы остановить кровавый хаос, который спровоцировал мальчишка. И никому не удалось бы. Так что воспоследовавшую смерть матери можно было считать актом милосердия.

Что и говорить, странный малец этот Кракабен, Воронья Кость. Потом, когда все уже закончилось, товарищи мои старались не глядеть в глаза друг другу. И дело не только в том, что они натворили — в конце концов, за плечами у них большой опыт кровавых набегов, — но еще и в той гнусной роли, которую сыграл Кракабен. Думаю, именно в этом и было все дело. Воспоминание о том, что сотворил с ними мальчишка-тралл, заставляло взрослых мужчин стыдливо отводить глаза. А я так вам скажу: если это и не было настоящим сейдом, как известно, недостойным мужчин, то уж, во всяком случае, подозрительно на него смахивало.

Еще одно доказательство магических способностей мальчишки мы получили позже, когда, мучительно продираясь сквозь ледяную кашу, двигались к устью реки. Гизур, как всегда, стоял на носу и, приставив к глазам ладонь, высматривал невидимую в тумане землю. И тут раздался голос Кракабена.

— Туда, — воскликнул он, уверенно указывая направление.

Вокруг послышались смешки, полетели шуточки в сторону Гизура («вот, мол, до чего дожил, ребенок ему дорогу указывает»). Но смех быстро смолк, когда Пай, наш впередсмотрящий, закричал, что видит по курсу дым.

— Нет, — возразил мальчишка, — не дым… Это птицы.

Так оно и оказалось. Скоро мы все рассмотрели вдали огромное мельтешащее скопление птиц.

— Крачки, — определил малец еще до того, как востроглазый Гизур сумел рассмотреть, действительно ли это крачки… или, может, какие-нибудь олуши?

— Откуда ты узнал? — заинтересовался Хаук Торопыга.

— Услышал, — просто ответил мальчишка. — Слышно, как они сзывают друг друга на пир, а после кричат от удовольствия. Кстати, если желаете порыбачить, там полно селедки.

И он оказался прав. Приблизившись, мы увидели, что крачки мечутся над водой, постоянно ныряя за добычей. А дальше все было просто: мы плыли, ориентируясь на птиц, и скоро достигли устья Невы. По ней мы добрались до озера Ладога, а там уж повернули на юг и двинулись по Волхову.

К тому времени никто больше не шутил. Все опасливо поглядывали в сторону мальчишки, который слышал птиц, понимал их язык и, вдобавок ко всему прочему, носил имя Воронья Кость. Не удивительно, что на память пришел Сигват. Я сказал об этом Финну и Квасиру, и те со мной согласились.

— А может, он сын Сигвата, — предположил Финн, и мы удрученно замолчали.

Как тут не замолчишь, когда всем нам припомнился Сигват и его разговоры о птицах и пчелах. Вспомнили мы и тот день, когда наш побратим лежал с перерезанным горлом на пыльной улице серкландской деревушки, а над ним реяли тучи назойливых мух.

Так прошел наш первый день на пути к Альдейгьюборгу. Плыть ночью по незнакомой реке мы не решились, поэтому, едва стемнело, причалили к берегу. Разожгли костер, приготовили поесть, после чего соорудили навес над палубой и стали готовиться ко сну.

Мы, как всегда, сидели втроем — я, Финн и Квасир. Разговор вертелся вокруг маленького тралла, который попал нам в руки. Квасир заявил, что в этом деле следует положиться на Торгунну. Якобы его жена мастерица выведывать секреты, и нам-де надо повнимательнее прислушиваться, о чем она толкует с мальчишкой. Как бы то ни было, но все мы сошлись на том, что Олав очень необычный ребенок. Финн — наполовину в шутку, наполовину всерьез — похвалил меня за то, что я сдержал слово и оставил мальчишку в живых. Как он сказал, «с таким мальцом плутовать опасно».

Что касается меня, то во всей этой истории я не видел поводов для веселья. Как ни крути, а мы положили кучу народа на острове — жен, младенцев (даже собак) Клеркона и его подручных. Вот и получается, что этот девятилетний ребенок с нашей помощью отомстил всем своим обидчикам. И пусть сам он никого не убивал, но руки-то у него по локоть в крови.

Вскорости к нам подошла встревоженная Торгунна и не на шутку разворчалась. Ее, видите ли, беспокоило, что бедный ребенок бродит в одиночестве по незнакомому берегу. Как бы чего не случилось… В результате нам пришлось подниматься и идти на поиски мальчишки.

Олав вернулся сам. Примерно час спустя он бесшумно появился из ночной тьмы. Настолько бесшумно, что бедняга Торкель от неожиданности едва не налетел на факел.

— Где ты был? — в сердцах насела на него Торгунна.

Мальчишка обернулся к ней, и оба его разноцветных глаза сверкнули алым в пламени костра.

— Слушал, как разговаривают совы, — ответил он. — Они говорили об охоте.

— И как, удачной была охота? — посмеиваясь, спросил Финн.

Но мальчишка шутки не поддержал.

— Слишком холодно для удачной охоты, — ответил он, серьезный, как каменная колонна, и направился к костру.

Нам не оставалось ничего другого, как поплестись следом. Не знаю, как остальные, а я чувствовал себя потрясенным.

— Вот, — сварливо проговорила Торгунна, кидая что-то мальчишке в руки. — Возьми это и играй у огня. Так ты будешь подальше от неприятностей.

Это оказалась доска для игры в тавлеи, к ней прилагался мешочек с отполированными камешками. Я чуть со смеху не помер. «Играй у огня…» Олав, однако, вежливо взял доску и положил ее рядом.

— Сейчас слишком темно для того, чтобы играть, — сказал он. — Но мне известна история про такую же доску, и я вам ее расскажу.

Мужчины зашевелились, принялись оглаживать бороды. Это что-то новенькое: девятилетний мальчишка собирался рассказывать истории нам, взрослым бывалым мореходам. Квасир громко рассмеялся, явно забавляясь.

Воронья Кость прочистил горло и чистым, певучим голосом завел свой рассказ. Я обратил внимание, что все мужчины, словно дети, придвинулись поближе к огню и приготовились слушать.

— В одной из вестфольдских усадеб жил-был человек, — начал мальчик. — И вот взял он однажды кусок дуба, который, как известно, является деревом Тора, и вырезал из него прекрасную доску для игры в тавлеи. Доску эту он отдал своему сыну и показал, как на ней играть. Мальчик очень обрадовался такому подарку и, когда поутру отправился пасти овец на холме, взял доску с собой. А камешки, рассудил он, всегда можно подобрать по дороге.

Олав на время остановился, чтобы убедиться в заинтересованности окружающих. А те и впрямь слушали, словно зачарованные. Вот вам и девятилетний мальчишка! Воронья Кость, почище любого певца-скопа, завладел вниманием слушателей. Даже я поддался магии его рассказа, хоть и дивился про себя тому сейду, что он сплел и раскинул вокруг нашего костра. Хотел бы я знать, откуда он узнал эту историю. Не от Клеркона же! Тот уж точно не рассказывал мальчику сказки на ночь. Что касается отчима мальчика, то, насколько я понял, он умер давно — когда Олав был еще совсем юным. Возможно, мать успела поведать ему эту историю до того, как покинула сына навсегда?

А Олав между тем продолжат:

— Итак, мальчик повсюду носил доску с собой. И вот однажды он повстречал людей из соседней деревни, которые пытались разжечь костер. «Где в ваших краях можно разжиться дровами?» — спросили они у мальчика. «Вот, у меня есть доска», — отвечал мальчик. И взяли они его доску и бросили ее в костер. Когда отцовский подарок вовсю запылал, мальчик заплакал. «Не переживай так из-за своей потери», — сказали люди и дали мальчику замечательный, совсем новый сакс.

— Хороший обмен, — послышался из темноты голос Рыжего Ньяля. — Добрый сакс куда полезнее, чем доска для тавлеи. Как говаривала моя бабка, оружие и лес — вот лучшие учителя для юнца.

Окружающие зашикали на Ньяля, чтоб не мешал слушать. Олав поудобнее устроился у костра и возобновил рассказ:

— Мальчик взял нож и пошел восвояси со своими овцами. Шел он, шел и увидел человека, который пытался выкорчевать из земли огромный валун, чтобы потом вспахать свое поле. «Земля очень твердая, — пожаловался он. — Ну-ка дай мне свой сакс, я подкопаю камень». Мальчик отдал мужчине нож, но тот копал так отчаянно, что сломал лезвие. И снова заплакал, запричитал мальчишка: «Ах, что же ты сделал с моим ножом!» «Не плачь, — успокоил его мужчина. — Я дам тебе взамен хорошее копье». И он действительно подарил мальчику отличное копье, украшенное медью и серебром.

Тут слушатели, уже сообразившие, в каком направлении движется повествование, снова оживились. Некоторые засмеялись, другие справедливо вопрошали, как такое может быть — чтобы крестьянин, не имеющий приличной лопаты, владел прекрасным копьем. Однако и тех, и других быстро заткнули, и у костра снова воцарилась тишина.

— Мальчик пошел дальше со своими овцами и с новым копьем, — рассказывал Олав. — По дороге он встретил охотников и один из них попросил: «Одолжи нам копье, чтоб мы могли убить оленя, за которым целый день гоняемся». Мальчик и ему не отказал.

— Вот, ссыкуны несчастные! — проворчал Квасир. — Вышли охотиться, даже не захватив с собою копья.

Торгунна метнула в него один из своих самых суровых взглядов.

— Ого! — восхитился Финн. — Таким взглядом корабль потопить можно. Вот почему викинги обычно не берут жен в походы.

Квасир оскорбленно нахмурился, а Олав терпеливо выждал, пока разговоры утихнут, затем снова откашлялся. В отблесках пламени его глаз — тот, который светлее — отливал жемчужным светом.

— Итак, мальчик отдал охотникам свое копье, и те побежали за оленем. Вскоре они вернулись с добычей, но без копья. Вернее, копье-то осталось, но вот древко у него раскололось. «Ай-ай, — заголосил мальчик. — Посмотрите, что вы сделали с моим драгоценным копьем!» «Не поднимай шум из-за ерунды, — сказал ему охотник. — Вот, возьми моего коня и успокойся».

И охотник отдал ему коня вместе с седлом и прекрасной сбруей. Мальчик взял коня под уздцы и, довольный, пошел домой. Однако ушел он недалеко, потому как набрел на поле с рожью, где крестьяне гоняли ворон. Они так громко кричали и размахивали руками, что конь испугался и убежал.

— Ну в точности история моей жизни, — вздохнул Торкель.

Ответом ему стали сдержанные смешки тех, кто был наслышан о прошлых неудачах Торкеля. Финн потребовал, чтобы все заткнулись и не мешали слушать.

— Хочу знать, чем все закончилось, — объяснил он. — Этот сельский пастушок сильно напоминает мне одного знакомого торговца.

Тут уж побратимы похихикали на мой счет — Финнов намек был понят.

— Короче, конь пропал навсегда, — продолжил Олав. — Но крестьяне, как могли, утешили мальчика и дали ему старый деревянный топор. Вот с этим топором он и двинулся дальше. По пути ему встретился дровосек, который безуспешно сражался с толстым деревом. И сказал тогда дровосек мальчику: «Одолжи мне топор, а то мой слишком мал для такого дерева». Начал он рубить дерево чужим топором и скоро сломал его.

— Глупый мальчишка! — не выдержал кто-то из слушателей. — Ему следовало угомониться, еще когда он заполучил коня.

— Да уж, наверное, — улыбнулся Олав. — Потому что дровосек сумел отблагодарить его только толстым суком от своего дерева. Взвалил его мальчик на спину и пошел дальше. На окраине своей деревни он повстречал женщину, которая очень обрадовалась и сказала: «Где ты это нашел? Мне как раз нужны дрова для моего очага». И бросила она сук в огонь, и тот, естественно, загорелся. «Ну, и где же мое дерево? — спросил мальчик. — Теперь у меня ничего не осталось». Женщина огляделась по сторонам, и дала ему чудесную доску для игры в тавлеи. Делать нечего, взял ее мальчик и побрел домой. Как только он вошел в дом, мать посмотрела на него и улыбнулась. «Что лучше оградит мальчика от неприятностей, чем доска для игры в тавлеи?» — сказала она.

Ничего не скажешь — изящное окончание истории, и публика оценила его по достоинству. Люди громко хмыкали и одобрительно хлопали себя по коленям. А уж когда Олав с любезным поклоном передал Торгунне доску и мешочек с камешками, тут народ и вовсе пришел в восторг. О Торгунне и говорить нечего… Она сияла так, будто этот непризнанный сын конунга был ее собственным ребенком.

Посреди всеобщего шума и гвалта Квасир приблизил свое лицо к моему — снова на меня пахнуло знакомым запахом овсянки с рыбой — и прошипел:

— Ни за что не поверю, будто этому мальчишке всего девять лет.

Я покинул струг — одно из тех неуклюжих речных судов, которые столь любы славянам — и ступил на деревянную пристань Новгорода, Хольмгарда по-нашему. Мне уже доводилось бывать здесь раньше, поэтому я чувствовал себя почти как дома.

На струг нам пришлось пересесть еще в Альдейгьюборге, поскольку мы и туда-то с большим трудом довели свой драккар. А уж о том, чтобы плыть на нем до самого Новгорода, и речи быть не могло. Помнится, на последнем участке мы гребли из последних сил. Легкие горели огнем от непривычно морозного воздуха, и даже сейчас, несколько дней спустя, плечи у меня болели так, будто их проткнули раскаленным прутом. С горечью пришлось признаться, что дальше работать веслами я просто не в состоянии.

Погода тоже не способствовала хорошему настроению. Едва достигнув устья реки, на которой стоял Альдейгьюборг, Гизур произвел привычные замеры. Он спустил за борт помойное ведро на веревке и зачерпнул местной водицы. Заглянув внутрь, он удрученно покачал головой и подтолкнул ведро ко мне. Там плавал лед.

— Мне не требуется смотреть за борт, — раздраженно буркнул я, пытаясь дыханием согреть руки. — И без того знаю, что жутко холодно.

Гизур согласно кивнул и, опорожнив ведро, повесил его на место. Я невольно следил за его красными, растрескавшимися руками. Мы все страдали от этой беды: от непрерывной гребли на морозе руки наши превратились в живое мясо. Из носа у всех текло, студеный воздух, казалось, выжигал легкие при дыхании.

— Слишком рано для такого льда, — проворчал Гизур. — По крайней мере на месяц раньше положенного. Не сегодня завтра река замерзнет… и этот выход в море тоже. Помяни мое слово: не поторопимся — застрянем здесь до самой весны.

Эта участь занимала наши мысли все время, пока мы искали место на якорной стоянке. Зато как только мы пришвартовались, у нас появились новые заботы. Квасир и Финн подошли, кутаясь в теплые плащи и натягивая шляпы на уши. Один из них мрачным кивком указал на чужой драккар, уютно устроившийся возле деревянной пристани. Мачта его была снята, из паруса сооружен навес над палубой. Судя по всему, хозяева судна решили остаться здесь на зимовку. Это был корабль Клеркона под названием «Крылья дракона». Народу на нем было немного, мы разглядели на палубе всего двоих растрепанных красавчиков с серебряными браслетами на предплечьях — они возились с медной жаровней, водруженной на балластные камни.

— Всего только малая часть команды, — заключил Квасир, прогулявшись в их сторону.

Клерконовы люди тоже нас заметили и держались настороженно (что и понятно после недавних событий в Гуннарсгарде), но в общем-то спокойно. И мы, и они прекрасно понимали: махать мечами в чужих владениях не очень-то разумно. Вряд ли это понравится местному правителю. Правда, неизвестно еще, как наши соседи повели бы себя, доведись им узнать о кровавой бойне на Сварти.

— Судя по всему, Клеркон отбыл на юг, в Конунгард, — добавил Квасир, склонив голову в своей недавно приобретенной птичьей манере.

— Наверняка взял пленников с собой, — почти весело сказал Финн. — Там за них дадут лучшую цену.

Квасир промолчал, а я бросил хмурый взгляд на Финна. Мне была понятна причина его веселости. Он наконец-то побывал в набеге, и будущее рисовалось ему в ясном свете. Предполагаемая зимовка в Новгороде его тоже устраивала: чем ближе он окажется по весне к могиле Аттилы, тем лучше. По мнению Финна, мы и так слишком долго откладывали поход за сокровищами, спрятанными в могильнике.

Со своей стороны, я мечтал, чтобы зима продлилась достаточно долго. И чтобы по окончании ее Святослав, князь русов, возобновил свою безумную войну против Великого Города. При таком раскладе путешествие на юг станет слишком опасным. Я от души надеялся, что Ламбиссон — а вместе с ним и мои побратимы, Коротышка Элдгрим и Обжора Торстейн — окажутся запертыми в Конунгарде, который русы на свой лад называют Киевом.

Тем не менее я знал, что проклятие Одина в виде горы серебра никогда меня не покинет. Это все равно что угодить в заросли терновника: чем больше вырываешься, тем глубже увязаешь в колючем плену. Сколько ни тяни, а рано или поздно мне придется отправиться к гробнице Аттилы. Подобные мысли посещали меня каждый день, и всякий раз я чувствовал себя так, будто кость в горле застряла.

Но все это беды будущего. А сейчас требовалось подумать, как вернуть Тордис, Коротышку Элдгрима и Обжору Торстейна.

В Альдейгьюборге мы задержались ненадолго — ровно настолько, чтобы выяснить: если Ламбиссон когда-то и был здесь, то давно уже уехал. Перед отъездом мы посетили Обетный Камень, который Эйнар Черный установил шесть лет назад в память о погибших побратимах.

Прошло совсем немного времени, а нас осталась всего какая-то горстка: Хаук, Гизур, Финн, Квасир, Хленни Бримили, Рыжий Ньяль, Рунольв Заячья Губа и я. Торкель стоял вместе с нами — хоть он и не был в том походе, но хорошо знал Колченога, Скапти Полутролля и других из тех, кому посвящен этот камень. Вообще-то в живых остались еще двое — напрочь спятивший Коротышка Элдгрим и хромой Торстейн Обжора, который о нем заботился. И от их имени мы тоже поминали погибших побратимов.

— Смотрите, кто-то приходил сюда, — сказал Квасир, кивнув на увядший дубовый венок, свисавший с вершины камня.

Действительно, приходил, причем не так уж давно… Минувшие годы и непогода стерли краску с каменной поверхности, однако сами-то руны остались, а значит, сохранилась и история с записанными в ней именами наших товарищей. Мы, как и полагается, вознесли молитвы богам, оставили свои скромные подношения и покинули Обетный Камень.

Финн предположил, что венок могла оставить жена Колченога, которая, по нашим сведениям, проживала с сыном и дочерью в Альдейгьюборге. Однако дома мы ее не застали. Соседи сообщили нам, что Ольга давно уже уехала куда-то на юг. Я вспомнил, что жена Колченога была славянкой, то есть дети их получились наполовину русами, наполовину северянами.

Эх, Колченог, Колченог… Всего-то и осталось от тебя, что пара затерявшихся детей да этот камень с полустертыми рунами.

«Сохатый» остался в Альдейгьюборге вместе со всей командой, за исключением меня, Финна и Квасира с Торгунной — мы отправились в Новгород. С собой нам пришлось взять и Воронью Кость, ибо я, откровенно говоря, побоялся оставлять его рядом с кораблем Клеркона. Хоть мы и постарались пришвартоваться как можно дальше от «Крыльев дракона», но я видел, какими глазами посматривал мальчишка в сторону чужого драккара. Я ни в коем случае не хотел затевать ссору с Клерконовыми людьми. Да и они, казалось, понимали, что произойдет, коли мы начнем убивать друг друга в пределах Святославовой державы. Так что, после некоторых колебаний, я решил увезти мальчишку от греха подальше. Гизуру и без него забот хватит.

Мне не хотелось расставаться с «Сохатым», и вначале я даже думал добираться своим ходом до самого Новгорода. Однако потом, когда мы уже плыли на струге, я от души порадовался, что отказался от первоначального намерения. Волхов показался мне еще более опасным и бурливым, чем в тот раз, когда мы проходили его вместе с Эйнаром. По обоим берегам тянулись сплошные сосновые и еловые леса. Лишь кое-где попадались расчищенные участки, на которых работали бородатые русы. Несмотря на позднюю осень, они боронили землю при помощи странных трезубых приспособлений.

Места эти мне не нравились, казались болотистыми и негостеприимными. То ли дело дальше на юг, где начинаются благодатные степи с черной землей. Славяне их так и называют — чернозем. Почва там настолько плодородная, что ее достаточно единожды вспахать и затем можно на протяжении нескольких лет использовать без дополнительной обработки. Говорят, там снимают отличные урожаи пшеницы.

Да и осенний Альдейгьюборг меня совсем не порадовал. Теперь, когда вся листва облетела и деревья тянули в небо свои черные когтистые руки, город показался унылым и неуютным. И, похоже, не мне одному.

— Да, незавидное тут у них местечко, — вынес приговор Рыжий Ньяль. — А для чего они кипятят воду в этих огромных котлах?

— Соль выпаривают, — пробурчал Квасир. — В здешних источниках вода соленая, как в море.

— Хитро придумано, — одобрил Оспак. — Я слышал, купцы на кораблях тоже кипятят морскую воду.

Он впервые оказался в землях Гардарики, и все здесь было ему интересно.

— Точно, — подтвердил Финн. — Так что, здесь, на «Сохатом», мы богаче самого Квасира Плевка, поскольку…

Квасир никак не реагировал на смешки окружающих; он невозмутимо дырявил золотые динары, мастеря обещанное ожерелье для жены. Что касается Торгунны, то она продолжала колдовать над головой Олава, на которой уже начали отрастать нормальные волосы. Я давно уже понял, что, независимо от того, кем мальчишка являлся на самом деле, держать его за раба не получится. А потому, как только мы поднялись на борт струга, я подошел к нему и сказал:

— Уж не знаю, конунгов ты сын или нет… но отныне можешь считать себя свободным.

После чего протянул мальчишке руку. Тот озадаченно заморгал своими удивительными глазами, затем взглянул на сияющую Торгунну и все понял. Широко улыбнувшись, он сжал мое запястье своими худенькими полудетскими руками.

Позже — когда наша лодка, подгоняемая баграми сплавщиков-кривичей, уже плавно скользила меж зеленых берегов — ко мне подошел Квасир и рассказал, что им с Торгунной удалось выяснить у маленького Олава.

— Мальчишка говорит, будто раньше жил со своей матерью, дедом и приемным отцом, которого он называет Старым Торольвом. По его словам, какие-то люди охотились за ним. Он это знает, потому что мать всегда предостерегала его против них. Они вроде бы прятались в том самом месте, названия которого он не помнит. Оно и немудрено, ему тогда едва исполнилось три года. Однажды им всем пришлось оттуда бежать и направиться в Новгород, где у него жил дядька или еще какой-то близкий родич. Мать рассказывала про него, но мальчишка имени не запомнил. Они почти уже добрались до этого дядьки, но тут удача им изменила.

И пока я обдумывал услышанное — то так, то эдак обкатывая в голове рассказ Квасира, — тот внимательно смотрел на меня своим единственным глазом, тускло светившимся в сгущавшихся сумерках.

— А как он попал к Клеркону? Тот что, захватил его или купил у кого-то еще?

— Захватил, — хмуро ответил Квасир. — Сначала он убил его приемного отца. Мальчишка говорит, что Торольв был слишком старым, и Клеркон попросту столкнул его за борт драккара.

— А что с матерью?

Квасир пожал плечами.

— Думаю, она умерла позже. У меня такое чувство, будто мальчишка знает гораздо больше, но то ли не хочет, то ли не может говорить. Сказал только, что она умерла на Сварти.

Ага… и, скорее всего, под Клерконом, подумалось мне.

— Что-нибудь еще?

Квасир снова пожал плечами.

— Мальчишке известны имена матери, отца и деда, но он отказывается сообщить их. Полагаю, мать в свое время взяла с него клятву. Я бы тоже так поступил, если б за моим сыном охотились враги. Знаешь, как говорят: меньше болтаешь, дольше проживешь.

Во всем этом крылась какая-то тайна. У меня было ощущение, как у человека, увидевшего на земле кольцо. Смотришь на это кольцо, валяющееся в грязи, и знаешь: если хорошенько потянешь за него, то вытянешь великолепный заколдованный меч. А кольцо окажется на его рукояти…

Какое-то время мы сидели молча, затем Квасир задумчиво покачал головой.

— Прямо будто сагу читаешь, — пробормотал он. — Беглый сын конунга, который попадает в руки разбойников… Затем его продают в рабство, откуда пацана вызволяет Убийца Медведя со своими побратимами из Обетного Братства. Право слово… если этот парнишка в конце концов не станет великим человеком, значит, я ничего не понимаю в узорах Норн.

— Меньше беспокойся о мальчишке, — сказал я. — Лучше подумай над тем, какой узор Норны выткут для нас самих. Хотелось бы надеяться, что нити чужого величия не захлестнутся на нашей шее.

Эта зловещая мысль не шла у меня из головы всю дорогу, пока наш струг доблестно преодолевал волховские пороги. Наконец мы достигли Новгорода и высадились на его дощатой пристани. Вот тут-то проказницы-Норны и явили нам свой хитроумный узор. Думаю, Одноглазому он понравился… Во всяком случае, смех его, который с некоторых пор не смолкая звучал в моей голове, стал еще громче.

6

Обнесенная стенами новгородская крепость с ее центральной башней, которую сами славяне называют странным словом кремль или детинец, производила устрашающее впечатление. Даже в те дни — еще не отстроенная в камне — она поражала могучими земляными валами и высоченным заостренным частоколом. Крепость довлела над городом, подобно тому, как строгий патриарх безусловно правит в своей семье.

Внутри все было устроено, как в лучших исландских домах: повсюду красивые занавески, соболиный мех, ну, и прочее такое. Однако имелись в этой крепости и куда менее симпатичные уголки. Я имею в виду подземную темницу — каменный мешок с осклизлыми стенами, где царила непроглядная темень. Подобное заведение, конечно же, предназначалось для всякой местной голытьбы типа нищих кривичей, галиндов и склавенов. И уж никак не для таких приличных северян, как мы!

Однако воины из княжеской дружины, очевидно, придерживались иного мнения. Потому как именно сюда, в подземную темницу, они нас и бросили, да еще и сообщили напоследок, что выходят отсюда либо на кол, либо на крест (где, кстати, распинают вниз головой).

Мы все здесь очутились — я, Финн, Квасир, Иона Асанес, Торгунна, Тордис, а с ними еще две женщины-рабыни, которые говорили на каком-то непонятном языке. Ну, и конечно, Олав… как же без него. Мальчишка, хоть и хорохорился, но явно был взволнован — я чувствовал, как бьет его нервная дрожь. Полагаю, его мучил не только страх за свое незавидное будущее, но и тот факт, что сегодня он впервые убил человека.

В подземелье было темно, хоть глаз выколи. Лишь прерывистое дыхание моих товарищей по несчастью обозначало их присутствие. И, тем не менее, в этой непроницаемой темноте я различал некие зловещие движущиеся тени. Я ощущал их столь же явственно, как и в ту ночь «ведьминых огней», когда стоял возле гестерингской конюшни. С содроганием сердца я понимал: это стягиваются неупокоенные души мертвецов, спеша насладиться нашим живым теплом — пока еще мы сами не успели присоединиться к ним. Ну, и позлорадствовать, наверное…

Мне ничего не оставалось делать, как сидеть и во всех деталях припоминать этот злополучный день. А ведь начинался он вроде бы неплохо. Высадившись на пристани, мы прошествовали через весь город по скользким от осенней грязи мостовым. Направлялись мы в готландский квартал, где проживало большинство норманнских купцов. Я намеревался разыскать Иону Асанеса, известного нам под детским именем Козленка.

С этой целью мы отправились к Творимиру, чьим заботам в свое время поручили Козленка. Предполагалось, что Творимир обучит мальчишку торговому ремеслу (в особенности торговле с нашими суровыми купцами), а также научит читать и выводить мудреные закорючки на бересте. Мы все тогда согласились, что лучшего учителя, чем Творимир, не сыскать. Ибо человек этот недаром получил прозвище Сорока: его неудержимо тянуло ко всему, что хоть отдаленно блестело.

Дом Творимира, или изба по-здешнему, представлял собой добротную деревянную постройку. Так и казалось, будто нашу северную усадьбу каким-то чудом закинуло в славянский город. Перед домом простирался обширный двор с конюшнями, крытым сеновалом и крепким амбаром. Да, еще здесь присутствовала непременная баня, которая находится в большой чести у русов. Вместо привычной очажной ямы в углу дома была сооружена большая глиняная печь, которая нам всем очень понравилась.

На мой взгляд, хозяина дома правильнее было назвать не Сорокой, а жирной наседкой, ибо, как справедливо заметил Квасир, он весь состоял из сплошных шаров. Два из них составляли жирные ляжки Творимира, из них вырастал еще один большой круг — сорокино брюхо, и венчал все небольшой красный шар, окаймленный седыми волосами — это и была голова нашего знакомца.

После традиционных объятий и похлопываний по плечам нам поднесли угощение — хлеб с солью и холодное пиво из погреба. Творимир уселся на деревянную скамью возле печки и завел разговор. На наш вопрос об Ионе Асанесе он лишь головой покачал.

— Шустрый парнишка, — сказал он, — с мозгами у него все в порядке. И работает неплохо — когда удается засадить его за работу. В последнее время увлекся писаниной, однако пишет не деловые бумаги…

Тут Сорока умолк. Явно наслаждаясь паузой, он прикрыл один глаз, почесал кончик носа и лишь затем с торжеством закончил:

— …а любовные вирши.

Он рассмеялся, и это было устрашающее зрелище: все его круги и окружности пришли в движение — затряслись, заколыхались.

Закатив глаза, Творимир громко продекламировал:

— Ах, что за огонь съедает мое сердце, мое тело и душу! Наверное, это любовь к тебе — твоему телу и твоей душе. Вот бы он зажег такой же огонь в твоем сердце, твоем теле и душе и обратил этот огонь на мое тело и душу. Ну, и все в таком же духе…

— Клянусь костями Тюра! — воскликнул Финн, и в голосе его досада смешалась с восхищением.

— Похоже, мы приехали как раз вовремя, — откликнулся Квасир.

— Тебе тоже не мешало бы написать нечто подобное для меня, — заявила Торгунна, подталкивая мужа локтем в бок.

Квасир в замешательстве посмотрел на супругу. Само допущение — что он может писать любовные стихи — привело его в ужас.

— По счастью, я никогда не умел читать или писать, — наконец сказал он. — Ну, если не считать пары-тройки рун… А теперь-то, когда я лишился одного глаза, вряд ли разумно напрягать оставшийся глаз подобными глупостями.

— Ну, хорошо, — согласилась Торгунна. — Но уж прошептать такое мне на ушко ты можешь?

Творимир молча наблюдал за этой шутливой перепалкой, но один глаз его был неодобрительно прищурен. На своем веку он много поездил и многое повидал, однако в последние годы безвыездно жил среди русов и сам в значительной степени обрусел. Подобно всем славянам, Сорока считал, что женщина должна знать свое место. Недаром же существует присказка: курица не птица, женщина не человек. Другое дело, что вряд ли кто-нибудь рискнул заявить подобное в присутствии нашей норманнской женщины…

— А где же сам Иона Асанес? — спросил я, и Творимир расплылся в чернозубой улыбке.

— Уехал в Юрьев монастырь, — сообщил он как нечто забавное и вновь заколыхался в приступе неудержимого смеха. — Раньше на том месте стояла обычная солеварня, — продолжал Творимир, — но затем понаехали болгарские монахи со своим Белым Христом и греческими церемониями. Молодой князь Владимир живо интересуется такими повадками, а потому принял их очень благосклонно. Меня это тоже устраивает, поскольку монахи должны мне и бесплатно учат мальчишку. Таким образом, в будущем я получу работника, знакомого как с греческим, так и с латынью.

То, что Сорока говорил, и впрямь выглядело разумным. Иона Асанес сам был с Кипра — его мать и до сих пор там жила (если еще числилась в мире живых) — и, как многие островитяне, являлся последователем Христа. Там, на Кипре, мальчишка сослужил нам добрую службу, и в благодарность мы увезли его с собой. И хотя со временем все мы, побратимы Обетного Братства, стали настоящей семьей для Козленка, боги Асгарда так и не смогли изгнать Белого Христа из души мальчишки.

— Теперь он практически все время проводит в монастыре, — сообщил Творимир. — Вовсю общается с греками — главным образом, конечно, с монахами и послушниками, но также встречается и с торговцами из Великого Города. Парнишка обучается торговому делу, но сдается мне, делает это больше на их, на греческий лад. Он уж сколько времени докучает мне — все просит, чтобы я отправил его в Великий Город. Вернее, он-то сам упорно величает его Константинополем и злится, что я по старинке называю город Миклагардом. Его даже «Великий Город» не устраивает! Ругается, обзывает меня варваром…

— О, с нашим Паем та же самая беда, — вмешалась Торгунна. — Молодые все такие — никого не слушают, только свое мнение признают.

Замечание справедливое и, на мой взгляд, вполне подходящее, чтобы завершить эту часть разговора. В другое время я был бы не прочь поговорить о современной молодежи, но в настоящий миг слишком уж много забот меня осаждало. А посему мы перешли к следующим темам. Обсудили здоровье Ионы — на удивление хорошее, если учесть, что мальчишка был смуглым южанином, практически серкландцем, не привыкшим к снежным зимам; затем поговорили о торговле и безумной войне Святослава с Великим Городом, которая, понятное дело, сильно затрудняла эту самую торговлю.

Когда Творимир поинтересовался, не желаем ли мы воспользоваться его баней, Квасир едва не поперхнулся пивом. Финн же удостоил славянского торговца таким взглядом, что им вполне можно было бы ободрать всю позолоту с многочисленных комнатных украшений Сороки. Мы являлись добропорядочными норманнами и, в отличие от всяких там вонючих франков, саксов, а также эстов и ливов, большую часть года ничего не имели против хорошей помывки. Но в зимние месяцы к подобным забавам стоит подходить с осторожностью.

Впрочем, я уже усвоил, что русская баня — это нечто совершенно особое. Я наблюдал, как люди докрасна накаляют свои бани, затем входят туда обнаженными, обмазываются каким-то маслом и начинают хлестать друг друга свежими вениками — до тех пор, пока полумертвыми не вываливаются из купален.

После этого, можете себе представить, они обливаются холодной водой, а то и валяются в снегу. Русы проделывают это ежедневно и без всякого принуждения! Столь странный вид самоистязания у них называется купанием. Воистину, даже христиане из Великого Города не столь фанатично блюдут чистоту.

Надо ли говорить, что мы без колебаний отклонили предложение Творимира и остались в избе. Сидели возле уютной печки, выковыривали соль из изящной резной солонки, посыпали ею добрый хлеб и запивали все это пивом. Мы степенно беседовали о наших общих знакомых, говорили о том, какая знатная рыбалка на озере Ильмень, затем заспорили о том, сколько рек впадает в озеро — в конечном счете насчитали пятьдесят две реки, хотя вытекает лишь один Волхов.

Приятная беседа естественным образом перешла на торговые дела. Мы стали обсуждать, кто из славян чем торгует и какие новые товары появились в последнее время на рынке.

Тут Творимир нахмурился и заявил, что пора торговли уже почти закончилась.

— Ильмень рано замерзает, — пояснил он, — и скоро уже ни одна лодка не сможет пройти по Волхову. Если у вас есть рабы-северяне, то вы, очевидно, захотите продать их на юге. Из наших торговцев сейчас лишь один хочет плыть в южном направлении. Это Такуб.

Тут все зашевелились, а Финн проворчал что-то нелестное в адрес Такуба. Этого человека мы знали… и даже слишком хорошо. Несколько лет назад нам впервые довелось с ним столкнуться. Тогда Эйнар Черный тайком увел часть своих людей на поиски могильника Аттилы. Остальные побратимы остались в дружине Святослава, и мы почти не сомневались, что с ними все будет в порядке. Ан нет! Князь Святослав жутко рассердился и в назидание Эйнару продал оставшихся норманнов в рабство. Такуб как раз и был тем человеком, который купил наших побратимов у русского князя. Позже он перепродал их (надо думать, с немалой для себя выгодой) серкландскому эмиру. Для нас — уцелевших после смерти Эйнара — это имело неприятные последствия: нам пришлось тащиться на край света и с большими трудностями и опасностями вызволять своих товарищей из позорного рабства. Именно в том злополучном походе мы и обрели нашего Козленка.

Мы все еще пробавлялись давними воспоминаниями, когда Иона Асанес заявился собственной персоной. Он вошел в избу, впустив облако морозного воздуха, но обогрев всех нас своею солнечной улыбкой. Квасир тут же облапил его в медвежьих объятьях, а Финн едва не похоронил парня в своей бороде. Когда они наконец отлепились друг от друга, выяснилось, что физиономии у обоих перекошенные.

— Фу, ну ты и воняешь! — сморщил нос Иона.

— Ты что, парень, — одновременно с ним молвил Финн, — пользуешься благовониями? Ну, чисто баба!

Несколько мгновений они возмущенно разглядывали друг друга, затем бурно расхохотались. Ну, конечно же, Ионе Асанесу полагалось быть чистым, причесанным и надушенным. Он, как-никак, все же грек… И, кроме того, вот уж три года пребывает вдали от честного запаха мокрой шерсти и тухлой рыбы — столь привычного для нас, северян. Стоит ли удивляться, что сейчас он брезгливо морщил нос — как, впрочем, и Финн от запаха сладких благовоний.

Это не помешало нам обменяться братским рукопожатием. Я почувствовал, как радостно подскочило мое сердце и — насколько я мог судить по взгляду Ионы — его тоже. Он вырос и возмужал. В этом красивом юноше с трудом можно было признать того костлявого двенадцатилетнего юнца, каким мы запомнили его по Кипру. Теперь его буйные черные кудри были аккуратно расчесаны, напомажены и живописными волнами ниспадали на ворот белой рубахи, которую Иона носил навыпуск поверх синих штанов.

— Это что, твоя борода? — придирчиво спросил Финн, и Козленок, смеясь, оттолкнул от себя грязную и вонючую длань, которая пыталась ощупать его подбородок.

Маленький Олав с интересом наблюдал за мужчинами, но пока помалкивал.

— Либо вы давно уж покинули родные места, — говорил тем временем Иона, лихо оседлав деревянную скамейку и присосавшись к кружке с пивом, — либо мое послание все еще где-то путешествует.

— Какое еще послание? — пробурчал Квасир и тут же получил ощутимый тычок в бок — это жена так намекнула ему, что не грех бы представить людей друг другу.

Иона Асанес, конечно же, заочно слышал о женитьбе Квасира, но встретились они с Торгунной впервые. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: Торгунна очарована молодым греком. Что, собственно, и не удивительно — принимая во внимание возраст и красоту Асанеса. Наш маленький Козленок заметно раздался в плечах, сохранив тонкую талию и лучезарную улыбку, которая с возрастом стала еще обаятельнее.

Олав наконец решил заявить о себе. Он шагнул вперед, глядя на Иону снизу вверх, ибо тот был на целую голову выше мальчишки. И пока я наблюдал за этими двумя — как они критически изучают друг друга, — мне пришло в голову, что их разница в возрасте примерно та же, какая была у меня с Козленком, когда мы только повстречали его на Кипре. Да, в ту пору я был немногим старше Козленка… однако же чувствовал себя настолько старым, что вполне годился ему в отцы, если не в деды.

— Ты приятно пахнешь, — промолвил Олав. — Но не как мужчина. Скорее, как цветок.

Я внутренне напрягся, но Иона Асанес удивил меня и одновременно продемонстрировал, что изрядно поднаторел в общении с незнакомцами. Ибо он не ощетинился, как можно было бы ожидать от человека его возраста, а широко ухмыльнулся.

— Зато ты смердишь, как рыбье дерьмо, — весело ответил он. — А твои глаза, похоже, никак не могут решить, какого же они цвета.

Еще мгновение они молча мерялись взглядами, затем Олав с искренним удовольствием рассмеялся. И всем сразу стало ясно, что эти двое обязательно подружатся.

— Так о каком сообщении речь? — напомнил я.

Асанес напоследок еще раз улыбнулся Олаву, но, когда повернулся ко мне, свел брови и непроизвольно нахмурился.

— Некоторое время назад я послал вам весточку с одним готландским купцом, — пояснил юноша. — Дело в том, что в Новгороде объявился наш старый друг. Вместе с несколькими христианами он остановился в немецком квартале. Я назвал его нашим другом, хотя это вряд ли соответствует истине.

Он умолк, бросив пытливый взгляд на меня, затем на остальных — поняли ли? — и добавил:

— Я ничего не говорил Творимиру, поскольку считал, что это дело касается лишь нас с вами.

Я почувствовал, как по спине моей пробежал холодок. Увы, это никак не было связано с ходившими по избе сквозняками. Сорока заглянул мне в глаза и улыбнулся вежливой улыбкой.

— Я, пожалуй, пойду… если вам так удобнее, — сказал он, но я решительно помотал головой.

Я доверял Творимиру — насколько вообще можно доверять торговцу. И, кроме того, у нас было не так уж много друзей в этих краях. Поэтому я обернулся к Ионе и просто спросил:

— Кто?

Хоть и знал ответ заранее.

— Монах Мартин, — озвучил мои подозрения Асанес. — Говорит, что для вас есть новости.

— Клянусь глазом Одина! — прорычал Финн. — Снова это имя — словно запах чужого дерьма из твоей отхожей ямы. Я думал, он давно сдох.

— Пока еще нет, — с невеселой улыбкой ответил Иона. — Хотя по виду больше смахивает на труп.

— Я тоже был уверен, что он помер в Серкланде, — сказал Квасир.

Торгунна, которая была наслышана об этой истории, хранила молчание. В отличие от нее, Сорока выглядел заинтригованным, он нетерпеливо посматривал на нас в ожидании объяснений.

— И чего он хочет? — с обреченностью спросил я, ибо опять же знал ответ: конечно же, ему нужно Святое Копье, которое хранилось в моем морском сундуке.

Иона Асанес так и сказал, добавив при этом:

— В обмен он обещает сообщить вам нечто важное.

— Не верю я в честную сделку с Мартином, — вмешался Финн. — Этот мерзавец всегда был скользким, словно только что пойманная рыба.

И, к огромному удовольствию Сороки, они принялись наперебой вспоминать ту давнюю историю: как немецкому монаху по имени Мартин стала известна тайна сокровищницы Атли, как наш предводитель Эйнар Черный под пыткой выведал ее у монаха и повел своих побратимов в роковой поход за серебром.

Что касается самого Мартина, то он тоже имел в этом деле свой интерес. Серебро его не привлекало, но он страстно желал получить некую реликвию — Святое Копье, которым римский солдат некогда проткнул бок висевшего на кресте Белого Христа. Уж не знаю, насколько это соответствовало истине, но Мартин клялся и божился, что копье то самое, а следовательно, представляет собой неимоверную ценность для христиан. Собственно, от копья осталось лишь древко, из металлического наконечника в свое время выковали два меча для Аттилы, которые мы и обнаружили в его гробнице. Один из них я унес с собой.

Я сидел и слушал, как мои побратимы в сотый раз пережевывают старую историю. Их голоса назойливо звучали в ушах, но все это было не важно. Ибо в тот миг я уже принял решение: встреча с Мартином состоится. Все равно эта христианская реликвия не представляла для меня никакой ценности, я просто подобрал ее — снял с тела человека, ранее ее похитившего. С другой стороны, моя мачеха Халлдис навечно вколотила в меня простую жизненную истину: никогда не отбрасывай то, что может впоследствии пригодиться. А монах действительно мог поведать нечто полезное.

— Ты знаешь, где найти этого Мартина? — вклинился я в беседу побратимов.

Асанес уверенно кивнул.

— И где нам лучше всего встретиться? — спросил я.

Лучше бы это происходило в людном месте, подумалось мне. Я придавал этому большое значение, поскольку Мартин — сам по себе достаточно неприятный тип — обладал редкостным талантом выводить меня из себя. В прошлом у нас уже была стычка, когда я его едва не убил. И с тех пор неоднократно жалел, что не воспользовался в тот раз такой возможностью.

Иона прекрасно понимал мои чувства, а потому сразу же предложил:

— Возле Перуна. Это обычное место встречи горожан, к тому же посреди рыночной площади.

Названное место было мне знакомо — как и всем, кто хоть единожды побывал в Новгороде. При всем желании невозможно было пропустить эту величавую дубовую колоду, стоявшую наверху холма, словно опоясанного дорогой. Колоду венчало резное изображение могучего воина с топором. Голова была изваяна из серебра с позолоченными усами. Это и был Перун — славянский бог-громовник, как две капли воды похожий на нашего Тора. Данное место меня вполне устраивало. Я кивнул.

Мы вкратце пересказали Асанесу все, что с нами приключилось в последнее время. Он внимательно слушал, не прерывая, не высказывая своего мнения — просто впитывал изложенные сведения, словно это был обычный воздух для дыхания. По окончании нашего рассказа Иона шумно перевел дух, закинул в рот кусочек хлеба и поднялся из-за стола.

— Я так понимаю, что начинать все же придется с Мартина, — констатировал он и поспешно вышел из комнаты, волоча за собой теплый плащ.

— Чертов мальчишка, — проворчал Сорока, — вечно шляется где ни попадя. Никогда его дома не застанешь.

— Молодой еще, — хмыкнул Квасир. — Подрастет, постигнет мудрость старого быка.

Ответом ему был дружный смех, лишь Торгунна строго нахмурилась. А поскольку Творимир — будучи в большей степени славянином, нежели норманном — раньше не слышал этой истории, то Квасир с огромным удовольствием пересказал ему старую притчу. С тем большим удовольствием, что это окончательно вывело Торгунну из себя.

— Теперь ты сам убедился, сынок, — басом произнес Квасир, изображая старого быка, наставляющего на ум своего нетерпеливого сына, — чем бегать впопыхах за одной телкой, лучше стоять на месте, в крайнем случае, шествовать степенно — и иметь их всех по очереди.

Остаток утра прошел весьма приятно: мы сидели в теплой избе Сороки, потягивая пиво и вспоминая старые истории. Так продолжалось до самого возвращения Ионы Асанеса, который заглянул в комнату и лаконично сообщил:

— Нонес.

Я объяснил остальным, что это латинское обозначение христианской службы, которая производится ранним вечером, когда только-только начинает смеркаться.

— Ага… стало быть, вечером? — переспросил Финн. — Ну, значит, придется держать ухо востро. А вдруг в этом городе сыщутся дураки, которые попытаются силой отнять у нас то, что нужно монаху?

Подобный поворот событий я считал маловероятным. Мартин не дурак — понимает, что я не стану повсюду таскать с собою Святое Копье. Пожалуй, обойдусь без Финновой помощи. Пусть лучше отправляется вместе с Квасиром и Торгунной за новой одежкой для Олава. Финн попробовал возражать:

— Тебе могут понадобиться лишние руки, — сказал он, — хотя бы для того, чтоб держать на привязи Мартина, пока ты будешь доставать свой Нож Истины. Думаю, достаточно будет только им пригрозить — и монах заговорит как миленький. В конце концов, он уже не новичок в таких делах, небось память-то не отшибло…

У меня с памятью тоже было все в порядке, и перед глазами — точно молния на ночном небе — мелькнуло воспоминание: Мартин висит головой вниз на мачте «Сохатого»… Он трепыхается, как связанный гусь, мычит, разбрызгивая кровь, слезы и зеленые сопли… А Эйнар достает свой нож, хладнокровно отсекает монаху мизинец и выбрасывает его за борт. Тогда я впервые увидел волшебный Нож Истины, как назвал его Эйнар. По его словам, нож сам чувствует, когда жертва лжет, и будет кромсать ее по кусочкам, пока не услышит правду. Нож перешел ко мне по наследству от Эйнара Черного, и я пару раз уже прибегал к его помощи. По опыту знаю: большинство людей начинает выкладывать свои секреты после двух пальцев.

В конце концов Финн понял, что меня не переубедить. Он плюнул и, на чем свет стоит кляня мою глупость, зашагал вслед за Квасиром с Торгунной. Мальчишка отправился вместе с ними, а мы остались вдвоем с Ионой, который задумчиво посмотрел вслед Финну и изрек:

— Я не видел его несколько лет. Похоже, с тех пор он стал еще более диким.

— Просто тебя память подводит, — возразил я. — Как ты справедливо заметил, вы давно не виделись.

Хотя в глубине души я вынужден был признать правоту Ионы.

Время уже перевалило за полдень, пора было отправляться на встречу с Мартином. Погода окончательно испортилась: небо затянуло серыми облаками, моросивший с утра мелкий дождик перешел в изрядный ливень. Тем не менее на улицах было людно, и некоторое время мы молча шагали по бревенчатой мостовой, проталкиваясь сквозь непрерывный поток новгородцев. На полпути нам пришлось остановиться, чтобы пропустить целую толпу мужиков, которые вручную тащили гигантский медный колокол (мне он показался размером с небольшой дом). Иона объяснил, что колокол предназначается для кремля — того самого, который стоит у Волховского моста. Я уже знал, что русы — как новгородцы, так и киевляне — просто обожают свои колокола и звонят в них по каждому мало-мальски подходящему случаю.

— Ты выглядишь… старше, — неожиданно сказал Асанес, прежде чем мы снова тронулись в путь.

Я счел за благо промолчать. А что тут скажешь? Мы медленно двигались в шумной толпе, направлявшейся в центр — туда, где над рыночной площадью возвышалась огромная фигура бога Перуна.

— Я знаю, отчего, — снова подал голос Иона.

— Что?

— Отчего ты кажешься старше, — пояснил Асанес и довольно ухмыльнулся. — Дело в том, что ты перестал улыбаться.

Ну, я и улыбнулся — просто для того, чтобы уличить его во лжи. Однако Иона лишь покачал головой и двумя пальцами указал на свои глаза.

— Твоя улыбка на губах, — сказал он, — но не здесь.

И снова он оказался прав. Я нахмурился — ибо мало было радости в том, что он сказал, — но в душе ощутил гордость за своего Козленка: да, в уме и проницательности ему не откажешь. Ответить ему я так и не успел, поскольку заметил вдалеке знакомую фигуру, от одного вида которой у меня сразу же скрутило живот.

Он шел, опираясь на посох. Оборванная коричневая ряса болталась на нем, как на палке. С подола свешивались длинные стрепы, которые тащились сзади по грязи. Из-под рясы высовывались толстые шерстяные штаны неопределенного цвета — наверное, когда-то они были синими, но сейчас выглядели просто грязными. Зато башмаки у него были знатные: тяжелые, крепкие, таким сносу не будет… Наверняка подарок немецких христиан, подумалось мне. Ну, и завершали наряд обмотки на ногах — такие ветхие, что вполне могли оказаться обрывками истлевшего савана.

Возможно, я бы его и не узнал, если б не заглянул в глаза. Собственно, кроме глаз, на этом лице ничего нельзя было рассмотреть — настолько оно заросло грязной, свалявшейся бородой. Борода незаметно переходила в не менее грязные патлы, которые свисали до середины спины. Жалкое зрелище. Но вот глаза… Темные глаза над изогнутым, словно серкландский клинок, носом оставались прежними — такими, как я их запомнил. Хотя, пожалуй, холодная расчетливость из них исчезла, уступив место безграничной одержимости. Сейчас он больше смахивал на одичавшего столпника — одного из тех безумных отшельников, что забираются в несусветную глушь и сидят там на дереве или скале, подобно курице на насесте.

Мартин.

В нашу первую встречу — а случилось это несколько лет назад в Бирке — он тоже был одет в коричневую рясу, но чистую и аккуратную, подпоясанную серой веревкой. Его ладная сухонькая фигурка легко скользила по отполированным полам, и я, помнится, невольно обратил внимание на его ноги. Монах был обут в щегольские сапожки, хотя под них надевал толстые шерстяные носки (что выглядело вполне разумным при тамошних холодах). Лицо его в ту пору было чисто выбрито и казалось таким гладким, что в нем отражался свет факелов. Прическа монаха тоже меня удивила: темные волосы подстрижены «под горшок», а на макушке белел выбритый участок.

Да уж, не слишком ласково обошелся с ним его бог.

— Орм, — раздался скрипучий голос, тоже такой свойский, что внутри у меня все перевернулось.

Он остановился и склонился вперед, по-стариковски опираясь на посох. Я мельком посмотрел на его руки, отметил грязные обломанные ногти и такой знакомый обрубок мизинца. Монах выдавил из себя некое подобие улыбки, но лучше бы он этого не делал. Губы раздвинулись, обнажив гнилые десны и черные пеньки на месте зубов, которые он растерял где-то на своем многотрудном жизненном пути.

— Мартин, — ответил я, блюдя учтивость.

— Ты возмужал… и похоже, вовсю процветаешь.

— Зато ты не разбогател.

— Бог мое богатство, — смиренно потупился он.

— Ну, если это все, что ты можешь предложить в обмен на свою святую палку, тогда и говорить не о чем.

Мартин еще больше склонился, приблизившись ко мне. Лицо его напряглось так, что даже борода затряслась. Когда монах заговорил, голос его прерывался от внутреннего трепета:

— Оно у тебя — Святое Копье?

— А то как же! Я раздобыл его в Серкланде — забрал у Сигурда Хеппни. Все равно бы оно ему не сгодилось… ибо за мгновение до того Финн забрал у него жизнь. Как выяснилось, напрасно его назвали Хеппни. Не слишком удачная шутка получилась.

Он даже не улыбнулся, хотя я знал: Мартин достаточно хорошо знаком с норманнской речью, чтобы знать перевод этого слова. Хеппни по-нашему означает «Счастливчик».

— Мне необходимо это копье, — вот и все, что он сказал.

Иона разглядел лихорадочный блеск в его глазах и уже было придвинулся, чтобы отпустить пару-тройку оскорблений в адрес монаха. Однако, зная, что мне это не понравится, благоразумно решил промолчать. Мы стояли посреди рыночной площади, и жизнь вокруг нас била ключом. Казалось, сегодня здесь собрался весь Новгород. Горожане громко кричали, торгуясь, покупали и продавали обычные товары: янтарь, меха, горшки из зеленой глины и особые подношения для своего Перуна, которые полагалось выкладывать у подножия колоды. Мы стояли посреди этой толчеи, но к нам никто не приближался. Казалось, будто вокруг нас начертан невидимый круг.

Не дождавшись моего ответа, Мартин моргнул, словно ящерица, и снова ощерился чернозубой улыбкой.

— Я вижу, ты по-прежнему носишь на шее языческий амулет — знак своего бога Одина, — сказал он. — Поклянись на нем, что отдашь мне святыню… и тогда посмотрим: возможно, я смогу рассказать тебе нечто полезное.

— Вот уж не думаю, что это выгодная сделка, — фыркнул я. — Я, знаешь ли, не горю желанием узнать, как накормить толпу пятью хлебами и двумя селедками. Даже если б я и верил в подобные бредни, мне это вряд ли пригодилось бы. Другое дело, если ты знаешь, как обратить воду в вино…

— По себе судишь! — гневно возвысил голос монах. — То, что я хотел сообщить, касается твоего старого врага и пещеры, доверху набитой серебром.

И затем уже тише добавил:

— Под врагом я разумею Брондольва Ламбиссона.

Увидев, что известие это не застало меня врасплох, Мартин прищурился, посмотрел испытующе.

— Я слышал, будто Брондольв вернулся в Бирку, — пожал я плечами, изо всех сил стараясь не обнаружить своей заинтересованности.

— Ну да, в Бирку, — подтвердил монах. — А куда же еще ему идти? Сидит у себя дома и наблюдает, как Бирка потихоньку умирает. Сделать-то ничего нельзя: Бирка превратилась в город разрушенных домов и пустых дверных проемов. Между прочим, Брондольв ездил по торговым делам в Хедебю и разыскал там парочку твоих побратимов. Очень обрадовался… Полагаю, не будь он поганым язычником, могли бы сказать, что туда его привел перст Божий.

— Ну и?.. Чем это они могли его так порадовать? — с деланым безразличием спросил я (хотя прекрасно знал ответ).

— Брондольва интересует, как отыскать сокровищницу Аттилы, — снисходительно, словно неразумному ребенку, пояснил Мартин.

— Да Обжора Торстейн свою собственную задницу не в состоянии отыскать, — презрительно хмыкнул я. — Что же касается Коротышки Элдгрима…

— Элдгрим, — повторил вслух монах, словно пробуя на вкус это имя. — Такой маленький, со шрамами на лице… Так есть?

Я про себя отметил, что Мартин совсем огерманился — даже говорить стал, как они. Тем не менее твердым голосом закончил начатую фразу:

— …то он напрочь свихнулся.

— Да-да, — согласно кивнул монах. — Именно потому Ламбиссон и пришел ко мне. Утверждает, будто за мной должок… А посему я обязан помочь ему произвести раскопки в больной голове Элдгрима. Кое-что он вызнал у Обжоры Торстейна. Немного, но вполне достаточно, дабы понять: Коротышка знает больше.

Вот теперь он меня пронял! Я отшатнулся, будто получил гафелем в лицо, и Мартин, конечно же, это заметил. Элдгрим действительно кое-что знал. Дело в том, что, при всех своих познаниях в латыни и греческом, я весьма слабо разбирался в рунах. И когда надумал запечатлеть на рукояти меча подсказку — как найти дорогу к могиле Атли, — сам сделать этого не мог. Ну, и к кому же мне было обратиться за помощью, как не к нашему рунознатцу Элдгриму? Тем более что не так-то много побратимов уцелело в той проклятой степи…

Затем, когда мы были в Серкланде, Элдгрим получил рукоятью меча по виску, и в голове у него помутилось. Хотелось бы верить, что секрет сокровищницы навсегда испарился у него из мозгов… Однако как в чем-то можно быть уверенным, если башка Элдгрима сейчас представляла собой весьма странное место? То он не мог вспомнить, что ел час назад, а то в памяти всплывали давние события — да так, будто произошли только вчера.

— Ну, и на что ты сдался Ламбиссону? — насмешливо спросил я, хотя под ложечкой у меня засосало.

Мартин опять расплылся в своей гнилой улыбке.

— А он заставил меня постараться. Брондольв, знаешь ли, большой мастак убеждать. Мне он, например, выбил все зубы и кормил одним только жестким мясом. Настолько жестким, что я мог лишь сосать его. И сказал следующее: до тех пор, пока я не заставлю разговориться Коротышку Элдгрима — «открыть его поганый рот», как выразился Ламбиссон, — в мой собственный рот не попадет никакой другой пищи.

Умно, вынужден был признать я… и достаточно жестоко. Хотя, ежели разобраться, то, по сути, всего лишь еще один вариант Ножа Истины. Не более того. Я так и сказал Мартину, и он непроизвольно бросил взгляд на обрубок своего мизинца. Возможно, это было подло с моей стороны, но в свое оправдание скажу: я очень испугался. И не только за своих побратимов — Обжору Торстейна и Коротышку Элдгрима, а также и за то, что они могли выболтать Ламбиссону. Потому что, как ни крути, а в Элдгримовой башке хранились ответы на все вопросы Брондольва.

Я хмуро молчал. Слова попросту застряли у меня в горле, и я ничего не мог с этим поделать.

— Как видишь, я жив, — с довольным видом улыбнулся Мартин. — Мне удалось нормально поесть.

— И что с Коротышкой? — выдавил я наконец из себя.

Физиономия монаха искривилась в жутком подобии сардонической улыбки.

— Жив твой Коротышка, — прошамкал он. — Нам пришлось изрядно порыскать в его голове, прежде чем я сумел извлечь полезные дополнения к рассказу Торстейна. Зато теперь уж Ламбиссону почти все известно. Не знаю, право, зачем он потащил их за собой в Саркел.

Снова Саркел! При звуках этого имени я скривился, как от зубной боли. Мартин, конечно же, заметил мою гримасу, и улыбка его стала еще шире. И я снова — в который уже раз — пожалел, что не убил гада, когда была такая возможность.

— И Ламбиссон тебя отпустил? — спросил я насмешливо.

Мне отчаянно хотелось уличить его во лжи — как будто сей факт мог низвести всю его историю до детской байки.

Но Мартин не дал мне порадоваться.

— Нет, конечно, — ответил монах. — Брондольв никогда бы меня не отпустил. Я нужен ему, как и твои побратимы. Поэтому, как только представился случай, я сбежал.

О, да, уж в этом-то я нимало не сомневался. Мартин обладал множеством талантов, и умение вовремя испариться было едва ли не главнейшим из них.

— У Ламбиссона было не так уж много времени, — продолжал рассказывать монах, — примерно месяц или около того. Он нанял себе людей, не менее отчаянных, чем твои побратимы — по слухам, кривичей или даже хазар, — и выступил в поход. Сейчас они двигаются к могиле Аттилы, но есть одна маленькая закавыка… А именно — голова Коротышки Элдгрима. Дабы заставить его что-либо вспомнить, всякий раз приходится изрядно повозиться. Это сильно замедляет их продвижение. Не говоря уж о том, что они могут вообще ничего не найти.

Мартин внезапно умолк на полуслове, левый глаз у него задергался.

— Святые мощи! — выдохнул он в ужасе.

Я обернулся посмотреть, что же его так напугало. И в тот же миг рука Асанеса крепко сжала мое предплечье. Сначала я было решил, что это как-то связано с рассказом монаха. Но, проследив за Иониным взглядом, увидел не кого-нибудь, а Клеркона собственной персоной. Тот как раз преклонил колени перед колодой Перуна. В руках он держал традиционные дары — серебряные монеты и какие-то блестящие безделушки.

Мартин тем временем оправился от первоначального испуга. Теперь в его глазах читалась такая лютая ненависть, что я невольно задумался: каким же унижениям и пыткам подверг его в прошлом поработитель? Однако мысль эту я додумывал уже на ходу, поскольку ноги сами понесли меня к человеку, которого я так долго разыскивал. И лишь приблизившись к Клеркону, я заметил еще одну небезызвестную личность. Знакомое скуластое лицо, ухмылка, обнаруживающая печальное отсутствие зубов, сухопарая фигурка… Ну, так и есть — Такуб!

На руку у него была намотана толстая цепь. Проследив взглядом вдоль всей ее длины, я обнаружил стоявшую в сторонке группу из трех рабынь. Одна из них была Тордис. Краем глаза я заметил Финна, торопливо пересекавшего рыночную площадь. Квасир и Торгунна едва поспевали за ним.

Клеркон отвесил земной поклон дубовой колоде, поднялся с колен и тут увидел меня. Он растерянно моргнул, метнул быстрый взгляд в сторону приближавшегося Финна и усмехнулся.

— A fronte praeciptium, a tergo lupi, — нараспев продекламировал он.

— А перевод? — прорычал подоспевший Финн. — Сразу предупреждаю, Клеркон: для тебя же лучше, если он будет звучать как «примите извинения за то, что украл ваших женщин»! В противном случае твоей заднице придется свести близкое знакомство с моим мечом.

— На самом деле, это переводится как «впереди пропасть, позади волки», — поведал я Финну. — То есть Клеркон понимает, что попался, и размышляет, как бы ему получше выкрутиться из неприятного положения.

Улыбка Клеркона стала еще шире, он иронично приподнял одну бровь — в знак того, что оценил мою шутку. Затем медленно — очень медленно и осторожно — протянул вперед пустую руку, демонстрируя свою безоружность.

— Полагаю, будет не слишком разумно устраивать заварушку на рыночной площади, прямо посреди Господина Великого Новгорода, — издевательским тоном проговорил он. — В особенности сразу же после удачной сделки. Вы видите, Такуб только что приобрел трех молодых рабынь. На законных основаниях.

— Они не рабыни, ублюдок! — заорал Финн, но тут же в смущении заткнулся.

Действительно, две женщины из трех были рабынями из Гуннарсгарда. И лишь Тордис — свободнорожденная. Я мельком взглянул в ее сторону. Лицо твердое, застывшее, точно перекисшее тесто, но в темных глазах ни малейшей паники. Она верит в меня. Верит, что я не дам свершиться непоправимому. И еще. С огромным облегчением я понял: Клеркон так и не дознался, кто такая Тордис. Иначе он ни за что бы не стал продавать ее Такубу.

— Beati possidentes, — с улыбкой произнес Клеркон.

Свирепо осклабившись, Финн шагнул к нему. Так, все ясно… Если он и понял Клерконово высказывание о законном обладании, то принимать его во внимание никак не собирался. Я вскинул руку в предупреждающем жесте, и Финн остановился на полдороге.

— Ага, греческий парнишка и… кто это там у нас? — пропел Клеркон, глядя через мое плечо. — Так-так, тот самый христианский священник, которого я разыскиваю!

Мартин за моей спиной съежился и заметался, словно крыса в поисках убежища.

— Думаю, ты не слишком торопился. Если б хотел, давно бы разыскал и заткнул его гнилой рот… Тебе не следовало приходить в Гестеринг, — сказал я Клеркону.

Тот сокрушенно развел руками:

— Всего-навсего маленький страндхог. Мы же не нанесли тебе серьезной обиды, Орм. Ну, подумаешь, лишился пары кобыл… Зато избавился от неудобного соседа. Hodei mihi, cras tibi. Сегодня мне, завтра тебе.

Я почувствовал, как трясется от ярости Финн на своем невидимом поводке. Еще одна цитата на латыни — и неминуемо прольется кровь, промелькнуло у меня в голове. Этого я допустить не мог. Тут Клеркон прав: в этом городе всем заправляет народное собрание, так называемое вече. Я видел, как вершится правосудие на Волховском мосту: много шума и крика, их не переспоришь. И еще я знал, что новгородцы не жалуют возмутителей общественного порядка. По решению все того же веча таких отправляют прямым путем на кол.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове. И в то же время я не мог избавиться от огромного, всепоглощающего чувства облегчения. Клеркон не знает истинной ценности Тордис, повторял я про себя. Потому и продал как простую рабыню. Он заявился в город в поисках Мартина, надеясь что-то выведать у него. И вот теперь нашел своего священника — вон он, Мартин, крутится и юлит, пытаясь улизнуть под шумок.

Сегодня мне, завтра тебе, сказал Клеркон… и был абсолютно прав. С той лишь поправкой, что свое завтра я уже обрел.

— Я куплю их у тебя, — сказал я, обращаясь к Такубу.

Клеркон злорадно улыбнулся, прекрасно зная, какую цену заломит маленький перекупщик. Он заранее предвкушал удовольствие понаблюдать, как я — хочешь не хочешь — расстаюсь с золотом. Ах, как ему хотелось увидеть мои страдания!

Однако я и не думал расстраиваться. Расплачивался-то я не своим золотом, а Клерконовым. Как бы то ни было, а значительное количество золотых монет перекочевало из моей мошны за пазуху Такуба. После этого он разомкнул цепь, и три женщины оказались на свободе. Тордис стремительно приблизилась и уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал, что тело ее содрогается в нервной дрожи, однако ни единой слезинки не сползло по грязной застывшей щеке. Наконец она подняла голову, заглянула мне в глаза и кивнула. Лишь единожды.

Затем сквозь толпу донесся истошный крик Торгунны:

— Тордис!

Сестры бросились через всю площадь и через миг уже сжимали друг друга в объятьях. Квасир тем временем подошел к нам и остановился рядом с Финном в непреклонной позе. Две спасенные рабыни молча стояли в сторонке — покорные и равнодушные, словно послушная домашняя скотина. Объяснять ситуацию Клеркону не потребовалось. Он взглянул на обнимавшихся сестер, затем перевел взгляд на меня и все понял. Я увидел это по его лицу, на котором медленно, словно падающий снег, проступила досада.

Надо отдать должное Клеркону, он хорошо владел собой. Лишь на мгновение глубокие морщины залегли вокруг его рта, затем лицо снова разгладилось.

— Ну что ж, — сказал он с натянутой улыбкой, — похоже, сегодня мне не повезло. Зато не каждый день увидишь столь трогательную сцену. Оно того стоит… как считаешь, Орм?

Да уж, этот человек умел держать удар. Ни жалоб, ни гнева по поводу упущенной возможности взять меня за живое. В глазах появилось задумчивое выражение. Я понимал: Клеркон обдумывает дальнейший план действий. А что его обдумывать? Вон он стоит за моей спиной — его новый план по имени Мартин-монах. Клеркон тоже это понимал, потому и глядел неотрывно через мое плечо: как бы не улизнул скользкий мерзавец.

Финн, конечно, не смолчал.

— Да будет тебе известно, грязная задница, — прорычал он, — что Орму это ничего не стоило!

Ответом ему была сардоническая улыбка на смуглом лице греческого бога Пана. Такого Финн стерпеть не мог.

— И, кстати, тебе понадобится новая кровать! — выкрикнул он.

Клеркон на мгновение окаменел. Он быстро посмотрел на меня, затем снова перевел взгляд на Финна. Когда смысл сказанного дошел до Клеркона, улыбка на его лице преобразилась в злобный оскал. Многоопытный Такуб предпочел незаметно удалиться.

В душе я на все корки проклинал Финна. Понятно же, куда теперь Клеркон поедет и что сделает! Я лишь надеялся, что нам удастся его опередить. Придется отложить все дела и опрометью мчаться на «Сохатого». В конце концов, Клеркону понадобится какое-то время, чтобы собрать свою команду и привести в порядок драккар, уже поставленный на зимнюю стоянку. Возможно, мы успеем добраться до Ботольва и предупредить… Ибо я нисколько не сомневался, что Клеркон снова появится в Гестеринге. Теперь ради мести.

Финн тоже понял это — почти сразу, как только злополучные слова сорвались с его языка. И, насколько я знаю своего побратима, видел лишь один путь исправить содеянное.

— Финн, нет! — закричал я, услышав звук стали.

Удивительно, но Финн послушался меня. Он рывком вложил в ножны наполовину вытащенный меч и теперь молча пожирал взглядом ненавистного врага. Клеркон с перекошенным лицом уже повернулся, чтобы уйти, и тут… Я настолько поддался чувству облегчения — неужели удалось предотвратить кровопролитие? — настолько оказался им ослеплен, что не заметил маленькую фигурку, стрелой метнувшуюся через площадь.

Одним прыжком он перескочил через четыре ступени, издав при том громкий торжествующий крик. Достаточно громкий даже в этом людном месте, чтобы Клеркон услышал его и обернулся. Наверное, ему хватило времени осознать, что происходит. На лице Клеркона появилось странное выражение — страх и ненависть, смешанные в равных долях, — и в ту же секунду Олав Воронья Кость налетел на него. Маленькое чудовище с Черного Острова, странным образом возникшее ниоткуда, лишившееся своих цепей, зато приобретшее нарядную одежку и новехонький топорик.

Мальчишка мгновенно возник перед изумленными глазами Клеркона. Только что его не было, и вот он выпрыгнул, как лосось из ручья. Да не просто выпрыгнул, а с размаху обрушил свой маленький топор прямехонько на лоб ненавистного обидчика. Последняя мысль, которая промелькнула у меня в голове: замечательный удар, давненько такого не видывал!

7

— Говнюк мелкий! — проворчал Финн, очутившись в темнице.

Он давно уже начал проклинать Олава — еще когда только поднялся переполох на рыночной площади. Клеркон бесформенной кучей лежал там, где его настиг топор Олава. Из проломленной головы вытекала кровь, которая причудливым пятном расплывалась по земле (я отметил с неуместной наблюдательностью, что по форме оно напоминает очертания какого-то длинноносого чудовища). Люди обступили нас плотным кольцом, визжали, вопили и призывали городскую стражу. Та явилась достаточно быстро, выдернула нас из толпы и препроводила в крепостную темницу.

— Вот что бывает, когда в руки траллу попадает оружие, — продолжал негодовать Финн, забившись в угол каменного мешка, куда нас бросили. Скудный свет, просачивавшийся сквозь решетку, разрисовывал лицо побратима жуткими тенями.

— Я больше не тралл, — раздался тонкий голосок Олава. — Ярл Орм сам мне сказал. И, кроме того, я сын конунга!

— Ярл Орм слишком щедр, это всем известно, — возразил Финн. — Жаль только, что в данном случае его благоразумие уступает хваленой щедрости.

— Оставь мальчика в покое, — одернула его Торгунна.

В ответ Финн смачно харкнул и сплюнул, нимало не заботясь, на кого прилетит плевок.

— Буду говорить, когда мне вздумается, — строптиво огрызнулся он.

— Ты глупец, Финн Лошадиная Голова, — проскрипел Мартин.

Это были первые внятные слова, произнесенные монахом после убийства на площади. До того он лишь хныкал, жаловался и уверял (неизвестно кого), что не имеет к нам никакого отношения. Тот факт, что на сей раз он говорил чистую правду — монах вправду не был замешан в наши дела с Клерконом, — ему нисколько не помог, что сильно порадовало Финна. Настолько сильно, что тот даже не стал возражать против обвинения в глупости. Вместо того он сразу ринулся в нападение.

— Похоже, твой Белый Христос не такой уж могущественный бог, — злорадно хохотнул Финн. — Он тоже запутался в полотне, сотканном нашими Норнами.

Мартин возмущенно обернулся. Лицо его скрывалось во тьме, но глаза горели фанатичным огнем.

— Бог велик, его не одурачишь! — объявил он своим скрипучим голосом.

— Он дурачит тебя, монах! — рассмеялся Финн не менее хрипло. — Разве не видишь: всякий раз, как ты подбираешься к своему Святому Копью, твой бог снова отбрасывает тебя.

У Мартина появилась пена в уголках губ, он яростно замахал перед собою руками — как бы отгоняя Финновы нечестивые слова.

— Ты просто не понимаешь своей выгоды, варвар! — прошипел монах. — А что, интересно, дал тебе твой бог, разъезжающий по небу на козьей упряжке? Или, может, тебе помог одноглазый Всеотец, покровитель адских созданий? Да вашим богам плевать на вас! Все вы умрете без Божьего благословения. Мне же достаточно лишь покаяться и признать свои грехи, и Христос дарует мне жизнь вечную. Сегодня все уже это поняли и перешли в новую веру. Да что вам рассказывать… Наверняка вы уже слышали об этом от Орма.

Мне неприятно было сидеть рядом с Мартином — будто пьем на пиру из одного кубка. Ну уж нет… Я так и сказал монаху. А еще добавил, что лично меня не устраивает такая сделка, когда сперва нужно умереть, а уже потом обрести спасение.

— Уж это получше, нежели дары ваших богов, — огрызнулся Мартин. — Они-то спасают вас от смерти и усаживают за пиршественный стол. А для чего? Лишь для того, чтоб вы могли сражаться за них в окончательной битве… и вторично умереть.

— Каждый человек рождается, чтобы умереть, — пропел детский голосок из темноты. — Такова цена жизни. Норны ткут для нас свое полотно… и все, что нам остается — это встретить свою судьбу достойно.

Отлично сказано! Уж на что Финн был зол, но даже он не стал одергивать влезшего в разговор мальчишку.

— Оно и видно, насколько слаба старая вера, — фыркнул монах. — Если у человека нет свободы выбора, он превращается в покорного раба судьбы, которую вы, язычники, называете Норнами. Христос освободил нас от этого.

— Не тебе говорить о свободе, последователь Христа! — выкрикнул Олав, скорый, словно язычок птички. — Можно подумать, вы сами свободны. Только и делаете, что диктуете людям: что им делать, а чего не делать.

— Ну, что касается тебя, то не мешало бы и прислушаться, — проворчал Финн. — Возможно, тогда ты не стал бы налетать на Клеркона со своим топором. Маленький поганец… Ты кем себя вообразил? Не иначе, как Эгилем Скаллагримссоном?

Послышался смех Квасира. Все хорошо знали эту историю про шестилетнего мальца по имени Эгиль, который дрался на поединке с более взрослым соперником и доблестно сокрушил его своим топором. Нам также было известно, что впоследствии Эгиль этот стал известным и уважаемым человеком.

И снова прозвучал голос Олава — словно ледышки просыпались в темноте:

Тягостно мне

Неволить язык —

Песню слагать.

Одина мед

Мне не дается.

Трудно слова

Из горла исторгнуть[2].

Мы все застыли в безмолвном удивлении. Это был отрывок из хорошо известного стихотворения Эгиля Скаллагримссона, написанного на смерть горячо любимого сына. Квасир только и смог, что выдохнуть восхищенное «хейя», и даже Финн пробормотал нечто одобрительное.

А мне припомнилось пропахшее рыбой дыхание Квасира и слова, которые он прошептал мне возле ночного костра: «Ни за что не поверю, будто этому мальчишке всего девять лет».

— Неплохо, — проскрипел в темноте Мартин. — По крайней мере это заставило тебя на некоторое время заткнуться, Лошадиная Голова.

— Очень жаль, что Орм не убил тебя в свое время, — откликнулся Финн из своего угла, где он сидел, привалившись к сырой каменной стене. — Ну ничего, я могу это исправить…

— Жил-был когда-то один добрый норманн, — заговорил вдруг Олав голосом, высоким и пронзительным, как полет стрелы, — и вот какая с ним приключилась история.

Квасир — падкий, как ребенок, на все истории — с готовностью рассмеялся. Да и Торгунна, увидевшая возможность хоть немного ослабить накал страстей, попросила продолжать.

— Итак, жил этот норманн… назовем его Финном… в маленькой деревне на берегу фьорда, — завел свое повествование Олав (он, конечно же, слышал сердитое сопение Финна, но пропустил мимо ушей). — И вот в один прекрасный день надумал он запастись дровами. В ближней роще он не нашел достойного дерева, поэтому пошел дальше. Шел он и шел, пока не увидел отличный дуб на берегу реки. Обрадовался Финн и сказал: «Вот дерево, которое надолго обеспечит меня дровами!»

Вскарабкался он на дерево, выбрал себе ветку потолще и уселся на нее верхом. Устроившись поудобнее, принялся он рубить ту самую ветку, на которой сидел. Тем временем проходил мимо христианский священник из соседней деревни. Услышал он стук топора, посмотрел наверх и увидел Финна. Тот тоже его увидел и не на шутку встревожился, ибо доходили до него слухи, будто священник владеет сильной магией.

— А этого святошу, случайно, не Мартином кликали? — прервал мальчика Квасир, и Олав согласился, что да, именно так все и было.

— Итак, священник Мартин спросил Финна, что он там делает, — продолжал мальчик. — Тот объяснил, что рубит дрова для своего очага. «А на что это еще похоже?» — сердито спросил Финн. «Плохой ты избрал способ рубить дрова», — сказал ему священник. «Я знаю лишь один способ рубить дрова, — возразил Финн, — и он очень простой. Берешь топор и рубишь».

— Правильно говорит парень, — вмешался Финн, но все остальные зашикали.

— Тогда Мартин объяснил ему, что лучше сначала повалить дерево, а затем уже обрубать ветви. И сказал так: «Если рубишь ветку, на которой сидишь, неминуемо упадешь и разобьешься насмерть». Выслушав его, Финн рассердился и посоветовал священнику идти и трахать коз.

Торгунна возмущенно вскрикнула. Зато Иона Асанес и Квасир рассмеялись в голос, ибо мальчик, что называется, попал в точку. Именно так бы и сказал наш Финн. Более того, Олав умудрился даже скопировать его интонации.

— Мартин лишь головой сокрушенно покачал — мол, бывают же такие глупцы! — и отправился восвояси. А Финн продолжал рубить ветку и тоже посмеивался над глупостью священника. Хотя… посмеиваться-то он посмеивался, но сам поглядывал по сторонам: не притаился ли где невидимый Мартин-колдун? А то, не ровен час, еще обидится и проклянет…

И вдруг — совершенно неожиданно — ветка сломалась, и Финн полетел на землю. Лежал он, значит, с дубовой веткой под задницей и вспоминал недавний разговор с Мартином-монахом. И чем больше вспоминал, тем больше убеждался: дело здесь нечисто. Не иначе, как этот самый Мартин обладает даром предвидеть будущее. «Он же сказал, что ветка сломается, я упаду и убьюсь, — рассуждал сам с собой Финн. — Ветка и впрямь сломалась — именно так, как он предсказал. Понятно… он ведь священник и в таких делах разбирается». И тут Финна осенило: раз все произошло, как предсказал Мартин, значит он, Финн, уже умер! Ну, он и остался лежать — как если бы в самом деле умер.

Квасир давно уже колотил себя по ляжкам и тряс головой от восторга. Они с Ионой так смеялись, что вынуждены были поддерживать друг друга. Финн время от времени что-то хмыкал из своего угла, но каждый его протест лишь подогревал всеобщее веселье.

— Как я уже сказал, Финн даже не пытался встать. Лежал себе и лежал, словно мертвый, — продолжал Олав. — И шли мимо его друзья… назовем их Иона Асанес и Квасир Плевок. Увидели они, что друг их лежит без движения, и принялись его тормошить. Уж они его и трясли, и по голове колошматили — все без толку. Финн твердо решил, что умер, ну, и вел себя, как мертвый. Друзья пробовали поставить его на ноги, но Финн падал обратно. Ибо где ж это видано, чтобы мертвый человек стоял на собственных ногах?

Тут даже Финн заулыбался. Хоть он и сидел в дальнем углу, но глаза мои уже привыкли к темноте, и я различал лицо побратима в скудном свете, падавшем через решетку.

— В конце концов Иона и Квасир Плевок тоже уверовали в смерть своего друга. Ну, делать нечего, взвалили они его на плечи и собрались нести домой. Только двинулись в путь, как Финн подал голос. «Топор мой прихватите, олухи!» — сказал он. Один из друзей вернулся за топором, затем пошли они в деревню. И всю дорогу обсуждали, как не повезло несчастному Финну, что он умер таким жалким образом.

Рано ли поздно, а дошли друзья до развилки дороги. Здесь они остановились и заспорили: каким путем идти дальше. Квасир Плевок хотел двигаться вдоль реки, а Иона настаивал, что следует подняться на горку. Слушал их Финн, слушал… Наконец надоело ему это, приподнял он голову и указал на верхнюю дорогу. «Ступайте туда, — сказал он. — Я тоже этой дорогой пришел». После чего снова закрыл глаза и замолчал. Друзья прекратили спорить и потащили Финна через холм, все так же горестно оплакивая его кончину. Перевалили они через холм и, действительно, увидели вдалеке деревню. Порадовались они, что друг их оказался прав.

Когда они проходили мимо кузни, оттуда вышел кузнец и поинтересовался, что стряслось. Иона и Квасир рады были передохнуть. Опустили они Финна наземь и стали рассказывать. «Мы нашли его мертвым под дубом, — объяснял Квасир. — На нашего друга упала ветка и убила его».

Финн приоткрыл один глаз и сказал: «Не так все было! Я сидел на ветке, и она сломалась». После чего снова закрыл глаз.

К этому времени уже все хохотали, да так, что удивленные стражники пришли взглянуть на нас. Никогда прежде не доводилось им слышать, чтобы из глубин каменного мешка доносился смех.

— Кузнец погоревал вместе с ними, и друзья пошли дальше. Притащили они наконец Финна к его дому, а там никого нет. Свалили они тело на землю и снова принялись спорить: что же делать дальше. И правда, все было так запутанно… Пока Финн лежал, подошел пес и начал вылизывать ему лицо. «Уберите его на фиг! — заорал Финн. — У этого пса никакого уважения к мертвым!»

Квасир, Иона Асанес и Торгунна уже не могли смеяться. Они лишь бессильно сипели и утирали слезы. Я всерьез испугался за своих друзей; мне показалось, что сейчас они задохнутся и помрут на месте. А Олав — серьезный и неутомимый — продолжал свой рассказ:

— Послушались они Финна и отогнали пса. А сами стоят и продолжают спорить. Финн послушал их и понял, что так дело не пойдет. Ни конца ни края не будет этим спорам… Поэтому он приподнялся да как гаркнет: «Пошлите за моей женой, идиоты! У нее муж умер, а она где-то сплетничает». После этого снова улегся и закрыл глаза. Друзья снова послушались Финна и послали за его женой.

Как только жена услыхала о смерти своего дорогого мужа, так бросила все дела и побежала домой. Несется и в голос причитает, а за ней бегут остальные деревенские кумушки. Тем временем вокруг Финнова дома собралась целая толпа, и Квасир Плевок снова взялся рассказывать, как все произошло. «На нашего друга упала огромная ветка, — говорил он, — и убила его».

Тут уж Финн пришел в ярость. Открыл он глаза и заорал: «Сколько раз тебе повторять, простофиля! Я сидел на ветке, и она обломилась!»

Тут жена Финна — куда более разумная женщина, нежели он заслуживал — засомневалась: как же это он умер, коли разговаривает? «Умер, умер, — закричали остальные односельчане. — Он сам так говорит».

Однако жена продолжала стоять на своем: мол, насколько ей известно, мертвые не разговаривают. Надоело это Финну. Он снова приподнялся и, едва сдерживая гнев, принялся объяснять непонятливой женщине: «Я сидел на ветке. Мартин-монах сказал, что я упаду и разобьюсь насмерть. Он оказался прав: я упал. Мартин вообще никогда не лжет — так он говорит. Вот и получается, что я умер». На что разумная жена Финна заметила, мол, как можно верить словам монаха? Он-де видел Финна еще до того, как тот упал с дерева… А потом вовсе даже и не видел… Она бы еще много чего сказала, да Финн окончательно вышел из себя. «Вот так всегда — споры, споры, споры!» — прорычал он, поднимаясь с земли. Плюнул с досады, взял свой топор, да и пошел со двора. «Куда это ты собрался?» — крикнула ему вслед жена. «Да надоело слушать тебя, пойду лучше нарублю дров», — ответил Финн, знакомой тропинкой поднимаясь на холм.

И вся деревня после того говорила: «Какой замечательный человек этот Финн Лошадиная Голова — даже после смерти думает только об удобстве своей жены».

Истерические всхлипы и подвывания — к которым невольно присоединился и мой собственный смех — поднимались к зарешеченному лазу и, похоже, изрядно удивляли наших стражников. Отсмеявшись, Финн одобрительно хлопнул рассказчика по плечу.

— Клянусь волосатой задницей Одина, отличная история! У тебя, парень, не голова, а сундук с сокровищами, — признал он, но тут же добавил: — Жаль, что ты не догадался сегодня ею воспользовался, когда хватался за топор.

Что касается Мартина, то его вообще не было слышно. Монах забился в угол и, надо думать, сам себе строил оскорбленные рожи. А все же сказка Олава здорово нам помогла — мало того, что развеселила, так еще и вытащила из темницы. Да-да, все именно так и произошло! Я говорил вам, что стража с удивлением прислушивалась к взрывам хохота, доносившимся из-под земли. Они, видать, решили, что узники напрочь свихнулись, коли так веселятся в темнице, — и доложили о том своему начальству. В результате меня и Олава извлекли из подземелья и приволокли пред светлые очи князя Владимира.

Князь оказался совсем юным мальчишкой — едва ли старше Олава, — и тем не менее он уже не первый год (фактически с четырехлетнего возраста) правил Новгородом. Мне рассказывали, как это получилось. Несколько лет назад новгородское вече потребовало от Святослава, великого князя Киевского, чтобы тот прислал на правление одного из своих сыновей. В противном случае новгородцы грозились самостоятельно выбрать себе правителя. И тогда Святослав отправил в Новгород младшего сына — княжича Владимира. Однако когда тот прибыл, вече объявило новоявленному князю, что он не может жить внутри Господина Великого Новгорода — только снаружи, в стоявшей на холме крепости. И Владимир подчинился, что показывает, сколь велика была власть новгородского веча.

И вот теперь этот юный князь, правитель Новгорода, стоял посреди приемного зала и взирал на двух пленников, доставленных из подземной темницы. Рядом с Владимиром застыли два его верных советника, два каменных столпа княжеской власти: справа высился его дядя по имени Добрыня, а слева стоял Сигурд, воевода Владимировой дружины.

Второй из этой пары был весьма примечательной личностью, недаром же в народе его прозвали Меченым Топором. Прозвище свое он получил оттого, что в давней схватке недостаточно быстро уклонился от вражеского топора и лишился носа. Теперь Сигурд вынужден был ходить с серебряным носом, который крепился к голове шелковым шнуром. Шнурок этот почти терялся в длинной, тронутой сединой гриве волос. А поскольку воевода к тому же носил густую бороду, то на лице его только и можно было разглядеть, что удивительный серебряный нос.

Однако обсуждать сию диковину никак не полагалось — если, конечно, вы не желали лишиться собственного носа, а с ним вместе и всей головы. Дело в том, что в наших северных краях издавна так повелось, что отсечением носа карали попавшихся на воровстве. Стоит ли говорить, что подобная позорная метка была невыносима для такого высокопоставленного и самолюбивого человека, каковым слыл Сигурд.

Сколь ни колоритно выглядели спутники Владимира, но я во все глаза смотрел на самого князя. Потому что, несмотря на свой юный возраст, именно этот мальчик в синих штанах и белой полотняной рубахе был здесь главным. Он стоял с непокрытой головой, и я обратил внимание на необычную прическу Владимира. Подобно своему отцу Святославу, он гладко брил голову, лишь на висках свисали две пряди, на хазарский лад заплетенные в косы.

— Говорят, мы с тобой уже встречались прежде, — сказал мальчик, хмуря брови.

Голос у него был высокий и чистый, как и полагается двенадцатилетнему отроку. Но меня этот голос поверг в трепет. Еще бы не встречались! Шесть лет назад, когда все Обетное Братство во главе с Эйнаром Черным вступило в войско Святослава, нам довелось участвовать в осаде хазарского города Саркела. Владимир, в ту пору совсем еще юнец, шестилетний мальчишка, сопровождал брата в походе. Помнится, он появился на поле боя и остановился посмотреть на нас.

Обо всем этом я напомнил князю, и тот согласно кивнул головой.

— Я помню Эйнара, — молвил он. — Мне рассказывали, как он предал моего брата Ярополка и бежал в степь — якобы в поисках какого-то клада. Сказывали, он там же и помер?

— Совершенно верно, княже, — ответил я, чувствуя, как холодная струйка пота сползает по моей спине. — С тех пор прошло немало времени… Годы текут, подобно водам великого Днепра.

Владимир помолчал — казалось, будто он тщательно обдумывает свои слова, — а затем обронил:

— Нечасто приходится слышать смех из недр моей темницы.

Прозвучало это куда как значительно. И вообще, надо отдать должное Владимиру — для двенадцатилетнего мальчика он отлично справлялся с ролью князя.

— Твоя правда, княже, — согласился я, еще больше потея.

Мысль моя лихорадочно билась в поисках нужных слов. А что вы хотите? Ведь от того, что я сейчас скажу, зависели наши жизни…

— Но, с другой стороны, — нашелся я, — не так уж часто услышишь историю, достойную смеха.

— Это была моя история, — неожиданно вмешался Олав (и я в душе проклял маленького крысеныша). — Не хочешь ли ее услышать, князь?

Я в ужасе закрыл глаза. Что касается Владимира, то от неожиданности он растерялся и даже шагнул назад. Мальчику хотелось по привычке обратиться за советом к дядьке Добрыне, но… Княжеская гордость не позволила ему обнаружить свое замешательство. Это да еще, пожалуй, обычное мальчишеское любопытство заставили его скомандовать:

— Говори, юный нурман.

И Олав завел свою сказочку:

— Жил-был один добрый славянин из великого города Новгорода…

Да что же он творит, этот мелкий поганец! От страха кишки мои скрутились тугим узлом, горло вмиг пересохло — так, что я едва не подавился собственным языком.

А Олав тем временем продолжал:

— Назовем его Владимиром…

И дальше пошло-покатило. Он пересказывал свою историю, только теперь вместо священника Мартина в ней появился добрый дядюшка по имени Добрыня. Я слушал, ощущая за своей спиной волчье дыхание валькирий. С каждой минутой, с каждым произнесенным словом дыхание это становилось все ближе и горячее.

Короче, я совсем уж было распростился с жизнью… Но тут взглянул на остальных слушателей, и в моей душе затеплился слабый лучик надежды. Владимир слушал, явно довольный, пряча за ладошкой мальчишескую улыбку. Да и в Добрыниной седой бороде мелькало нечто, весьма похожее на улыбку. Неужели у нас появилась надежда? Я вознес горячую молитву Одину. Затем я посмотрел в сторону Сигурда, и сердце мое ухнуло в пятки… гораздо глубже той подземной темницы, где мы сидели. Сигурд хмурился, брови над серебряным носом сошлись в одну сплошную линию.

— Как тебя зовут, малец? — спросил он таким резким тоном, что Владимир с Добрыней удивленно оглянулись.

— Олав, господин.

— А как звали твоего отца?

Я закрыл глаза. Вот и все. Олав ни за что не назовет имени отца. Я знал это и больше ни на что не надеялся. В покоях повисла зловещая тишина.

— Его имя не Трюггви ли? — все тем же напряженным голосом спросил Сигурд, и я с удивлением увидел, как отпрянул Олав.

— А твою мать звали Астрид? — спросил Сигурд уже помягче, но мальчик снова дернулся, словно загарпуненный кит.

И тут мне разом открылась истина — точно снежный пласт на голову рухнул. Ну, конечно же, Сигурд и есть тот самый новгородский дядя, к которому пробирались Олав с матерью!

— Ты знаком с этим мальчиком, Сигурд Меченый? — спросил Добрыня.

Воевода с улыбкой кивнул. О, эта долгожданная улыбка… Нельзя сказать, чтоб она сильно скрасила лицо с серебряным носом. Но мне стало так хорошо, что я готов был расцеловать весь белый свет.

— Полагаю, он мой пропавший племянник, — сказал Сигурд. — После смерти его отца родственники опасались за жизнь мальчика, а потому отослали его ко мне. Но по дороге какие-то разбойники напали на них и захватили в плен — и Олава, и его мать, и фостри… Это произошло шесть лет назад, и с тех пор я не имел о них никаких известий.

— Это мы освободили мальчика, — поспешил я вмешаться. — А захватил его Клеркон, тот самый человек, которого убил маленький Олав. Он ужасно обращался с ребенком — бил его, мучил, посадил на цепь. Кроме того, он жестоко убил мать мальчика…

Вот теперь-то мне открылась вся история. Все, как я и предчувствовал… В последнем усилии я потянул за перепачканное кольцо и вытащил из земли великолепный блестящий меч!

Олав, сын Трюггви.

Ну да, я слышал о Трюггви… И сыну его, вроде бы, полагалось быть конунгом, поскольку матерью его являлась Астрид, дочь Эйрика Бьодаскалли из рогаландского Опростадира.

Конунг Трюггви Олавссон, правивший Виком и Вингульмерком, был внуком Харальда Прекрасноволосого из Норвегии. Настоящим конунгом его, конечно, трудно назвать, но уж могущественным ярлом — риг-ярлом — Трюггви считался по праву. Он благополучно правил на севере Норвегии, пока не пал от предательских мечей своих соотечественников. А напали на него сыновья Эйрика Кровавая Секира, которых науськала их мать Гуннхильда.

Гуннхильда… Вот уж необычная женщина! Ужасная колдунья, которая могла бы вскормить с десяток ночных волков той желчью, что носила в своей груди. Уж если она начинала скрежетать зубами от злости, то запросто могла перетереть в порошок точильный камень. По всей Норвегии выслеживала она того, кого называла «братом». И все лишь затем, чтобы пресечь его род и обеспечить будущее собственных сыновей. В то время многие верили, что Гуннхильде удалось-таки достичь поставленной цели. Потому что вскорости после смерти Трюггви сын его исчез вместе с матерью и приемным отцом по имени Торольв Вшивая Борода (точно, теперь я припоминаю: Олав тоже называл своего фостри старым Торольвом). В какой-то миг все они просто пропали, испарились из поля зрения… а потом и из памяти людей.

И вот теперь один из этой троицы — по сути, главный герой всей интриги — объявился в пахнувшем сосной приемном зале новгородской крепости. Олав стоял, вытянувшись, будто проглотил палку, упрямо вздернув подбородок, и неопределенно хмурился на человека с серебряным носом, который притязал зваться его дядей.

Я посмотрел на мальчишку новыми глазами. Догадайся кто-нибудь всадить ему нож меж лопаток, он мгновенно стал бы богатым человеком. Гуннхильда отвалила бы ему столько золота, сколько сам мальчишка не весит. И я подумал: да половина моих людей, из тех, что плавали на «Сохатом», с готовностью оказали бы подобную услугу Гуннхильде. Зато вторая половина — точно так же, ни мгновения не задумываясь — водрузила бы мальца себе на плечи и с радостными криками «хейя» понесла бы к креслу конунга.

— Но, в таком случае, мы не сможем его казнить, — упавшим голосом объявил Владимир. — Нельзя просто так убить правителя Норвегии, племянника Сигурда Меченого.

Добрыня ничего не сказал. Он молча посмотрел на Сигурда, затем на нас и снова перевел взгляд на Олава. У меня вновь немедленно свело кишки в животе. Не требовалось быть провидцем, чтоб угадать одолевавшие его мысли. Они, эти самые зловещие мысли, явственно читались на лице Добрыни — словно нацарапанные писалом на куске бересты.

Да, конечно, они не могут всадить кол в маленькую задницу Олава… Но новгородское вече просто так не угомонится. Кому-то неминуемо придется заплатить кровавую виру за убийство Клеркона.

Так оно и вышло. Князь Владимир решил начать с одной из наших рабынь и посмотреть, что из этого получится. Возможно, несговорчивые мужи из воинственного веча тем и удовольствуются?

Нас всех заставили присутствовать на казни несчастной Даники.

Пока заплечных дел мастера трудились над своим жутким колом, я смотрел туда, где стоял сам Владимир. Сегодня он выглядел настоящим князем — нарядный и величественный. На нем были парчовые штаны и шелковая рубаха, а также темно-синий кафтан с красной оторочкой и золотым шитьем понизу. Поверх кафтана Владимир надел такую же синюю свиту, расшитую золотом и скреплявшуюся у ворота рубиновой застежкой. Завершала наряд соболья шапка с серебряной тульей и массивная золотая гривна, которая свешивалась на грудь. Два незыблемых столпа, естественно, находились поблизости. И тут же, пригревшись под могучей дядюшкиной дланью, стоял юный Олав — освобожденный от всех обвинений, в уюте и безопасности.

По завершении казни Добрыня и Сигурд пошли посоветоваться с вечем. Я видел, как оба они склонили головы, прислушиваясь к важным бородатым новгородцам; видел, как треплется на студеном ветру султанчик из конского волоса на Добрынином шлеме. Переговоры затягивались, и это вселяло серьезную тревогу. Было очевидно, что смерть одной ничтожной рабыни не удовлетворила горожан. Они хотели заполучить нас всех: ровный ряд окровавленных кольев, на которых трепыхается живая плоть — вот что мнилось строгому новгородскому вечу.

Мартин часто-часто взмахивал рукой перед грудью — творил охранный жест, который, по верованиям христиан, отгоняет от них всяческое зло. Даже Финн с Квасиром, похоже, утратили обычное присутствие духа. Оба хранили гробовое молчание, когда дюжие стражники пинками подняли нас со снега и погнали обратно к подземной темнице. Побратимы словно окаменели изнутри. Что уж говорить об оставшейся рабыне… Несчастная была так напугана, что безостановочно рыдала, разбрызгивая вокруг себя слезы и сопли. Она даже идти самостоятельно не могла, пришлось Торгунне и Тордис тащить ее под руки.

Внезапно Финн издал горький смешок — и как же он был непохож на тот веселый хохот, что так удивлял наших охранников.

— Я же говорю, маленький говнюк! — пробормотал он, оглядываясь на Олава, который невозмутимо стоял рядом с дядей и смотрел нам вслед.

Очутившись в уже привычной темноте подземелья, я вновь услышал знакомый смех. Я знал, кто это смеется… вот только не мог взять в толк, отчего он так развеселился. Порой мне казалось, что Один играет мною — как свежий морской ветер толстопузым кнорром. Он упорно и безжалостно подталкивал меня в сторону гробницы Аттилы и в то же время ясно давал понять: нам ее никогда не достичь. Я никак не мог постичь его замыслов, слишком уж хитро все было закручено — даже для него, Одноглазого бога.

— Ни за что не соглашусь погибнуть такой позорной смертью! — прорычал Финн, и Квасир немедленно с ним согласился.

Они долго бубнили в темноте, строя диковинные планы — напасть на стражников, завладеть оружием и сражаться, пока их не убьют. По крайней мере это будет смерть, достойная викинга! Женщины молчали; Мартин бормотал свои молитвы.

— Ты с нами, Иона Асанес? — требовательно спросил Квасир, и я услышал дрожащий голос Козленка.

— Да, но… боюсь, воин из меня никудышный.

— Орм? — обернулся в мою сторону Финн.

Я молчал, напряженно прислушиваясь. Мне так хотелось, чтоб они хоть на минутку заткнулись. В воздухе носилось что-то странное — какой-то посторонний звук, который я никак не мог опознать…

— Клянусь костями Одина! — снова прорычал Финн. — Парень, ты же наш ярл! Неужели ты откажешься вести нас в бой?

Мне не давал покоя этот проклятый смех. Он все звучал и звучал в моих ушах — заливистый, уплывающий вдаль… словно колокольный перезвон.

Один…

— Может, его кровь превратилась в водицу? — насмешливо хмыкнул Финн.

Квасир шикнул на него — мол, следи за своим языком, побратим. Сам он предположил, что, скорее уж, у меня мозги совсем спеклись, и я не ведаю, что творю.

— Колокола, — сказал я, наконец-то узнав этот звук. — Колокола звонят.

Так оно и было. Откуда-то издалека на нас наплывал колокольный звон — низкий, тягучий, словно вода, падающая с утеса.

В темноте я не мог видеть лица своих побратимов, но почувствовал, как они переглянулись, затем оба посмотрели на меня. Колокольный звон в Новгороде означал, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Я ощутил внутренний трепет. Что-то темное и горячее поднялось из недр моей души, и я понял: на сей раз Один прошел совсем рядом.

Когда утренняя заря посеребрила темное отверстие лаза, я подумал: «Вот он и наступил, последний рассвет в нашей жизни». Финн же начал выкликать стражников и спрашивать, что там такое стряслось.

— Великий князь умер, — донеслось до нас сверху.

По голосу стражника можно было понять, что он сам потрясен этим известием.

— Владимир? — воскликнул Квасир.

Финн обхватил себя руками и покачал головой в суеверном ужасе.

— Я молил Одина об этом, — признался он. — Всю ночь я молил его… и вот Всеотец откликнулся.

Мартин лишь презрительно фыркнул.

— И о чем ты молил Одина? — сердито спросил Квасир. — О мести? И что теперь?

Финн не ответил… а может, я просто не услышал. Потому что думал о своем: это не Владимир. Слишком уж долго и громко звонят колокола. Святослав, его отец — вот кто умер… и говорите что хотите, а без Одина здесь не обошлось. Позже мы узнали, как все произошло. Святослав, так и не сумевший покорить Великий Город, возвращался домой и по дороге попал в печенежскую засаду. Поговаривали также, будто византийский правитель подкупил тех печенегов. Как бы то ни было, а великий Святослав, повелитель всех русов, погиб от руки полудикого степного воина — из тех, что даже меча доброго не знают, а воюют при помощи лука и стрел. Из черепа Святослава изготовили чашу для пиров и поднесли ее в подарок вождю печенегов.

Но все эти подробности всплыли позже. А тогда, сидя в подземной темнице, я знал лишь то, что услышал — отец Владимира мертв. И этого мне хватило, чтобы ощутить непреложную власть Одина и склонить пред нею голову.

Смерть отца обернулась большой бедой для юного князя Владимира. Положение его было шатким, и не только потому, что он являлся самым младшим в роду. Беда в том, что, будучи рожденным от простой женщины, едва ли не рабыни, Владимир сильно уступал своим братьям в знатности происхождения. Из этих двоих Олег, средний брат, славился своей силой, зато особым умом не блистал. Куда большую угрозу представлял старший, Ярополк. Вот уж кому ума не занимать. Жаль только, что при этом Ярополк был трусом и подлецом.

Раньше или позже, но братья неминуемо сойдутся в драке за власть. И я опасался, что нынешний колокольный перезвон станет погребальным для самого младшего из сыновей Святослава. Если только он сам не нанесет неожиданный удар. А для этого надо кое-что иметь за душой.

Например, кучу серебра размером чуть ли не до небес.

Вот ловушка и захлопнулась. Теперь мне не отвертеться от похода в степь за сокровищами Аттилы. Я чувствовал себя так, будто Одноглазый изловил меня и привязал на носу своего драккара. А затем взял и хорошенько поддул в паруса…

Финн и Квасир удивленно примолкли, заслышав в темноте мой неожиданный смех. Мне и самому он показался довольно странным; тем не менее именно я был тем самым безумцем, который смеялся в княжеской темнице.

8

Когда с потолочной балки на пол шлепнулся насмерть замерзший скворец, Олав перевернул его носком сапога и объявил, что это последний скворец, которого мы видим в нынешнем году. Все остальные, мол, улетели в надежное укрытие, лишь этот дурачок остался. Вот и погиб через собственную глупость.

— Какое такое укрытие? — встрепенулась Торгунна, выглядывая из целой кучи шерстяных и меховых одежек, которыми укуталась по самые глаза. — От кого им укрываться?

— От белого ворона, — тихо ответил мальчик.

Сидевшие поблизости тревожно оглянулись — Воронья Кость стоял спокойно, лишь детские щеки слегка розовели на бледном лице. Тордис на всякий случай зачуралась при этих словах. Она неважно выглядела после всего, что ей довелось пережить в последнее время — лицо исхудало, глаза глубоко запали и казались какими-то выцветшими. Стоявший рядом Финн придвинулся поближе к женщине, словно бы желая ее защитить.

— Не следует вслух говорить подобное, — пожурил мальчика Квасир, на миг оторвавшись от кожаного ремешка, который он приделывал к шлему.

В ответ Воронья Кость лишь пожал плечами да поплотнее закутался в свой белый меховой плащ. Дом действительно казался выстуженным. В щель под дверью уже намело изрядно снега. Пролитая на пол медовуха замерзла янтарным озерцом, из которого торчала грязная истоптанная солома. Даже пауки передохли на таком холоде, и покинутая паутина сиротливо трепетала на сквозняках. Тонкие блестящие ниточки напоминали острые режущие кромки ножей.

Онунд Хнуфа издал невнятное ворчание, каким предварял любое свое высказывание.

— Я вам и без всяких птах скажу, что нам предстоит страшная зима, — пробурчал он. — Зеленое вино в этом году замерзло на месяц раньше обычного.

Иона Асанес склонился ко мне, и я почувствовал на своей щеке его теплое дыхание.

— Кто такой белый ворон? — шепотом спросил он.

Я стал ему объяснять, что белый ворон — наряду с шумом кошачьих шагов, женской бородой, корнями гор, медвежьими жилами, рыбьим дыханием и птичьей слюной — представляет собой одну из тех диковинок, которых нельзя ни увидеть, ни услышать, но которые, тем не менее, существуют в нашем мире.

Хитрые карлики-цверги спрятали их в лишь им известном тайнике и извлекли всего однажды — когда нужно было изготовить Глейпнир, волшебную цепь для страшного волка Фенрира, грозившего сожрать вся и всех на этом свете. Чтобы навечно сковать волка этой цепью, богам пришлось пойти на хитрость. Один из них, а именно бог Тюр, вложил свою руку Фенриру в пасть в знак отсутствия злых намерений. Волк поверил в то, что боги вскорости освободят его, и позволил посадить себя на привязь. Когда же обнаружил обман, то в ярости откусил Тюру руку. Вот таким образом — ценой собственной руки — отважный Тюр спас наш мир от гибели.

Так вот, получив заказ от богов, карлики извлекли из тайника все свои сокровища и использовали их при изготовлении Глейпнира. Единственной вещью, которую они оставили нетронутой, было перо белого ворона, третьего питомца Одина.

Время от времени Одноглазый бог отсылает своих птиц в наш мир. Однако если Мысль и Память, Хугин и Мунин, всегда возвращаются к хозяину и нашептывают ему на ухо свои секреты, то белый ворон никогда так не поступает. Свободный, летает он над землей и стряхивает на людей свои белые перья — в мире тогда воцаряются особо холодные зимы, и все живое цепенеет от страха. Ибо послание белого ворона служит предупреждением о грядущей Фимбульвинтер, трехлетней зиме с жуткими морозами, за которой непосредственно последует Рагнарек — конец света и всего сущего.

— Так что, Воронья Кость обещает нам скорый конец света? — немедленно начал допытываться Иона.

Финн рассмеялся своим коротким и злым смехом.

— Нет, Козленок, — успокоил он встревоженного побратима. — Воронья Кость просто говорит, что птицы так думают. Но ты посмотри на этих пичуг, которые только и умеют, что ворковать и распевать свои песенки. Какая мудрость может уместиться в их крошечных головках? Так что я бы на твоем месте не придавал значения мыслям птиц.

— Птицы способны думать не только о песенках, — возразил Олав, и я снова вспомнил давно умершего Сигвата.

Я заново, будто воочию, увидел, как он сидит посреди степи и рассматривает старое серебряное блюдо, которое мы извлекли из земли. Мы тогда раскапывали могильник Аттилы, и это была наша первая находка. Все восприняли ее как обещание несметных сокровищ, а Сигват долго вертел в руках сплющенный кусок серебра с сохранившимся орнаментом. Помнится, он еще сказал, что там изображены мечты птиц.

— Вот уж никогда не слышал о белом вороне, — простодушно заметил Гирт, и Финн тут же объяснил ему: это оттого, что он темный, невежественный чужестранец.

Гирт бросил на него хмурый взгляд, но не нашелся, что ответить. Этот парень по имени Гирт Альбрехтсон ростом не уступал Ботольву и имел живот поболее, чем у Скапти Полутролля. Но только живот его был твердым, словно туго набитый мешок. Помню, когда он впервые приблизился своей неуклюжей, развалистой походкой — дело было в Киеве, — нам всем пришло в голову сравнение с огромным ярмарочным медведем. Парень желал вступить в нашу команду и утверждал, будто по рождению дан. Финн тогда поднял его на смех.

— Всем известно, что Гирт — английское имя, — заявил Финн. — Что касается твоего папочки, то он наверняка был саксом. В тебе нет ничего от дана.

— Моя мама была из данов, — пророкотал в ответ великан.

— Ну, не знаю, — ощерился Финн. — Возможно, у нее была лошадь… или, скажем, быстроходный фейринг, чтобы объезжать своих дружков. Я сказал, что не вижу в тебе дана, но уж в ней-то какой-нибудь дан точно побывал.

Все рассмеялись, а Гирт недоуменно нахмурился. Затем он пару раз моргнул и сказал:

— Я тебя знаю. Ты — Финн, Который Ничего Не Боится. Так вот… если ты еще раз плохо отзовешься о моей маме, то будешь бояться меня. Потому что я… я упаду на тебя.

Под всеобщий хохот Финн поднял руки в умиротворяющем жесте и признал, что да, коли на него свалится такая гора, это будет страшно. Затем он пожал Гирту руку и торжественно произнес:

— Отныне мы будем тебя звать Стейнбродир. Добро пожаловать на борт, Стейнбродир!

И Гирт, криво улыбаясь своему новому прозвищу — Брат-Скала, — прошествовал в самую гущу нашей компании. Там он и остался — дружелюбный увалень, на котором Финн оттачивал свое чувство юмора. Вот как сейчас.

— Невежественный чужеземец, — повторил он. — Чья матушка настолько была занята своими чудесными похождениями, что не нашла времени рассказать сыну историю о белом вороне.

Гирт никак не отреагировал на подначивания Финна, поскольку не умел думать о двух историях сразу. А сейчас все его мысли были заняты белым вороном.

— Правда, разок мне довелось видеть белую ворону, — припомнил Гирт. — Черные собратья налетели на нее и клевали, пока не прогнали прочь.

— Еще бы… Никто ведь не любит, чтоб ему напоминали об его промахах, — влез в разговор Рыжий Ньяль и, как обычно, добавил: — Так моя бабка говаривала.

— Нет, — упрямо мотнул головой Гирт. — Никогда не слыхал о белом вороне.

— Так-то оно так, но ведь зеленое вино замерзло, — напомнил Иона.

Тем самым он безжалостно выдернул меня из воспоминаний, в которых я сидел посреди степи рядом со Сигватом, и снова вернул к новгородской зиме и недовольному взгляду Финна. И правда, замерзшее вино — знак, от которого так просто не отмахнешься.

Знаете ли вы, как русы делают свое знаменитое вино? Сначала они варят сусло из молодой пшеницы, затем процеживают его через семь слоев древесного угля и семь слоев тончайшего речного песка. В результате жидкость получается чистой, как слеза ребенка. Ее сливают в дубовые бочки — а дуб у них считается деревом Перуна — и выставляют на улицу. Всю зиму такая открытая бочка стоит перед домом, и хозяин, проходя мимо, всякий раз в нее заглядывает: не появились ли там кристаллики льда. А как только заметит, тут же и выкидывает ледышку. Ибо лед — это замерзшая вода, а вода, как известно, крепости вину не придает. Вот и получается: чем холоднее зима, тем больше льда вы выкидываете и тем крепче получается вино.

А теперь подумайте, какими должны быть морозы, чтобы зеленое вино замерзло целиком. Да уж, скверный знак… Так же, как и ранний снег, и по-особому чистый, звенящий воздух, который обещает еще более сильную стужу. Судя по всему, вино в этом году получится отменным. И лишь опившись такого крепчайшего вина, можно решиться на зимний поход в степь.

Обо всем этом я предупредил князя Владимира. Разговор наш происходил тем самым утром, когда в Новгороде стало известно о смерти его отца. По моей просьбе стражники препроводили меня в княжеские покои, и я все ему выложил — и про гору серебра, спрятанную в могильнике Аттилы, и про то, какую службу может сослужить наше Обетное Братство молодому князю.

— Если все, что ты рассказываешь, правда, — сказал он высоким юношеским голосом, — тогда надо торопиться. Ведь этот человек — Ламбиссон из Бирки — уже выступил в степь. И каждый день, что мы потеряем, приблизит его к моей куче серебра.

И он посмотрел на меня своими чистыми голубыми глазами, меж которых залегла глубокая складка.

Его куча серебра. Добрыня бросил на меня раздосадованный взгляд и недоверчиво рассмеялся. Мне пришлось битый час распинаться, объясняя, почему будет неправильным посадить нас на кол, подобно несчастной рабыне Данике.

— Но у нас сейчас куча дел, — мягко напомнил Добрыня племяннику. — Не сегодня, так завтра к нам пожалуют послы от твоего брата. Нужно будет их встречать, а затем проводить погребальные торжества. К тому времени, как мы со всем покончим, будет уже слишком холодно, чтобы выступать в степь. Поход-то нешуточный… и подготовиться к нему надо как следует. Не разумнее ли, князь, подождать до оттепели?

Владимир лишь головой сердито мотнул.

— Дядя, — сказал он, — мои братья не станут ждать.

Вот тут он безусловно был прав. И все дядькины увещевания пролетели мимо ушей Владимира. Он сидел напряженный и непреклонный — словно челюсти пса, сжатые на горле жертвы.

На переговоры с вечем ушло два дня. Немало доводов было приведено, немало обещаний дадено — все для того, чтобы новгородцы согласились удовольствоваться одной-единственной жертвой, несчастной Даникой. Да и то неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не хитрость дядьки Добрыни. Он объявил от имени Владимира, что тот не желает омрачать память своего почившего отца кровью каких-то рядовых преступников. На это вечу возразить было нечего, и оно смирилось.

Таким образом, нас выпустили из подземной темницы, но в ближайшие пять дней дальше крепости ходить не велели — якобы ради нашей же безопасности. На шестой день, когда приготовления к траурной церемонии были завершены, в Новгороде объявились посланцы киевского князя Ярополка.

Ими оказались старый дан Свенельд вместе со своим сыном по имени Лют. Убеленный сединами Свенельд служил еще Святославу, не единожды ходил с ним в походы. Был он с князем и в том злополучном последнем походе, где Святослав сложил голову. Именно воевода Свенельд вывел остатки Святославова войска из печенежской западни и привел обратно в Киев. Теперь он состоял советником при князе Ярополке — точно так же, как Добрыня при младшем брате Владимире.

Ярополк, хоть и был старшим из русских княжичей, еще не вошел в полную силу. Да и то сказать, ему ведь и двадцати не исполнилось… А посему — к вящему недовольству русичей — Свенельд с Лютом распоряжались в Киеве, словно в собственном дому. Поговаривали, будто они держат юного князя чуть ли не на положении пленника.

Вот и сейчас отец с сыном заявились в качестве почетных послов Ярополка, дабы представительствовать на погребальной церемонии, хотя было ясно, что основная их цель — разнюхать, каковы намерения Владимира. Недаром же воевода привел с собой дружину. Почти сотня бывалых воинов, и все в полном вооружении с красными щитами, на которых намалевана желтая руна альгиз. Руна эта являлась символом Рюрика, того самого, что некогда заложил славный град Киев. Всякий северный житель знал значение этой руны: бдительность и защищенность — вот что изначально означала альгиз. Это уж потом киевские славяне прозвали ее «золотым трезубцем», поскольку по начертанию руна действительно отдаленно напоминала трезубую вилку.

Четыре дня ушло на то, чтобы достойно отправить Святослава в чертоги его богов — четыре дня всенародного плача, причитаний, долгих коленопреклонений и земных поклонов. А также кровавых жертвоприношений: вокруг колоды Перуна вырос целый частокол шестов с насаженными на них лошадиными головами. К концу траурных торжеств Владимир едва держался на ногах — лицо посерело и осунулось, рукава кафтана насквозь пропитались конской кровью и грязью. Зато народ остался доволен. Новгородцы сошлись на том, что князь — несмотря на свой юный возраст — все сделал, как положено.

Это было тем более удивительно, что Владимиру приходилось трудиться денно и нощно. Если днем он прилюдно предавался скорби по убиенному отцу, то ночью председательствовал за пиршественным столом, за которым восседали его собственные ближники и пришлая Свенельдова дружина. Видно было, что киевляне и новгородцы едва терпят друг друга. И если рядовые дружинники без толку собачились и скалили друг на друга зубы, то в верхах разыгрывалась сложная политическая интрига. Поминальная тризна уподобилась сложной партии в тавлеи, с той только разницей, что играли здесь не камешками, а словами. Старый Свенельд пытался выяснить, как Владимир относится к непомерным притязаниям старшего брата. Согласится ли он признать Ярополка великим князем всея Руси или же окажет вооруженное сопротивление? Добрыня с Владимиром крутились, словно угри на сковороде, но однозначного ответа давать не желали. Интересно, что о третьем брате — средненьком Олеге — вообще не вспоминали. Похоже, в этой игре его в расчет не принимали.

К тому времени остальные наши побратимы тоже стянулись в Новгород. Прослышав о нашем пленении, они сразу же снялись со стоянки в Альдейгьюборге и двинулись на юг. Причем по настоянию Гизура приплыли они на «Сохатом». Сил на это они положили немерено, ибо грести приходилось в ледяной жиже. По ночам же вода в Волхове и вовсе схватывалась тонкой коркой льда. Тем не менее Гизур наотрез отказался оставлять без присмотра наш драккар, да еще в непосредственной близости от «Крыльев дракона».

По прибытии он рассказал мне, как обстоят дела в Альдейгьюборге.

— Клерконова команда разделилась, — говорил он. — Сам-то корабль, похоже, до весны будет стоять на приколе — мачта у них по-прежнему снята, парус скатан. Да и все равно выход в Балтику уже замерз… Так вот, на судне осталась примерно половина команды во главе с Рандом Стерки. Они узнали о нашем набеге на Сварти и поклялись во что бы то ни стало отомстить. Остальные попросту разбежались. Многие из них хотели бы прибиться к Владимиру, так что сейчас они пробираются в Новгород. Есть и такие, кто хотел бы наняться к нам на «Сохатого». Они слышали, будто у нас нехватка в людях. Я думаю, однако, что с ними лучше не связываться.

Это были важные новости, их требовалось обмозговать. Финн в последнее время злился на меня за то, что я выдал Владимиру наш секрет. Он пенял мне, что я не выторговал побратимам никаких посулов. Можно ли надеяться, вопрошал он, что нас допустят к разделу сокровищ? Скорее всего, мы вообще ничего не получим. Пришлось напомнить, что взамен мы уже получили свои жизни, и Финн, хоть и неохотно, но вынужден был признать мою правоту. Естественно, настроение его от этого не улучшилось. Финн ходил чернее тучи, и любой человек — если только он не круглый дурак — понимал: лучше ему поперек дороги не становиться.

И, конечно же, как это водится, дурак сыскался. Насколько я мог понять, Лют находился в своей дружине на особом положении. В эту последнюю ночь он, очевидно, тоже пребывал не в духе — постоянно пихал и облаивал сотрапезников. Все безропотно сносили поношения от Свенельдова сына, знали: тягаться с ним себе дороже станет.

Жаль, у Люта ума не хватило понять, что с Финном такое не пройдет. В середине пира мой побратим проскользнул в зал и уселся за стол рядом с каким-то малознакомым дружинником. И тут же послышался грубый окрик:

— Эй! Ты занял мое место.

Финн в удивлении вскинул взгляд.

— Возможно, — спокойно ответил он. — Здесь не написано, чье это место. В любом случае, я здесь надолго не задержусь. Садись сюда — вот свободное место… и вон там еще одно.

— Проваливай отсюда, смерд, — прорычал Лют. — Когда тебе приказывает знатный человек, ты обязан повиноваться.

Финн обернулся. Те, кто сидел поблизости, прервали разговоры. Зловещая тишина распространялась по залу, подобно волне от весла.

— Знатный? — спросил Финн, саркастически подняв бровь.

— Да уж познатнее тебя, — огрызнулся в ответ Лют. — Настолько, что тебе полагалось бы целовать мне сапог.

С этими словами он выставил ногу на ту самую лавку, которую облюбовал себе Финн. Ого! Теперь уже все присутствующие замолчали и уставились на спорщиков. Свенельд и не подумал одернуть сына. Молча, пряча наглую усмешку в усы, он поднес к губам рог с пивом. Посмотрел на Добрыню, затем перевел взгляд на юного князя. Это был совершенно явный вызов. Киевляне сделали свой ход — дерзкий ход, надо отдать им должное — и теперь ждали нашего ответа. Я затаил дыхание, не смея вымолвить ни слова. И остальные тоже молчали. Тишина стала такой тягучей и зловещей, что почти ранила.

Затем Финн усмехнулся своей кривой волчьей усмешкой и склонил голову, словно бы в знак смирения — хотя лишь безнадежный глупец мог бы рассчитывать на смирение викинга. Лют, похоже, и был таким глупцом. Другой бы сразу заподозрил какой-то подвох, а этот стоял, глупо ухмыляясь. Финн молча передал недопитый рог с пивом соседу по столу. Двумя руками он ухватил ногу Свенельдова сына и стал поднимать ее к своим губам. Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Другие тоже выглядели потрясенными. Краем глаза я заметил, как Квасир начал подниматься из-за стола — на лице у него было написано возмущение. Но в это мгновение раздался истошный визг Люта, ибо Финн, не выпуская его сапога из рук, выпрямился во весь рост. Люту, чтоб не опрокинуться на спину, пришлось скакать на одной ноге и размахивать руками. Выглядело это так, будто некая напрочь свихнувшаяся пичуга решила пуститься в пляс.

Резким движением Финн отшвырнул от себя ногу киевлянина-зазнайки, и тот с жалким возгласом полетел на пол.

— Я передумал, лучше ты поцелуй меня в зад, мальчишка! — прорычал Финн, презрительно отряхивая руки.

Зал тут же взорвался восторженным свистом и улюлюканьем. Похоже, Свенельдовы люди напились так, что позабыли об осторожности. Во всяком случае, зрелище Люта, растянувшегося на полу посреди пролитого пива и блевотины, доставило всем немалое удовольствие.

К чести Финна, следует сказать, что уж он-то дураком не был. Дурак на его месте преспокойно бы повернулся спиной к поверженному противнику, взял бы в руки свой рог и по праву наслаждался одобрением окружающих. Правда, недолго… Потому что позорно раскорячившийся на полу Лют уже через мгновение вскочил, да не просто вскочил, а с добрым саксом в руке. И беспрепятственно всадил бы этот самый сакс обидчику в спину.

Однако на деле все вышло совсем иначе. Потому что, едва только Лют успел выхватить нож из сапога, как обнаружил свою руку в железной хватке неласковой Финновой длани. Когда же Лют — плохо соображая, что делает — размахнулся свободным кулаком, Финн левой рукой перехватил и этот кулак. После чего одарил незадачливого противника еще одной волчьей ухмылкой и со всего размаха ударил его головой в лицо. О, это был всем ударам удар! Прямой Лютов нос — украшение юношеского лица — с хрустом свернулся набок, и из него рекой хлынула кровь.

Несчастный Лют снова полетел навзничь. По ходу он перемахнул через скамейку и приземлился прямо в горячий очаг. На мгновение все остолбенели. А когда очнулись и поняли, что Свенельдов сын сам не поднимается, пламя уже успело охватить его волосы. Те, что стояли поблизости, бросились на помощь парню.

Тут уж вся киевская дружина загалдела, заревела от гнева, ибо шутка перестала казаться смешной. Сам Свенельд остался сидеть на месте. Он по-прежнему молчал, но костяшки пальцев, судорожно сжимавших роскошный пиршественный рог, побелели.

Поблескивая серебряным носом, Сигурд придвинулся поближе к своим подопечным — юному князю Владимиру и его теперь уж непременному спутнику, Олаву Воронья Кость. На лице старого варяга я не заметил никаких признаков смятения — лишь спокойный интерес. Как если бы он внезапно обнаружил неизвестную разновидность птички.

Финн резко развернулся. Лицо его было перепачкано чужой кровью, в руке поблескивал отнятый сакс. Он обвел взглядом напиравших киевлян, и гневный ропот как-то сразу стих.

— Я Финн Бардиссон из Скании, по прозвищу Лошадиная Голова, — негромко объявил мой побратим. — Может, еще кто-нибудь желает, чтоб я поцеловал ему ногу?

В ответ — гробовое молчание.

— ОТВЕЧАЙТЕ, ПСЫ ПОГАНЫЕ!

В наступившей тишине хорошо были слышны всхлипы и стоны очнувшегося Люта. Несколько человек подхватили его на руки и потащили в глубь покоев — под опеку женщин, которые немедленно принялись врачевать ожоги гусиным жиром.

— Садись, Финн Бардиссон из Скании, по прозвищу Лошадиная Голова, — послышался голос Гирта Стейнбродира. — Ты преподал ему хороший урок. Мальчишка выучился танцевать на одной ножке… а заодно понял, что не след садиться слишком близко к огню. Думаю, пора вернуться к нашей выпивке.

Сначала раздался один-два несмелых смешка, затем по залу пронесся общий вздох облегчения, и шум накатил, подобно прибойной волне. Финн с размаху воткнул в скамью лютов сакс и, обернувшись к Гирту, поднял рог в приветственном тосте. Я тоже, в свою очередь, поднял тост в честь Финна, и он кивком меня поблагодарил. И пока все это происходило, я краем уха прислушивался к Свенельду, который сквозь стиснутые зубы расспрашивал ближников: кто таков этот Финн Бардиссон? И, кстати, кто таков ярл Орм?

Я испытал невольную гордость от того, что имя мое на устах у всех. И одновременно меня томили нехорошие предчувствия. Довольно скоро они сложились в следующую мысль: «Боюсь, что сегодня мы оказали плохую услугу и князю Владимиру, и самим себе».

А следующим утром, когда все нехотя просыпались и продирали глаза, с балки упал мертвый скворец, и маленький Олав — с его мертвенно-бледным лицом и нежным румянцем на щеках — завел речь о белом вороне.

На мальчике была тонкая рубаха — голубая, точно яйца малиновки, и теплые штаны, заправленные в славянские сапоги. Поверх белый шерстяной плащ, отороченный собольим мехом. Голову покрывала массивная шапка из козьих шкур, которая закрывала уши и плавными завитками спускалась на самые плечи.

Олав стоял над мертвой птицей, а рядом с ним притаился его новый питомец — огромный светло-серый борзой кобель. Пес ревниво посматривал на наших собственных борзых, охраняя добычу хозяина. Внешний вид кобеля еще больше усугублял зловещее обаяние мальчика, ибо глаза у него тоже были разноцветные — точь-в-точь как у самого Олава.

Помню, как он впервые пришел к нам со своим псом. При виде этого чудовища все тут же поспешили зачураться. А Клепп Спаки с тех пор каждую свободную минуту употреблял на то, чтобы вырезать защитные руны на кусочках кости. Одна лишь Торгунна, неподвластная волшебному сейду мальчика, осталась невозмутимой.

— О боги! Вот теперь ты точно выглядишь, как маленький конунг, — с улыбкой воскликнула она.

Однако вдоволь налюбоваться на своего ненаглядного воспитанника Торгунна не успела. Пришлось отвлечься на нерадивую рабыню, которая от испуга выронила рабочую шкатулку и рассыпала костяные иглы по всему полу.

Надо сказать, что это великолепие — включая матерого кобеля, больше похожего на волка — Олав получил в подарок от князя Владимира. Вот и выходит, что прав оказался Квасир, когда в недавнем разговоре похвалил меня за особую проницательность.

— Ты молодец, ярл, — сказал он тогда, — что не продал мальчишку работорговцам. Судя по всему, наш маленький засранец пришелся по нраву новгородскому князю.

Не знаю, право, как ему это удалось… Но только наш «маленький засранец» одним махом преодолел расстояние от бесправного раба до блистательного вельможи. Впрочем, как заметил Квасир, все могло быть гораздо хуже.

— Куда уж хуже? — прорычал невыспавшийся и злой Финн. — Охотников на наше добро хоть пруд пруди. Почитай, целая очередь выстроилась…

— Уж поверь, с колом в заднице ты чувствовал бы себя гораздо хуже, — огрызнулся я, возмущенный его неблагодарностью. — Хочешь проверить — могу это устроить.

Ко мне подошла одна из наших борзых. Она выложила свою крупную костистую голову на мое колено и горестно вздохнула. Вот ведь, тварь бессловесная, а тоже чувствует настроение… Другая злобно огрызнулась на приблизившегося кобеля. Тот ответил приглушенным рычанием, шерсть у него на загривке немедленно встопорщилась.

— Блейк, прекрати! — прикрикнул на пса Олав.

Блейк — по-нашему это означало Белошерстый, хотя на большинство известных мне языков это переводилось, скорее, как Бледный. Неважнецкое имя для пса. Впрочем, вряд ли он задумывался о подобном. Блейк и на окрик-то хозяина не обратил особого внимания. Однако задираться с нашими собаками не стал — для этого он был слишком умен. В такой холод даже собакам драться не хотелось. А с другой стороны, кто их знает? Шерсть у него на холке по-прежнему стояла дыбом — ну, чисто иголки у ежа. Да и наши собаки начали беспокоиться. Мы старались держаться в сторонке, никому не хотелось угодить в самую гущу собачьей свары. Наконец Торгунне надоело. Бросив презрительный взгляд в нашу сторону, она поднялась с места и бесстрашно двинулась по проходу. Шлеп-хлоп — это Торгунна щедро раздавала налево-направо оплеухи. В мгновение ока вся псарня с жалобным визгом расползлась по углам.

— Блейк, — как ни в чем не бывало повторила Торгунна, поправляя выбившийся темный локон. — Мило звучит. Теперь у тебя новый пес… и новая родня, как я слышала. Оказывается, в Бьодаскалли у тебя есть родной дед и тетки. И это не считая дяди Сигурда…

Воронья Кость равнодушно кивнул. Было очевидно, что серо-белый кобель для него гораздо важнее, нежели неведомая родня. Что для него эти люди — не более, чем имена… Даже Сигурд. Внезапно мне пришло в голову, что Олав очень одинок. А принимая во внимание, что ему пришлось пережить, может остаться одиноким на всю жизнь.

Финн бросил взгляд на его пса и пробурчал что-то нелестное.

— Тебе не нравится имя? — удивился мальчик. Затем указал на одну из борзых, которая снова припала к Финнову колену, и спросил: — А как, например, ее зовут?

— Собака, — коротко ответил Финн.

Олав, думая, что его разыгрывают, насупился и ткнул пальцем в другую борзую:

— Ну, а эту?

— Еще одна собака, — пожал плечами Финн и, приподнявшись с лавки, звучно выпустил ветры.

Квасир счел нужным вмешаться и пресечь назревавшую ссору.

— У нас, северян, есть мудрое правило, — улыбнулся он Олаву. — А именно: никогда не давай имени тому, кого можешь съесть.

Обескураженный мальчик посмотрел на своего любимца, который разлегся у его ног и старательно, вылизывал собственные ятра.

— Съесть Блейка? — недоверчиво переспросил он.

— Ну, пожалуй, язык его я есть не стал бы, — добавил Квасир под смех окружающих.

Тут из-под груды шкур и плащей выглянул проснувшийся Гирт и тоже вступил в разговор.

— Если мы попремся по такой погоде в степь, — сказал он, зевая, — то как бы нам не пришлось есть и чего похуже. Говорят, ремешки от шлемов недурны на вкус.

— Ну, тебе бы это совсем не повредило, — заметил Финн, шутливо похлопав его по могучему животу.

Я уже был наслышан о том, какова зима в здешней степи. Великая Белая Зима — бесконечная и безжалостная. Вот о чем мне думалось в то утро, пока я наблюдал, как возвращались к жизни мои ночные сотрапезники. Мучимые жестоким похмельем, они просыпались и выползали из своих лежбищ — кому где вчера довелось уснуть. Содрогаясь от холода и головной боли, мужчины зевали, потягивались и беспрестанно портили воздух. Затем шли умываться, кололи лед в ведрах и проклинали все на свете.

На фоне всех страждущих и болящих Торгунна с Тордис выглядели до обидного свежими и веселыми. Накануне они счастливо избегли неприятных встреч — что было прямо-таки удивительно при таком количестве перепившихся мужиков — и сегодня с утра бодро гремели ложками и котлами.

Кое-как позавтракав тем, что осталось от вчерашнего пиршества, подсчитав синяки и подобрав с пола выбитые зубы, все разбрелись по своим делам. Дружина Свенельда засобиралась домой, в Киев. Мне рассказывали, что Лют так и не оклемался, его пришлось нести на носилках. Оно и неудивительно… Парню повезло, что вообще жив остался. Ну да ладно, в следующий раз умнее будет.

Мои люди, конечно же, остались на месте и занялись подготовкой к предстоящему походу в зимнюю степь. Большинство не слишком расстраивалось из-за моей болтливости. Они свято верили, что рано или поздно доберутся до сокровищ и получат обещанную долю. А дальше пока и не заглядывали. Тот факт, что новгородцы подключились к нашим планам, их тоже не особо смущал. Ярл знает, что делает, рассудили они. Пока Владимир обеспечит нас припасами на время пути и защитой, а там видно будет.

А подготовка и впрямь шла нешуточная. Во дворе кремля стоял шум, кипела работа. Там скопился целый караван подвод. Колеса с них сняли и заменили на полозья. Впрочем, с колесами русичи поступили так же, как мы поступаем со щитами на своих драккарах — подвесили на борта телег, авось где-нибудь да пригодятся. Тут же стояли лошади — ездовые и тягловые (эти были маленькими, но сильными, с широкими копытами). Целая армия бородатых мужиков грузила на подводы съестные припасы, оружие и прочее необходимое снаряжение.

Владимир очень надеялся, что я покажу ему на карте месторасположение гробницы. Карта у него была и вправду знатная, тщательно прорисованная на тонком пергаменте. Однако князя ждало горькое разочарование: в нужном месте мы обнаружили лишь кружок с надписью: «Белая Вежа» — так славяне именуют Саркел, — а рядом с ним девственно-чистый кусок кожи. Там простирались воды Травяного моря. Я, конечно, мог бы наугад поставить какой-нибудь крестик. Но мне хватило ума понять, что в таком случае моя ценность как проводника резко снизится в глазах Владимира.

Пока же я был единственным, кто знал, как подобраться к этому проклятому могильнику. Более того, у меня имелась заветная памятка, вырезанная на рукояти рунного меча, но новгородцам знать о том не полагалось. Вообще-то, на свете существовал еще один человек — мой побратим Коротышка Элдгрим, который мог бы оказаться до некоторой степени полезным князю. Ведь именно Элдгрим помогал мне резать путеводные руны, но даже он не знал всего. Сказать по правде, я и сам пока плохо ориентировался. Чтобы определиться, мне требовалось сначала добраться до Саркела — отправной точки нашей прошлой вылазки.

Я сделал все, чтоб донести эту мысль до людей, которые сейчас решали нашу судьбу — до юного князя и его огромного дядьки Добрыни. Некоторое время я скептически изучал их карту (краем глаза приметив, как новгородцы переглянулись над моей головой), затем беспечно пожал плечами.

— Ваша карта недостаточно подробная, — заявил я, отчаянно надеясь, что им не видны струйка пота, стекавшие у меня по вискам. — Но я могу лично отвести вас туда.

На несколько мгновений в комнате повисла тяжелая тишина, и в этой тишине я явственно расслышал звук топоров, которыми княжьи палачи затесывали новые колья. Затем Добрыня быстрым движением скатал пергамент и произнес с недоброй ухмылкой:

— Уж конечно, отведешь.

И вот теперь я мучился сомнениями. Зимняя степь выглядела столь же неразличимо-белой, как и пустое пространство на карте Владимира. Не заплутаю ли я? Сумею ли найти дорогу по тем рунам, что когда-то вырезал на рукояти меча? Невыносимый груз ответственности давил мне на плечи. Ведь теперь в моих руках находились не только надежды и чаяния товарищей, но и сами их жизни.

На словах мои побратимы были вольны уходить, приходить и вообще разгуливать по городу. На деле же всех их, включая Мартина-монаха, безвылазно держали в покоях Владимира. Добрыня распорядился, чтобы все, кто имеет хоть какое-то отношение к этому делу, постоянно находились под приглядом стражи. И вот теперь Мартин метался по комнате, подобно пойманной на крючок рыбине.

Олав находился тут же. Он безуспешно пытался подружиться со своим огромным псом — ерошил тому шерсть на затылке, щелкал пальцами перед носом. Псу в конце концов это надоело, и он со вздохом поплелся на улицу. Воронья Кость немедленно последовал за ним.

— Ну, и который из щенков ведет другого на прогулку? — спросил Финнлейт, и все вокруг засмеялись.

Надо отметить, что в присутствии Олава никто не смел над ним насмешничать. Подобные шуточки люди позволяли себе, лишь когда были уверены: слова их не достигнут ушей маленького непостижимого юнца. И никто из мужчин даже не пытался скрывать свой страх перед девятилетним ребенком.

— Кстати, о собаках… — Хаук Торопыга кивнул в сторону монаха, который — видя, что Олав покинул помещение — сразу же устремился ко мне.

Я с тоской вздохнул, сидевшая подле меня борзая тоже неодобрительно посмотрела на Мартина — никому не хотелось с ним общаться. Однако пришлось.

— Ты должен поговорить с князем, — сразу же объявил монах, едва только приблизившись ко мне (глаза его лихорадочно блестели под спутанными волосами). — Я не пойду с вами в этот дурацкий, бессмысленный поход.

— Ничего я тебе не должен, — огрызнулся я.

— Я не пойду!

Слегка подавшись вперед, я внимательно посмотрел на монаха. И снова — в который уж раз — пожалел, что не убил его, когда имел такую возможность.

— Это не нам с тобой решать, — устало возразил я. — Думаешь, мне хочется идти? Но раз князь решил, придется подчиниться. А теперь пораскинь мозгами, монах. Если уж я сам себе не могу помочь, то как я смогу помочь тебе? Владимир меня не слушает.

— Не боись, Мартин! — пропел Финн с насмешливой улыбкой. — Христос тебе поможет.

Его издевка достигла цели: Мартин ожег Финна оскорбленным взглядом. После чего упрямо выпятил подбородок и повторил:

— Я не пойду!

— Ну, тогда можешь остаться и посидеть на колу, — равнодушно проговорил Квасир, отрываясь от своей работы (он в этот момент трудился над подшлемником). — Ты сильно ошибаешься, коли думаешь, что нас волнует твоя судьба.

— Это не мое дело, — настаивал Мартин. — Я с самого начала не желал участвовать в вашей безумной затее.

— Отлично, — злобно проворчал Финн. — Тогда мы поделим твою долю. — И добавил, подумав: — Если дело вообще дойдет до раздела сокровищ…

Он метнул в меня неприязненный взгляд. Я уж было приготовился к обычным препирательствам, но тут, к моему удивлению, Мартин снова вмешался в разговор.

— Скажи, а зачем оно тебе? Ну, для чего ты хочешь это серебро? — обратился он к Финну.

Тот непонимающе заморгал. Было видно, что вопрос монаха поставил его в тупик. Действительно, глупый вопрос — с точки зрения моих побратимов.

— А как можно не хотеть целую гору серебра? — искренне удивился Финн. — На него можно купить столько всего хорошего.

— Ах да, конечно, — покивал Мартин. — Вкусная еда, изысканные вина, красивые женщины… Но, допустим, ты все это получил. И что дальше, Финн Лошадиная Голова?

— А дальше можно купить отличный меч, — сказал Пай, и взгляд его мечтательно затуманился. — Опять же, меха на зимний плащ.

— Корабли, — подбросил идею Иона Асанес.

Мартин опять согласно кивнул, однако Финн, уже заподозрив подвох, нахмурился.

— Ну, а потом… когда вы все это уже получите? — гнул свою линию монах (он разволновался, в уголках губ появилась пена). — Что потом? Еще вина и женщин, пока не стошнит? Какой толк держать в руках прекрасный меч, коли знаешь, что он тебе не пригодится в походе? А, с другой стороны, зачем тебе идти в поход, если у тебя уже есть все, что душа пожелает? Ответь, Финн?

— Ха! — беспечно отмахнулся Рыжий Ньяль. — Ты же христианский священник. Что ты можешь знать о таком? Да и потом… ты ведь и сам мечтаешь о богатстве. Твое копье — та же самая куча серебра. Недаром моя бабушка говорила, что жадность и обман всегда рука об руку ходят.

Мартин бросил на него кислый взгляд, затем снова повернулся к Финну.

— Я знаю, — сказал он, — тихая старость — вовсе не то, о чем вы, викинги, мечтаете. Для вас хуже нет, чем старыми и немощными сидеть на завалинке, пускать слюни и тревожиться, хорошо ли спрятаны ваши денежки. И не найдут ли их женщины, которые смеются над вашим бессилием… Или ваши сыновья, которые ждут не дождутся, когда же вы наконец помрете.

Мрачная картина соломенной смерти, нарисованная монахом, заставила всех на время примолкнуть. С удивлением я заметил, как на лицо моего побратима Финна легла тень. Никогда прежде я такого не видел и даже затруднился сразу подобрать слово.

И лишь спустя мгновение понял, что это был страх.

Спасибо Ионе Асанесу, который прервал тягостное молчание:

— А я все же думаю, что тебе не отвертеться, Мартин-монах. Ты пойдешь с нами!

— Не пойду, — упрямо мотнул головой Мартин.

— Ну, ты, горшок с мочой! — взорвался Рыжий Ньяль. — Скажешь еще раз, и я позабочусь, чтоб это оказалось правдой. Останешься здесь навеки! Для несогласных есть меч, как говаривала моя бабка. Думаю, эта пословица подходит как нельзя лучше.

— Да, суровая женщина была твоя бабка, — хохотнул Гирт. — Уж и не знаю, право, радоваться или горевать, что не довелось с ней познакомиться.

— Никуда ты не денешься, — сказал я, глядя в тусклые уголья его черных глаз. — У меня есть палка, за которой ты пойдешь хоть на край света.

Мартин пару раз моргнул. Весь пыл с него как ветром сдуло. Лицо его страдальчески искривилось, и я понял, что попал в точку. Уж этот крючок держал его накрепко — как никакой другой.

— Но ты же пообещал отдать мне Священное Копье, — просипел он хриплым от ярости голосом. — В обмен на то, что узнал от меня.

Теперь Мартин был вне себя, он весь дрожал, крючковатые пальцы непроизвольно сгибались и разгибались.

— Все меняется, монах, — ответил я. — Лично мне плевать, если ты окончишь свои дни на колу. Но Владимир-то считает тебя моим человеком. Это означает, что я за тебя в ответе и просто так бросить не могу. Повинуйся мне, Мартин, и ты получишь свою палку… в конце концов.

— Либо не повинуйся, — с кривой улыбкой вмешался Рунольв Заячья Губа, — и тогда получишь палку… в зад. На выбор.

Все вокруг засмеялись, ибо шутка получилась грубоватая, но смешная. Вот только монах вряд ли был в состоянии оценить ее.

Из груди Мартина вырвался сдавленный всхлип.

— И почему я должен верить? — спросил он.

— Потому что я обещаю тебе это и беру Одина в свидетели!

Монах осклабился в своей чернозубой улыбке.

— Ты уже один раз обещал, — заверещал он. — Даже поклялся на своем языческом амулете, что вернешь мне Священное Копье в обмен на сведения, которые я тебе сообщу. И чем твоя новая клятва лучше той, которую ты дал мне на площади?

Мой подбородок сам собой взлетел вверх. Да что он себе позволяет? Кто он такой, чтоб обвинять ярла Обетного Братства в нарушении клятвы? Я склонился над своим походным сундуком, вытащил наружу кусок овчины, в которую были завернуты рунный меч и драгоценное копье священника. Мартин не отрывал жадного взгляда от свертка, язык его трепетал, словно змеиное жало. У меня даже возник соблазн помахать копьем у него перед носом — чтобы посмотреть, как он будет мотать туда-сюда головой.

— Я пообещал тебе это дурацкое копье, и ты его получишь. Но я не сказал, когда это случится!

С этими словами я опустил сверток обратно в свой узкий и высокий сундук и с грохотом захлопнул крышку. Если б Мартин умел убивать взглядом, то я был бы уже мертв. Но я ненавидел его не меньше… а может, даже больше. Посему я ответил монаху точно таким же ядовитым взглядом и сказал:

— Если ты сбежишь, гнида, мы как-нибудь это переживем. Зато Владимир и его дядя объявят на тебя настоящую охоту. Они станут гнать тебя, пока не поймают. Так же, впрочем, как Олег и Ярополк… Каждый из них заинтересован в том, чтобы вытрясти из тебя сведения. И не дать это сделать другому. Им проще посадить тебя на кол, чем поделиться с братьями.

— Но я же ничего не знаю! — сердито завопил Мартин. — Меня никогда не интересовало ваше проклятое серебро, и ты это знаешь. Скажи им!

— И ты думаешь, они мне поверят? Но даже если и так… Им известно, что именно ты обрабатывал Элдгрима и Торстейна Обжору. А теперь скажи-ка, в чьей голове хранятся знания, выбитые из моих побратимов? То-то и оно! Это, конечно, не сравнится с тем, что знаю я… Но вполне достаточно для того, чтобы держать тебя взаперти. Ты слишком увяз во всем этом, монах. Теперь даже Ламбиссон, не задумываясь, отправит тебя на тот свет. Если хочешь знать, князь Владимир лишь потому и сохраняет тебе жизнь, что побаивается вашего Белого Христа. А вдруг тот проклянет его накануне такого важного похода?

Мартин снова моргнул — разок или дважды, затем сник, будто слова мои придавили его невыносимым грузом. Он осознал, что самое безопасное для него место рядом с нами. Даже если это означает необходимость встретиться лицом к лицу с Великой Белой Зимой. Но я знал, что превыше всего его держит надежда рано или поздно обрести свое Святое Копье. За ним Мартин побежит, как кобель за течной сукой.

— Не расстраивайся, монах, — пророкотал Гирт, который окончательно проснулся и теперь шарил по котелкам в надежде отыскать какой-никакой завтрак. — Твоя участь все же лучше той, что грозит всем нам. Я слышал, что русы не сажают на кол последователей Белого Христа.

Все в удивлении уставились на верзилу Гирта откуда бы ему знать подобное? Тот сконфузился под многочисленными взглядами, перестал греметь крышками и пояснил:

— Мне один иудейский торговец рассказывал. Говорил, будто для христиан здесь особая казнь: их подвешивают на дереве вниз головой. Ну вроде, как их бог висел на кресте… только наоборот.

У Мартина задергался глаз, и я подумал, что, наверное, для сторонников Христа это ужасно — быть подвешенными (или распятыми, как они говорят) вниз головой. К тому же это достаточно долгий и мучительный вид казни.

— Ничего, нашему маленькому монаху не привыкать, ощерился Финн. — Ему уже доводилось висеть вниз головой.

И все мы — те, кто помнил первую встречу с Мартином, когда он болтался подвешенным на мачте нашего драккара, разбрызгивая вокруг себя потоки слез и мочи и взахлеб выбалтывая секреты — дружно засмеялись.

— Точно, он может делать это стоя на голове, — уверенно заявил Квасир, чем вызвал новый взрыв хохота и одобрительных шлепков по коленям.

Монах оскорбленно поджал губы и вышел вон, прошелестев оборванной рясой.

— Сбежит он, вот помяните мое слово, — пробормотал Квасир, снова возвращаясь к работе.

— Как бы не так! — возразил Финн. — Куда он денется от своей священной палки.

Они азартно заспорили — сбежит не сбежит, — даже стали биться об заклад. Я слушал вполуха, в споры товарищей не вникал. И без того знал: Мартин не дурак. Он сбежит не ранее, чем получит в руки свое Святое Копье. Да и то, ежели будет, куда бежать. Монаху потребуется надежное убежище, где он чувствовал бы себя в безопасности. Пока же, посреди голой заснеженной степи, самое безопасное для него место — в нашей компании.

Тем временем побратимы перешли к обсуждению дальнейших планов: собравшись в тесный кружок, они бубнили о том, что вот-де им бы только добраться до сокровищницы Аттилы, а там можно и вступить в бой с дружиной Владимира. Еще посмотрим, чья возьмет… Я не мешал им строить бредовые планы — ясно же, что легче достать звездочку с неба, нежели победить Сигурдовых дружинников, — но подобные разговоры, по крайней мере, поддерживали надежду в моих хирдманнах. Не мне их судить… Я и сам пока плыл по течению и лишь тешился надеждой: мол, в нужный миг что-нибудь да придумается. А иначе моим побратимам и впрямь придется доставать звездочки с неба.

Позже мы сидели с Ионой Асанесом и сочиняли послание ярлу Бранду. Вернее, сочинял я, а Иона — большой умелец по части каллиграфии — старательно водил писалом по пергаменту. На некоторое время я отвлекся, наблюдая за суетой во дворе и одновременно втирая целебную мазь Торгунны в колено, которое часто меня беспокоило в холодную погоду. Проследив за моим взглядом, Иона сказал:

— Я вот о чем думаю… Старый Свенельд, конечно же, видел весь переполох. Трудно не заметить кучу телег перед домом, табун лошадей и прочие приготовления к походу. Однако он и бровью не повел — уехал, так ни о чем и не спросив. Неспроста это… Или, может, он слишком обжегся на этой истории со своим сынком, чтобы проявлять любопытство. Как считаешь?

— Вообще-то обжегся не Свенельд, а его сынок. И надеюсь, ему надолго хватит впечатлений.

— Еще одна проблема до кучи, — вздохнул Иона, и в голосе его прозвучала такая горечь, что я оторвался от вида за окном и обернулся к младшему товарищу.

Однако Иона к тому времени уже вновь склонился над своим письмом. Я невольно залюбовался юношей. Вот он сидит, укрывшись за водопадом темных волнистых волос, и старательно выводит руны на пергаменте. Иона Асанес несомненно был красив — даже в печали… даже в такой дурацкой позе и с высунутым языком.

Что же касается наших приготовлений к походу за серебром Аттилы, то это давно уже перестало быть секретом для Новгорода. На городских рынках только о том и говорили. В крепость ежедневно прибывали люди, желавшие присоединиться к Владимировой дружине или же к нашему Обетному Братству.

И, конечно же, Свенельд тоже все узнал. А это означало, что очень скоро и Ярополк — киевский князь, который запомнился мне зеленым юнцом, но давно успел повзрослеть — обо всем узнает. Так же, как и Олег, средний из сыновей Святослава. И если даже допустить, что последний особым умом не блещет, всегда найдется мудрый человек, который растолкует Олегу важность этих сведений.

Порой мне казалось, что проклятая куча серебра является любимой забавой Одина. Подобно опытному кузнецу, Одноглазый гнул его, изгибал, нагревал и колотил молотом, пока не выковал всемогущее проклятие. Он и сейчас продолжает трудиться над своей игрушкой — раскаляет добела, меняет форму, совершенствует… И попутно вовлекает все больше людей в эту опасную игру. Знать бы еще, зачем он это делает?

В воздухе летали легкие перья белого ворона. Холодные и влажные, они опускались на мое запрокинутое лицо, холодили щеки и застревали в волосах. Я отчаянно моргал, чтобы разлепить слипшиеся ресницы, и думал: а ну, как Воронья Кость был прав? И нынешняя зима — лишь начало страшной Фимбульвинтер и грядущего конца света?

А затем настал день, когда белого ворона сморила усталость, и он уснул, засунув голову под крыло. Небо над головой расчистилось, на нем засияло непривычно красное солнце. В этот день мы покинули Новгород и отправились в плавание по Волчьему морю.

9

Выстроившаяся на площади кучка моих побратимов выглядела жалким подобием княжеской дружины. Хотя… это надо еще разобраться, кто чьим подобием являлся. Все, что умели делать суровые новгородцы, добрые норманны из наших северных виков сделали бы вдвое лучше. При условии, конечно, что им бы захотелось это делать.

Поутру Владимир надумал устроить смотр своим людям. Сегодня он весь искрился золотом и серебром, как и пристало юному князю. С нарядной саблей на боку Владимир, подобно маленькому желудю, восседал на спине слишком высокого вороного жеребца. Так что мне — дабы не ударить в грязь лицом — тоже пришлось вырядиться в свои лучшие одежки, нацепить проклятый рунный меч и прогуляться перед строем побратимов.

А вокруг шумело обычное новгородское многолюдье. Туда и сюда сновали бородатые мужики и розовощекие молодки, скрипели телеги, цокали копытами крепенькие лошадки и оставляли кучи дымящегося навоза на свежевыметенных дощатых мостовых. Надо признаться: в тот миг я больше, чем когда-либо, ощущал себя ярлом.

Я смотрел на свое воинство и думал: «А они не так уж плохо выглядят — эти мои побратимы». Можно сказать, совсем неплохо… При том, что последние несколько дней парни пили не просыхая — благо денег хватало после набега на Клерконов лагерь — и практически не вылезали из постелей новгородских шлюх. Некоторые даже умудрились сэкономить пару-тройку золотых монет и прикупить кое-что из одежды для похода в степь.

Вон стоит мой друг Квасир. На нем новая стеганая куртка с хлопковой набивкой, так называемый акетон. Знаю, звучит несколько странно, но что поделать? Ну, не дается нам, северянам, серкландское словечко al-qutn, которым они именуют свой хлопок.

Опытные викинги давно уже осознали пользу поддоспешника. Правда, раньше мы, как правило, обходились тремя шерстяными туниками, надетыми одна поверх другой. А затем увидали миклагардских воинов в таких вот тюркских одежках, ну, и оценили, конечно. Действительно, хороший акетон не только дает дополнительную защиту от вражеских стрел и смягчает прямой удар мечом, который иначе помнет тебе все ребра. Он еще и согревает воина в холодную погоду — такую, как сейчас.

Рядом с Квасиром стоял Ламби Пай по прозвищу Павлин — совсем еще молодой и безбородый. Он трясся от холода в новых шелковых штанах в красно-белую полоску. На голове у Пая была дурацкая шапка, отороченная длинным козьим мехом. Впрочем, ей было далеко до головного убора Финна. Тот не расставался со штормовой шляпой Ивара — старой, потерявшей всякую форму, которая держалась на голове лишь благодаря вадмалевым завязкам. Ну, что ж… по крайней мере она надежно прикрывала единственное Финново ухо.

Я еще раз окинул взором строй побратимов: Клепп Спаки, Онунд Хнуфа, Финнлейт Ирландец, Бьельви (которого мы зовем Лайкнир, то есть Лекарь, поскольку он обладает некоторыми навыками в этой области), Гирт Стейнбродир (этот весь укутан в меха, отчего еще больше походил на ручного ярмарочного медведя) и остальные. Отличные норманны, только чуток замерзшие… У всех дыхание вырывалось клубами пара, все перетаптывались на месте и прятали озябшие пальцы под плащами или туниками. И, тем не менее, радостно улыбались своему ярлу. Исключение составлял лишь Иона Асанес — тот выглядел кислее свернувшегося молока и сумрачно глазел на меня из-под густых черных ресниц.

Я приметил Гизура и Рыжего Ньяля, кивнул в ответ на приветствие Хаука Торопыги. За их спинами маячили Торгунна и Тордис. Обе были замотаны в меховые накидки и шерстяные шарфы — так, что лишь одни глаза выглядывали, и этими глазами они следили за мной. Под ногами у них вертелись наши борзые. Вот уж кому холод был нипочем! Собаки явно радовались солнечному деньку, хотя, по мне, сегодняшнее солнышко лишь светило и совсем не дарило тепла.

Я смотрел на своих побратимов, и на языке у меня вертелись совсем не те слова, которых они ждали. Мне хотелось сказать, что все это одна большая глупость… а также напомнить о наших товарищах, сложивших голову в прежнем походе. Однако какой смысл говорить о том, что и так всем известно? Нынешние новобранцы неоднократно слышали рассказы тех, кому посчастливилось уцелеть шесть лет назад. И, тем не менее, все рвались в этот самоубийственный поход. Людей манила гора серебра, сиявшая перед их мысленным взором. Да уж, Одноглазый бог позаботился создать достойный крючок для нас. Клянемся на кости, крови и железе… Та старая клятва всех нас вытащила на заснеженные просторы русской степи.

Итак, длинной извивающейся колонной прошествовали мы под высокими городскими воротами. В нашем караване были сани и повозки с запряженными в них лошадями, множество мужчин и парней, а также сопровождавшие их женщины, рабы… и один подневольный христианский священник.

Наши юные предводители двигались в середине колонны. Рядом с ними маячили громоздкие фигуры наставников — Добрыни и Сигурда — в окружении избранных дружинников. Воины ехали верхом, в полном боевом облачении. Сверкали на солнце металлические шлемы, трепыхались на ветру флажки и вымпелы. Эта часть дружины задавала скорость всему каравану: они без зазрения совести напирали на возниц и пеших траллов, и тем — хочешь не хочешь — приходилось поспешать. Мне бросилось в глаза, что среди возниц много бывших Клерконовых хирдманнов. Вот ведь насколько велик соблазн! Призрачный блеск далекого серебра заставил этих людей унизиться до положения наемников, чье положение в обозе немногим лучше рабов.

Я дал себе слово приглядывать за ними в пути — вдруг в этой толпе сыщутся неведомые мстители? Хоть я и не верил в их преданность бывшему ярлу (не тем человеком был Клеркон, чтобы его беззаветно любили), все же не стоило забывать, что мы натворили на острове Сварти.

Разумная предосторожность… Но, увы, я начисто забыл о ней уже через неделю, когда зимняя степь сомкнула свои ледяные клыки у нас на горле.

Снег шел днем и ночью. Если же на время и прекращался, то лишь для того, чтоб мы могли в полной мере ощутить силу порывистого, студеного ветра. Затем — когда мы уже не чувствовали ни рук, ни ног — снова начиналась пурга. И снег был какой-то противный — сухой, мелкий и упорный. Стоило нам остановиться на привал, и он собирался в сугробы, которые высокими кучами окружали пятачок умирающего кострища.

Уж не знаю, как так получалось, но, куда бы мы ни шли, мело всегда в лицо. Этот проклятый снег — мелкий, словно мука из ручной мельницы — безостановочно сыпался из свинцовых туч, поземкой стелился вдоль земли, набивался в нос и уши и мгновенно заносил ноги, стоило хоть на мгновение остановиться. В результате ты уже не мог шагать обычным образом, а едва волочил ноги, пропахивая глубокие борозды в снежном покрове. Тем не менее, когда я на минутку приостановился и обернулся, чтобы хоть немного очистить глаза от налипшего снега, то не обнаружил собственных следов. Позади все было гладко и белым-бело. Казалось, будто степь хочет изгладить всякие воспоминания о непрошеных гостях.

Великая Белая — вот как называл ее Тин, а уж кому и знать, как не ему, ведь наш проводник Тин был булгарином с Итиль-реки (или Волги, как ее называют русы). Когда мы спросили у Тина, что означает его имя, он ухмыльнулся и коротко ответил: «Ничего». Как выяснилось, проводник наш пошутил, причем пошутил весьма удачно. Позже он объяснил нам, что тин — это мелкая монетка, имеющая хождение в его краях. Настолько мелкая, что никто ее всерьез и не принимает — так, пустячок… считай, что ничего.

— Могу уступить тебе свое прекрасное имя, — предложил Пай, — в обмен на твою куртку и шапку.

Тин в ответ лишь рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы. Вот уж кто правильно снарядился в поход! На нем был длинный соболий полушубок, подпоясанный кушаком, и высокие отороченные мехом сапоги. На голове — меховая шапка-колпак с опускающимися ушами. Многие с завистью посматривали в сторону проводника-булгарина, но покушаться на его добро никто не решался. Недаром же Тин носил за кушаком внушительный кинжал изогнутой формы, и рука его почти не сползала с рукояти оружия. Особенно настороженно он держался в присутствии хазар.

Те тоже шли с нами как проводники, и сей факт никак не поднимал настроения Тину. Как известно, незадолго до своей смерти князь Святослав нанес хазарам сокрушительное поражение. Хазарский каганат распался, и булгарские племена наконец-то обрели свободу. Тин очень этим гордился и всячески подчеркивал свое булгарское происхождение. Он даже летоисчисление вел в соответствии со своими языческими традициями. Выглядело это, как намеренное оскорбление в отношении хазарских евреев.

— Сейчас наступило Время Малых Морозов второго года Молодого Ежа, — рассказывал нам Тин во время ночного привала на исходе первой недели путешествия.

Мы все сгрудились возле костра, и огонь отбрасывал причудливые отблески на скуластое лицо нашего маленького проводника. Лагерь так замело снегом, что люди боялись отойти по нужде. Уже в сотне шагов ничего не было видно — даже пламя костра терялось среди сугробов, лишь поднимавшийся кверху сизый дымок указывал на месторасположение лагеря.

— Ничего себе малые морозы! — пробурчал Гирт. — Если они еще хоть чуток усилятся, у Финна и второе ухо отвалится.

Финн — который не любил вспоминать о своем уродстве — злобно заворчал на Гирта, и тот мгновенно прикусил язык. Раздались смешки в адрес Гирта. Бедняга Гирт, в кои-то веки ему случилось уесть Финна… да и то ненадолго. Тем временем становилось все холоднее. Даже здесь, возле костра, мороз продирал до костей. В такую погоду даже шутить не хотелось.

Тин пожал плечами.

— Бывало и холоднее, — сказал он и бросил взгляд в сторону хазар (те сидели отдельной группой и в общей беседе участия не принимали).

Финн подлил булгарину вина из своего рога. Тот пригубил и одобрительно крякнул. Еще бы ему не понравилось! Уж я-то знаю это зеленое вино. Пока пьешь, оно кажется холодным, точно сердце шлюхи. Зато, попав к тебе в желудок, вино согревается и согревает тебя изнутри. Финн тоже предпочитал его остальным напиткам, а потому злобно окрысился на Квасира, когда тот умудрился пролить драгоценную влагу на землю.

— Помню, было время, когда мы сражались с хазарами, — снова заговорил Тин. И пояснил для нас, чужеземцев: — Булгары, хоть и считались частью их державы, всегда воевали против хазар. Даже когда остальные народы не осмеливались…

Хазары по-прежнему сидели молча, хотя в глазах их зажглись опасные голубые огоньки. Они были высокими, рыжеволосыми, со светлыми глазами — эти самые хазарские евреи. На их фоне Тин казался особенно маленьким и чернявым. Наш булгарский проводник вполне мог бы сойти за подземного карлика. Так сказал Иона Асанес, а уж он-то в подобном разбирался. Иона, наверное, был единственным греком, досконально изучившим наших северных богов.

— К сожалению, — продолжал Тин, — в тот раз мы проиграли и были вынуждены отступить на север. А все потому, что я был еще ребенком и не мог сражаться. Вот если б я участвовал в сражении, мы бы непременно победили! А так мы шли все дальше и дальше на север, пока не встретились с настоящей зимой.

Булгарин снова припал к чаше с вином, затем облизал губы. В свете костра глаза его блестели характерным пьяным блеском.

— Там было так холодно, что зеленое вино загустело и текло, подобно меду, — в голосе Тина появились мечтательные нотки. — Деревья потрескивали от жуткой стужи. Время от времени какая-нибудь ветка ломалась, и на сломе появлялось голубое пламя. Тогда мне впервые довелось узнать, что такое звездный шепот…

— Какой такой шепот? — заинтересовались мы.

— Звездный шепот, — повторил булгарин и выдохнул теплый воздух, который немедленно превратился в струйку голубоватого пара. — Это когда дыхание замерзает на губах, а слова обращаются в ледышки и с тихим шорохом падают на землю. Вот этот звук и называют шепотом звезд.

В наступившей тишине послышалось раздраженное фырканье Абрахама, одного из наших хазар. Он был крупным мужчиной с вечно насупленными бровями и высокомерным взглядом.

— Вольно ж тебе плести небылицы, — проворчал он. — Все твои рассказы, коротышка, значат не больше, чем твое имя. Одно правда — мы в тот раз крепко вас побили. Возможно, стыд и горечь поражения затуманивают твои детские воспоминания?

Маленький булгарин вспыхнул, однако отвечал не без достоинства:

— Было время, когда киевляне платили вам дань с каждого дома — беличьими шкурками и добрыми мечами. Затем Киев пришел и разрушил ваше государство. На то была воля богини-матери Сенмерв — я в этом ничуть не сомневаюсь. И уж ничто не туманит воспоминания о том дне, когда был сожжен Итиль!

Абрахам в гневе приподнялся с места, однако сидевший рядом Морут его остановил.

— Насколько я помню, булгар тогда тоже пожгли, — сказал он, и Тин вынужден был согласиться.

Действительно, Святослав в тот раз разошелся и, не разбираясь, спалил обе столицы — как хазарскую, так и булгарскую. Абрахам неодобрительно покачал головой и сказал:

— Чего еще ждать от варваров, поклоняющихся женщине? Ясно же, что мужчине, по самой сути, предназначено повелевать землей и небесами. В противном случае сам Творец был бы не мужчиной, а женщиной… Однако ж всем известно, что это не так. Следовательно, женщина должна повиноваться мужчине. Как у них на небесах, так должно быть и у нас, на земле.

Откуда-то с противоположной стороны раздалось раздраженное ворчание. Те, кто признал голос Торгунны, добродушно рассмеялись.

— А как же ойор-пата? — вкрадчиво спросил Тин, и оба хазарина заметно напряглись.

— О них мы не говорим, — отрезал Абрахам.

— Кто такие? — тут же поинтересовался любознательный Иона Асанес. — Это что, имя какой-то иудейской богини?

Абрахам бросил на него уничтожающий взгляд.

— Я бы тебя просветил, когда б верил, что тобою движет искреннее любопытство, — прорычал он. — Однако же я знаю, что вы, северяне, поклоняетесь своим злобным языческим богам, и переубедить вас невозможно.

— Я христианин! — возмутился Иона, но хазарин пренебрежительно отмахнулся.

— Только евреи, богоизбранный народ, способны постигнуть истинную природу Создателя, — надменно заявил он.

— Насколько я понимаю, это не сильно помогло в вашей борьбе против Святослава с его языческими богами, — вполне справедливо заметил Финн.

Хазарин обиженно насупился.

— Мы народ изгнания, — с горечью в голосе произнес он. — Весь мир объединился против нас. Стоит нам, евреям, где-то устроиться — создать свою страну, чтоб никому не платить подати, — как нас выгоняют. Это все зависть людская. Нам не могут простить нашу богоизбранность. Дай волю, и нас обдерут как липку…

— Скорее уж, вас гонят, чтобы самим не оказаться обобранными до нитки, — возразил я. — Римляне, например, всегда готовы помогать народам, которые восстают против вас.

— Конечно, они же христиане, — проворчал Абрахам, бросив взгляд на Иону. — Потому и ненавидят нас.

— Что он имеет в виду? — поинтересовался Финн, и Асанес пожал плечами.

— Евреи убили Христа, — пояснил он. — Это каждому известно.

— В самом деле? — воодушевился Финн. Он с интересом посмотрел на Абрахама: — Вы действительно убили Белого Христа? Выходит, это вы палачи Растерзанного Бога?

— Нет, — оскорбленно поджал губы хазарин. — Это сделали римляне. Но сегодня они сами стали христианами и всю вину сваливают на нас.

— А… — Финнов интерес сразу же угас; он укоризненно покачал головой. — Ну, и ловок же этот ваш Белый Христос. Даже после смерти умудряется посеять семена раздора в пустой комнате.

Иона задохнулся от возмущения. Он уже было открыл рот, чтобы возразить, когда я вмешался.

— О чем тут спорить, — сказал я. — Ведь великий князь русов Святослав, который победил и хазар, и булгар, не был христианином.

Все примолкли, отдавая дань уважения великому мужу.

— Иду на вы, — процитировал Тин.

Иду на вы, то есть выступаю против вас. Таково было последнее послание киевского князя степным народам, которые он хотел завоевать. Святослав… Ныне он тоже мертв, а степь так и осталась непокоренной. Абрахам угрюмо смотрел в огонь.

— Они что, сейчас передерутся? — тихо спросил Асанес, и я пожал плечами. По правде говоря, нам не было никакого дела до этих враждующих народов. Да пусть они хоть перегрызутся, словно цепные псы, — я и пальцем не пошевелю. Мне своих забот хватает…

Однако Тин не стал лезть в драку. Помолчав, он произнес на своем ужасном норманнском:

— У нас еще все впереди. Если не уйдем из Великой Белой, сможем увидеть, как зеленое вино превращается в сироп.

— Ну, уж нет, — проворчал Гирт, сердитый, будто медведь, разбуженный посреди зимней спячки. — Лучше мы его выпьем до того, как это произойдет.

Финн одобрительно отсалютовал своим рогом. Осушив до дна, кинул рог Тордис, которая тут же снова наполнила его вином.

— Придвигайся поближе, — пригласил Финн. — Погреемся вместе.

— Старая уловка, — отмахнулась Тордис.

— Никакая не уловка, — возразил Финн. — Сейчас всем холодно. Я просто хочу тебя согреть. Прими это — хотя бы в качестве вергельда.

Вот оно! Вира за убитого Тора. Слова эти давно уже висели промеж нас, но лишь сейчас были произнесены вслух. Все же, как ни крути, а муж Тордис погиб, потому что Клерконова банда открыла охоту на наше Обетное Братство. С другой стороны, побратимы рисковали жизнью, чтобы выручить Тордис из рабства. Да уж… Запутанное дело. Ни один седобородый бонд сломал бы себе голову на тинге, пытаясь рассудить по справедливости.

Торгунна легонько подтолкнула сестру, и та двинулась в обход кострища — в направлении Финна, который приглашающе распахнул свой плащ.

— Вот и славно, — провозгласил сияющий Квасир. — Все мы живы-здоровы… и даже сыты. А впереди нас ждут сокровища. Ведь все могло сложиться куда хуже!

— Вот так же и ласточка говорила, — раздался из темноты знакомый певучий голосок.

Олав ступил в круг света, по пятам за ним следовал огромный пес. Все взгляды устремились на мальчика, и лишь одна Торгунна смотрела на него с привычным удовольствием.

— Какая еще ласточка? — тут же вылез неугомонный Иона Асанес.

Воронья Кость — бледный от холода, лишь на скулах алели два пятна — поплотнее закутался в свои меха, уселся у ног Торгунны и завел рассказ.

— Жила-была ласточка, которая однажды решила, что зимы для нее не существует…

Торгунна принялась расчесывать отросшие волосы мальчика. Все остальные зашевелились, придвигаясь поближе к костру. Людям нравились его истории, хотя сам рассказчик необъяснимым образом пугал.

— Назовем эту ласточку Квасиром, — сказал Олав, и все заулыбались в предвкушении веселой истории.

Квасир поднял кружку в приветственном жесте.

— Итак, ласточка по имени Квасир радостно летала и порхала все лето. И даже когда лето окончилось и все ее товарки засобирались на юг, она продолжала веселиться и не желала слушать мудрых советов.

В конце концов родичи и друзья отчаялись уговорить Квасира и улетели без него. А Квасир, как обычно, продолжал носиться над землей, хотя та с каждым днем становилась все холоднее и давала все меньше пищи.

И вот в один из дней Квасир осознал свою ошибку. Стало совсем холодно. «Придется все же улетать, — сказал себе Квасир. — Мне надо как следует постараться, чтобы догнать своих друзей и родичей». И он двинулся вдогонку за родной стаей. Однако было слишком поздно. Снежная буря обрушилась на несчастную ласточку и унесла в сторону. Чем сильнее Квасир махал крыльями, тем больше отклонялся от нужного направления…

— Ну, прямо как наше плавание на «Сохатом», — не удержался Клепп Спаки, который окончательно решил, что ненавидит морские путешествия.

Остальные слушатели зашикали. Вновь установилась тишина, и Олав продолжал:

— Квасир чувствовал, что совсем замерз. Крылья его махали все реже, он опускался все ниже и в конце концов рухнул на землю.

Тут Олав на мгновение умолк — он прекрасно умел держать паузу, и я в очередной раз подумал: «Как бы не так! Не может быть ему всего девять лет…»

— И что дальше? — нетерпеливо спросил Иона.

— Что-что… помер, конечно, — вмешался Финн, посмеиваясь в усы (уж он-то знал все эти трюки опытных рассказчиков).

Но Олав с улыбкой покачал головой.

— Он бы и помер… если б не привалила Квасиру удача: он приземлился в самую середину огромной навозной кучи, которую только что оставила корова. Полежал там Квасир, отогрелся и подумал: «Ах, какой я везунчик! Ведь все могло сложиться куда хуже». И так ему захотелось поделиться со всеми своей удачей, что Квасир высунулся из дерьма и зачирикал во все горло. Тем временем бежала мимо собака, услышала Квасирово пение, да и сцапала его, не глядя. Тут и конец настал бедной ласточке.

Зачарованные слушатели затаили дыхание. В наступившей тишине Олав заключил:

— Если уж ты очутился по уши в дерьме — сидишь в тепле и безопасности, — так и сиди себе тихо. Помни, что все может обернуться к худшему.

Ответом был дружный смех. Смеялись все долго и чистосердечно, ибо это была отличная история с неожиданным концом. Правда, Квасир, отсмеявшись, заметил: не очень-то хорошо, когда твое имя поминают в связи с такой историей. Мол, примета дурная. Олав в ответ лишь улыбнулся — будто ему было известно больше, чем он рассказал. А после того тихо подошел ко мне и пристроился рядом.

— Здесь есть люди, за которыми нужен глаз да глаз, — сказал он без тени улыбки. — Я имею в виду шайку Клеркона. Особенно одного из них по имени Квельдульв…

Я подозревал, что у мальчика имеются особые причины ненавидеть этого Квельдульва. Но даже если и так… К подобному предостережению следовало отнестись с должным вниманием. Я и сам обратил внимание, что бывшие Клерконовы хирдманны держатся особняком. На привалах они разводили собственный костер, и Мартин, как правило, устраивался вместе с ними. Честно говоря, меня это устраивало, поскольку я не имел желания общаться со вчерашними врагами. Но сейчас, после слов Олава, тревога закралась в мою душу.

Я пытался гнать от себя неприятные мысли. Ну, что они могут нам сделать? В этой жуткой заснеженной степи мы все должны держаться друг друга. Тут никто не выживет в одиночку, повторял я, как заклинание. И в конце концов мне удалось убедить себя.

На следующее утро мы обнаружили двух ездовых лошадей замерзшими насмерть. Глаза их превратились в ледышки, а тела были холодными и твердыми как камень. Мы даже не смогли снять с них шкуры, пришлось бросить трупы как есть.

Наш караван потащился дальше. Люди с трудом шли, оскальзываясь на замерзшей траве, проваливаясь в снежные сугробы, покрытые ледяной коркой. К концу второго дня пали еще несколько лошадей. Все они были чистопородными скакунами, не приспособленными к суровым условиям зимней степи. Затем настал черед людей.

Как-то раз к Бьельви Лекарю явились четверо разведчиков — все из бывшей Клерконовой команды — и попросили помощи. Накануне они целый день провели в степи, результатом чего стали почерневшие пальцы на ногах и кончики носов.

Онунд Хнуфа, который раньше уже сталкивался с таким, объяснил, что это последствия обморожения.

— Мороз сжирает живую плоть, — сказал он. — То, что почернело, уже мертвое изнутри. И оно будет распространяться дальше. Вот так люди и помирают… Единственное лечение — как можно скорее отсечь обмороженную плоть.

Меньше всех пострадал тот самый страшный Квельдульв, о котором говорил Олав. Он согласился отрезать почерневшие кончики трех пальцев и благополучно пережил лечение. Двум другим повезло меньше — оба умерли на следующий день после лечения Бьельви. Оно и немудрено: одному пришлось отнять целую ступню, а второму — большую часть пальцев на ногах. Последний успел перед смертью рассказать, что видел в степи дымы от кострищ. Не более дня пути, сказал он. И с горькой усмешкой добавил: «Для человека с двумя здоровыми ногами».

Последний из четверки разведчиков — которому пришлось отрезать мочку уха и почти весь нос — ничего не говорил, а только стонал и жаловался на горькую судьбу. Впрочем, особой жалости он ни у кого не вызывал.

— Сам виноват, — сурово выговорил Онунд. — Надо было меньше денег тратить на новгородских шлюх, а больше — на шерсть и меха. Тебе-то хоть хватило ума приобрести пару шерстяных носков. А твои дружки и вовсе бегали в сапогах на босу ногу. Вот и результат…

— Не слишком-то мудро вы распорядились денежками ярла Орма, — усмехнулся Гирт, притоптывая обутыми в теплые сапоги ногами.

При этих словах отиравшиеся поблизости Клерконовы хирдманны многозначительно переглянулись. Я отметил это, но позже, когда мы наконец-то вышли к маленькой степной деревушке, как-то позабыл. И дорого мне обошлась моя забывчивость.

Русы между собой именовали деревню городищем, и я сначала было подумал, что это ее название. Однако потом выяснилось, что так они называют любое укрепленное поселение в степи. Должно быть, летом это приятное местечко. Домики были разбросаны по берегам неширокой речушки, которая лениво катила свои воды меж пологих, поросших плакучими ивами берегов. Сейчас же от деревьев остались лишь черные остовы, а речка превратилась в серебристую ленту, ослепительно блестевшую на фоне заснеженных просторов.

На дальнем берегу виднелась обширная ровная пустошь, утыканная травянистыми кочками. Очевидно, раньше там располагалось болото. Над землей стелился голубоватый туман.

Деревушка не имела тына. Вместо того она была обсажена деревьями, у подножия которых сейчас скопились изрядные сугробы. Наверное, летом вокруг простирались поля, засеянные подсолнечником, ячменем и коноплей. Вокруг болота наверняка стояли заросли зеленой осоки. Сейчас все превратилось в заснеженные пустыри с торчавшей кое-где пожухлой травой.

Сама деревушка представляла собой скопление домишек, низко утопленных в земле — в попытке обмануть и летнюю жару, и зимние морозы. В промежутках между домами опять же стояли ивы, и мы сначала подумали, что их специально насадили. Однако один из хазар объяснил, что изначально это были изгороди. Просто земля здесь настолько плодородная, что достаточно воткнуть в нее палку, и через пару лет та зазеленеет и пустит побеги.

Посреди деревни торчала обледеневшая колокольня, рядом притулилась пивоварня и еще какие-то хозяйственные постройки. По окраинам располагались многочисленные кузни, ибо местные жители — поляне, как их называют — слывут искусными кузнецами и кормятся изготовлением боевых мечей. Судя по всему, в прошлом местечко немало настрадалось от набегов хазар — мы заметили остатки земляного вала вокруг деревни. Позже, после славной победы Святослава, надобность в защитных укреплениях отпала, и теперь от них мало что сохранилось. Как бы не пришлось заново возводить частокол, подумалось мне. Ведь теперь, со смертью киевского князя, многое изменится. И кто знает, какая новая неведомая угроза придет со стороны Степи.

Уже на подъезде мы услышали колокольный звон, и все городище пришло в движение. До нас доносились громкие мужские крики и женские причитания, которым вторил детский плач.

Воевода Сигурд выступил вперед и воззвал к жителям деревни. Не слишком разумный поступок, на мой взгляд. Ибо Сигурд с его серебряным носом производил устрашающее впечатление. От соприкосновения с металлом кожа у него на лице побагровела, а местами и посинела. В результате сейчас новгородский воевода сильно смахивал на восставшего из могилы мертвеца. Лично я при виде такой образины поспешил бы закрыть двери на все запоры и глаз бы на улицу не казал.

Однако местные поляне хорошо знали Сигурда Меченого и перечить ему не посмели. Вскоре ворота отворились, и мы въехали на главную деревенскую площадь. Навстречу нам вышел старейшина — пожилой человек с непокрытой головой и лицом столь же плоским, как заснеженная степь. Причитания тем временем не смолкали, да и на челе старца лежала ощутимая тень тревоги.

Он был высоким и тощим, этот староста. На бледном лице выделялись длинные седые усы и пара прозрачно-голубых глаз, в которых застыло мученическое выражение побитого пса. Глубокие морщины избороздили его шею и открытые кисти рук. Я обратил внимание на ладони старика — кожа на них потемнела и задубела, как от застарелых ожогов. Да уж, знавал я траллов, которые выглядели куда лучше этого старого полянина.

Старик представился Ковачем, деревня же носила название Малкиев — что-то вроде Малой Крепости (хотя я могу и ошибаться в переводе). Попутно выяснилась и причина паники, охватившей деревню с нашим прибытием. Слишком много людей привел с собой князь, слишком много животных. Такая орава вмиг уничтожит все зимние припасы. Подобное гостевание похуже набега степняков. С теми, по крайней мере, можно сражаться…

Людей разместили практически под каждой крышей, потеснив и хозяев, и их скотину. Даже те, кто оказался в хлеву, все равно радовались долгожданному теплу и сухости. Нам с побратимами достались два амбара — подозрительно пустые для этого времени года. Мы их тут же обжили, завалили своим оружием и снаряжением и даже развели небольшой костерок. Местные жители — неразговорчивые люди с замкнутыми лицами — поделились с нами дровами и водой.

Слегка отогревшись, я направился к дому старосты, в котором разместился юный князь со своею свитой. Нам предстояло выработать план дальнейших действий, и с этой целью мы собрались в одном углу избы — Добрыня, Владимир и мы с Сигурдом.

— Мы в четырех днях пути от Киева, — тихо сказал Добрыня, указывая на расстеленную карту.

Владимир недовольно поморщился. В его понимании, тут и обсуждать нечего: следовало как можно скорее двигаться вперед. Он так и заявил, тыча в пергамент своим кинжалом с костяной ручкой.

— Лучше бы нам остаться здесь, — возразил Сигурд.

Его доводы выглядели разумными: по такой погоде дорога до Киева займет втрое больше времени, чем летом. Впрочем, о том, чтобы идти в столицу, не могло быть и речи. Даже здесь, в четырех днях пути от Киева, мы находились чересчур близко к Ярополку, не в меру шустрому братцу Владимира. А также к двум другим, которых мне меньше всего хотелось встретить — Свенельду и его измордованному сынку.

— Мы заберем весь корм и съестные припасы, какие удастся отыскать, — заявил юный князь своим тонким, певучим голосом, — и двинемся в направлении Дона. Не позднее, чем завтра-послезавтра.

— А что же станется с поселянами? — сказал Добрыня. — Ты об этом подумал, княже?

Мальчик нахмурился. Даже он понимал, что подобным поступком мы обрекаем жителей деревни на голодную смерть.

— Заплати им, — посоветовал Олав.

Владимир согласно кивнул. После этого он перевел взгляд на дядьку и смотрел на него до тех пор, пока Добрыня не отвел глаз. Вопрос был решен. И кому какое дело до несчастных поселян, которые вряд ли смогут прокормиться княжеским серебром…

Старый Ковач тоже это понял. Он предстал перед юным князем с понуренной головой, сжимая в кулаке заношенную меховую шапчонку. Мне пришло сравнение с их любимой ивой: невзрачный полянин точно так же гнулся, но не ломался под ударами судьбы. Невзгоды прошумят над его головой и уйдут стороной, а старик останется сидеть на своей земле, целый и невредимый. Всем было ясно, что еда в деревне имеется — хорошо припрятанная, не видимая чужому глазу. Другой вопрос, сумеем ли мы ее отыскать. Слишком уж много здесь чердаков и подполов — большой простор для устройства тайников. С другой стороны, достаточно было посмотреть на Ковача, чтоб понять: добровольно старик своих припасов не выдаст.

— Ты знаешь, кто это такой? — строго спросил Добрыня, указывая на бледного, нахмуренного Владимира.

Если он хотел напугать Ковача, то просчитался. Старый полянин пережил столько студеных зим и знойных лет, столько кровавых стычек с безжалостными степняками, что подобные штучки на него не действовали. Да что он, строгих мужей и капризных мальцов не видал? Даже грозный Сигурд с его серебряным носом не произвел на старосту особого впечатления. Он лишь пару раз моргнул своими блекло-голубыми глазами.

— Сначала мне показалось, что это князь Ярополк внял нашим мольбам и пришел на помощь, — со вздохом сказал Ковач. — Однако теперь вижу: мальчик слишком молод для Ярополка.

— Не забывайся, старче! — прорычал Сигурд. — Этот мальчик — единокровный брат Ярополка, великий князь Новгородский.

Старик покорно кивнул, морщины на его лице сделались еще глубже.

— Как скажешь, господин хороший, — пробормотал он.

Затем, помолчав, решился:

— Не прогневайтесь, господа хорошие… Но, ежели вы появились не в ответ на мои призывы, тогда дозвольте спросить: а что вы делаете в степи в такое время?

— Не твое дело, старый пес! — рявкнул Добрыня. — С тебя достаточно и того, что мы здесь… и мы задаем вопросы, а ты обязан отвечать.

— Так-то оно так, — прищурился Ковач. — Но только сдается мне, что юный князь Новгородский пытается наложить руку на имущество своего брата. Вот я и интересуюсь: а князь Ярополк про то знает?

Я невольно усмехнулся — уж больно хитрое выражение появилось в глазах у старого лиса. Ковач бросил на меня заинтересованный взгляд, затем снова смиренно потупился. Владимир вспыхнул и упрямо сжал губы.

— Кто ты такой, чтоб интересоваться? — огрызнулся юный князь, однако голос его предательски дрогнул и испортил все впечатление.

Бесполезно, с тоской подумал я. Старый полянин не сдастся! Даже если я подвешу вниз головой его самого, его дочь и всех прочих родственников, а потом пущу в ход свой заветный Нож Истины… Даже тогда мне не удастся добиться от него правды. Я уже сталкивался с подобными людьми и знаю, чем дело кончится. Он будет терпеть, пока не умрет. Остается лишь удивляться той мере терпения, что отведена таким вот ковачам.

Да и, кроме того, старик прав. В настоящую пору мы находились на землях Ярополка. И не могли безобразничать, не рискуя вызвать гнев киевского князя.

Я решил зайти с другой стороны.

— А что за мольбы о помощи? — спросил я, и все головы повернулись в мою сторону.

Ковач одарил меня заинтересованным взглядом. Ого, как изменилось выражение его лица! Каким оно стало мягким и сладким — словно парное молоко. Да уж, этот старый бонд мог посрамить любого мастера интриги из столичного Миклагарда!

— Меня зовут Орм, — как можно любезнее представился я.

А что такого? Улыбка и вежливость никогда еще не мешали переговорам. По крайней мере на начальной стадии…

— Нурман, — пробормотал старик, проводя узловатой рукой по бороде. — Я понял это по твоему выговору. Твое имя означает «змей»?

— Скорее, дракон, — поправил я и, склонившись вперед, тихо посоветовал: — Не стоит запираться, старик. Мы голодны, как змеи. А ты знаешь, на что способны голодные змеи.

Ковач помолчал, поморгал своими простодушными голубыми глазами. Затем кивнул с улыбкой, обнаружившей печальное отсутствие зубов, и уточнил:

— Так тебя интересует, кто нас обижает?

Теперь уж настал мой черед кивнуть. Я слышал красноречивое покашливание Добрыни, но мы с Ковачом смотрели друг на друга, не отводя глаз.

— Водяные, — наконец выдавил из себя старик.

За моей спиной раздалось свистящее шипение — будто воздух из винного бурдюка выдули: это одновременно вздохнули Сигурд и Добрыня. Оглянувшись, я обнаружил, что князь Владимир побледнел, как полотно. Все они выглядели не на шутку напуганными. А я понятия не имел, о чем мы говорим…

— Ятра Одина! Что еще за штука такая?

— Чудовища, которые питаются душами утопленников, — вполголоса пояснил Добрыня.

— Все это детские сказки, — возразил Сигурд без особой уверенности.

— Они живут на возвышенности посреди болота, — сообщил Ковач (он говорил тихо, ровным голосом, но сколько же горечи было в его голосе!). — В нашей деревне сорок восемь домов, и каждый из этих домов пострадал.

— Каким образом пострадал? — требовательно спросил Добрыня.

— Они приходят по ночам… эти водяные… крадут наших женщин и превращают их в русалок, — рассказывал старик. — Это происходит нечасто — раз или два в год, но длится уже много лет. Последний раз они появились этой осенью… и увели мою внучку.

Ковач умолк, и я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. И холодок этот не имел никакого отношения к зимним сквознякам.

— Вы столько лет терпели и ничего не предпринимали? — спросил Владимир, и старик повел в его сторону седой кустистой бровью.

— Мы пробовали посылать мужчин на болото, — ответил он. — В первый раз погибли шестеро. Мы снова попытались… и потеряли еще четверых. Все эти люди были смелыми мужчинами и добрыми кузнецами. Больше мы никого не посылали. Нам нужны люди, чтобы ковать мечи и обрабатывать землю… и сражаться с другими врагами. Не только с этими. Поэтому мы ограничились тем, что выстроили укрепления вокруг деревни. И каждый год отправляли челобитные в Киев с просьбой о помощи. Но никто так и не пришел.

— Твои укрепления никуда не годятся, старик, — сказал я. — Если они продолжают приходить и красть ваших женщин.

— Против волшбы никакие укрепления не помогут, — вздохнул Ковач (он говорил самым обыденным тоном, но в глазах почему-то появились хитрые искорки). — Они приходят по ночам, когда все боятся выйти из дому. Я видел разок одного такого водяного — он был весь чешуйчатый, словно змея, и двигался совершенно бесшумно. И вот теперь появились вы. Может, Перун нарочно привел к нам воина по имени Дракон? Чтобы раз и навсегда покончить с этими чешуйчатыми, которые наверняка вылупляются из змеиных яиц. Ведь неспроста же бог наслал на нас эти ужасные холода, которые заморозили все топи и сделали болото проходимым. На моей памяти такого прежде не случалось.

Я обвел взглядом лица его домочадцев и понял, что продолжения ждать бесполезно. Старик и так сказал больше, чем позволяли время и место. Тишина затягивалась, и единственным звуком, нарушившим ее, был треск полена в печи. Оно внезапно вспыхнуло и осветило всех зловещим багровым светом.

— Итак… Я правильно тебя понял, старый лис? — прорычал Сигурд. — Если мы пойдем на болото и избавим вас от этой угрозы, то вы поделитесь с нами съестными припасами?

Ковач кивнул в ответ, и это почему-то рассердило воеводу.

— Вот подвешу тебя сейчас за большие пальцы, — пригрозил он, — и ты живо все выложишь.

— А еще можно подвесить кого-нибудь из твоей родни, — вмешался Добрыня. — Ты этого хочешь? Я могу послать за матерью твоей внучки.

Ковач заморгал своими прозрачными глазами, но ничего не сказал. Он сидел, свесив голову на грудь, и горестно молчал. В конце концов, он был маленьким человеком и привык безмолвно встречать все беды и печали. Но на его веку случилось уже столько этих самых бед, что они его закалили и отбили привычку пугаться. Я думаю, этот человек был не менее бесстрашным, чем наш Финн.

Мы с Добрыней обменялись понимающими взглядами. Кроме всего прочего, мы не имели права мучить и угнетать поселян. Это была привилегия Ярополка, поскольку здешние земли и люди принадлежали ему. Если сейчас мы дадим волю гневу, это может сильно не понравиться киевскому князю. А ссориться с Киевом мы не хотели.

В конце концов Добрыня подавил вздох и сказал, обращаясь ко мне:

— Всего-навсего небольшая прогулка по замерзшему болоту…

— Да пусть он подавится! — прорычал Финн, когда я вернулся в амбар и обо всем поведал побратимам. — Что за хрень такая этот самый во-дья-ной… или как там его?

— Водяной, — поправил Воронья Кость. — Это такой драуг, который живет в воде. По слухам, они крадут молодых девушек и превращают их в русалок — так местные жители называют духов болота, которые несут змеиные яйца. Чаще всего они выглядят, как прекрасные бледнолицые девы с длинными зелеными волосами. Волосы их всегда должны быть мокрыми, иначе русалка умрет. Поэтому они носят с собой гребешки и постоянно расчесывают свои пряди. Считается, что таким образом они вызывают дождь, который смачивает их волосы. Я слышал, будто они умеют обращаться в водных птиц… а хвосты у них чешуйчатые.

Мальчик умолк, заметив наши пристальные взгляды.

— Что? — спросил он. — Я просто слышал истории.

— Вот и держи их при себе, — раздраженно рыкнул Финн. — У этого старика, верно, от холода в голове помутилось. Неужто кто-нибудь всерьез верит подобным сказкам?

— Он не один такой, — спокойно возразила Торгунна. — Не могут же все быть сумасшедшими. Я видела хозяев этого дома — мужа и жену, — они до сих пор оплакивают свою пропавшую дочь.

Речь шла о дочери старого Ковача. Несчастная женщина стояла, помешивая деревянной ложкой в чане с прошлогодним пивом — подобным образом она пыталась вдохнуть новую жизнь в прокисший напиток. А попутно рассказывала нам, утирая слезы, печальную историю исчезновения своей дочери. По ее словам, однажды ночью она увидела в доме какую-то тень, а затем услышала приглушенные крики. Вот так все и случилось… Я смотрел на ее круглое крестьянское лицо — щеки изрезаны преждевременными морщинами, карие глаза обведены темными кругами. Женщина выглядела такой несчастной, что я не решился еще больше расстраивать ее угрозами Сигурда и Добрыни. Вряд ли известие о том, что ее собираются подвесить за большие пальцы, сильно обрадует женщину. Несчастная и так убита горем и напугана сверх всякой меры.

Я пытался потолковать с ее мужем, но тот оказался на редкость неразговорчивым. Он немногое добавил к рассказу своей жены. Только сообщил, что пытался убить чудовище ручной косой, но не слишком в том преуспел. У мужчины было широкое плоское лицо — настолько испещренное морщинами, что больше смахивало на дубовую кору, нежели на человеческую кожу. Сходство со старым дубом еще больше усиливалось благодаря скулам и носу, которые выступали подобием чернильных орешков на больном дереве. Концы его длинных седых кос были неровными — словно их не подрезали, а обжигали огнем.

Странно… Мужчина этот не походил на труса, да и на слабака тоже. Судя по развитой мускулатуре, он привык к тяжелой работе. И тем не менее он позволил, чтобы у него увели дочь — четырнадцатилетнюю красавицу с пшеничными волосами. Именно так выглядела сгинувшая девушка, если судить по рассказам убитой горем матери и других односельчан.

— Чешуйчатый, словно куриная нога… — бубнил мужчина, но глаза его почему-то бегали.

Это была не единственная история про чудищ с болота, которую нам довелось выслушать. У одних водяные умыкнули дочерей, у других увели скотину со двора. И вроде люди искренне горевали о своих потерях… но меня не покидало впечатление, что в их историях присутствует некая недоговоренность. Нечто странное и непонятное — подобно лютефиску[3] на праздничном столе.

А затем наступил вечер. Мы сидели в полутемной горнице, по стенам которой плясали причудливые тени. Со всех сторон доносились негромкие разговоры и довольный смех людей с полными желудками и теплыми ногами. Я вдыхал дымный воздух, насыщенный запахами эля и немытых человеческих тел, и лениво наблюдал за маленькой девочкой с огромным бельмом на глазу, которая играла с пришлыми гостями в игру под названием «лиса и цыплята». Девчушка проявляла немалое умение. Во всяком случае, она раз за разом обыгрывала взрослых мужчин, чем вызывала взрывы восторженного смеха.

Мы с Финном, Квасиром и еще несколькими побратимами уединились в темном углу, чтобы обсудить навязанный нам поход на болота.

Надо ли говорить, что все мы были не в восторге от этой затеи. Никому из нас не улыбалось сражаться с чешуйчатыми созданиями, которые способны бесшумно пройти по огромному болоту с его непроходимыми топями, пересечь реку и остатки защитных укреплений, взять то, что им понравилось, и безнаказанно уйти от любой погони. Я вообще не понимал, как можно бесшумно передвигаться с брыкающейся женщиной или блеющей козой на загривке.

Мы так ни до чего и не договорились. К концу вечера, когда языки наши уже изрядно заплетались, сами мы остались на той же точке, с которой начали. А именно: как ни крути, а придется идти на болото. Хотя бы для того, чтоб увидеть все собственными глазами.

— Наверняка обнаружим там шайку обычных разбойников, — заявил Квасир. — Какие-нибудь оборванцы, которые бедствуют в степи и вынуждены воровать у местных жителей.

— Ну, знаешь ли… Невидимые разбойники нужны мне еще меньше, чем болотные духи, — возразил я, и побратимы вынуждены были согласиться.

Мы еще раз обсудили, насколько можно верить рассказам поселян. Итог подвел Рыжий Ньяль, который поднялся с места и со вздохом сказал:

— Ну, что ж, выбора у нас нет. Придется это сделать. Только надо быть осторожными и не спешить. Как говаривала моя бабка, солнышко движется потихоньку, но за день успевает весь мир обойти.

— Я бы предпочел, чтоб твоя бабка вместо меня отправилась на болото, — проворчал Финн, и на том обсуждение закончилось.

На следующее утро мы определились с составом участников. Было решено, что Сигурд возьмет с собой десяток своих дружинников в полном боевом облачении, а также двух проводников — Морута и Абрахама. Наше Обетное Братство выставило троих — Финна, Квасира, ну и меня, ярла Орма, конечно. Иона Асанес тоже хотел пойти, но мы справедливо рассудили, что, поскольку воин из него неважнецкий (по его собственному признанию), то и на болоте ему делать нечего.

— Но ведь Олав-то идет! — обиделся Иона.

— Олав идет, потому что так решил его дядя, — ответил я. — И здесь нашего мнения не спрашивали.

С этим доводом Асанес вынужден был согласиться, хотя настроение его не улучшилось. Тем более что маленький поганец Воронья Кость тут же начал поддразнивать его, утверждая, будто Иона рвется на болото, дабы заслужить личную благодарность князя Владимира. Юный грек покраснел до ушей и поспешил ретироваться.

К большому неудовольствию Финна, ехать нам предстояло на лошадях. Он ненавидел ездить верхом, и тут уж ничего нельзя было поделать. Я мог сколько угодно улыбаться ему с высоты седла и демонстрировать все удобства данного способа передвижения. Финн все равно хмурился и с сомнением поглядывал на свою лошадку.

Торгунна вышла проводить Квасира.

— Береги себя, — сказала она, поплотнее запахивая на нем плащ. — Здесь в сумке лежат лепешки, сыр и остатки мяса. Ах да, и бурдюк с элем я тебе заготовила. Вы, скорее всего, не успеете вернуться до темноты. Так что смотри, укутывайся ночью потеплее. И вообще, будь осторожен…

— Уймись, женщина, — отмахнулся Квасир. — Не поднимай шум из-за пустяков.

Легче было сказать, чем сделать. Мы все изрядно нервничали, хоть и старались не показывать виду. Финн наконец-то взгромоздился на лошадь и теперь сидел чернее тучи. Было видно, что ему страсть как хочется с кем-нибудь поругаться. А может, и подраться. Он бросил хмурый взгляд на Олава и злобно проворчал:

— Твоего дурацкого пса мы с собой не потащим!

Воронья Кость молча кивнул в ответ. Мы уже обсудили это с ним и договорились, что псина останется дома. Пес сидел на привязи и жалобно скулил вслед веренице всадников, покидавшей деревню. Мы выехали из главных ворот и направились вдоль поблескивавшей подо льдом реки. Краем глаза я успел заметить бледные лица поселян, маячившие в окошках некоторых домов. Кроме того, нас провожала деревенская дворняжка, которая гоняла по двору трупик замерзшей птицы.

Очень скоро мы отыскали брод и переправились через занесенную снегом реку. Еще несколько минут, и мы очутились посреди болота. Сейчас оно представляло собой сплошную ледяную пустошь, усеянную травянистыми кочками. Деревня осталась позади, наш путь пролегал к темневшему на горизонте каменистому холму.

Я от души порадовался, что болото промерзло до основания. Наверное, во время оттепели это страшное место — с трясинами и бездонными «окнами». Непроходимое, как сказал Воронья Кость, если не знать тайных тропок. И добавил, что эти болотные твари, водяные, их наверняка знают.

— Разбойники, — поправил Квасир, протирая слезящиеся глаза.

Мы все, как дети, цеплялись за эту надежду — думать о болотных мертвяках никому не хотелось. И без того было жутковато.

Солнце красным пятном висело над горизонтом. Наши тени — длинные, изломанные — казались злобными сверхъестественными существами, крадущимися по нашим следам. Что же касается скалы, к которой мы ехали, то с каждой милей она выглядела все более темной и зловещей. Уж не знаю, что в ней такого было, но только от одного вида этой каменной громады у нас кровь в жилах стыла. Голые деревья на ее склонах издали смахивали на черные когти какого-то чудовища. Возможно, летом все выглядело поприятнее. Зеленая трава и кустарник сглаживали очертания скалы, делали ее более округлой. Возможно… Сейчас же темневшая вдалеке скала наводила на мысли о Йормунганде. Казалось, будто Мировой Змей свернулся кольцом за кромкой земли, выставив наружу одну-единственную чешуйку своего хвоста.

— Да уж, настоящее разбойничье гнездо, — пробурчал ехавший рядом Квасир.

Он жевал на ходу горбушку и сплевывал на землю крупинки отрубей.

Вскоре до наших ушей донесся странный звук. Так звучал бы колокол, если бы он был сделан из воды. Я почувствовал, как приподнялись и зашевелились волоски у меня на руках. Наверное, мои спутники ощутили то же самое, потому что вид у всех сделался встревоженный, руки непроизвольно потянулись к оружию. Теперь мы ехали очень медленно, настороженно вглядываясь в редкие корявые деревья. Финн и вовсе спешился, ибо не имел привычки сражаться верхом. Ну вот не любит человек лошадей, и все тут! За этот день он столько жаловался мне на отбитые ягодицы, что теперь я знал о Финновой заднице больше, чем его собственные штаны.

Несколько минут спустя Морут обнаружил источник необычных звуков. Подъехав поближе, мы все увидели странную штуку, болтавшуюся на ветке дерева. Это был побелевший от времени коровий череп, с которого на конских волосках свисали более мелкие кости. Они раскачивались на ветру и позвякивали, ударяясь друг о друга. При виде этого приспособления в дружине Сигурда возникло какое-то движение. Огромные бородатые мужики пугливо жались в кучу и дружно творили перед собой охранные знаки. Дело кончилось тем, что воевода обозвал их трусливыми бабами и погнал вперед.

— Это что, тоже разбойничий амулет? — ухмыльнулся Финн.

Квасир ничего не ответил, но бросил тревожный взгляд туда, где красное солнце опускалось за кромку мира. Никаких слов не требовалось. Я и сам чувствовал себя весьма неуютно при мысли, что придется ночевать в подобном месте.

Впрочем, выбора у нас не было: остальные места выглядели ничуть не лучше. Здесь, по крайней мере, в избытке водились дрова для костра. А костер мы развели высоченный, и причиной тому была не только зимняя стужа. Люди жались поближе к огню, опасливо оглядываясь по сторонам. В небе висела огромная, точно мельничный жернов, луна. Она заливала окрестности мертвенно-белым светом, от чего делалось еще тревожнее. Я обратил внимание, что все сидят, вжав головы в плечи — словно в землянке с низкими потолками.

— Жили-были в Финнмарке несколько друзей, — певучим голосом завел рассказ Воронья Кость (он сидел, обняв себя за плечи, и, не отрываясь, глядел в огонь). — И решили они как-то отправиться за сокровищами троллей…

Вот уж меньше всего на свете мне сейчас хотелось слушать его истории! От них всегда становилось как-то не по себе. Я так и заявил вслух; Олав же ничего не ответил — лишь поднял на меня разноцветные глаза и поглубже вжался в свой белый (теперь уже изрядно грязный) плащ.

— Да пусть мальчишка говорит, интересно послушать, — вмешался один из русов по имени Гезила.

Он был огромным верзилой с плоским лицом. Товарищи по дружине кликали его Бездругом (что означает «не имеющий друзей») — довольно красноречивое прозвище.

— Тебе не понравится, — предупредил Абрахам, но Гезила беспечно отмахнулся от его слов.

Олав прочистил горло и продолжал:

— Так вот… Трое друзей проведали, что неподалеку живут каменные тролли, которые собирали в горах золото и серебро. Вот друзья и решили, что было бы неплохо позаимствовать часть их сокровищ. Один — назовем его Гезилой — сказал, что это будет совсем несложно. Ведь днем тролли превращаются в огромные камни и лишь по ночам оживают. Друзья придут с утра пораньше, заберут все, что надо, и уберутся до наступления темноты.

— Отличный план, — одобрил Гезила. — Недаром этот человек носит мое имя. Я и сам бы поступил точно так же на его месте.

И он шутливо подтолкнул в бок сидевшего рядом дружинника, но тот лишь поморщился в ответ.

— Итак, друзья с утра отправились в Доврефьель, располагавшийся высоко в горах. Путешествие затянулось, ибо подниматься наверх было нелегко, и на место они добрались уже под вечер. Здесь они увидели странные нагромождения камней, по виду действительно смахивавшие на окаменевших троллей… но, увы, никаких следов вожделенных сокровищ. Возвращаться уже было поздно, и друзья решили заночевать в горах. Они долго искали место для стоянки, ибо никому не хотелось останавливаться по соседству с каменными фигурами. Бедолаги с ног сбились, но так и не смогли отыскать безопасного места для ночевки.

Двое из них хотели повернуть обратно, но Гезила указал на высокий холм, на макушке которого возвышалась огромная каменная глыба. Она вся поросла корявыми деревьями, напоминавшими когти гигантских птиц. Гезила стал уверять друзей, что именно там тролли хранят свои сокровища.

Слушатели тревожно зашевелились, и нетрудно было понять, почему. Местность, которую описывал Воронья Кость, как две капли воды походила на ту, где мы сейчас находились. Я хотел было велеть ему заткнуться, но не смог. У меня было такое чувство, будто я сижу в лодье, которую несет к кромке мира. Еще немного, и свалишься… Вроде и есть еще время повернуть рулевое весло в ту или иную сторону и избежать опасности. Но, охваченный неодолимым любопытством — а что там, за кромкой мира? — ты стоишь, как зачарованный, и покорно ждешь гибели.

— Гезиле удалось уговорить друзей, и остаток дня они потратили на то, чтобы подняться на холм, — продолжал Олав. — Уже темнело, когда они добрались до огромной черной скалы, поросшей колючим кустарником. Вокруг громоздились большие валуны, которые вполне могли оказаться окаменевшими троллями. Двое друзей еще больше перепугались и стали говорить, что это плохое место. Укрытия никакого не видно, и что, мол, они будут делать, когда злые тролли оживут с наступлением темноты?

Но тут Гезила — который начал карабкаться по склону скалы — крикнул друзьям, что обнаружил уютную пещеру. Она-де слишком мала для того, чтобы ожившие каменные чудовища (если, конечно, это чудовища) протиснулись в нее. Так что пусть трусишки не беспокоятся, а поднимаются наверх. Будет им отличное укрытие!

Ну, делать нечего. Друзья полезли наверх и вскоре достигли пещеры, которая оказалась в точности такой, как описывал Гезила. Забрались они внутрь, стали устраиваться. В пещере было темно, а потому хорошенько разглядеть ее друзьям не удалось. Но главное, что дальше она ощутимо сужалась, значит, не могла служить берлогой медведю или иному опасному зверю. Высота свода позволяла лишь сидеть на корточках, но наши добытчики серебра и не собирались устраивать пляски. Развели они костерок, согрелись возле него и почувствовали себя в относительной безопасности.

Квасир, словно опомнившись, и сам подкинул полено в костер. Пламя вспыхнуло, выбросив сноп искр, напугавший сидевших вокруг людей. Те зашевелились, придвинулись поближе к огню, как бы ища у него защиты. Воронья Кость поплотнее закутался в свой грязный плащ и продолжил повествование:

— В конце концов дрова у них закончились. А поскольку никто не решался добровольно выйти из пещеры, решено было кинуть жребий. И вот один из друзей — назовем его Ормом — вытянул короткую палочку и был вынужден покинуть свое безопасное место у костра и отправиться за дровами.

— Ну, уж это враки, — проворчал Квасир. — Не припомню ни единого случая, чтоб Орм ходил за дровами… или водой… или…

— Это потому, что я ярл, а ты дерьмо собачье, — весело огрызнулся я.

Честно говоря, я очень надеялся, что наша шутливая перебранка положит конец зловещему повествованию Олава. Однако все его истории были подобны волшебной солонке, которая солит воду в морях: однажды запущенная, она уже никогда не останавливается.

— Так вот, Орм выбрался из пещеры, — певучим голосом рассказывал Воронья Кость, — а на улице было холодно и неуютно. Вокруг стояли голые деревья. Их черные сучковатые ветви тянулись к Орму, словно желая растерзать его. Парень прошел совсем немного и решил, что дальше не пойдет. Пособирает валежник под ногами и быстренько вернется в пещеру, которая гостеприимно помигивала теплым огоньком на склоне холма.

Он сделал еще несколько шагов и вдруг услышал громкий шум у себя за спиной. Ох, и страшный это был шум — будто каменные челюсти перемалывают чьи-то кости. Орм оглянулся и увидел перед собой огромного тролля. Ростом тот был с хороший дом и представлял собой нагромождение камней, которым чья-то искусная рука придала форму человека. Когда он заговорил, Орм едва удержался, чтобы не зажать уши. Впечатление было такое, будто поблизости вращаются огромные каменные жернова. Тролль поинтересовался, какого черта тут делает мелкий человечишка и как смеет он досаждать его старому деду.

Орм, хоть и перепугался до смерти, однако последнего ума не лишился. Он весьма мудро рассудил, что не стоит раздражать великана разговорами о сокровищах. А потому сказал, что ничего дурного не делает — просто вышел собрать хворосту для костра. И поинтересовался: как столь невинное деяние может обидеть или побеспокоить старого дедушку тролля?

В ответ каменный тролль лишь глухо заворчал и замахнулся своим огромным тяжеленным кулаком. Орм увидел, что еще мгновение — и тяжелая длань чудовища сровняет его с землей. Бежать он не мог, а посему решил достойно встретить свою судьбу — каковой бы та ни была. Орм выпрямился, и подбоченясь, снова потребовал ответа на свой вопрос: чем же они умудрились обидеть старого каменного деда?

Не успел он договорить, как услышал крики за спиной. Затем раздался страшный грохот, свет на склоне холма погас, и вопли его друзей оборвались. Бедный Орм не успел осмыслить увиденное, потому что в следующее мгновение огромная каменная кувалда обрушилась на его голову… и от незадачливого похитителя чужих сокровищ осталось лишь мокрое место. На уродливой физиономии тролля появилась довольная улыбка — словно расселина прорезала склон горы…

— Ох, не следовало вам, ребята, разводить костер во рту моего бедного дедушки, — прогрохотал тролль и зашагал прочь.

История закончилась, и в кругу слушателей воцарилась тишина. Те, кто сидел спиной к черной скале, невольно поежились: людям показалось, будто в затылок им дохнуло нечто страшное… нечеловеческое. Все припомнили, как странно выглядела эта самая черная скала — точь-в-точь гигантская голова, высунувшаяся из замерзшего болота. Даже кустарник был похож на щетину, обычно украшавшую головы траллов.

Абрахам поглядел на вытянувшееся лицо Гезилы и злорадно ухмыльнулся:

— А я ведь предупреждал: тебе не понравится эта история!

Еще меньше она понравилась Гезиле — да и всем остальным тоже — на следующее утро, когда мы проснулись с первыми лучами солнца и обнаружили, что на болото опустился туман. Ничего не было видно, окружавшие деревья превратились в смутные, причудливо изломанные тени. Густой, словно топленое молоко, туман стелился по земле, заползал во все трещины и расселины, дымными кольцами окружал наши колени. Понятное дело, радости это никому не добавило.

До скалы было уже совсем близко. По нашим прикидкам, несколько сот шагов по склону холма. Беда только, что сейчас весь склон был укутан туманной пеленой. Скала словно бы висела в воздухе, вырастая из белого пухового одеяла. Мне она показалась неправдоподобно большой и неприступной. Вдобавок ко всему отвесный склон пересекало узкое ущелье — будто высеченное в скале гигантским кремневым топором. Всем невольно пришла на память вчерашняя история Вороньей Кости. А ну как здесь тоже обретаются огромные каменные тролли? Напуганные люди старались двигаться потише, говорили только шепотом.

Олав стоял, как обычно, плотно завернувшись в свой грязный плащ. Он напряженно к чему-то прислушивался, склонив голову набок. Окружающие, конечно же, немедленно поинтересовались, что он слышит.

Маленький паршивец обратил задумчивый взгляд своих странных, разноцветных глаз на говорившего — бородатого крепыша по имени Рулав, неловко переминавшегося с ноги на ногу возле лошади.

— Ничего, — ответил мальчик. — Вообще ни звука.

Да что он, нарочно всех пугает? Обычные слова, казалось бы… Но тон, которым Олав их произнес, заставил всех замереть от предчувствия беды. Только сейчас мы обратили внимание на полное безмолвие, царившее на болоте. То есть тишина была абсолютной — ни завывания ветра, ни щебета птиц. В толпе русов послышался тревожный ропот, руки сами взметнулись в охранных знаках.

— Трусливые ублюдки! — прорычал Сигурд, бросив попутно возмущенный взгляд на племянника.

Наблюдавший за этой сценой Морут рассмеялся и бесшумно скользнул на свою маленькую мохнатую лошадку. Через мгновение он исчез, растворился в плотной пелене тумана. Огромные бородатые русы в своих длиннополых кольчугах с завистью посмотрели вслед маленькому хазарину — вот кому храбрости было не занимать!

Я положил руку на плечо Олава, и мы отошли с ним в сторону.

— Мне тоже не нравится эта тишина, — сказал я вполголоса. — Но не обо всем можно говорить с напуганными людьми. Пора бы тебе уже понять…

Воронья Кость кивнул. Сейчас он и сам выглядел бледным и подавленным — как и полагается обычному девятилетнему мальчишке.

Дружинники еще больше расстроились, узнав, что дальше придется идти пешком, а лошадей вести в поводу. Зато мы с побратимами порадовались, тем более что и доспехи на нас были легкими — не чета увесистым кованым кольчугам русов, которые ниспадали на колени тяжелыми складками.

Но пока мы никуда не шли — топтались на месте и ожидали возвращения нашего разведчика. Морут недолго отсутствовал, вскоре он вынырнул из тумана — весь промокший, но довольный.

— Я обнаружил у подножия скалы маленькое озерцо, — стал рассказывать он. — На нем видна свежая полынья; похоже, там совсем недавно брали воду. И цепочка следов уходит в скалы.

— А зеленоволосых красоток не видел? — насмешливо поинтересовался Финн. — Никто там волосы не расчесывал?

Морут тоже усмехнулся в ответ — мол, шутку понял и оценил. Русы же заметно помрачнели. Эти высоченные бородатые мужики явно не одобряли легкомыслие чужаков. И, уж конечно, не следовало лишний раз поминать нечисть в таком месте! Однако непреклонный Сигурд — он как раз успел проснуться и приладить на место свой серебряный нос — грозно прикрикнул, и назревавшее недовольство было задавлено на корню. Дружинники нехотя сняли защитные обереги со своих клинков, закинули за спину тяжелые щиты и пустились в путь. Они грузно шагали по замерзшей пустоши, полы кольчуг колотились на ходу об ноги, и вид у Сигурдовой дружины был совсем не бравый. Правда, те несколько человек, что остались на стоянке с лошадьми, выглядели еще более несчастными. Они жались друг к другу, опасливо озираясь по сторонам.

Очень скоро мы дошли до озерца, о котором рассказывал следопыт. Оно и впрямь оказалось таким, как описывал Морут. Маленькое, затянутое мутноватым льдом, с аккуратной темной полыньей посередине. Вот насчет следов ничего сказать не могу — не углядел их, потому как не следопыт. Но это было и не важно, ибо в этот самый миг с озера удирал мальчонка, очевидно, один из местных обитателей. Захваченный врасплох нашим появлением, парнишка ударился в бегство, даже не выпустив из рук кожаного ведра с водой. Сейчас он бежал, вернее, мчался крупными заячьими прыжками, по заснеженному склону, и вода, плескавшаяся в ведре, отмечала его путь темными мокрыми пятнами. Не хуже каленого железа, подумалось мне.

При виде убегавшей жертвы трусоватых дружинников Сигурда охватил охотничий азарт. С молодецким гиканьем, невзирая на яростные вопли своего начальника, они всей толпой ломанули за добычей. Финн остановился, смахнул растаявшие ледышки с бороды и с сомнением покачал головой.

— Куда уж этим буйволам догнать такого зайца! — проговорил он. — Нет, я бы поставил на мальчишку…

Финн несомненно выиграл пари — мальчишка уверенно уходил от погони. Вот только продержался Финнов выигрыш совсем недолго. Потому что уже в следующее мгновение парнишка зачем-то оглянулся на своих преследователей и со всего маху налетел на дерево. Не удержавшись, он грохнулся на задницу и поехал вниз по склону. Кожаное ведро обогнало его и покатилось прямо под ноги дружинникам. Один из них на бегу пнул ведро и с ревом устремился на беглеца.

Ну, и, конечно, мальчишку схватили. Он извивался, как угорь, и отчаянно верещал, но сделать ничего не мог. Я видел, как тяжело вздымается его маленькая грудь под жалкой одежонкой из ободранных шкур. Длинные темные волосы растрепались. Босоногий. Обреченный.

Ближе всех к нему оказался Гезила. Он и схватил мальчишку одной рукой, а другой занес над ним тяжелый прямой меч.

— Не сметь! — заорал Сигурд. — Он нужен мне живым!

Уж верно воевода знал, что способен натворить его дружинник. Глаза Гезилы горели кровожадным огнем, грубая рука с черными обломанными ногтями крепко держала за шиворот мальчонку. Однако натворить Гезиле ничего не довелось, потому что в тот же миг из-за скал вылетело нечто. Судя по утробному реву, это нечто находилось в крайне разъяренном состоянии и к тому же было вооружено копьем. Вот это копье оно и метнуло в лицо Гезиле.

Дружинник Сигурда опрокинулся на спину, оросив снег собственной кровью. Протянув руку, чудовище проворно сграбастало мальчишку и зашвырнуло его себе за спину. Я сказал «руку», хотя правильнее было бы назвать это «лапой». А уж как назвать существо, которому принадлежала лапа, я, право, и не знаю. Оно стояло на коротких раскоряченных ногах, вытянув перед собой когтистые лапы и свирепо рычало на опешивших дружинников. Те замерли, не смея тронуться с места.

В наступившей тишине хорошо были слышны шаги мальчишки, улепетывавшего вверх по склону, и хриплое дыхание чудовища, прикрывавшего его отход. Тело его напоминало очертаниями человеческое, но вот лицо… Оно было странным образом искорежено. Будто чья-то безжалостная рука сплющила череп существа, отчего глаза выпучились, кожа натянулась до предела, а черты безобразно исказились. В общем, жаба болотная, да и только. Существо было полностью обнажено, если не считать меховой шкуры, прикрывавшей его ятра.

А самое главное — оно было чешуйчатым! Каждый дюйм открытой для обозрения кожи — от нижних конечностей с толстыми кривыми когтями и до приплюснутого черепа с клочками жестких волос — по виду напоминал шкуру на курячьей ноге. В точности, как описывали поселяне. В руках чудовище сжимало копье — и, кстати, весьма неплохо сработанное, мельком отметил я.

Чешуйчатый Тролль замер в выжидательной позе, устремив на нас свирепый взгляд. В груди у него рокотал звериный рык. Все это длилось несколько мгновений, а затем Финн издал леденящий душу вой (не хуже самого чудовища), выхватил из ножен Годи и ринулся в атаку. Он бежал, расталкивая локтями окаменевших от испуга русов и выкликая на ходу имя Одина.

Ну, и что мне оставалось делать? Проклиная на чем свет стоит знак валькнута, который носил на себе мой побратим, я бросился вслед. В двух шагах от себя — с той стороны, что не была защищена щитом — я ощущал присутствие Квасира.

Чешуйчатый Тролль учел приближение угрозы — сгруппировался, отступил на шаг, перехватил копье половчее и обрушил его на подоспевшего Финна скользящим ударом, выписав в воздухе тройную арку. Будь на месте Финна человек пониже ростом, непременно схлопотал бы крайне неприятный удар по лодыжке. А то и вовсе бы лишился ноги. Но мой побратим обладал изрядной статью, к тому же был парень не промах. Он легко перепрыгнул смертоносное жало копья и устремился на Чешуйчатого. Благо тот после своего движения оказался совершенно открыт для нисходящего удара. Тут бы бой и закончился… Но на свою беду Финн поскользнулся на обледеневшем камне и со всего размаху приложился физиономией об землю.

Противник немедленно воспользовался его промашкой. С воинственным рыком Чешуйчатый Тролль размахнулся и попытался вонзить копье Финну меж лопаток. Я едва успел подставить свой щит. Сила удара была такова, что щит вырвало у меня из рук. Он упал на ребро и покатился вниз по склону на манер тележного колеса.

А в следующий миг подоспел Квасир и обрушил свой меч на шею тролля — ровно в том месте, где она переходила в плечо. Меч высек фонтан крови, смешанной с осколками ключичной кости. Наш противник — он или оно, уж не знаю, как правильнее его назвать — упал на снег и несколько секунд корчился в агонии. Смерть его сопровождалась душераздирающим (и каким-то особо неприятным) мяуканьем. И пока чудовище металось по земле, разбрызгивая повсюду свою кровь, мы с побратимами обменялись дружеским рукопожатием и наскоро обсудили события.

— Хороший удар, — пробурчал Финн, утирая кровяную юшку из ушибленного носа; затем повернулся к Квасиру и одарил его кривой усмешкой. — Разбойники, говоришь? — ехидно поинтересовался он. — Поцелуй меня в задницу!

Квасир никак не откликнулся на его насмешку. Он молча стоял над телом поверженного существа, которое только-только перестало сучить пятками и царапать землю своими желтоватыми когтями. Дружинники Сигурда тоже подошли поближе — настороженные, словно коты на чужой территории. Все, как один, сжимали в руках амулеты и нашейные ладанки.

Позже — когда мы с побратимами успели отдышаться после скоротечного боя, а Сигурдовы воины восстановили присутствие духа — мы провели более детальный осмотр тела. Выяснилось, что погибший был мужеского полу, хотя юный возраст едва ли позволял отнести его к полноценным мужчинам. Все его тело было покрыто струпьями — толстыми, ороговевшими, словно ноготь на ноге, и набегающими друг на друга, наподобие рыбьей чешуи. Кое-где, например на сгибе локтя, толстая корка лопнула, и сквозь нее проглядывала кроваво-красная плоть.

— Должно быть, какая-то хворь, — пробормотал Сигурд, копьем откидывая овечью шкуру, единственную одежду существа. — Смотри-ка, а хрен у него обычный, не чешуйчатый.

— Да, — проворчал Финн, не слишком впечатленный результатами осмотра. — По виду, совсем еще юнец.

Сигурд, посапывая сквозь свой серебряный нос, несколько раз воткнул копье в снег, дабы очистить от возможной заразы. Но даже и после этого он с сомнением поглядывал на оружие, как бы прикидывая, не лучше ли его вообще выбросить.

На теле мертвого существа обнаружились и другие участки, свободные от коросты — на бедрах, под коленом и на ягодицах. Здесь его кожа выглядела совершенно нормальной, насколько нормальной может выглядеть кожа мертвеца. Застывая, она становилась голубовато-белой и холодной, как мрамор.

— А тот, первый, на него не походил, — припомнил Морут, бросая взгляд на склон, где скрылся беглец.

— Тебе виднее, — пожал плечами Финн.

— Видали, как он кинулся на защиту мальчонки? — сказал Абрахам. — Жизнь за него положил… Вряд ли чудовище стало бы так себя вести.

Финн лишь презрительно сплюнул в ответ.

— Волки тоже сражаются за свою стаю, — сказал он. — Но это не делает их людьми.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы русы из Сигурдовой дружины окончательно и безоговорочно уверовали в сверхъестественную сущность погибшего парня. В их глазах он был драконовым отродьем, Чешуйчатым Троллем… или еще чем похуже. Эта вера, вкупе с опасением заразиться неведомой болезнью, сделала свое дело: в рядах дружинников возникло волнение, вылившееся в возмущенный ропот. В конце концов ко мне подъехал смущенный Сигурд и сообщил, что не уверен в своей дружине. Мол де, эти олухи верят, будто чешуйчатая тварь — отпрыск Чернобога, славянского бога смерти. А посему ему, Сигурду, будет очень трудно заставить их идти дальше.

— Насколько трудно? — недовольно спросил я.

По правде говоря, я слишком сердился на себя самого, чтоб щадить чувства воеводы. Сигурд бросил взгляд назад, за мою спину, и по тому, как у него побелела кожа вокруг накладного носа, я понял: очень трудно, практически невозможно.

— Ну, тогда мы пойдем одни, без вас, — сказал я, надеясь, что это прозвучало достаточно храбро для норманна (и отчаянно жалея, что мы не относимся к племени русов).

Финн поддержал мое решение восторженным «хейя!». Он до сих пор не мог простить себе оплошности в бою, а потому стремился доказать всем, и в первую очередь Одину, что ему с Годи никакие чешуйчатые Грендели не страшны.

— Я пойду с вами, — вызвался Морут, — если возьмете.

Я с благодарностью кивнул. Нам бы очень пригодился маленький степняк с его навыками следопыта.

— Я тоже сходил бы, — вмешался Абрахам. — Потому как я никогда раньше не видал таких чудовищ в своей степи… и хотел бы побольше узнать о них.

— В твоей степи? — моментально окрысился Морут.

— Она такая же моя, как и твоя, — надменно заявил хазарин; и они вновь завели свой бесконечный спор на тему, кто раньше появился в степи и кто, следовательно, имеет больше прав на нее.

Порой мне кажется, что подобные препирательства являются для степных народов такой же привычной и успокаивающей чертой быта, как, скажем, для нас, северян, вид родной хижины с толстыми стенами… или знакомой с детства очажной ямы.

Воронья Кость тоже высказал желание пойти с нами, однако Сигурд рявкнул на него — куда более резко, чем обычно позволял себе, — и мальчишка без возражений подчинился.

Так что мы собрались и пошли к скале, оставив Сигурда с его дружиной возле озерца. Они тут же принялись собирать хворост, дабы развести костер. По всему было видно, что их пугает даже необходимость провести несколько часов в подобном месте. Люди старались не приближаться к мертвому телу Чешуйчатого, хотя труп Гезилы они оттащили в сторонку — дабы предать приличествующему погребению.

— Помните, я предостерегал Гезилу относительно сказочек этого Олава, — задумчиво произнес Абрахам. — Так все и вышло…

Судя по всему, хазарин был не прочь и дальше развивать эту тему, однако, поймав хмурые взгляды побратимов, счел за благо заткнуться. Вместо того он вернулся к безопасному спору с Морутом.

Мы шли примерно с час. К тому времени солнце уже высоко поднялось над горизонтом, но проклятую скалу солнечные лучи будто обходили стороной. У ее подножия по-прежнему клубился густой туман, холодный, словно глаз белого ворона. Туман этот белесыми щупальцами охватывал стволы корявых деревьев, пухлыми клочьями набивался в каждую мало-мальски заметную выбоину.

Не нравилось мне все это, и, как выяснилось, не зря. Именно из-за этого тумана мы и прозевали нападавших. Морут шел впереди, читая одному ему понятные знаки. Такие вещи, как перевернутый камень или сломанный сучок, многое говорили зоркому степняку. Приблизившись к узкому проходу меж двумя скалами, Морут опустился на колени, дабы исследовать землю. И в тот самый миг над его головой просвистело брошенное копье. Разминувшись со своей целью, копье пролетело лишних двадцать шагов и приземлилось прямо у моих ног.

— Стройся! — крикнул я, скорее, по привычке, потому как строиться здесь особо было некому.

Но, повинуясь все той же привычке, Квасир и Финн безмолвно скользнули ко мне и остановились, выставив щиты. Тем временем из-за скал выскочили трое. Они очень походили на своего убитого приятеля, хотя один из них держал в руках щит, а на другом присутствовала какая-никакая одежка — все те же пастушьи шкуры и кожаная шапка на голове. Я отметил, что кожа у последнего чистая — никаких признаков чешуйчатости.

Морут как стоял, припав на одно колено, так и откатился в сторону. Мгновение — и он скрылся в ближайших кустах. Абрахам с воинственным криком прыгнул вперед и принял на себя удар лопатой, предназначавшийся его маленькому недругу. Древко лопаты ощутимо огрело хазарина по обтянутому кольчугой плечу. Тот раздраженно зарычал и пустил в ход свой меч. И тут же раздался душераздирающий визг чешуйчатого обитателя болот — меч Абрахама вонзился ему меж ребер и пронзил насквозь.

Второй — тот, что в кожаной шапке — выбрал своей мишенью меня. Ох, напрасно он это сделал… Он бежал, высоко занеся над головой кирку с заостренным концом — очевидно, рассчитывал со всей дури обрушить ее на мой щит. Я видел его обезумевшие глаза и разверстый в диком крике рот посреди русой бороды.

В тот самый миг, когда нападавший наконец добежал и уже намеревался нанести свой победный удар, я просто отступил в сторону. Бедняга оказался зажатым между мною и Квасиром. Трудно сказать, от чьего меча он принял смерть… Оба наших клинка откромсали по изрядному куску от Кожаной Шапки. Он упал ничком, да так и остался лежать среди камней.

Последний — по виду самый могучий из всей троицы — остался безоружным, поскольку лишился копья в самом начале боя. Но оно ему, судя по всему, и не требовалось. Ибо этот боец повел себя как истинный берсерк. Рыча и брызгая слюной, он ринулся на Финна, который отступил на шаг назад и принял его натиск на щит. Чудище, как безумное, грызло щит и царапало своими когтями. Его лягушачья морда с выпученными глазами находилась всего в каком-то дюйме от лица побратима.

Сцепившись, они опрокинулись на землю. При этом раздался такой звук, будто кто-то ударил молотом по наковальне. Чешуйчатый — при всей своей внешней неуклюжести — оказался подвижным и быстрым, словно молодая кошка. Облаченный в боевые доспехи Финн явно уступал ему в скорости и ловкости. Он пропустил два ощутимых удара — один по щиту, другой непосредственно по ребрам. Я увидел, как мелькнули в воздухе отлетевшие колечки кольчуги, и хотел было броситься на помощь. Но Квасир молча положил руку мне на грудь, как бы говоря, что это схватка Финна. Только его… и валькнута.

Возразить я не успел — как и вообще не успел что-либо сделать, — потому как в этот миг с вершины ближайшего утеса сорвалось нечто и обрушилось прямо на плечи Квасира. Нападение застало Квасира врасплох. Не удержавшись на ногах, он упал на землю. Услышав крик побратима, я обернулся с уже занесенным мечом.

Наверное, мне следовало бы удержать удар, но я не успел: клинок мой со всего размаха обрушился на нападавшего. Он легко рассек козьи шкуры, скудную плоть, а также тонкий позвоночник мальчишки с темными растрепанными кудрями. Вопль, в котором прежде звучала ярость и ненависть, сменился предсмертным визгом, а затем и вовсе тишиной — когда разрубленный чуть ли не пополам парнишка упал на землю.

Тролль, с которым сражался Финн, увидел смерть мальчишки и отметил ее жутким воем. Наверное, он на какой-то миг отвлекся и ослабил хватку. Потому что Финн умудрился откатиться в сторону и швырнуть в противника своим многострадальным щитом. Тролль легко отбил щит, но Финну хватило этого мгновения — теперь он снова вел схватку. Годи пропел в воздухе, совершая обманное движение, и, когда чудище метнулось в сторону, дабы избежать удара, таки настиг его.

Тяжелый клинок обрушился на спину тролля — как раз на уровне поясницы — и почти наполовину скрылся в чешуйчатом теле. Существо упало на камни и осталось лежать, корчась и скребя когтями, будто выброшенный на берег краб. Финн прикончил его еще двумя ударами, после чего встал, тяжело дыша и опираясь на меч. Одной рукой он держался за ушибленный бок.

Силищу этого гада мы оценили чуть позже, когда осмотрели Финновы доспехи. Металлическая кольчуга была продрана насквозь — клянусь богами, я не лгу! И сделало это голыми когтями то самое чудовище, которое сейчас медленно остывало в луже собственной крови. Толстый простеганный акетон тоже пострадал: из него торчали клочья пушистого хлопка. Да что там говорить, даже нижняя льняная туника оказалась порвана. Хвала Одину, до тела когти не достали. На боку у побратима красовался лишь солидный кровоподтек от удара, но сама кожа осталась неповрежденной. Щит тоже представлял собой достойное зрелище: края обгрызены, а знак валькнута пересекают три глубокие, как борозды, царапины.

Мы внимательно рассмотрели убитое существо. Мощная, мускулистая тварь… голова покрыта сухим желтоватым пухом, какой бывает на старом молочае. И тем не менее… При всей своей странности это, несомненно, был человек. Он выглядел уже немолодым. Наверняка вожак в своей шайке, возможно, отец того самого мальчишки, которого я убил — неспроста же его так подкосила смерть мальца… По-своему, он был даже красив, этот болотный предводитель. Высокий, широкоплечий… Если б не чешуйчатая кожа, лягушачья гримаса и раззявленный, мокрый рот. В тех местах, где короста лопнула, просвечивало красные мышцы — в точности, как у первого убитого.

Тот монстр, которого прикончил Абрахам, успел окоченеть. Молодчик же, который достался нам с Квасиром, выглядел совершенно нормальным — обычный темноволосый рус, без малейших признаков коросты. Прикасаться к нему нам не хотелось, поэтому мы так и не выяснили, каков он под одеждой.

Ну, и, наконец, был еще мальчишка… наша последняя жертва. Славный парнишка с буйной шевелюрой, примерно одного возраста с Вороньей Костью. Лицо его было разбито в кровь, зубы выбиты. Впрочем, боли от падения на камни он уже не почувствовал. Куда там после удара-то мечом, надвое разрубившего позвоночник… Сейчас он валялся бесформенной кучей на земле — точно опорожненный винный бурдюк.

К горлу подступила мерзкая горечь, и мне пришлось сплюнуть. Меня не покидало отвратительное чувство, что нас одурачили. Эти люди вряд ли заслуживали зваться воинами… ну, если не считать того мужика, с которым схватился Финн. И, уж конечно, они не обладали способностью становиться невидимыми. Да имей они в запасе такую магию — позволяющую незаметно пересечь болото, преодолеть палисад и бесшумно уйти от погони, — то неужели бы не использовали ее против нас? Все это я высказал побратимам, щедро поделившись с ними своей горечью.

— Н-да, — согласился Квасир, смахивая изморозь с бороды. — Однако здесь изрядно пованивает протухшей треской.

Тем временем в двух шагах от нас происходила следующая сцена. Абрахам приблизился к кустам, в которых отсиживался наш маленький следопыт, и протянул тому руку. После секундного колебания Морут принял руку и поднялся с земли. Двое извечных недругов обменялись понимающими взглядами и одновременно усмехнулись.

— Мицпа, — тихо произнес Морут.

Позже я выяснил, что слово это является молитвенным обращением к их богу, помогающему сохранить единство разлученных единоверцев.

— К тебе возношу свою молитву, Бог Израиля! — вторил ему Абрахам. — Благодарю тебя за то, не дал мне родиться рабом, язычником, женщиной… и такой вот тварью. Хакадош Барух Ху.

Так и не согнав улыбки с лица, Морут осторожно двинулся вперед, а мы все последовали за ним. Шагали с такой опаской, будто земля могла в любой момент разверзнуться под нашими ногами. Не успели мы пройти и сотни шагов, как проводник наш вскинул руку в предостерегающем жесте.

— Здесь хижина, — вполголоса сказал он.

Хижина стояла на небольшом пятачке среди скал. Сработана она была на славу — длинная, шагов тридцать в длину, с закругленными, словно у драккара, концами и по виду очень прочная. Мне она напомнила жилища финнов — так называемые гаммы, — только финны строят свои дома из торфа. Я обратил внимание, что хижину возвели методом сухой кладки, а все щели меж камнями аккуратно законопатили сухим мхом и дополнительно промазали жидкой грязью. При всей своей длине хижина была на удивление низкой: крыша начиналась как раз на уровне моих плеч. Внутрь вела крепкая деревянная дверь с металлической обивкой.

Финн на пробу грохнул о дверь рукоятью своего Годи, и тут же в ответ послышались негромкие причитания. Оставалось лишь гадать, кого — или что — мы встретим за этими каменными стенами.

— Ну, по крайней мере, хозяева дома, — хищно ощерился Финн. — Хотя излишне гостеприимными их не назовешь…

Он пару раз пихнул дверь плечом — так, проверка на прочность, — затем разбежался и приложился как следует. Деревянная дверь не выдержала и треснула. После этого хватило одного хорошего удара ногой, чтоб она слетела с петель и рухнула внутрь дома. Плач и завывания стали громче.

Финн уже собирался нырнуть в низкую дверь, но я положил руку на косяк, преградив ему дорогу. Честно говоря, мне не слишком хотелось заходить внутрь, но это являлось моей обязанностью. Как-никак, я был ярлом…

— Вот именно поэтому мне не приходится ходить за дровами, — пояснил я с усмешкой.

Финн в ответ тоже ухмыльнулся и уступил дорогу с шутовским поклоном.

Внутри хижина оказалась не такой уж низкой. Очевидно, она была частична утоплена в скале, на которой стояла. Я низко согнулся и, загородившись щитом, юркнул в дверной проем. Пол в хижине оказался тоже каменным — в отличие от наших домов, где полы всегда земляные, хорошо утоптанные. Зато освещение было привычно-скудным, и я отчаянно заморгал, пытаясь поскорее сориентироваться в длинном, задымленном помещении. Меч я держал наготове, ибо одному Одину известно, что меня поджидало в этом рассаднике болотной нечисти.

Я был готов ко всему, но только не к тому, с чем столкнулся. Навстречу мне сразу же рванулся тонкий жалобный голосок: «Пощадите нас!»

Их было четверо — все женщины. Одна из них выглядела откровенной старухой: оплывшее, изможденное тяжким трудом тело, уродливые морщинистые руки, прятавшиеся в складках убогой рваной юбки. Вторая женщина, помоложе, забилась в глубину алькова, где стояла грубо сколоченная кровать. Это ее тихий плач доносился сквозь двери. Еще одна обитательница хижины показалась мне довольно хорошенькой. Сначала я увидел лишь длинные светлые волосы. Затем заметил еще кое-что — смелый и независимый взгляд голубых глаз и крепкие мускулистые руки (клянусь богами, ее предплечье по мощности не уступало моему собственному). И этими самыми ручищами женщина прикрывала свой живот, словно пытаясь защитить то, что находилось внутри.

Ну а четвертой была совсем еще молодая девчонка, сидевшая на корточках возле погасшего очага. Она была обнажена, так что я смог хорошо разглядеть ее: лягушачья мордочка, вылупленные глаза, знакомые чешуйки на коже. О боги! Девчонка была вся чешуйчатая и очень, очень напуганная.

— Пощадите нас! — повторяла она на исковерканном норманнском наречии.

Женщина постарше начала плакать и причитать в голос. Светловолосая шагнула мне навстречу, руки ее были простерты вперед. И тут до меня дошло: это, наверное, и есть те самые похищенные поселянки. На мгновение меня охватила паника, я вспомнил жуткие истории про русалок. Однако здешние женщины настолько не походили на зеленоволосых искусительниц из рассказов Олава, что я сразу же успокоился.

— Вы из деревни? — громко спросил я.

При звуках моего голоса девушка резко остановилась, будто споткнулась. Думаю, ее напугал резкий тон. Слов-то она понять не могла, ведь я не говорил по-полянски.

Я порылся в памяти в поисках названия их городища.

— Малкиев? — спросил я наконец.

Она кивнула, и ее головка с пшеничного цвета волосами слегка поникла — или это мне только показалось? Да нет же, вот она горько вздохнула. Непонятно.

— Пощадите нас, — снова подала голос девочка-лягушка (она по-прежнему сидела возле очага).

Я обратил внимание, что одна из ее детских грудей была чешуйчатой лишь наполовину. Вторая половина выглядела обычной — белого цвета, с наметившимся розоватым соском. Было ясно, что это единственные слова, которые она знает по-норманнски. Да и то удивительно: откуда ей вообще известна наша речь?

Тем временем в дверях показались остальные участники нашей вылазки. Притихшие было женщины снова громко завыли. Я велел Абрахаму и Моруту вывести их наружу. Пока они забирали двоих — старуху и светловолосую, девчонка проворно отползла в уголок и там затаилась. Сидевшая в алькове женщина даже не шелохнулась. Только рыдала, да так жалобно, будто сердце ее разрывалось от горя.

— Пойдем, — сказал я как можно мягче и протянул к ней руку.

— Мой ребенок, — проговорила она сквозь слезы.

То есть слов-то я, конечно, не понял, но вот жест, которым она показала куда-то вниз… а главное, боль в ее голосе — они говорили сами за себя. Я глянул вниз. Там действительно стояло некое подобие колыбели, в которой что-то ворочалось и мяукало по-кошачьи. Странный и тревожный звук.

Настолько странный, что я не поленился заглянуть в колыбельку. Там лежал новорожденный тролленыш. Мне сразу же припомнились подменыши, которых всякая лесная нечисть оставляет взамен похищенных младенцев. Иссиня-бледное тельце, расплющенная голова с лупоглазой, лягушачьей мордочкой. Так, все ясно. А вот с глазами было что-то не то: они казались кроваво-красными и мокрыми, как сырое мясо. Толстые губы растянуты в болезненной гримасе, кожа грубая и твердая, вся в воспаленных складочках. Кое-где эти складки потрескались и сочились какой-то мерзкой сукровицей. Не тело, а сплошное средоточие боли и страдания. Существо издавало тонкие мяукающие звуки.

Я невольно отпрянул и посмотрел на женщину — очевидно, мать этого жуткого ужаса. Она плакала, бессильно уронив голову на грудь. Я понимал ее отчаяние. Ей, как и любой матери, хотелось взять на руки свое дитя. Приласкать его, успокоить… Но было совершенно очевидно, что любое прикосновение к этому куску мяса отзовется для него страшной болью.

Финну и Квасиру хватило одного взгляда, чтобы развернуться и ринуться на улицу.

— Погоди, — окликнул я Квасира, — забери с собой женщину.

Мой внезапно охрипший голос эхом отдавался внутри металлического шлема. Квасир запнулся в дверях, затем вернулся и, подхватив женщину с постели, потащил ее наружу. Она продолжала плакать и звать свое дитя. Все остальные тоже вышли. В хижине остались лишь мы с Финном… и маленькая девочка, которая сжалась в комок, пытаясь выглядеть как можно меньше.

Я посмотрел на Финна, а он на меня.

— Пощадите, — снова пропищала малышка.

Позже мы с Финном никогда не говорили об этом. Ни друг с другом, ни, тем более, с остальными… С теми, кто жаждал услышать героический рассказ о том, как ярл Орм со товарищи разгромили змеиное гнездо на болоте и под корень вырезали его жутких обитателей.

И мы двинулись в обратный путь, туда, где нас поджидал Сигурд со своей дружиной. Позади себя мы оставили догоравшую хижину. Столб дыма поднимался над темной скалой: он тянулся в небо и изгибался, подобно волчьему хвосту.

Русы дивились на спасенных пленниц, пытались расспрашивать нас о случившемся. Но мы не стали ничего рассказывать… Просто сказали, что дело сделано, и все. Сигурд досадливо тер свой серебряный нос и дергал себя за бороду. Воронья Кость с любопытством рассматривал плачущих женщин. Он, как и все, не мог взять в толк, с чего это они так убиваются — раз их спасли, освободили из плена ужасных чудовищ. Мне-то все было понятно. Я знал, что слезы женщин вызваны болью потери. Они оплакивали своих погибших мужчин… И детей — новорожденного младенца и страхолюдную девочку, которая молила нас о пощаде.

Мы молчали, и в конце концов нас оставили в покое. Дальше мы ехали молча. Тишину нарушало лишь наше хриплое дыхание, женский плач да стук лошадиных копыт по мерзлой земле.

А мне никак не удавалось отрешиться от этой истории. Я не знаю, кем были эти создания и что их сделало такими. Знаю только, что змеи всегда защищают свое потомство. Поэтому лучше убить их сразу и не ждать, пока тебя ужалят.

И все же… Они сражались, как единая семья — и чешуйчатые твари, и те, что выглядели обычными людьми. И, надо отдать им должное, сражались храбро — не хуже великого Бальдра. Бессильная злоба вскипала во мне всякий раз, как я вспоминал темноволосого мальчишку и красноглазого младенца… и в особенности маленькую девочку с ее тонким голоском: «Пощадите нас!»

Наше возвращение в деревню вызвало радостный переполох. Люди ликовали, что наконец-то избавились от страшной угрозы со стороны водяных. Спасенные женщины перестали плакать, но продолжали сидеть грустные и молчаливые, как могильный камень. Они отказывались что-либо рассказывать своим родным и односельчанам.

Я тоже ничего не сказал Ковачу. Лишь заглянул в его прозрачные глаза и протянул на ладони свою находку. Для всех остальных это были невзрачные камешки, но он-то все понял. Старик молча забрал их у меня — ни о чем не спросил, ничего не объяснил. Когда я повернулся и пошел прочь, глаза его устремились мне вслед, словно две стрелы.

Лопаты и кирки — вот что я нашел за домом на болоте… а также отвалы из вынутого грунта. А еще я обнаружил позади хижины вход в раскоп, укрепленный стволами деревьев. И возле него — небольшую кучку доброй железной руды, которую добывали эти создания. Добывали и приносили деревенским кузнецам — в обмен на то, в чем нуждались сами.

Сначала жители Малкиева давали им еду, затем скот… Но однажды членам маленького болотного клана потребовались еще и женщины — просто, чтобы род их не пресекся. Их трудно в этом обвинять. Каждый стремится выжить, независимо от кары, которую наложили на него боги. Но поселянам такая цена показалась слишком высокой.

И тогда в ход пошла внучка Ковача — светловолосая, с мощными мускулами на руках. У нас, северян, женщины обычно не работают на кузне. Хотя мне доводилось слышать о женщинах-кузнецах… и даже видеть сработанные ими мечи.

Итак, Ковачу пришлось пожертвовать родной внучкой, помогавшей ему на кузне. И все ради того, чтобы заполучить железо, добывавшееся на болоте. Однако тамошние добытчики не могли с таким смириться. Для них это было равносильно смерти. Староста и в самом деле посылал людей на болото, как он и рассказывал. Но вовсе не за своими женщинами, а лишь для того, чтобы выжить с разработок чешуйчатый клан. Стоит ли удивляться, что никто из засланных поселян не вернулся обратно?

И тут судьба послала Ковачу подарок в лице князя Владимира с целым обозом бывалых воинов. Старый хитрован очень ловко обратал нас и отправил на болото биться с его недругами. Теперь война закончена, мы вернулись с его внучкой, которая почему-то заливается слезами. Обрадованный староста вознес благодарственную молитву своим богам, а затем велел односельчанам пошарить по закромам и готовиться к праздничному пиршеству.

Еще бы ему не быть довольным! Ведь хитрый старик получил все, что хотел. Соперники устранены нашими руками, а спасенные женщины укажут дорогу к скрытому на болоте железу. Таким образом, сельские кузнецы получат в пользование весьма ценные залежи железной руды. Причем получат практически задаром.

Ну, что ж… Я желаю жителям Малкиева удачи в их начинании, хотя думаю, боги накажут их за то, что они сделали. Меня самого воспоминания об этой истории будут мучить до конца жизни. Что же касается Ковача, то вот она — его судьба: сидит рядом, мрачно уставясь в одну точку. Старик бережно гладит внучку по пшеничным волосам и не знает, что ему уготовано в будущем. Разок я поймал взгляд девушки и поразился той муке, что таилась в ее глазах. Но, помимо боли, я прочитал и еще кое-что — немую мольбу, просьбу о молчании. Ведь именно мне довелось увидеть ее в болотной хижине и заметить тот жест, которым она прикрыла свой живот при моем появлении.

Я не знаю, кого она родит следующим летом — она и сама не знает. Но есть у меня подозрение, что через год старый Ковач будет куда менее ласков со своей внучкой. И никакие ее навыки в кузнечном ремесле тут не помогут — пусть она выкует для деда хоть десяток прекрасных мечей!

Для Владимира и Добрыни я подготовил краткий отчет о нашем походе на болото. Сигурд и Воронья Кость тоже присутствовали при беседе — очевидно, для того, чтоб удостоверить правдивость моего рассказа. Что ж, их право… Вот только знали они не все. Поэтому я с чистой совестью умолчал о том, что (или, вернее, кого) мы сожгли в болотной хижине. А также о том, что, возможно, появится на свет в этой степной деревушке.

Владимир выслушал меня благосклонно. По завершении повествования он кивнул с довольной улыбкой и сказал:

— Ты славно потрудился, Орм Убийца Медведя! Не удивлюсь, если скальды сложат саги о твоих подвигах, и не одно поколение викингов будет пересказывать эти саги у костров. А ты как думаешь, Олав?

— Я сам сложу такую сагу, — откликнулся Воронья Кость. — Тем более что я тоже там присутствовал и все видел собственными глазами.

И они радостно улыбнулись друг другу — два маленьких восходящих солнца. Я в очередной раз подумал, что этим мальчикам уготовано большое будущее. Наверняка станут выдающимися правителями. Другое дело, что лично мне не хотелось бы находиться поблизости, когда эти двое повзрослеют и обретут всю полноту власти.

Участвовать в безумном веселье, охватившем всю деревню, не тянуло. Не в том я был настроении. А посему я решил прогуляться к реке. Тем более что и ночь выдалась роскошная. На небе сияла полная луна; в ее призрачном свете покрытая снегом земля казалась голубовато-белой. Я глубоко вдыхал чистый морозный воздух. Мне хотелось очиститься от той скверны, которую я ощущал внутри себя. Стоя в тени, я наблюдал, как на крыльцо выглянул Воронья Кость. Он долго и безуспешно высвистывал своего пса, затем снова ушел в дом.

Подготовка к пиру шла полным ходом. Над деревней плыли такие соблазнительные запахи, что рот мой невольно наполнился слюной. Я знаю, как все будет. Торгунна станет осторожно пробовать местную стряпню и приправлять ее теми травками, что у нас еще остались. А все остальные будут жадно поглощать пищу, то и дело прикладываясь к пивным кружкам и поднимая тосты в честь доблестных гостей и хлебосольных хозяев. Люди будут глупо улыбаться и слагать хвалебные висы в честь Орма Убийцы Медведя. Финн Лошадиная Голова и Квасир Плевок тоже получат свою долю славы. В ходе застолья слава наших подвигов будет разрастаться, а количество истребленных тварей, соответственно, увеличиваться. И все это будет ложью — как и убитый медведь, от которого я некогда получил свое имя.

А Финн с Квасиром будут молча сидеть в уголочке и криво улыбаться. Потому что мысли их — как и мои собственные — неизбежно возвращаются к маленькой, добротно выстроенной хижине на болоте, от которой ныне осталось лишь дымящееся пепелище. Ни им, ни мне никогда не забыть, что именно сожгли мы в той хижине. Как не забыть — и не простить! — жестоких и бездушных людей, которые все это устроили.

Вдалеке послышался собачий лай, который перешел в жалобный вой. Затем все стихло. Мне это очень не понравилось… В наступившей тишине я услышал, как кто-то выкрикнул мое имя, и устало потащился в направлении реки, откуда (как мне казалось) донесся звук. Я подумал, что, наверное, кто-то из моих людей заметил волчью стаю и зовет меня на подмогу. Честно говоря, я так устал от своих черных мыслей, что был рад любой — пусть даже самой дурацкой — возможности отвлечься. Мне хотелось заняться каким-нибудь простым, обыденным делом и обо всем забыть. Где-то вдалеке грянула веселая музыка, и я невольно оглянулся на оставшуюся позади деревню.

Ну вот! Стоило на секундочку отвлечься, и я споткнулся. Да еще так неловко, что упал на одно колено и весь перепачкался. Проклиная все на свете, я снова поднялся на ноги и только потом разглядел предмет, валявшийся на земле. Немудрено, что я его не заметил на ходу. Ибо предмет оказался не чем иным, как белым псом Олава. А мои руки и колени были слишком мокрыми, чтобы грешить на снег.

Разглядывая кровь у себя на руках, я уловил краем глаза какое-то движение у себя за спиной. И тут же получил мощный удар по затылку, от которого искры посыпались из глаз. Удар этот сбил меня с ног, но окончательно не вырубил. Потому что я помню ослепительную вспышку боли в голове и накатившую за ней дурноту… помню даже, как меня вырвало кому-то на сапоги, и человек этот обложил меня на чем свет стоит.

Я сразу же вспомнил Коротышку Элдгрима и перепугался: а вдруг со мной случится такая же беда? Не хотелось бы, чтоб в голове у меня было, как на море после шторма — тишь да гладь… и полная пустота.

— Только дернись, и я еще добавлю! — прорычал чей-то незнакомый голос.

— Хватит болтать, — оборвал его другой. — Надень ему мешок на голову и оттащи к мальчишке. Да побыстрее.

О, вот этот голос я сразу узнал! Даже несмотря на то, что в голове у меня гремел гром и одна за другой вспыхивали маленькие молнии. А затем наступила темнота — это мне и впрямь натянули на голову мешок из-под зерна.

Но я все равно узнал голос. Монах Мартин!

10

От мешка меня освободили уже днем, когда, по мнению похитителей, мы достаточно удалились от села. Я с полминуты моргал слезящимися глазами, прежде чем мне удалось различить фигурку Олава, который сидел в углу подводы, как всегда, кутаясь в свой грязный плащ. На плаще были пятна крови.

День выдался ясным, небеса ярко голубели над головой. Но, несмотря на это, воздух искрился мельчайшими то ли снежинками, то ли крупицами льда. Морды лошадей были окутаны клубами пара, снег громко скрипел под полозьями телег. А мы все спешили по заснеженному морю, прокладывая себе путь среди жемчужно-белых сугробов.

— Как себя чувствуешь, ярл Орм? — спросил Олав, с интересом выглядывая из своей кучи мехов — он даже голову поворачивал то так, то эдак, чтобы лучше рассмотреть меня (я обратил внимание, что лицо мальчишки съежилось и побелело от мороза). — Тебя, похоже, здорово шандарахнули по голове.

Так оно и было. Если вы услышите от кого-нибудь, что он после солидного удара по башке тут же вскочил и кинулся на своего обидчика, можете быть уверены: врет, точно сивый мерин. Лично я в первый час после пробуждения даже головы не мог повернуть без того, чтоб все мои внутренности не скрутились в тугой узел. Поставленная на полозья подвода катилась довольно гладко, но даже легкие покачивания отзывались в голове непереносимой болью.

Солнечный свет слепил глаза, так что в конце концов я вынужден был снова закрыть глаза. Но слышать-то я слышал все. Прежде всего — незнакомые голоса, судя по всему, принадлежавшие каким-то свеям и гетам. Затем, конечно, мерзкий скрипучий голос Мартина с его неистребимым саксонским выговором. Он ругался на погонщиков, понуждая ехать еще быстрее. Проклятый монах… Как же я его ненавидел! Вскоре к хору голосов присоединился еще один. Он показался мне смутно знакомым, но, как я ни старался, так и не смог вспомнить лица говорившего. Чувствовал только, что говорит кто-то из русов…

В конце концов, собравшись с силами, я снова умудрился открыть глаза. Причем ресницы мои настолько обледенели, что я с трудом разлепил веки. На какой-то краткий миг я даже поддался панике: мне показалось, будто я ослеп. За то время, что я ехал с закрытыми глазами, картина не изменилась. Олав по-прежнему сидел, нахохлившись и по самые глаза закутавшись в шерстяной плащ и теплую шапку из длинного козьего меха. Он примостился в углу телеги, укрывшись от встречного ветра за грудой мешков с едой и кормом для лошадей. Однако от мороза мешки не спасали — мальчишка трясся так, что зуб на зуб не попадал, вся его шапка была усеяна мелкими сосульками. Еще одна сосулька, подлиннее, свисала с кончика носа. Воронья Кость ее не смахивал, и я понимал почему: ведь для этого требовалось выпростать руку из-под теплого плаща.

Сделав над собой усилие, я дотянулся и сбил сосульку. Олав смущенно улыбнулся и сказал:

— Я уж думал, ты умер.

Выглядел он в этот миг, как обычный девятилетний мальчишка. Мне захотелось его подбодрить, и я выдавил из себя некое подобие улыбки, хоть это было и нелегко: лицо у меня застыло наподобие гипсовой маски — так и казалось, будто сейчас пойдет мелкими трещинами. В усах и бороде ощущались ледяные колтуны.

— Спорим, я выгляжу лучше тебя, — усмехнулся я. — Это твоя кровь?

Олав покачал головой.

— Блейка, — пояснил он с горестным вздохом.

Несмотря на сильный мороз, я весь взмок, прежде чем мне удалось перевести себя в сидячее положение. Зато я получил возможность бросить взгляд через бортик телеги и обнаружить, что едем мы сквозь заросли высокой пожелтевшей травы, до половины засыпанной снегом. Впереди маячил громоздкий силуэт возницы, который вел под уздцы изможденных лошадок. Осторожно повернув голову, я разглядел и другие фигуры и машинально пересчитал их. Похитителей было семеро.

— Ага! — послышался голос. — Раз уж ты оклемался, то вылезай из телеги. Нечего прохлаждаться…

Я увидел бородатого мужика, закутанного в овчинный плащ. Другой такой же плащ он намотал себе на голову — очевидно, для тепла. Рожа у него была красная, вспотевшая. Видать, топать за телегой по глубокому снегу было нелегко, и я в душе позлорадствовал.

— Оставь его в покое, Тирфинг, — тут же раздался скрипучий голос Мартина (он показался из-за спины бородатого мужика). — Пусть сидит, где сидит. Так легче держать его на виду.

И монах снова скрылся из вида — прежде чем я нашел для него достойные проклятия.

Теперь я вспомнил, что чернобородый германец по имени Тирфинг прежде ходил в хирдманнах Клеркона. Здесь же я увидел еще двоих Клерконовых людей. А вот следующая парочка поразила меня до глубины души. Сначала я не обратил внимания на двух мужиков, подошедших вытолкнуть из сугроба застрявшую подводу. Но затем, вглядевшись в опущенные лица, узнал в них собственных траллов — Друмбу и Хега.

Они были одеты в теплые меховые плащи — совершенно очевидно, у кого-то украденные, — на поясах болтались ножи и топоры. Только теперь я сообразил, что именно голос Друмбы мне показался знакомым.

Ну, конечно, как же я мог забыть: оба они из славян! Я обругал себя последними словами. Надо же было притащить рабов на их родину, не подумав, что при первой же возможностью они удерут. Клянусь задницей Одина! А как еще должны были повести себя люди, которые десять лет провели на чужбине и могли только мечтать о возвращении в родные места? Впрочем, кому же придет в голову интересоваться мыслями траллов?

— Владимир выследит вас обоих, — сказал я, обращаясь к островерхим макушкам их меховых шапок (лиц они так и не поднимали, очевидно, стыдясь глядеть мне в глаза). — Не подумали, что он с вами сделает за предательство?

Хег вскинул голову, строптиво выдвинул подбородок.

— Лучше уж так, — сказал он, — чем подохнуть посреди заснеженной степи в погоне за какими-то сокровищами. Что толку нам с тех сокровищ?

Все правильно, с траллами никто делиться не будет.

— А тебе что пообещали? — спросил я у Друмбы, который вытолкнул наконец телегу и теперь стоял, потирая руки в старых, изношенных рукавицах.

— Достаточно, — бросил он нам вслед. — Мне пообещали, что в награду я получу свою долю от сокровищ… ну, и свободу, конечно.

— Глупец! — крикнул я в ответ. — Ты никогда не будешь свободным. Что ж до награды, то как тебе понравится заточенный кол в задницу?

Мой крик напугал лошадей, и они шарахнулись в сторону, норовя перейти на более резвый ход. Возница вынужден был откинуть шкуру, прежде надвинутую до самых глаз. Я увидел его лицо с черными кругами, нарисованными вокруг глаз — старый трюк степняков, направленный против ослепительного сияния Великой Белой.

— Можешь орать, сколько влезет, Орм, — рявкнул он со злобной ухмылкой. — Все равно тебя никто не услышит.

Торкель. Вот уж кто нимало не смутился. Он нахально щерился мне в лицо, и в глазах у меня помутилось от злости. Я даже сделал движение, чтобы выпрыгнуть из телеги и вцепиться в горло наглецу. Однако движение это отозвалось такой болью в голове, что я без сил свалился обратно.

— Поздравляю, Торкель, — сказал я, придя в себя. — Ты совершил свою самую большую ошибку. Немалое достижение, учитывая, что вся твоя предыдущая жизнь была сплошной цепью ошибок и неудач. Похоже, Норны окончательно разочаровались в тебе. Ибо теперь ясно: они решили распустить полотно твоей судьбы.

На мгновение Торкель нахмурился, размышляя над моими словами. Затем безразлично пожал плечами.

— Напротив, — сказал он. — Я думаю, что теперь-то в моей судьбе произойдет счастливый перелом. Мы намереваемся продать тебя и мальчишку Ярополку. А взамен получим кучу денег и безопасность. Всяко лучше, чем блуждать по замерзшей степи в поисках сомнительных сокровищ.

Вот оно что! Идея наверняка принадлежит Мартину… Вот только непонятно, что сам монах с этого получит.

Я задал вопрос Торкелю, и он снова пожал плечами.

— Вестимо что, — сказал он. — Свое ненаглядное копье, а также возможность сбежать и не принимать участие в вашем дурацком походе.

Говоря это, он бросил взгляд вперед — туда, где шагал Мартин. За спиной у монаха болтались две котомки, нечесаные патлы развевались на ветру. Ему наверняка было холодно в рваной рясе и огромных кожаных башмаках. Но он продолжал упрямо идти вперед, лишь рука, сжимавшая корявый посох, побелела до синевы.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? После всего, что слышал об этом монахе?

И снова по лицу Торкеля скользнула тень сомнения, но он мотнул головой и сказал:

— Ладно, скоро увидим. До Киева недалеко уж осталось.

— Ты никогда не доберешься до Киева.

Он насмешливо хмыкнул, затем дернул вожжами, подгоняя изнуренную лошадку.

— Ну, да, — согласился он. — Нам придется поторопиться. Насколько я понимаю, Владимир обязательно захочет вернуть тебя обратно. Ведь ты обещал ему показать дорогу к сокровищам Атли. А Сигурд Меченый бросится на поиски своего племянника… Да только в степи им нас не догнать, а потом — когда вы уже будете в руках у Свенельда — что они смогут поделать?

Мне страшно хотелось ответить Торкелю. Бросить ему в лицо что-нибудь умное и ядовитое, такое, чтобы сразить наповал. Но, увы, язык мой словно прилип к небу, и я не мог вымолвить ни слова.

Потому что, к сожалению, он говорил правду. Эта ночь, которую они по сути выиграли у Владимира, значила очень много. Теперь, если даже юный князь загонит лошадей насмерть, им нас не перехватить по дороге в Киев. Должно быть, все эти мысли отразились на моем лице, потому что Олав вздохнул и поглубже закутался в свой плащ. Зимний ветер завывал и гремел обледеневшими метелками ковыля.

Конечно, наши товарищи из Обетного Братства пустятся в погоню. И уж они-то не отступятся, будут идти за нами до самого конца. Я сказал об этом Торкелю, заодно напомнив ему, что он нарушил данную клятву. Мой бывший хирдманн заметно помрачнел. Видно было, что мысль эта и прежде мучила его, как незатянувшаяся рана. Я же своими словами повернул нож в этой самой ране.

— Ты ведь помнишь, Торкель, обет, который принес: «Да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим свою клятву».

Он невольно вздрогнул и бросил тоскливый взгляд туда, где шагал Мартин. Я понял, какой довод использовал хитрый монах, чтобы переманить на свою сторону Торкеля. Наверняка пообещал, что христианский бог защитит его. И лишь сейчас до Торкеля дошло: Белому Христу придется поднапрячься, дабы оградить отступника не только от гнева Одина, но и от ярости бывших побратимов.

При воспоминании о нашей клятве в душе моей родилось теплое чувство. До сегодняшнего дня я воспринимал данный обет, как тяжкую ношу. Слова, сказанные шесть лет назад, обременили меня обязательствами перед другими людьми. Они сильно осложнили мне жизнь, толкая на поступки, которые сам бы я и не подумал совершать. И вот сейчас я впервые оказался в зависимом положении. Теперь мне понадобилась помощь побратимов, и уверенность, что меня не бросят в беде, согревала. Я не одинок в этом мире.

Торкель увидел улыбку на моем замерзшем лице и все понял. Нахмурившись, он стегнул вожжами бедную лошадку и погнал ее в начало колонны.

После этого мы долго ехали молча. Короткий зимний день тихо угасал, а мы все двигались по бесконечной заснеженной степи, где, кроме нас, не было ни единой живой души. Единственным событием за этот день стали волчьи следы, которые сильно напугали наших похитителей. Однако сами волки так и не появились.

Затем солнце опустилось к самому горизонту, превратившись в оранжево-красную колонну, которая словно подпирала мир с одного конца. Мы подъехали к небольшой березовой рощице, окрашенной закатом в кроваво-красный цвет.

Тут мы и решили заночевать. Ну, что ж, разумно. По крайней мере в дровах недостатка не будет. Хотя, поглядев на эти березы, я засомневался. Они выглядели слишком замерзшими, чтобы поддаться топору… не говоря уж о том, чтобы гореть.

Торкель достал из-под одежды охапки сухой травы — еще одна уловка бывалых степняков, помогающая выжить во время зимних походов — и соорудил их них трут. Огонь он разводил так медленно и осторожно, будто тереть ему приходилось не метелки сухого ковыля, а нежные ручки прихворавшей девы.

Ну вот, теперь у нас были горячая еда и тепло — до некоторой степени, конечно. Потому что зверский холод просачивался в каждую щелку, даже у костра мы не могли как следует согреться. Голодные лошади сердито били копытами о землю — судя по всему, с кормом у похитителей было плоховато.

— Подохнут они скоро, — озабоченно пробурчал Хег, и Друмба поспешно пихнул друга, чтоб не распускал язык.

— Ничего, до Киева дотянут как-нибудь, — проскрипел Мартин, опускаясь на корточки возле костра.

Торкель и остальные уже успели слегка отогреться у огня: бороды у всех блестели от растаявших сосулек. Они хлебали жидкую горячую кашу из мисок или же просто сидели, задумчиво глядя на языки пламени.

— Жил-был один богач, — неожиданно послышался тихий певучий голос Олава. — Жил он в Киеве давным-давно, даже не спрашивайте меня, когда.

— Заткнись! — немедленно приказал монах, суеверно перекрестившись. — Не желаю слушать твои истории, ибо тебе их нашептывает сам дьявол. И не пытайся меня переубедить! Где это видано, чтоб такой малец, как ты, знал столько всяких историй и рассказывал их так хорошо.

— А мне нравится, — пробормотал Хег и тут же заработал злобный взгляд от Торкеля.

— Кого интересует твое мнение, тралл? — рыкнул тот. — Ты сильно ошибаешься, если приравниваешь себя к людям.

— Он и есть человек — как и я, — возразил Друмба. — Это ты сильно ошибаешься, не считая нас за людей.

— Ныне все псы грызутся между собой, — молвил Олав, грустно покачав головой. — А когда-то было иначе.

— Ты, кажется, назвал меня псом? — зловещим голосом поинтересовался Тирфинг.

— И все тявкают на один голос, — продолжал Воронья Кость, словно не замечая его слов.

Ох, как же мне хотелось, чтоб он заткнулся и хоть немного посидел молча. Еще одного удара моя бедная голова сейчас просто не выдержит.

— Я тебе сейчас потявкаю, сопляк! — пообещал Тирфинг и уже начал подниматься с места.

— Прекрати, — скомандовал Мартин. — И оставь мальчишку в покое. Будто не знаешь, что мертвый он ничего не стоит? И он, и Орм нужны нам живыми.

— Ну да, конечно, — проговорил Олав. — Все христианские священники похожи на котов.

Все головы в удивлении поднялись.

— Почему на котов? — спросил Торкель, подкладывая дрова поближе к огню, чтобы они оттаяли.

— Так вот, жил некогда один богач, — снова заговорил Олав. — Жил он в Киеве, а когда это было, лучше и не спрашивайте.

Мальчик на мгновение примолк и выжидательно посмотрел на освещенные огнем лица. На сей раз никто не стал его перебивать, и Воронья Кость продолжил:

— Жил он в прекрасной избе, обнесенной высокими стенами. Семьи у него не было, старик жил в обществе целой своры собак и одного кота. Никто никогда не видел, чтобы он выходил на работу… или в лавку за едой. И гостей у него никогда не случалось. Естественно, всем было очень любопытно, что это за человек и как он живет. А особенно заинтересовались стариком городские воры.

И вот как-то раз один из воров забрался на соседское подворье и заглянул в щель в стене. Он увидел много интересного. Во дворе у старика рос прекрасный сад, стояли отличная баня, амбар и кузня. А сам дом был настолько великолепен, что даже императору Великого Города в нем жить не зазорно.

Любопытный вор перебрался через забор и приблизился к дому. Ему удалось рассмотреть великолепную мебель и роскошные шпалеры — в общем, настоящее жилище ярла. Посреди комнаты восседал в позолоченном кресле сам хозяин в богатых одеждах с золотыми кольцами на руках и гривной на шее.

А еще там был стол, вырезанный из единого куска драгоценного дерева, и скамьи по обе стороны от стола. На скамьях разместилась собачья свора, а рядом со стариком восседал кот. Вора удивило, что стол стоял пустой — ни вина, ни тарелок с яствами. А также не было видно и траллов, которые бы прислуживали за столом.

— Я знаю, как это досадно — когда траллы где-то шляются, — вставил один из мужчин, сидевший рядом с Торкелем.

— А я знаю, каково быть отсутствующим траллом, — со смехом добавил Хег.

— Эй, вы! Заткните свои грязные отверстия в бочках, дайте послушать, — рявкнул Тирфинг и, пожав плечами, пояснил: — Это, по крайней мере, отвлекает от мыслей о холоде.

При этих словах он бросил свирепый взгляд на Мартина, но тот благоразумно помалкивал.

Воронья Кость улыбнулся и продолжил свой рассказ. А я удивился про себя, с какой стати он старается для наших недругов. Ведь не хочет же он в самом деле поддержать их дух?

— Итак, старик одарил своих псов улыбкой и спросил: «Что бы вы хотели на обед сегодня?» Свора дружно загавкала, и тогда старик достал из маленькой шкатулки христианский амулет — ну, знаете, один из тех массивных крестов, к которому приколочен их бог — и проговорил: «По вашему хотению, по моему велению — подать сюда жирной подливки».

И тут же, откуда ни возьмись, на столе появилась огромная золотая миска, доверху наполненная отличной подливки из бараньей ноги. От нее шел такой соблазнительный запах, что наш вор чуть слюной не изошел. А псы как ни в чем не бывало принялись поглощать угощение.

— Ну, ты… засранец мелкий! — прорычал Торкель. — Теперь я разгадал твой замысел — ты хочешь, чтобы мы умерли от зависти, слушая твой рассказ.

— Что ты несешь, проклятый язычник! — присоединился монах. — Святое распятие не для того, чтобы показывать дьявольские фокусы.

— Потом старик обратился с тем же вопросом к коту, — продолжал рассказывать мальчик, не обращая ни малейшего внимания на недовольных. — Кот — назовем его Мартином — ничего не ответил, он был слишком занят вылизыванием собственных лапок. Тогда старик прошептал очередное желание над амулетом, и к подливке добавилось блюдо с вареным карпом. Бросив высокомерный взгляд на псов, кот не спеша приступил к еде.

После этого старик заказал обед и для себя, и тот появился на золотых блюдах, украшенных драгоценными каменьями, великолепное вино было подано в костяном роге с серебряными лентами.

— Замолчи, язычник, — прошипел Мартин. — Как ты смеешь издеваться над нашим Господом!

— Это ты заткнись, монах, — злобно прикрикнул Тирфинг (он сильно вспотел по дороге и сейчас, остывая, дрожал от холода). — Лично мне нравится описание рога, как и того, что в нем находится.

— По окончании обеда старик зевнул и велел своему амулету прибрать грязную посуду. Затем все — и старик, и его животные — отправились спать. Причем кот по-хозяйски запрыгнул на кровать старика и разлегся поверх льняных простыней и меховых покрывал. Собаки тоже сделали попытку забраться на постель, но кот шипел и недовольно мяукал до тех пор, пока старик не согнал собак. В результате хозяин с котом устроились на широченной кровати, а собаки разместились на полу.

Вор дождался, пока обитатели дома не захрапели. После этого он проскользнул в комнату и выкрал волшебный амулет. На следующее утро старик проснулся и обнаружил пропажу. В горе закрыл он лицо руками и начал причитать: «О горе, горе мне! Жизнь моя разрушена. К несчастью, я слишком стар, чтобы отправиться на поиски вора».

— Как похоже на нашего Торкеля, — сказал я.

Торкель обернулся ко мне, по-волчьи оскалив зубы.

Не миновать бы нам ссоры, если б не вмешался Олав. Он положил мне руку на плечо успокаивающим жестом и продолжил свое повествование.

— Затем старик почувствовал, как что-то теплое и влажное лижет его руки. Он открыл глаза и увидел, что это животные выражают ему свое сочувствие. Погладил он своих псов по головам и спросил: «Согласны ли вы стать моими ногами и пойти вслед за вором?» Псы принялись умильно скулить и тем самым выразили свою готовность.

Тогда старик посмотрел на Мартина и произнес: «А ты согласен стать моей головой и помочь отыскать амулет?» Кот лизнул его руку в знак согласия.

С тем питомцы старика и отбыли. Долго они путешествовали, исходили все земли — от Альдейгьюборга до Великого Города, от берегов эстов и ливов до диких хазарских степей. Добрались даже до тех мест, где производят шелк. Все это время они кормились благодаря своим умным мозгам и выносливым лапам. Собаки шастали по улицам и закоулкам в поисках объедков, которые выкидывали люди. Иногда им приходилось сражаться с другими добытчиками. Но их было много, а стая, как известно, всегда побеждает одиночек. И всегда они делились едой с котом Мартином.

А кот в свою очередь научился забираться в открытые кухонные окна и шарить по столам и полкам. Но он-то поступал иначе… Очень часто Мартин в одиночку съедал самое вкусное, а своим друзьям-псам приносил одни отбросы.

В конце концов животные прослышали, что в городе на противоположном берегу Днепра объявился некий богатей. Никто не знал, кто он такой и откуда взялся. Решили они наведаться к этому человеку. «Вы, псы, достаточно сильны, — сказал Мартин. — Пусть один из вас перевезет меня на своей спине». На том и порешили. Самый сильный из псов наклонился, чтобы кот мог забраться ему на спину. «Только смотри, не выпускай свои когти», — предупредил он Мартина. Так они и поплыли: впереди вожак стаи с котом на спине, а за ним все остальные собаки. Течение было таким сильным, а вода такой холодной, что где-то на полпути пес изнемог. «Я не выдержу», — простонал вожак, слизывая кровь, стекавшую у него по морде (ибо, вопреки предупреждению, Мартин не позаботился втянуть когти). «Тогда пусть кто-нибудь из стаи тебя сменит, — распорядился кот и стал уговаривать псов: — Подумайте о нашем доме… О вкусной горячей еде и мягких простынях». Мартин был большой мастак убалтывать. Поэтому следующий пес подставил ему свою спину, а затем еще один, и еще… Наконец показался долгожданный берег. Псы, совсем уж выбивавшиеся из сил, еле выбрались из воды. А Мартин, всю дорогу проехавший на чужой шее, как ни в чем не бывало спрыгнул на землю и провозгласил: «А теперь вперед, за амулетом!» И побежал, даже не оглянувшись на своих уставших и озябших товарищей. Добрались они до нужного дома. Кот, уже привыкший шарить по чужим жилищам, проскользнул в окно и притаился за занавеской. Он увидел человека, расхаживавшего по дому в шелковом халате с золотой вышивкой. На шее у него висел на цепочке украденный амулет. Однако вор — в отличие от прежнего хозяина — оказался не таким беспечным: за ним повсюду следовали два охранника.

Мартин выбрался наружу и поведал псам обо всем, что увидел. Те хотели сразу же прорываться в дом, но кот их остановил. «Не спешите, — сказал он. — Тут понадобится не только ваша сила, но и моя хитрость. Иначе амулет нам добыть».

«Мы на все готовы ради нашего хозяина», — пролаяли верные псы.

Пришлось им дожидаться, пока вор выйдет в сад на прогулку. Тогда псы внезапно выскочили из кустов и, обогнув охранников, набросились на вора. «Отгоните псов!» — закричал тот, насмерть перепугавшись. А охранники топтались рядом, не зная, что делать. Мечи они не использовали из страха поранить своего хозяина. В конце концов стали попросту оттаскивать псов, те огрызались и завязалась большая драка.

А Мартин под шумок вскочил вору на грудь и обеими лапами вцепился в амулет. Когда человек попытался оттолкнуть кота, тот зашипел и укусил его. Затем Мартин, держа амулет в своих лапках, произнес в уме магические слова: «По твоему хотению, по моему велению… хочу оказаться в доме у своего хозяина вместе с амулетом».

И кот медленно растворился в воздухе. Видя такое дело, псы взволнованно залаяли: «А как же мы? Подожди нас!» Но Мартин исчез, а в следующее мгновение уже очутился в доме старика. Тот лежал, завернувшись в какие-то лохмотья, на куче соломы. Ему пришлось продать все свое имущество, чтобы расплатиться с долгами. Хозяйство пришло в упадок, сад засох, постройки обветшали.

«Благодарение Белому Христу, — обрадовался старик, — ты все же вернулся! Я чуть было не умер… Ну, давай же скорее мой амулет». Однако кот и не собирался возвращать вещь владельцу. Напрасно старый хозяин умолял и проклинал Мартина — тот выскочил в окно вместе с амулетом и был таков. Старику так больше и не довелось увидеть своего любимца.

Несколько месяцев спустя, когда он уже лежал при смерти, во дворе раздался громкий и самозабвенный лай. В следующую секунду вся стая псов ворвалась в дом и принялась радостно вылизывать лицо хозяина. Они выглядели усталыми и голодными — эти псы, которые проделали долгий путь, чтобы вернуться домой. Лапы у них были сбиты в кровь, у многих уши порваны в драках. Но они были счастливы вновь увидеть своего хозяина. «Слишком поздно, — вздохнул старик. — Проклятый кот сбежал с моим амулетом». После чего отвернулся к стене и испустил дух.

Обезумевшие от горя псы выскочили на улицу. Они бросались на прохожих, грызлись между собой и с другими псами. Ах, как им хотелось растерзать коварного Мартина, но, увы, того уже и след простыл. И с тех пор псы вечно дерутся друг с другом, а объединяются лишь для того, чтобы пуститься в погоню за каким-нибудь котом. Они до сих надеются разыскать своего старого знакомца и отомстить ему за предательство. Псы ополчились на весь кошачий род, и люди — если, конечно, это мудрые люди — должны последовать их примеру. И пусть вас не вводит в заблуждение крест на шее. Ибо далеко не всякий, кто носит крест, является праведным христианином.

Вот такой поучительный оказался конец у истории Олава. Навряд ли он развеселил слушателей. Лишь у меня одного вырвался горький смешок, но никто меня не поддержал. Наступившую тишину нарушало лишь завывание ветра. Внезапно над головой у нас что-то промелькнуло, и люди испуганно зашевелились, оглядываясь и чураясь на все стороны.

— Прекратите! — сердито воскликнул Мартин. — Это всего-навсего сова вылетела на охоту… — Затем, помолчав, добавил: — Вот что бывает, если слушать этого проклятого мальчишку. Я же предупреждал!

Люди вокруг виновато молчали. Многие втянули голову в плечи, словно готовясь к долгой, полной опасностей ночи. Монах бросил неласковый взгляд на Воронью Кость и сам перекрестился.

— Если у тебя есть такой христианский амулет, — подал голос трясущийся от холода Тирфинг, — сейчас самое время его использовать, монах.

Мартин в ответ лишь негодующе покачал головой. Остальные подавленно молчали.

— Хорошая история, — прошептал я мальчику немного погодя. — Думаю, она достигла своей цели.

Олав вскинул на меня серьезные глаза.

— Сова велела мне завтра быть настороже, — без улыбки сказал он. — Кое-что произойдет, и мы должны быть готовы.

Он снова уставился на языки пламени в костре. А я почувствовал, что по спине у меня пробежали мурашки. Как и всякий раз — когда перегородка между мирами истончалась и духи мертвых вплотную подступали к живым.

И я снова подумал: странный он человек, этот Воронья Кость. Может, пару часов назад он и казался обычным девятилетним ребенком… Сейчас же я готов был поклясться, что разговариваю с древним и умудренным старцем.

Поутру мы обнаружили Тирфинга мертвым. Он так и остался сидеть, завернувшись в обледеневший плащ, возле темного пятна кострища. Лицо Тирфинга выглядело куском белого мрамора, ресницы смерзлись и превратились в серебристую бахрому.

— Счастливчик, — промолвил своим тихим певучим голосом Олав.

Люди вокруг недовольно нахмурились — слишком уж незавидная, с их точки зрения, участь выпала пришлому нурману. Хег даже потянулся, словно намереваясь отвесить затрещину мальчишке, но потом передумал. Бывший тралл еще не успел свыкнуться со своей вновь обретенной свободой и зачастую вел себя как раб.

Мартин поднялся со своего места (там, где он сидел, тоже остался темный кусок земли с замерзшими березовыми полешками) и принялся расталкивать полусонных спутников. Те выглядели вялыми, двигались медленно, словно под водой. Тогда к делу подключился Торкель. С помощью злобных проклятий и щедрых оплеух ему удалось растормошить людей и вернуть их в наш мир. По правде говоря, он выглядел не слишком гостеприимно — этот самый наш мир. Больше всего он напоминал ту первозданную вселенную, которую асы сотворили из тела Имира. Серое, загнутое по краям небо плавно переходило в бесконечную заснеженную равнину — ну чем не внутренности черепа инеистого великана?

У нас осталась всего одна лошадка. Несчастное животное стояло, понурив голову, тело сотрясала крупная дрожь. Его впрягли в телегу, и Мартин велел нам занимать свои места.

— Нечего им бездельничать, — подал голос Друмба. — Лошадь сама не вытянет такой груз. Пусть вылезают и толкают телегу сзади.

Пришлось тащиться в конце обоза. Онемевшее от холода тело плохо слушалось, каждый шаг отдавался вспышкой боли в моей бедной голове. Встречный ветер нес с собой мелкую снежную крупу, которая беспощадно секла щеки, набивалась в глаза и нос. Я сначала даже не расслышал, что Воронья Кость обращается ко мне.

— Что бы ни случилось, — говорил мальчик, глядя на меня снизу вверх, — не пугайся. Я вчера увидел на дереве сороку. Чуть позже к ней присоединился большой ворон. Они сидели вместе и наблюдали за нами. Затем ворон согнал сороку, и они вместе улетели.

Ворон — сорока? Слова Олава доносились будто издалека, и я никак не мог взять в толк, о чем он толкует. Парень, похоже, совсем помешался на проклятых птицах. А может, просто сошел с ума…

Наверное, мысли эти отразились на моем лице. Потому что Олав улыбнулся — губы потрескались, отчего рот выглядел кроваво-красной щелью на узком, бледном личике — и снизошел до объяснений:

— Сорока — это птица Хель, тоже наполовину белая, наполовину черная. Она олицетворяет погибельную, разрушительную красоту. Ну, с вороном все ясно — он принадлежит Одину. Отсюда и смысл послания: сегодня Один вмешается и помешает Хель забрать нас с собой.

— Ну, что ж, — пробормотал я сквозь клацающие зубы, — по крайней мере соломенная смерть[4] нам не грозит.

— Если Норнам будет угодно, — ответил Олав, — нам вообще не придется думать о смерти.

Я смотрел, как Торкель возится с постромками, пытаясь прикрепить их к хомуту. Он почти преуспел в этом занятии, когда воздух разорвал пронзительный, вибрирующий вопль.

Друмбе повезло: он зачем-то обернулся, и стрела, нацеленная ему меж лопаток, угодила в плечо.

Следующую стрелу поймал Торкель, который по-прежнему стоял возле лошади с упряжью в руках. От удара он пошатнулся, но остался стоять на ногах, только еще больше разозлился.

Всадники возникли из заснеженной пустыни, подобно призракам. Они сами и лошади были облачены в белые балахоны, что делало их невидимыми во время пурги. К тому же снежный покров приглушал стук копыт. Так что мы самым постыдным образом прозевали их появление и очнулись уже под градом стрел. Всадники разделились на две группы и с обеих сторон обогнули березовую рощицу, у которой мы остановились на ночевку. И вот теперь они галопом неслись на наш крохотный лагерь, не оставляя нам никакой надежды.

Я увидел, как Хег с криком бросился наутек и мгновенно затерялся в снежной пелене. Зато Торкель остался стоять на месте и заработал еще одну стрелу. На сей раз она вонзилась прямо в грудь и отбросила его на несколько шагов. Падая, Торкель выпустил постромки. Насмерть перепуганная лошадка пятилась и пыталась встать на дыбы.

Они были молчаливыми, эти всадники. Молчаливыми и очень быстрыми. Проворные, словно кошки, они нарезали вокруг нас бесконечные круги и безостановочно сыпали стрелами. Снег, подобно жидкой овсянке, летел из-под копыт их лошадей.

Торкель с рычанием выхватил меч. Смотри-ка, оказывается, он еще жив! Как выяснилось, обледенелая шкура, в которую он кутался, защищала не хуже боевых доспехов. Весь утыканный стрелами, он, тем не менее, поворачивался во все стороны, устрашающе вращая мечом. Со стороны это походило на дикую пляску спятившего ежа. Рядом заходился в крике раненый Друмба. Но вот еще одна стрела пронзила его грудь и на добрый дюйм вышла из спины. Друмба захлебнулся воплем и упал, поливая снег кровью.

Внезапно кто-то дернул меня за полу плаща. Я опустил взгляд и увидел, что Олав сидит на корточках. Он что-то говорил мне, но я ничего не мог разобрать. Вой ветра, отчаянное ржание перепуганной лошади и крики сражавшихся заглушали его слова. Мальчишка напомнил мне выброшенную на берег рыбу, которая беззвучно открывает и закрывает рот.

Из снежного вихря возникла какая-то фигура, она налетела на меня и шарахнулась в сторону. Я успел разглядеть лишь беззубый рот, разверстый в крике. Опять этот чертов монах!

Протянув руку, я попытался сграбастать его за рясу. Под руку мне попалась одна из его котомок, и я вцепился в нее мертвой хваткой. Раздался вопль, и в ту же секунду Мартин что было силы лягнул меня. Резкая боль обожгла мою лодыжку, я поскользнулся и опрокинулся на спину. Над головой у меня пролетел некий предмет, который на поверку оказался тяжелым кожаным башмаком. Я лежал, сжимая в руке дурацкую котомку, и злился оттого, что этот проклятый Мартин снова — в который уж раз! — сбежал.

Лошадка наша от страха совсем взбесилась. Она взбрыкивала и становилась на дыбы, пытаясь освободиться от упряжи и умчаться подальше от этого жуткого места. В результате ее усилий телега опасно накренилась, затем и вовсе опрокинулась. Постромки лопнули, и обезумевшее животное рванулось прочь.

Краем глаза я заметил, что Воронья Кость опустился на колени и стал лихорадочно копать снег. Я продолжал лежать, прислушиваясь к волнам боли, которые поднимались от ушибленной ноги прямо к моей бедной голове.

Не знаю, сколько все продолжалось, но только я с удивлением заметил, что свет вокруг начал меркнуть — будто преждевременно наступили зимние сумерки. Крики тоже стали тише. Нет, они не исчезли совсем, но как-то отодвинулись… словно бы спрятались за воем ветра. Всадники превратились в неясные размытые фигуры, которые едва двигались в снежном вихре. Я понял, что сознание покидает меня. Усилием воли я заставил себя встать на четвереньки. И как раз вовремя, потому что в ту самую минуту один из всадников вырвался из снежной круговерти и устремился на меня. Я успел заметить занесенную для удара кривую саблю, и в следующий миг удар обрушился на меня. По счастью, он угодил в котомку, которую я по-прежнему сжимал в руках. Один удар сердца, и всадник с ликующим воплем умчался прочь. А я снова упал навзничь, едва не выпустив из рук свою добычу. Нападавший развернул коня, чтобы вернуться и добить меня.

Но тут рядом объявился Торкель. Он с ревом выскочил из снежной пелены, размахивая своим мечом. Ему удалось выбить всадника из седла, и обезумев от страха и ярости, он продолжал наносить ему один удар за другим. К сожалению, добрая половина из этих ударов пропала втуне, поскольку Торкель не только рубил, но и колотил мечом плашмя. Тем не менее его действия подарили мне несколько секунд, которые и спасли мою жизнь.

— Сюда, ярл Орм, — прокричал Олав, дергая меня за штанину. — Лезь внутрь.

Теперь я увидел, для чего он рыл снег. Под свалившейся телегой образовалось нечто вроде прохода — в точности, как двери у исландских землянок, — и ход этот вел внутрь, под телегу. Торкель тоже это увидел и двинулся ко мне. Стрелы торчали из него во все стороны, но, очевидно, не причиняли ощутимого вреда.

Только я успел подивиться такому чуду, как дело коренным образом изменилось. С Торкелем всегда так: в решающий миг удача отворачивается от него. Он был уже в трех шагах от меня, когда прилетела очередная — и последняя — стрела. Она вошла ровнехонько в левый глаз Торкеля и вышла чуть пониже правого уха, извергнув целый фонтан темной крови и раздробленных костей. Мой бывший побратим со стоном упал, привычно кляня злую судьбу.

Я не стал терять времени. Опустившись на четвереньки, я лихорадочно протискивался в выкопанный Олавом ход. Это было нелегко. Я чувствовал, что еще немного, и окружавшие меня сумерки превратятся в глухую ночь. Положение спас Воронья Кость, который умудрился-таки втащить меня под телегу. Некоторое время я лежал молча, лишь сбитое дыхание с хрипом вырывалось из груди. Злобно завывал ветер, в стены нашего хлипкого убежища колотилась разгулявшаяся пурга, отчего вся телега скрипела и сотрясалась.

Сил разговаривать не было. Я, похоже, ненадолго заснул… или, скорее всего, просто потерял сознание. Очнувшись, обнаружил, что Олав даром времени не тратил. Он подтащил три мешка и загородил вход в наше временное жилище. Один из мешков порвался, и из него просыпалось зерно. Ветер по-прежнему кидал снег в щели между досками, но задувать стало ощутимо меньше. Из этого я сделал вывод, что снаружи намело изрядные сугробы.

— Ну, что ж, — сказал я. — Зерно у нас есть, вода тоже — вон снегу сколько навалило. Если б удалось развести огонь, можно было бы испечь лепешки.

— Ну да, — ухмыльнулся Олав. — А если б к этим лепешкам добавить еще и мясо с подливкой, то получился бы пир горой. Да ладно… У нас есть черствый хлеб и остатки сушеного мяса. Так что с голоду не помрем, пересидим метель. Как думаешь, ярл Орм, долго она продлится?

Я неопределенно пожал плечами. По правде говоря, я и сам не знал, но признаваться не хотелось. В конце концов, Олав — при всех его необычных способностях — всего-навсего девятилетний мальчишка. Не стоит пугать ребенка, и так у него голос дрожит.

Я почувствовал жажду и пожевал немного снега. Еще одну снежную лепешку я приложил к больной ноге, надеясь, что ушиб окажется не слишком плохим. Проклятый Мартин — лягается, как строптивый мул. Ну, ничего, он, по крайней мере потерял свой башмак. В такую погоду ему тоже придется несладко. Надеюсь, он подохнет медленной и болезненной смертью, отморозив себе ту самую ногу, которой пнул меня.

Тут я вспомнил еще кое о чем. Котомка монаха — надо бы исследовать ее содержимое. Я подтащил к себе мешок, который сильно пострадал от удара мечом. Внутри лежал какой-то сверток, завернутый в грязный вадмаль. Ткань тоже превратилась в обрывки, и я попросту отбросил ее. Глазам моим предстало… Ха, я был почти уверен, что увижу обломок Святого Копья, за которым охотился монах. Но нет — внутри лежал мой собственный рунный меч. Очевидно, Мартин прихватил его, надеясь продать Свенельду все разом — и меня, и мой меч, служащий ключом к сокровищам Аттилы.

И я в очередной раз подивился причудливости замыслов Одина, который таким невероятным путем вернул мне мою собственность.

— Тот самый меч, который ты добыл в гробнице Атли? — спросил Воронья Кость, во все глаза глядевший на оружие.

Я повертел меч в руке, любуясь великолепной рукоятью и вырезанными на ней рунами. Даже при здешнем скудном освещении лезвие блестело, словно смазанное маслом. По всей его длине змеился затейливый узор — недаром меч назывался рунным.

— Он волшебный? — Олав протянул палец, чтобы коснуться клинка, но затем передумал и быстро отдернул руку.

Мальчик безмолвно наблюдал, как я снова заматываю клинок в тряпку. Без него, без моего рунного меча, стало даже как-то темнее в нашем убежище.

Потом мы долго сидели молча, прислушиваясь к завыванию ветра. Метель, похоже, и не думала утихать. В щели меж досок задувало, под стенками уже изрядно намело снегу. Голова моя все так же болела, но даже сквозь боль и дурноту я слышал, как мальчишка клацает зубами.

— Придвинься ближе, — сказал я. — Ты совсем замерз.

Олав не шелохнулся. Помолчав какое-то время, он выдавил из себя:

— Я описался… тогда, во время боя.

Видно было, что признание далось ему нелегко. Мальчишка, что с него возьмешь! Больше всего на свете он боится выглядеть трусом.

— Это не важно, — сказал я. — Но если сейчас ты не придвинешься, больше тебе вообще не придется писать.

Я почувствовал, как Олав переполз в темноте и устроился у меня под боком. Я обнял мальчика, накинув на него свой плащ. Так мы и сидели — обнявшись, одаривая друг друга тем малым количеством тепла, которое еще сохраняли наши тела. Постепенно воздух в замкнутом пространстве начал прогреваться. То есть нам по-прежнему было холодно, но я видел, что иней на бортиках телеги растаял, а затем вновь начал кристаллизоваться в странные, непонятные узоры.

Я ощущал слабый запах мочи, который исходил от мальчишки, а также горячие волны стыда с маленькой ледяной струйкой страха. Но все это было несущественно, главное, мы худо-бедно согревали друг друга.

В какой-то момент я почувствовал, что проваливаюсь в сон, и усилием воли заставил себя поднять отяжелевшие веки. Любой северянин знает: спать на морозе нельзя, ибо смерть, как известно, коварно подкрадывается во сне.

Я стоял на носу «Сохатого», который гнулся и трещал под напором мощной штормовой волны. В воздухе висела водяная пыль, которая каплями оседала у меня на лице. Оглянувшись, я увидел лица людей, которых когда-то знал. Ближе всех ко мне стоял Кальв — хирдманн, которого мы потеряли на подходе к Бирке. Это случилось во время моего первого плавания на «Сохатом»: парень зазевался, и мокрый парус скинул его за борт. Не успели мы опомниться, как он скрылся в бурлящих водах Балтийского моря. Сейчас Кальв улыбался и махал мне рукой. Мол, давай к нам… Стало быть, я умер и нахожусь на пути во владения Эгира. Я понимал и тихо удивлялся: когда это — и как? — я успел помереть… и почему ничего не помню?

Я снова отвернулся к морю, пытаясь отыскать разгадку в кипящих волнах. Но мне мешала пена, которая облепила все лицо. Она жалила меня, подобно сердитому пчелиному рою, и я никак не мог от нее освободиться. Затем передо мной выросла страшная морская тварь — то ли скат, то ли гигантская медуза… Чудовище облапило мое лицо, принялось его обсасывать и облизывать…

— Ну, все-все… оставь его. Молодец, хороший мальчик.

Яркий свет слепил глаза, и в этом нестерпимо-белом свете маячили какие-то неясные фигуры. Что-то дышало и пыхтело перед самым моим носом. Одновременно чей-то горячий шершавый язык вылизывал мне лицо.

— Фу, пшел вон!

Кобель из нашей домашней своры жалобно взвизгнул, когда подошедший Финн пнул его ногой. И тут же свет пропал, заслоненный ухмыляющейся физиономией моего побратима.

— Вообще-то тебе бы стоило расцеловать этого пса, — сказал он со смехом. — Это его чуткий нос привел нас к тебе, Убийца Медведя. Никто б и не подумал искать вас здесь… А с телегой вы хитро придумали, молодцы.

11

По возвращении в деревню Бьельви внимательно осмотрел мой череп и пришел у выводу, что мне страшно повезло. Сзади на шее у меня красовался огроменный синяк, цвету которого мог бы позавидовать сам Биврест, радужный мост в Вальхаллу. Кожа на лодыжке — там, куда пришелся удар Мартина — была содрана, но сама кость, благодарение богам, уцелела.

Присутствовавший при осмотре Квасир только головой покачал с плохо скрытой усмешкой. Это был наш давний спор. Я верил, что рунный меч обладает свойством хранить своего владельца от серьезных неприятностей. Квасир же все, что со мной происходило (и не происходило), относил исключительно на счет моей молодости, природного здоровья и особого благорасположения Одина.

Я бросил взгляд на побратима и произнес с благодарным кивком:

— Клянемся на кости, крови и железе.

Квасир пренебрежительно отмахнулся от моих благодарностей и бросил некий предмет. Неловко поймав его, я обнаружил, что это утерянная обувка Мартина.

— Мы выкопали его из-под снега, неподалеку от входа в ваше убежище, — сообщил Квасир. — Почти рядом с телом Торкеля.

Я взвесил на руке тяжелый башмак из воловьей шкуры, рассмотрел толстую подошву с металлическими гвоздями и понял, какой же я все-таки счастливчик. Удар такой штукой должен был сломать мою ногу, как сухой прутик. Когда я сказал об этом побратиму, тот задумчиво потер свой здоровый глаз и пожал плечами.

— Думаю, к твоей удаче приложил руку хозяин этого башмака, — заметил он и тут же поправился с ухмылкой: — Вернее сказать, ногу… — И, видя мое недоумение, кратко пояснил: — Хельшун.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Клянусь Одином, Квасир-то прав! Осторожно отложив предмет в сторону, я посмотрел на него новыми глазами. Ну, так и есть — башмак Хель! Обувку эту изготавливают специально для покойников, которые при жизни слыли особо жестокосердными. Считается, что такому человеку уготована долгая и тяжелая дорога во владения Хель. Путь его будет усеян терниями, а река, которую придется пересекать, — острыми камнями и ядовитыми змеями. Так что подобные башмаки с толстой и прочной подошвой являются проявлением незаслуженной доброты со стороны родственников и друзей усопшего.

— Точно, так и есть, — пробурчал Финн, вошедший в комнату и успевший услышать слова Квасира. — Сейчас какой-то бедняга бредет по тернистому пути в Нифльхель и проклинает монаха, ограбившего его могилу.

Судя по всему, Мартина это не слишком волновало. Он не считал зазорным разрыть могилу проклятого язычника и взять то, что понадобилось христианскому монаху. Тем не менее факт сам по себе примечательный. Он показывает, как низко пал Мартин. Сейчас никто бы не узнал в нищем побирушке того блестящего и щеголеватого священника, который некогда вел богословскую беседу с Иллуги Годи в парадном зале крепости Бирки.

— А как мальчишка? — спросил я.

— Обоссался и немного замерз, — усмехнулся Финн. — А так в полном порядке. Ты спас ему жизнь.

— Да нет, все как раз наоборот — это он спас мне жизнь, — признался я. — Ведь это Олав придумал хитрость с телегой.

Брови Финна в удивлении взлетели вверх. Побратим молчал, но ничего говорить и не требовалось. И без того было понятно, что я должен ощущать, задолжав Вороньей Кости вергельд за мою жизнь. А чувствовал я себя человеком, который проваливается в бездонную трясину. Рано или поздно этот маленький паршивец Олав взыщет с меня должок, да так, что мало не покажется. Впрочем, стоит ли убиваться заранее… Поживем — увидим.

— А другой труп? — поинтересовался я. — Ну, тот, с которым сражался Торкель?

Честно говоря, не знаю, зачем я спросил. Я же помнил, какое неприглядное зрелище представлял из себя противник Торкеля после того, как тот обработал его своим мечом. И вряд ли он стал выглядеть лучше после двенадцатичасового пребывания под снегом.

— С ним тоже все в порядке, Торговец, — ответил Финн. — Как был женским, так и остался.

При этих словах мы все посмотрели в угол — на спеленатый окаменелый сверток, который мы забрали с места боя. Труп, несомненно, принадлежал женщине. Меня дрожь пробрала, когда я вспомнил пронзительный крик, с которого началась вся заварушка. А потом — бесконечный снегопад и всадники, кружившие вокруг нас… И безумная ярость Торкеля, обрушившаяся на эту неизвестную.

Мы рассмотрели труп еще в степи. Стоило Оспаку очистить его лицо от налипшего снега, как Тин вздрогнул и прошептал:

— Ойор-пата.

После этого маленький булгарин замкнулся в себе и не вымолвил больше ни слова. Спасибо Абрахаму, высокому рыжеволосому хазарину, знакомому с языком своих соседей-степняков. Он объяснил нам, что слово это переводится со староскифского языка как «мужененавистницы».

Тело женщины было изрядно изрублено мечом Торкеля — похоже, он дал выход своей ненависти, замешенной на страхе. Но то, что осталось, позволяло сделать определенные выводы о личности погибшей. Прежде всего, женщина не являлась рабыней. Одежда ее была из дорогой ткани и к тому же с большим количеством золотых украшений. На безжизненно-белых щеках — синие татуировки, придававшие лицу суровое выражение. И, кроме них, старые побелевшие шрамы. Волосы женщины, заплетенные в косы, были скреплены сзади в хвост — именно так поступают воины перед началом сражения.

Она была достаточно молода, однако ни у кого бы не повернулся язык назвать ее хорошенькой. И вообще, как справедливо заметил Иона Асанес, рядом с такой женщиной как-то не хочется думать о любви. На шее у нее болтался огромный клык дикого вепря, и я особо не сомневался, что убила она зверя собственноручно. На ладонях у женщины обнаружились грубые мозоли. Большие пальцы окружали твердые окостеневшие наросты, на одном до сих пор сохранилось прижимное кольцо.

— Вот к чему приводят ежедневные занятия с мечом и степным луком, — заметил Финн. — Кроме того, посмотрите, какая она кривоногая. Большую часть жизни эта женщина ездила верхом. Как-то не верится, что этими самыми руками она варила суп или шлепала малолетних неслухов.

Ну, руки-то ладно, у нас и самих ладони не краше. Куда больше смутила голова женщины: она была необычной удлиненной формы, со скошенным назад лбом. Да и шрамы на щеках выглядели нарочито прямыми — не похоже, чтобы она заработала их в случайном бою. У тех, кто видел это, рука сама потянулась сотворить охранный жест. Кто-то прошептал слово «Нифльхель», и остальные зашикали.

— Она что, из карликов? — спросил Гирт. — Интересно, и когда это подземные кузнецы успели превратиться в остроголовых баб, которые скачут по степи и сражаются не хуже мужчин?

Объяснения мы получили от Ионы Асанеса, хоть Абрахам и ворчал на него, что, мол, негоже говорить о таком. Якобы еврейское священное писание вообще запрещает поминать нечистых духов.

Тем не менее Асанес сказал:

— Геродот.

— Что-что? — заинтересовался Финн, оторвавшись от своего занятия (он пытался впрячь лошадь в перевернутую и вновь водруженную на колеса телегу).

— Не что, а кто, — поправил Иона. — Был такой греческий историк. Он писал о женщинах, которые жили во времена древних героев. Женщины-воины из скифского племени звались амазонками и были очень похожи на эту незнакомку. Величайший в мире силач по имени Геракл сражался с ними и одержал победу. Правда, было это давно… Я прочел об этом в книге из Новгородского монастыря.

Тут все умолкли, пораженные тем фактом, что среди них, оказывается, есть человек, который не только держал в руках, но и читал книгу. Многие увидели юного грека в совершенно новом свете.

— Они все еще живут, — вмешался в разговор Морут, маленький смуглый хазарин. — Женщины эти принадлежат к одному из яских племен.

— Как ты смеешь! — пророкотал бас Абрахама. — На само упоминание о них наложен херем.

— Что такое херем? — спросил простодушный Гирт.

— Ну, это своего рода приговор, — пояснил Морут. — Тебя объявляют недостойным последователем Торы.

Тора — это собрание священных саг иудеев и одновременно свод весьма строгих правил. Нарушение одного из запретов грозило Моруту исключением из числа евреев. Я достаточно насмотрелся в Бирке на людей их племени — и хазар, и радонитов, — чтобы понять: для еврея это самое страшное наказание.

Однако маленький хазарин не выглядел напуганным.

— Я охотник и следопыт, — сказал он, пожимая плечами. — У Абрахама другое положение. Он из касты воинов. Воины не могут перестать быть евреями. И требования к ним гораздо строже: они обязаны следовать всем заветам Торы и в детстве непременно должны пройти обрезание. Мне тоже его сделали в свое время… Но сейчас многое изменилось. Половина моей родни перебралась на юг и наверняка приняла мусульманство. Я тоже подумываю переселиться и заделаться мусульманином. Хотя… Их вера запрещает пить эль и зеленое вино — для меня это немалая жертва.

Финн тут же пустился в рассуждения о глупости религии, которая запрещает пить… не говоря уж о том, чтобы допустить нож к своему мужскому достоинству. Я не стал говорить, что далеко не все хазары являются иудеями. Воины и другие благородные касты — те, конечно, исповедуют иудейскую веру. Хотя позже я выяснил, что даже среди них бывают исключения. Многие из хазар, поступившие на службу в хирд Великого Города, вынуждены были креститься и нисколько о том не жалели.

Правда, сам я не очень это понимал. Как можно отбросить веру и родных богов? Словно старый плащ, который решил заменить на новый…

Важные мысли, но я выкинул их из головы по возвращении в Малкиев. На меня сразу же обрушились заботы поважнее. Показавшись лекарю, я тут же отправился на встречу с Владимиром, Сигурдом и Добрыней. Мы уединились в избе старосты для обсуждения дальнейших планов. Не прошло и пяти минут, как к нам присоединился Воронья Кость. Владимир прямо-таки сиял от радости, что вновь обрел своего товарища. Они отошли в уголок и принялись о чем-то шептаться.

— Клянемся на кости, крови и железе, — произнес я в ответ на поздравления со счастливым возвращением. — Старая клятва помогла мне вернуть меч.

Сигурд понял смысл моих слов и недовольно поджал губы. Пусть обижается, я сказал то, что хотел сказать. Действительно, сам Сигурд и пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь мне. Он и в погоню-то отправился исключительно из-за Олава, своего кровного родича. Что касается юного князя, того заботил лишь рунный меч — как ключ к сокровищам, которые он уже почитал «своими». Про Добрыню уж и вовсе не говорю. Всем этим людям нет никакого дела до меня. Если я до сих пор жив, то только благодаря своим побратимам и тому давнему обету, о котором я напомнил Сигурду. Мысль эта наполняла меня теплым чувством общности и уверенности в своих силах. Надо же… а ведь я всю свою жизнь только и делал, что отталкивал от себя это чувство.

Тут в разговор вмешался Воронья Кость.

— Совершенно верно, — подтвердил он с понимающей улыбкой.

Вот и понимай, что он имел в виду — этот непростой мальчишка. Сигурд, казалось, собирался поспорить с племянником, но передумал. Махнул рукой, хотя было заметно, что высказанная правда колет ему глаза.

Затем оба мальчика скрепили дружбу воинским рукопожатием, когда пальцы обхватывают запястье. При этом они, не отрываясь, смотрели в глаза друг другу. Вид у них был, как у двух братьев, давным-давно разлученных судьбой, но сумевших заново воссоединиться. Мне даже на миг показалось, что я несправедлив в своей оценке юного князя… и Владимира волнует не только спрятанный клад.

Но затем новая мысль возникла у меня в голове, и она мне совсем не понравилась. С легким чувством дурноты я подумал: а разве не может быть так, что Воронья Кость наложил легкий — почти неощутимый — сейд на своего венценосного приятеля? И сколько я ни повторял себе: «Ерунда, ведь он всего лишь девятилетний ребенок»… но полностью освободиться от подозрений не мог. И этому человеку я теперь обязан жизнью?

— Они чуть было не опоздали, — на своих привычных басовых нотках прогудел Добрыня. — По словам Тина, он никогда прежде не видел, чтобы буран налетел с такой скоростью и с такой силой.

Бураном в земле русов называли такие вот зимние бури — с ветром и снегом. По словам Квасира, их спасательная группа уцелела лишь благодаря предусмотрительности Тина, который захватил свою юрту — древнюю степную хижину, представлявшую собой костяк из стволов молодых деревьев, обтянутый овечьим войлоком. Перевозят ее в разобранном состоянии, а затем буквально в десять минут собирают на нужном месте. Финн тоже подтвердил слова побратима — мол, все так и было, — а от себя еще добавил, что по прочности булгарская юрта не уступит добрым исландским домам.

— Хочу напомнить, что буран — не единственная угроза, — проворчал Сигурд.

— Именно, — поддержал я воеводу. — Есть еще женщина.

Добрыня огладил свою бороду и недовольно нахмурился.

— Если верить Тину, то все нападавшие были женщинами, — сказал он. — Булгарин утверждает, будто эти женщины придерживаются старых обычаев гуннов. В частности, некоторым избранным детям нарочно вытягивают головы.

Все примолкли, переваривая услышанное. Я попробовал себе представить, как это делалось, и мне стало не по себе. В наступившей тишине хорошо было слышно, как мальчики разговаривают и смеются в своем углу. Наверняка Воронья Кость знакомил юного князя со своим видением недавних событий. Готов побиться об заклад, что Олав ни словом не упомянул о том, как описался от испуга во время внезапного нападения.

— Женщины-воины принадлежат к одному из неких племен, — продолжал Добрыня. — К сожалению, в настоящее время племя не властно над своими воительницами. Прежде, когда хазары были сильны, им удавалось держать мужененавистниц в узде. Однако теперь, когда Святослав сокрушил хазар, ясы вышли из-под их власти. И, похоже, на просторы степи выплеснулся буйный ужас.

— Но чем мы вызвали их ненависть? — спросил Сигурд, нахмурившись. — Почему они нас преследуют?

— Хотят остановить нас, — ответил я вместо Добрыни. У меня не было ни малейших сомнений в собственной правоте. Ответ этот мгновенно возник в моей голове — будто я увидел его вырезанным в камне. — Они не желают, чтобы мы достигли гробницы Атли.

Добрыня бросил на меня сумрачный взгляд из-под седых бровей и подтвердил:

— Тин тоже так считает. Он утверждает, будто предки этих женщин были приближенными Аттилы в ту пору, когда он повелевал всеми степными племенами. Он и сам был великим воином, а посему ценил этих мужененавистниц за особую ярость в бою. Они же платили Аттиле беззаветной преданностью, поскольку он возвысил их над остальными ясами и дал возможность проявить себя.

— А тебе откуда это известно? — бросил на меня подозрительный взгляд Сигурд. — Они не чинили вам препятствий, когда вы впервые отправились к могиле Атли?

Нет, тогда мы не сталкивались с женщинами-воительницами. Наверное, все по той же причине: при хазарах они не смели совершать свои кровавые набеги. В конце концов, они представляли собой лишь незначительную часть яского племени. Где им было тягаться с могущественной хазарской империей!

Я озвучил свои соображения, однако кое о чем предпочел умолчать. Например, мне было очень интересно, откуда здешние амазонки узнали месторасположение гробницы Атли. Позже об этом заговорил Тин. Он высказал предположение, что знания эти передавались из поколения в поколение и принадлежали лишь избранной части племени. И снова я промолчал, поскольку у меня имелись собственные догадки на сей счет. И догадки эти были связаны с воспоминанием о Хильд — такой, как я видел ее в последний раз. Я помню, с какими глазами — бездонно-черными, полными необъятной ненависти — рубилась она со мной в могильнике Аттилы. Картина эта явственно всплыла в моей памяти, подобно тому, как труп утопленника всплывает из речного ила.

— Да уж, мы наголову разбили степняков, но не можем воспользоваться плодами победы, — вздохнул Добрыня. — После смерти Святослава на Руси не стало твердой руки — такой, которая смогла бы удержать в узде этих чокнутых баб.

Сигурд поправил свой серебряный нос. Я уже заметил, что он испытывал неприятные ощущения, когда хмурился. А на протяжении этого разговора хмуриться ему приходилось то и дело.

— Итак, что мы имеем? — прорычал новгородский воевода. — Кучку ненормальных баб на лошадях, которым не терпится сразиться с нами. А также проклятого Ламбиссона, который успел опередить нас на несколько дней в этой гонке. Верно? Ну, так я вам скажу: мои парни справятся с подобными затруднениями.

— Тин дальше не пойдет — даже под угрозой меча, — сообщил Добрыня.

Сигурд сердито засопел:

— Вот как? Ну, и невелика беда… Посадим на кол мерзавца и двинемся дальше. У нас и без него хватает следопытов.

Я считал (и высказал это вслух), что мы не имеем права отмахиваться от страхов Тина. И Добрыня согласился со мной. Как бы Сигурд ни хорохорился, мы имеем дело не с простыми воинами. Обычную легкую конницу — даже превосходящую нас числом — мы могли бы победить. Но это не обычные всадницы. И не обычные женщины. Обычные женщины не налетают в степи с диким криком, потрясая мечом и боевым луком. В них присутствовала некая потусторонняя странность, и с этим приходилось считаться. Особенно если вспомнить необычную форму черепа и синие отметины на щеках.

У нас, северян, тоже существуют предания о так называемых скьялдмейер — то есть щитовых девах. Но предания эти относятся к седой старине, к тем временам, когда Один и Тор ходили по земле среди людей. Всем известны имена Висмы, Вебьорг и других великих предводительниц воинов, сражавшихся в эпоху Бьорна Железнобокого. Если верить нашим героическим сагам, это были достойные воительницы.

Но одно дело слушать увлекательные рассказы возле костра, и совсем другое — столкнуться с подобным в жизни. И хотя все мы восхищались женщинами, способными с оружием в руках защищать свой очаг, думаю, никто из современных мужчин не одобрит женщину, которая покидает этот очаг ради того, чтобы встать в стену щитов.

Весть об уходе Тина мгновенно распространилась среди нашего воинства. Она породила панику, которая росла с каждым днем и лишала людей последних остатков мужества. Вокруг только и разговоров было, что о таинственных «убийцах мужчин» с их магическими способностями.

— Но мы не можем повернуть назад из-за каких-то там… женщин! — взорвался Сигурд, и Добрыня зашикал на него, призывая к тишине.

Взгляд его метнулся с воеводы на меня, и взгляд этот был мрачным и острым, словно стальной гвоздь в подошве.

— Не бушуй понапрасну! — рявкнул суровый новгородец. — Владимир все равно не откажется от своей затеи.

Затем он повернулся ко мне и произнес с горечью:

— Тебе-то известно, какой властью обладает эта куча серебра. Ведь проклятое сокровище буквально околдовало твоих людей, не так ли, ярл Орм?

Мне нечего было возразить Добрыне. Поэтому я лишь молча кивнул. Действительно, одержимость сокровищами Аттилы подобна заразной болезни, от которой не так-то легко избавиться. Я видел клеймо этой болезни на лице юного князя. Подобно невидимой отраве, она просочилась в сердце Владимира и питала его мечты о богатстве и могуществе.

— Ну, значит, так тому и быть, — вздохнул Добрыня. — Похоже, никто из богов не снизошел к моим мольбам.

Он с самого начала не одобрял идею зимнего похода. Мы все это знали и видели обугленные останки жертв, которые Добрыня втихую приносил своим богам — Перуну Громовержцу, Сварогу Ходящему по Небу, Повелителю Ветров Стрибогу и даже непонятному божеству по имени Ярило (который, на мой взгляд, являлся не чем иным, как огромным удом на ножках). Да только куда этим лживым божкам состязаться в силе с нашим Одином — небесным Всеотцом, даровавшим миру магию познания! Никто из славянских кумиров не помог Добрыне достучаться до здравого смысла его племянника.

— Ну, ничего, — проворчал Сигурд. — Как говорят у нас в Новгороде, кулик невелик, а все-таки птица.

— У тебя, случаем, нет старой бабки, любительницы всяческих присловий? — спросил я. — А то выяснится вдруг, что вы с Рыжим Ньялем давно разлученные родственники…

При этих моих словах разговор в углу смолк. Мальчики обменялись быстрыми взглядами и одинаково прыснули в кулаки — что снова заставило Сигурда нахмуриться.

На том наше обсуждение завершилось, и я пошел в амбар, отведенный для проживания Обетного Братства. Воздух с мороза показался мне душным и спертым. Я отметил, что за время моего отсутствия побратимы успели сложить очаг, и сейчас в нем весело потрескивал огонь. Однако лица людей, собравшихся возле очага, отнюдь не выглядели веселыми. Напротив, я бы сказал, что в амбаре царила безнадежно-мрачная атмосфера. Конечно, товарищи были рады моему возвращению и попытались выразить свою радость — Онунд Хнуфа даже улыбнулся, что само по себе являлось небывалым событием. Как выяснилось, один из наших побратимов — а именно юный Пай — был серьезно болен, и тревога за него отравляла любое веселье.

Парень лежал в затемненном углу, хриплое дыхание с трудом вырывалось из его груди. Этот жуткий скрежещущий звук болезненным спазмом отзывался в животе у всех, кто сидел в полутемном сарае, нашем временном доме. Неподалеку маячил Бьельви-лекарь, на лице его была написана крайняя озабоченность. Иона Асанес тоже находился там. Он сидел в изголовье и беспрестанно менял мокрую тряпку на лбу у Пая.

Бедняге было совсем плохо. Он лежал обнаженным, и все его тело лоснилось от обильного болезненного пота. Пай ничего не замечал, все его силы уходили на то, чтоб сделать очередной вздох. Тордис хлопотала возле постели, пытаясь закутать больного в теплое одеяло или хотя бы в вадмалевую простыню. Но тот скидывал все покровы, попутно разбрасывая крупные капли пота. Я посмотрел в пустые глаза Тордис и прочитал в них приговор парню. Бьельви на минутку оставил больного и направился к огню, на котором побулькивал какой-то целебный отвар.

— Как дела у парнишки? — спросил Гизур.

— Неважно, — вздохнул лекарь, помешивая деревянной ложкой в горшке.

— У него, верно, холера, — объявил подошедший Иона. — Я как-то читал книгу одного киевского монаха. Там было написано, что такая лихорадка бывает при холере.

— Ну, конечно, Иона Асанес, — спокойно ответил Бьельви. — Кому и знать, как не тебе? Ты же у нас здесь главный лекарь.

Иона обиженно дернул плечом, но все же продолжал настаивать:

— А чем ты его поишь? Мы все имеем право знать, как ты лечишь нашего товарища.

Бьельви перелил немного отвара в деревянную мисочку и, выпрямившись, бросил на Иону утомленный взгляд.

— Не вижу смысла отвечать на твой вопрос, Иона Асанес, — сказал он. — Делиться с тобой познаниями все равно, что пытаться налить медовуху в доверху наполненный рог. Только добро зря переведешь…

Кто-то засмеялся, и Асанес вспыхнул от обиды. Да уж, умеет старина Бьельви поставить человека на место. Он повернулся к постели больного и едва не наткнулся на меня.

— Ярл Орм…

— Здравствуй, Бьельви. Насколько все плохо?

Маленький лекарь горестно покачал кудлатой головой.

— Скорее всего, он умрет. Проклятая простуда съедает его легкие изнутри. Мне и раньше доводилось такое видеть. Лечение всегда одно и то же: мед, липовый цвет, березовый сок… ну, и подходящая молитва доброму Фрейру. Некоторым это помогало, и они выздоравливали. Сейчас я тоже перепробовал все средства, но без особого успеха. Я делал ставку на молодость Пая, но, к сожалению, парень от рождения слаб в груди. Ты же помнишь, он вечно кашлял…

И Бьельви усталой, шаркающей походкой снова пошел в угол, где метался на постели несчастный Пай. Обернувшись, я увидел рядом с собой Квасира. Выглядел он странно: привычная повязка на одном глазу сливалась с угольным пятном, которое он по совету степняков навел вокруг другого глаза. В темноте казалось, будто оба глаза у него замотаны тряпкой.

— Сегодня ночью помрут еще двое дружинников, — понизив голос, сообщил мне Квасир. — У одного то же самое, что и у нашего Пая. А у второго — кровотечение из задницы, никак не остановить. Говорят, он присел справить нужду, а дерьмо возьми да и замерзни у него внутри. Вроде как он что-то себе порвал… вот теперь помирает. Не лучшая смерть для воина.

Мимо прошла Торгунна с кружкой горячего бульона и черной краюхой в руках. Она невесело улыбнулась мне и сказала:

— Тяжелые времена настали, Торговец. Хотела бы я сейчас оказаться в Гестеринге рядом со своим пуховым одеялом. Знал бы ты, как я по нему скучаю! Небось сейчас под моим одеялом нежатся Ингрид с Ботольвом.

Торгунна произнесла это насмешливо, без тени горечи в голосе. И к тому же назвала меня давно забытым именем: это прозвище дали мне друзья в далекие и куда более счастливые времена.

Я сочувственно похлопал ее по руке. А что еще оставалось? Мы оба понимали, сколь долгий и тяжелый путь нам предстоит пройти, чтобы снова оказаться в родном Гестеринге. И не факт, что Торгунне когда-либо удастся увидеть ее пуховое одеяло. Она пожала плечами и отправилась дальше, по дороге отвесив пару подзатыльников шотландским рабыням Хекье и Скирле и пристроив их к какой-то работе.

Немного погодя Бьельви подал мне условный знак — мол, подойди, пора. С тяжелым сердцем направился я в угол, где задыхался и обливался холодным потом Пай. Волосы его намокли и облепили белое, словно снег, лицо. Рядом стояли Финн и Тордис с Торгунной. Женщины суетились, что-то поправляли на постели. На мой взгляд, занимались они этим больше для самих себя — чтоб не рыдать, — нежели для Пая.

Иона Асанес, бледный, с покрасневшими глазами, по-прежнему сидел в изголовье и держал за руку умиравшего товарища. Ну да, конечно, они были ровесниками и дружили с того самого дня, как встретились в Киеве. Как и положено парням их возраста, вместе гуляли, выпивали, радовались жизни. Не раз, глядя на них со стороны — как они в шутку борются или шагают по улице, обнявшись, — я завидовал молодости и беззаботности. И хоть я был всего немногим старше Ионы и Пая, сам себе я казался древним старцем. Порой мне даже мнилось, что замшелые камни моложе меня.

— Хейя, — негромко сказал я, приближаясь к постели Пая. — Вот ты где! Ну, конечно, я мог бы и сам догадаться. Ведь ты у нас парень не промах. Развалился тут, понимаешь, как конунг… а женщины вокруг так и пляшут.

Тень улыбки скользнула по измученному лицу Пая. Однако сказать он ничего не мог — только хрипло, с натугой дышал. Взгляд у него был безумный, как у раненого животного. Некоторое время мы оба молчали, затем Пай собрался с силами и прошептал:

— Я ведь… ничего… не сделал.

Стоявший рядом Финн покачал головой.

— Боги часто карают невиновных. Им не требуется особой причины, чтоб нанести удар.

— Нет… я не то имел в виду, — прохрипел Пай. — Я… слишком мало… прожил. Не успел ничего сделать. Я так хотел… прославиться. Чтобы мое… имя…

Силы оставили его, и бедняга умолк, так и не закончив фразу. Финн тихонько застонал, как от физической боли. Я видел, как у него шевелится борода — это на лице ходили желваки. Затем рядом с нами очутился Олав, и Пай приветствовал его слабой, вымученной улыбкой.

— Историю, — попросил он в промежутке между двумя мучительными вдохами. — Смешную… и короткую. Мое время… истекает… Надо идти.

Олав кивнул, едва сдерживая слезы. Зубы его были так крепко стиснуты, что я вообще сомневался, сможет ли мальчик говорить. Он тоже был по-своему привязан к Паю. Несмотря на разницу в возрасте, между ними сложилось некое подобие дружбы, замешенной на мальчишеском соперничестве. Во всяком случае, оба они проявляли интерес друг к другу. Я помню: Пай всегда восхищался необычными способностями мальчика и слегка завидовал его положению в обществе. Что касается Олава, то он, хоть и подтрунивал над пышными нарядами Пая (из-за которых ему, собственно, и дали прозвище Павлин), в глубине души завидовал старшему товарищу. Ему хотелось поскорее вырасти и вести вольную жизнь взрослого викинга.

И вот теперь настало время исполнить последнюю волю умирающего.

— Жил-был один разбойник, — начал Олав так тихо, что слышать его могли лишь мы, стоявшие в углу. — Назовем его… Паем. Как-то раз решил Пай отдохнуть в перерыве между делами и зашел в знакомый кабак. Выпил он изрядно — так что прямо там и заснул на лавке. И увидел он странный сон: будто какие-то люди, с которыми он что-то не поделил, задумали его убить. Снится Паю, что четверо недругов окружили его со всех сторон. Один принес с собой копье, чтобы выколоть глаза. Другой держит топор, намереваясь раздробить Паю пальцы и переломать ноги. У третьего в руках меч солидной длины, и незнакомец уже примеряется, как бы воткнуть этот меч Паю в горло. Но страшнее всех четвертый, который стоит с ножом и хочет отрезать бедняге ятра — чтобы потом воткнуть их ему в уши.

В этом месте Пай прыснул со смеху, но не рассчитал силы и надолго закашлялся. Приступ отнял у него чуть ли не все силы. Он смертельно побледнел, но воспаленные глаза светились неподдельным интересом.

Олав дождался, пока Пай худо-бедно восстановит дыхание, и продолжил свой рассказ:

— Наш разбойник проснулся с криком и обнаружил, что по-прежнему лежит на лавке в знакомом кабаке. «Фу! — подумал он. — Приснится же такое после доброй выпивки». Однако не успел он с облегчением перевести дух, как заметил, что и в самом деле окружен врагами. Поблизости маячат три отвратительных типа, которые поглядывают на него с явно недобрыми намерениями. У одного в руках копье, перепачканное в какой-то слизи — будто этим копьем только что кому-то глаз выкололи. Другой держит в руках окровавленный топор, а третий — меч солидной длины. А четвертого-то и нету!

Огляделся Пай по сторонам — и правда, нет четвертого! Улегся Пай снова на свою скамью и — не обращая внимания на приближавшихся врагов — произнес: «Хвала Одину! Это был просто страшный сон».

Пай тихо рассмеялся и сразу же снова зашелся в надсадном кашле. Некоторое время грудь его отчаянно вздымалась и опадала, тело сотрясалось в судорогах. Затем все прекратилось. Торгунна выждала несколько минут, затем утерла мокрое от слез лицо и склонилась к Паю. Пару секунд прислушивалась, пытаясь уловить слабое дыхание. Затем печально покачала головой и закрыла ему глаза. Иона Асанес уронил голову на руки и, не скрываясь, зарыдал.

Финн с трудом перевел дух.

— Вот тебе и слава, — с горечью сказал он, ни к кому не обращаясь. — В конечном счете все приходят к одному концу.

— Отличная история, — похвалил я Олава. — Он получил то, что хотел. Далеко не каждому удалось бы сделать такое — даже для лучшего друга. Боги наградили тебя даром…

Воронья Кость покачал головой. Его разноцветные глаза подозрительно блестели, лицо как-то разом осунулось и побледнело — мальчик стал похож на маленького старичка.

— Иногда это не дар, а проклятие, — едва слышно прошептал он.

Мы долго обсуждали, как бы похоронить своих мертвых в соответствии с северными законами. Все норманны настаивали на сожжении, поскольку были уверены: стоит нам уйти, как местные жители выкопают тела и снимут с них все ценное. Однако Владимир отказал в нашей просьбе, так как для этого требовалось разобрать на дрова один-два деревенских дома.

— Не понимаю, — возмущался Сигурд, недовольный тем, что его люди так и не обретут покоя. — Ты обобрал этих людей до нитки. Им придется зарезать последний скот, а по весне дело наверняка дойдет до того, чтоб жевать кожаные ремни. И при этом ты боишься разрушить пару жалких хижин!

Владимир стоял, сложив руки на груди и сверкая глазами на своего воеводу.

— Эти люди — подданные моего брата, — сказал он, упрямо выпятив подбородок. — Пока что… Но настанет день, и они станут моими. Мне не нужна их ненависть. Вполне достаточно, чтоб они боялись меня.

Я видел, что Сигурд не понимает князя. Я и сам не вполне постигал логику этого юного правителя. Зато Иона Асанес всецело его поддерживал.

— Владимир прав, — заявил он с улыбкой. — Князь является пастырем своего народа. Разумный пастырь стрижет стадо, а не вырезает его под корень.

И они вдвоем пошли плести и развешивать красивые словеса. Я послушал их пару минут и удалился. У меня было такое чувство, словно я иду по скользкому льду и не знаю, где упаду. Не понимал я их способа управлять людьми. Нет, я готов признать, что за этими молодыми будущее. Наверное, именно так через десять лет и будут править ярлы, князья и короли. Но сам я для такого не годился. Возможно, Иона Асанес окажется лучшим ярлом, чем я. Когда-нибудь в будущем…

Но не сейчас, и не для нашего Обетного Братства. Ибо что касается моих побратимов, они тоже люди старой закалки. И мы прекрасно друг друга понимали. Вот они стоят возле темных холмиков свежих могил, опираясь на длинные топоры, которыми только что рубили замерзшую, неподатливую землю.

Они ждали, чтоб их ярл сказал несколько слов. И я воспользовался этой возможностью, дабы сплотить Братство. Я напомнил о данном обете и о том, что бывает с клятвопреступниками. Они и сами видели, как все обернулось для тех, кто пошел за Мартином и Торкелем. Все эти люди ныне мертвы. Финн же, не мудрствуя лукаво, пообещал: любой, кто попытается впредь нарушить клятву, будет иметь дело лично с ним. И вряд ли проживет достаточно долго, чтобы испытать на себе гнев Одина.

Все утро ушло на подготовку к дальнейшему походу: мы приводили в порядок оружие и доспехи, а также изобретали новые способы утеплиться в дороге. Затем, ближе к обеду, мы отвязали лошадей, при помощи ножей очистили их копыта от наледи и, с большим трудом выломав деревянные колья из мерзлой земли (они еще пригодятся нам в пути), двинулись дальше на юг.

Отъехав от городища, я оглянулся и увидел на земляной насыпи одинокую человеческую фигурку. Лица я, конечно, не разобрал, но и без того был уверен: это Тин смотрит нам вслед. И долгое время, когда селение скрылось из вида, я ощущал на себе тоскливый взгляд.

Перед нами простиралась заснеженная степь, напоминавшая бескрайнее море с замерзшими волнами. Над степью нависало низкое серое небо, а по нему быстро скользили причудливой формы облака. В том мрачном настроении, в котором я пребывал, они напомнили мне обломки кораблекрушения.

— Только ветер может спасти нас, — удрученно пробормотал Гирт.

Ну, конечно, лишь ветра нам и не хватало! Со всех сторон послышались протестующие возгласы. Было так холодно, что вырывавшееся изо рта дыхание сразу же замерзало и превращалось в сосульки на бородах.

Гирт попытался объяснить свою мысль, с трудом выговаривая слова между вздохами:

— У снега есть желание. Он хочет укрыть всю землю белым пуховым покрывалом — таким белым, что сравниться с ним могут лишь чистейшие льняные простыни. А ветер с ним не соглашается. Это скучно, говорит ветер. Вот сейчас мы подуем и все сделаем по-своему. Здесь снегу будет побольше, а там поменьше. Что это снег разлегся на ближайшей крыше? Сейчас мы его перегоним во-он на то дерево… Так говорит ветер. Снег ненавидит его за эти каверзы, но поделать ничего не может. Он не способен запретить ветру дуть. Потому в безветренный день иногда можно расслышать, как горестно вздыхает снег. Он знает, что старается понапрасну. Сейчас заявится проказник-ветер — и все его труды пойдут прахом.

Наверное, мы бы посмеялись над простодушными рассуждениями Гирта, если б не было так холодно. Пальцы на руках и ногах покраснели и болели. Мы обматывали их слоями вадмаля, между которыми прокладывали охапки сухой травы. Это худо-бедно спасало от обморожения, но делало ступни такими толстыми и неуклюжими, что те едва влезали в стремена.

Один день незаметно перетекал в другой, и, казалось, путешествию нашему не будет ни конца ни края. Мы двигались по степи, подобно цепочке бесплотных теней. Лошади продолжали дохнуть, и теперь уже многие вынуждены были брести пешком. Кое-кто из людей Сигурда предпочел избавиться от доспехов. И то сказать, идти в долгополых металлических кольчугах не слишком-то удобно. Это стало поводом для шуточек и насмешек со стороны моих побратимов — им-то самим к пешему ходу было не привыкать. Но вмешался воевода. Он попросту прикончил одного из таких дружинников и тем самым положил конец и шуточкам, и разбрасыванию казенных доспехов.

Теперь мы шли молча и прислушивались к тихим вздохам снега.

В последующие несколько дней мы потеряли еще шестнадцать человек. Трупы, как правило, обнаруживались поутру — замерзшие, чересчур окоченевшие, чтоб хотя бы сложить им руки на груди. Большей частью они были из числа дружинников, но среди них оказались и двое наших побратимов. Клепп Спаки, дуя на застывшие пальцы, вырезал на небольших костяных пластинках имена погибших — Халли и Трост Сильфра. Оба просто легли и стали терпеливо ждать, когда милосердная смерть избавит их от холода, голода и прочих лишений тяжелого похода. И смерть не заставила себя долго звать: она явилась и заключила бедняг в свои объятия — мягкие, точно крылья белого ворона.

Ближайшие друзья Троста — Финнлейт, Оспак и Торвир — постояли возле неглубокой могилы, бросили в нее несколько серебряных монет, после чего Финнлейт подошел ко мне. Его широкое лицо, обрамленное спутанной бородой, в которой поблескивали сосульки, покраснело от холода. Глаза казались двумя голубыми льдинками.

— Мы тут втроем прикинули, — сказал Финнлейт, — и решили, что Трост, скорее всего, знал о предательстве Торкеля.

Ого, вот это заявление! За такое могли и убить. Обычно подобные обвинения выдвигались лишь на альтинге, где, согласно правилам, смертоубийства запрещены.

Однако Финнлейт, судя по всему, хорошо подумал, прежде чем произнести эти слова.

— Неудивительно, что Один отвернулся от Троста, — говорил он ровным голосом, глядя в одну точку. — Мы хотим, чтоб ты знал, ярл Орм: если кто-то еще из бывших товарищей Торкеля умрет, случится это по воле иного бога… Проклятие Одина здесь ни при чем.

Финнлейт кивнул на прощание и, тяжело ступая, побрел прочь. Я понял, что хотел сказать ирландец: как бы ни сложились дела в будущем, на эту троицу я безусловно могу рассчитывать.

Немаловажно в такие дни, как нынешние… Хорошо знать, что у тебя есть хотя бы трое друзей, на которых можно положиться. В этой ледяной пустыне все потеряло свою силу — и кость, и кровь, и железо. Даже гнев Одина уже не так пугает, когда тебя изо дня в день испытывают жутким холодом и неопределенностью. Поневоле закрадывается мысль, а не лучше ли поступить как Трост — попросту лечь и ждать, когда измученное сердце остановится? И тихо радоваться, что обманул злодейку-судьбу. Я догадывался, что некоторые из моих побратимов всерьез обдумывают такую возможность.

Кроме всего прочего, имелся ведь еще и мой меч с путеводными рунами. В последнее время я взял себе за правило носить его за спиной — как лучники носят луки — и время от времени внимательно разглядывать рукоять. Люди, очевидно, думали, будто я изучаю руны. Однако правда заключалась в том, что я лишь создавал видимость.

Да-да, горькая (и опасная для нас всех) правда заключалась в том, что на эту пору мои руны были абсолютно бесполезны. Сейчас мы двигались с севера на юг — совершенно новым для меня путем — в направлении Саркела. Достигнув же этого южного города, мы снова повернем на север и попытаемся отыскать гробницу Атли. Возможно, тогда (и только тогда) вырезанные руны окажутся подспорьем в наших поисках. Вот так обстояли дела, но рассказывать об этом страдающим и умирающим людям я не считал возможным.

Кстати, о мертвых. Никто особо не сомневался, что стоит нам покинуть место стоянки, как объявятся степные волки. Конечно же, они разроют неглубокие могилы и обглодают трупы. Посему мы положили вырезанные Клеппом таблички под язык своим мертвым в надежде, что сумеем опознать их на обратном пути и предать подобающему погребению. Правда, среди побратимов нашлись и такие, кто полагал, будто мы напрасно тратим время и силы Клеппа ибо маловероятно, что кто-либо из нас доживет до лета в этом проклятом походе. Не говоря уж о том, чтобы возвращаться обратно с добычей и заботиться о погибших товарищах.

В состязании между снегом и ветром победа досталась последнему, и земля вокруг нас сильно изменилась. Теперь вместо сияющей белизны нас окружали бесконечные мили промерзлой серо-коричневой земли с отдельными сугробами. Там и сям стояли группы черных деревьев, чьи голые ветви костлявыми пальцами тянулись в льдистое небо. Ветер дул, не переставая, и тарахтел обледенелыми метелками засохшего ковыля. Звук получался омерзительным — будто невидимые мертвецы злобно клацали зубами.

— Кажется, будто весь мир превратился в ледяную пустыню, — пожаловался Иона Асанес, придвигаясь поближе к огню.

Вечерами мы все были озабочены тем, как бы отвоевать себе местечко у костра или, на худой конец, прильнуть к кому-нибудь из спутников. Тут уж было не до дружеских предпочтений — лишь бы отыскать живую душу, готовую поделиться с тобой крупицей тепла. Топливом нам служил в основном лошадиный навоз. Стоило кому-нибудь из животных опорожнить кишечник, как люди тут же подбирали конские яблоки и засовывали себе под одежду. Польза была двойной: во-первых, свежий навоз некоторое время согревал такого счастливчика, а во-вторых, и сам не замерзал, сохраняя горючие свойства. Так продолжалось, пока запасы корма не начали иссякать. Теперь лошади ели меньше, а соответственно, и меньше гадили. Ну, то есть те, которые не успели околеть…

— Это еще ничего, — промолвил Онунд Хнуфа, повернувшись к Ионе. — Вот мне доводилось охотиться на китов в таких местах, где ледяные глыбы громоздились, точно горы.

— Да-а, — поддержал Гизур, словно и сам бывал в тех краях (хотя все мы знали: он только мечтал поохотиться на китов).

— Хочешь увидеть настоящий ледяной мир, отправляйся в Бьярмаланд, — рассказывал Онунд своим низким раскатистым голосом, напоминающим рык тюленя в случку. — Да будет вам известно, что существует много разновидностей льда. Морской лед образуется осенью и ранней зимой из молочного моря, загустевшего от снега и частиц земли, которые приносят с собой плавучие льдины. Возле берега появляется особый стоячий лед, так называемый припай. По весне он крошится и ломается из-за приливов и отливов. Так… теперь, значит, плавучие льдины. Вы спросите, откуда они берутся? Во всем виноваты ветер и волны. Совместными усилиями они потихоньку разрушают припай и отламывают от него большие толстые куски льда, которые пускаются в самостоятельное плавание по морю. Вот вам и плавучие льдины! По виду они смахивают на те плитки, из которых в церкви складывают огромные картины — да вы, наверное, помните, нам еще Торговец о них рассказывал.

Обычно плавучие льдины сбиваются в кучи — ну, чисто отара овец. Они налезают друг на друга, сминаются, днем подтаивают на солнце, затем снова смерзаются. А в результате получается то, что мы называем паковым льдом или просто паком. Это такая ледяная корка толщиной в человеческую руку. Она одевает море, наподобие тесной рубахи. И когда поднимаются волны, можно видеть, как паковый лед ходит ходуном.

Между прочим, лед тоже растет и стареет, как и мы с вами. Говорю об этом не просто так — любой моряк, плавающий во льдах, знает, сколь важно учитывать возраст льда. Взять, к примеру, молодой лед… Его легко узнать — по виду он чистый, белый, опять же толщиной в человеческую руку. Такой лед бывает хрупким и ломким, словно черствый хлеб. При необходимости его легко можно проломить носом корабля. Однолетний лед уже гораздо прочнее, он и толщиной уже в человеческий рост. А про двухлетний и говорить не приходится — тот еще толще и виден издалека, потому как выступает над поверхностью воды. Гладкие участки льда там чередуются со снежницами, лужицами талой воды, и цвета он особого — ну, вроде как левый глаз у нашего Олава. Опытный моряк обходит такой лед стороной, уж больно он опасен.

Олав, появившийся к концу рассказа, улыбнулся и поморгал своим зеленовато-голубым глазом — чтобы все поняли, что именно Онунд имел в виду. До того мальчик сидел у костра юного князя Владимира, но сейчас подошел к нам, очевидно, привлеченный запахами из нашего котелка. Он скромно предложил рассказать какую-нибудь историю в обмен на порцию аппетитного варева. Получив еду, он стал жадно глотать и пережевывать свою пайку, пока не съел все подчистую.

— Вкусно, — похвалил Олав, а затем совершил большую ошибку, поинтересовавшись, из чего это приготовлено.

— А почему ты спрашиваешь? — ухмыльнулся Финн. — Не все ли равно?

Однако мальчик не ответил на улыбку. Его маленькое бледное лицо оставалось серьезным и даже печальным, когда он проговорил:

— Оно и видно, Финн Лошадиная Голова, что ты никогда не был траллом. А мне пришлось постигнуть эту мудрость. Необязательно знать, что такое ты ешь, когда ешь. Но всегда жизненно важно знать, чем оно было до того, как превратилось в еду.

Пожав плечами, Гирт подтолкнул к мальчику замерзшую окровавленную лапку одной из наших борзых.

— Это была Другая Собака, — пояснил он своим простуженным голосом. — Собаку мы съели вчера.

— А самый старый лед ужасно толстый, — продолжал бубнить Онунд. — Почти в два человеческих роста толщиной. И голубой-голубой, словно весеннее небо…

Я удивился, расслышав в голосе исландца не что иное, как хеймтру[5]. Горечь потери и острая тоска по прошлому — вот что звучало в голосе старого корабельного плотника.

— Может, хватит уже болтать про лед? — проворчал Квасир. — Я и без того насмерть замерз.

Остальные его поддержали — всем хотелось поскорее услышать очередную историю Вороньей Кости. А я не мог отрешиться от мыслей о старом Онунде — горбатом исландце, который разгуливал по гигантским глыбам льда и видел лужицы талой воды на их зеленовато-голубой поверхности. Что такому человеку Великая Белая Зима?

Поутру мы снова двинулись в путь. Но уже через час увидели наших хазарских следопытов, которые мчались навстречу, вовсю нахлестывая лошадей. Они сразу же направились к Владимиру, который, подобно белому ворону, восседал на своем коне, и о чем-то с ним переговорили.

Причина волнения выяснилась позднее, когда мы набрели на запорошенную снегом чужую стоянку. Нашему взору предстали остатки кострища и пара брошенных юрт. Кроме того, обнаружились и другие следы пребывания людей: забытое седло, медный котел и деревянные миски, а также железный меч, воткнутый в землю и оставленный ржаветь без присмотра. Кто-то поднял с земли выломанную ступицу колеса с парой спиц. Тут же валялись трупы павших животных: маленькие тощие лошадки лежали на спине, задрав в воздух окоченевшие ноги, и походили на деревянные игрушки, разбросанные озорным ребенком.

Но самой страшной находкой оказались заостренные колья, воткнутые в землю и увенчанные отрезанными головами. Мы долго стояли, глядя на заиндевевшие лица, на каждом из которых застыла гримаса боли и страха.

— Знаешь кого-нибудь из них? — спросил Добрыня, поворачивая лошадь в мою сторону.

Все эти люди были мне незнакомы. Гирт поднял с земли чужой меч и, взвесив его в руке, промолвил:

— Добрый меч, выкованный нашим северным кузнецом.

Финн присел на корточки, чтобы внимательно рассмотреть лица мертвецов. После минутного созерцания жуткой картины он вынес свой вердикт:

Это люди Ламбиссона. Посмотри, ярл Орм, у одного из них волосы заплетены в косы, как у нашего Ботольва. Так обычно поступают свеи и славяне. Я слышал, что Ламбиссон вербовал своих людей среди балтийских славян.

— Похоже, их захватили врасплох. Всадники налетели, разметали стоянку и умчались прочь, — добавил Абрахам, читая одному лишь ему понятные знаки. — Возможно, несчастные плелись в конце колонны. Трудно сказать, когда это случилось и в каком направлении двинулись уцелевшие — земля слишком замерзла, следов не осталось. Ясно одно: на них напали не обычные грабители. Те бы не оставили валяться хороший меч…

— С нападения прошло не больше одного-двух дней, — произнес Морут, кутаясь в свои меха. — Посмотрите, волки уже успели поработать над этими головами, но раны выглядят сырыми. Так бывает, когда гложут незамерзшую плоть. А при нынешних морозах это дело нескольких часов. К тому же в глазницы еще не успело намести снега… Кроме того, я разглядел в стороне три отпечатка копыт. Они указывают, что нападавшие отправились на юг. Я мог бы их выследить.

И пока Абрахам с удивлением смотрел на своего товарища (вот ведь сколько всего вызнал), Добрыня принял решение.

— Отлично, займись этим, — приказал он. Затем повернулся к нам с Сигурдом и, понизив голос, сказал: — Кем бы ни были эти люди, напавшие на Ламбиссона, они не могли уйти далеко. А значит, надо держаться настороже.

Что тут гадать? Ясно же, что люди Ламбиссона приняли смерть от рук таинственных мужененавистниц. Впрочем, подумав хорошенько, я решил не озвучивать своих опасений. Честно говоря, эти самые «убийцы мужчин» меня не слишком пугали. Достаточно взглянуть на их павших лошадок, дабы понять: степные девы-воительницы находятся в столь же плачевном положении, что и мы сами. Кроме того, имелось еще одно соображение, которое подстегивало меня и заставляло забыть обо всех опасностях. Мои пропавшие побратимы — Коротышка Элдгрим и Обжора Торстейн — находились так близко, что казалось: протяни руку и дотянешься.

Вот этими мыслями я счел нужным поделиться с остальными членами нашего Обетного Братства. А заодно добавил, что, скорее всего, страшные мужененавистницы все мертвы. Мне хотелось поднять дух моих людей и добавить тепла скудному костерку, который мы развели посреди заснеженной степи.

— В конце концов, если буран не убил этих амазонок, — заявил я с преувеличенной веселостью, — их прикончит дальнейшая дорога. Судя по всему, корма у них почти не осталось, лошади дохнут на ходу. Теперь они почти наверняка вынуждены передвигаться на своих двоих… если вообще живы.

— Как раз то, что надо! — просиял Гирт Стейнбродир, не обращая внимания на возмущенные взгляды Торгунны и Тордис. — Женщина, которая передвигается на своих двоих, — это хороший знак для мужчины.

Финн одобрительно рассмеялся, а я успел подумать: ох, не стоит искушать мстительных Норн. Так оно и вышло. На следующий день мы столкнулись со всеми своими врагами сразу.

12

Где-то ближе к обеду мы неожиданно вышли к балке. Этим словом местные жители называют пересохшие русла рек, нередко встречающиеся в степи. Место само по себе опасное, поскольку отлично подходит для устройства засады. Нам бы остановиться и оглядеться, однако все наше внимание было поглощено дымом на горизонте. А что вы хотите от измученных путников, который уж день бредущих по заснеженной пустыне?.. Темная струйка дыма, бодро тянувшаяся в блекло-голубое небо, означала, что где-то там располагается человеческое жилье. Это был подарок судьбы, на который мы уже не смели и надеяться. Ведь человеческое жилье предполагало относительную безопасность, тепло и возможность наконец-то проглотить еду, которую не надо предварительно полдня отогревать под мышкой.

Абрахам плелся пешком позади, поскольку поутру он обнаружил свою лошадь мертвой и замерзшей до такой степени, что использовать ее не представлялось возможности. Он страшно разозлился и на все лады проклинал несчастное животное. Оно и понятно: сдохни лошадь днем, у всех на глазах, ее бы незамедлительно пустили на еду.

Так оно обычно и происходило: стоило какой-нибудь измученной лошадке пасть, задрав четыре конечности кверху, как к ней со всех сторон бросались не менее измученные путники. Иногда они даже не дожидались, когда бедное животное окончательно испустит дух, и сразу же начинали кромсать его ножами и кинжалами. Оголодавшие люди вырезали куски теплого мяса, пили горячую кровь и торопились поскорее содрать шкуру, покуда та не успела замерзнуть. Незадачливый всадник, лишившийся лошади, — даже если это был вооруженный дружинник — спешил поскорее убраться в сторонку. Ибо когда куча голодных людей (особенно столь решительных, как Торгунна и Тордис) начинает орудовать ножами, лучше им под руку на попадаться — не ровен час в спешке и тебя самого нашинкуют на мелкие кусочки.

В то утро Морута с нами не было: по приказу Добрыни он отправился выслеживать мужененавистниц. Таким образом, мы остались с одним-единственным следопытом, да и тот брел, спотыкаясь, в хвосте обоза. Наверное, поэтому нападение степных воительниц и захватило нас врасплох. Впрочем, даже если бы Абрахам успел заранее предупредить товарищей, и тогда вряд ли бы это что-то изменило. Мы слишком устали и замерзли, чтобы предпринимать какие-то разумные действия. Единственное, о чем мы могли думать — это как бы поскорее добрести до той заветной точки на горизонте, где курился сизый дымок.

Сначала мы услышали дикий крик и улюлюканье. Затем сверху, с гребня балки, на нас, словно стая обезумевших птиц, налетели всадники. Посыпались стрелы. Одна из них угодила Скирле в спину, и та с визгом упала на землю. Дружинники Сигурда совсем растерялись. Они бестолково топтались на месте: кто пытался усмирить перепуганных лошадей, кто возился с зачехленным оружием. Абрахам оказался умнее всех. Вместо того чтобы метаться без толку и подставляться под стрелы, он сразу присел на корточки и укрылся за поднятым щитом. Конный отряд вихрем промчался мимо него и обрушился на наш растянувшийся караван.

Ятра Одина! Это были они — те, кого мы больше всего боялись. И сам факт, что мы подверглись нападению ужасных мужененавистниц, ошеломил людей не меньше, чем неожиданность.

Со странными, напоминающими волчий вой криками всадницы бесстрашно врезались в толпу, на ходу подгоняя своих маленьких костлявых лошадок. Я бессознательно схватился за рукоять меча, отчаянно жалея, что со мной нет щита. Увы, я тоже поддался отупляющей скуке изнурительного перехода, и щит мой давно покоился на дне одной из телег. Вот теперь настало время расплачиваться за свою беспечность. Давно ведь известно: мужчина без меча все равно остается воином, но, лишившись щита, он превращается в живую мишень для стрел.

На моих глазах один из дружинников соскользнул с крупа лошади, которая билась в панике и пыталась встать на дыбы (глупое животное — у нее едва ли хватило бы сил убежать далеко), и тут же стал жертвой стрелка. Оперенная стрела угодила ему точнехонько в переносье и вышла из затылка. Пославшая стрелу валькирия резко осадила коня и снова понеслась — прямо на меня. Я же стоял и, как зачарованный, смотрел на надвигавшуюся фигуру. В память врезались разметавшиеся косы, странно удлиненное лицо с синими татуировками на щеках, а посередине — хищно оскаленные губы. Краем глаза я заметил, что рука ее нащупывает новую стрелу в колчане.

Вот уж кто не промахнется! Я был уверен, что эта амазонка способна с четырехсот шагов попасть в комариный глаз, Да еще на полном скаку. А следовательно, вполне мог считать себя покойником.

Меня спас Гирт. В тот миг он пробегал мимо — его плащ и вадмалевая обвязка трепетали на ветру, подобно оперению огромной диковинной птицы — и мигом оценил положение. Нагнувшись на бегу, он подхватил с земли большой щит одного из погибших дружинников и подставил под летевшую стрелу. Ту самую, что метила мне прямо в грудь. Звук раздался такой, будто где-то поблизости грянул гром.

Дальнейшие действия Гирта удивили даже меня: побратим испустил утробный рев и прыгнул на лошадь. При этом он нанес сокрушительный удар своим тяжелым щитом. Железный кованый умбон угодил ей в левое плечо — бедное животное аж развернуло, — а кромка щита прошлась по оскаленным зубам лошади. Та дико заржала и попятилась, подымаясь на дыбы. Всадница мгновенно скатилась наземь. Несмотря на отчаянное положение, я невольно залюбовался ее движениями — настолько быстро и ловко она это проделала. Оказавшись на ногах, женщина оскалилась и зашипела, словно разъяренная кошка. Затем резко развернулась в сторону Гирта — дикая, отчаянная и очень опасная. Бедняга Гирт оказался не в лучшей позиции: отдача от удара опрокинула его на землю, и сейчас он барахтался, пытаясь спастись от беспорядочно молотящих копыт лошади.

Слава Одину, в этот миг подоспел Финн. Он заслонил нас обоих и принял удар кривой сабли на свой длинный тяжелый меч. Сталь скользнула по стали и высекла сноп искр.

Лошадь по-прежнему гарцевала с пеной у рта и выкаченными от ужаса глазами, но Гирт успел кое-как подняться на ноги. Финн в свою очередь нанес противнице мощный рубящий удар, который она блокировала своей легкой, словно игрушечной сабелькой. Уж не знаю, как, но ей удалось отвести в сторону страшный Финнов замах. Думаю, рука у нее одеревенела до самого локтя. К тому же сила удара вырвала клинок из кисти женщины и отшвырнула в сторону.

Оставшись безоружной, степная воительница взвыла от ярости. Я стоял совсем рядом и могу поклясться, что не заметил на ее лице ни тени страха. Лишь дикая злоба и разочарование звучали в голосе женщины. А в следующий миг из хаоса схватки — сплошной снежной пелены и беспорядочно мечущихся людей — возникла новая ослепительная фигура.

Да-да, она ослепляла, словно внезапно взошедшее солнце. Ибо это был золотой конь! Не рыжий, не желтый, а именно золотой. Шкура его отливала металлическим блеском, и казалось, будто конь изваян из единого куска сияющей меди. Он возник внезапно, словно бы ниоткуда. Только что его не было, и вот уже дыбится между нами и поверженной валькирией. На фоне лохматых и худосочных степных лошадок он выглядел огромным… И невыразимо великолепным.

Я как стоял, так и застыл на месте, вытаращившись на это чудо. Мельком заметил, что татуированная воительница, воспользовавшись всеобщим замешательством, снова вскочила в седло. Однако все как-то отодвинулось в сторону, сделавшись неважным. Я глядел только на могучего золотого жеребца, который гарцевал, выпуская струи пара из алых ноздрей. Не могу сказать, сколько продлилось наваждение; похоже, я потерял счет времени. Но в какой-то миг я перевел взгляд на всадника, который неясным силуэтом маячил где-то вверху, над моей головой. Прежде всего я увидел копну черных волос: они развевались на ветру, напоминая клубок живых змей. Еще одна безумная валькирия! В душе моей шевельнулось давнее воспоминание… и сердце сжалось от нехорошего предчувствия. По правде сказать, оно едва не остановилось от ужаса. Вот всадница подняла руку — в ней блестело нечто, похожее на луч ослепительного света, и луч этот падал прямо на меня. Отчаянный крик Финна вывел меня из забытья.

Я не раздумывая — на одних лишь инстинктах — вскинул над головой свой меч и почувствовал, как тот содрогнулся от обрушившегося удара. Раздался высокий чистый звон — будто колокол прозвенел. Звук этот подстегнул золотого жеребца, заставив отпрянуть в сторону. В мою сторону. Я увидел летевшую на меня махину и вскинул левую руку в тщетной попытке ее остановить. Рука скользнула по могучему торсу жеребца. В следующий миг я упал, перекувыркнувшись через голову. Серое небо и заснеженная степь смешались, затем снова вернулись на свои места. Я лежал, ощущая тепло в руке. Золотой конь был горячим и влажным на ощупь…

Когда я наконец пришел в себя, все исчезло. И волшебный конь, и его жуткая всадница скрылись из вида. Зато я увидел Финна, который со всех ног бежал ко мне.

— Задница Одина! — вопил он. — Ты жив, Орм! А я уж подумал, тебе конец.

Я медленно поднялся на ноги. Финн стоял рядом, изумленно уставившись на мою правую руку.

— Ничего себе удар! — пробормотал он. — Напрочь снес доброе лезвие.

Я тоже перевел недоумевающий взгляд на обломок меча, который по-прежнему сжимал в кулаке. Все казалось чужим — и эта рукоять с огрызком клинка, и даже сама рука.

— Да ты весь в крови! — испуганно воскликнул Гирт, приближаясь ко мне слева.

Я посмотрел и увидел, что рукавица на моей левой руке вся перепачкана в кровянистой жиже. Несколько секунд я соображал, затем выдавил из себя:

— Все в порядке. Это кровь жеребца… Золотого коня…

— Ну и конь! — подбежал ко мне задыхающийся Иона Асанес. — Нет, ты видел этого зверя? Весь блестит, точно золотой динар… Прямо-таки амулет на цепочке!

— Ха, еще бы он его не видел! — нервно хохотнул Гирт. — Да ведь чертова тварь ему чуть зубами в задницу не впилилась!

Ответом был дружный смех. Всем, кто хоть раз принимал участие в сражении, знакомо радостное возбуждение, которое охватывает тебя по окончании драки. Мы сейчас ощущали себя счастливчиками — как же, уцелели, остались живы! Со всех сторон меня окружали веселые, оживленные лица побратимов. Они смеялись, шутили, хлопали друг друга по плечу. Ниточки слюны тянулись у них из уголков рта и, замерзая, превращались в тоненькие сосульки. Мне же было не до смеха. Я никак не мог отделаться от воспоминаний о черноволосой всаднице, чьи волосы шевелились, словно живые. И о смертоносном мече в ее руке, напоминавшем луч света. Мне было по-настоящему страшно, аж внутренности свело от страха. Бороться в одиночку с этой жутью я не мог, а потому спросил у Финна:

— Ты видел ее?

Он кивнул в ответ и тут же вскинул руку в протестующем жесте.

— Ни слова больше, молодой Орм! Ничего не говори. Это просто женщина на великолепном коне… и только. Что касается Хильд, она мертва. Давным-давно! И не стоит снова воскрешать ее. Во всяком случае, не сейчас.

— Значит, говоришь, просто женщина? — повысил я голос (страх породил во мне волну гнева). — С рунным мечом, в точности похожим на мой собственный? Ты же видел, как он разрубил добрую норманнскую сталь! О чем ты говоришь, Финн Лошадиная Голова?

— Да пошел ты, Орм, сам знаешь куда! — Финн яростно тер лицо и бороду одной рукой (что всегда служило у него признаком замешательства и злости). — И ты, и вся твоя родня… Говорю тебе: это не Хильд! Пойми же наконец, Убийца Медведя, Хильд мертва. Она умерла много лет назад. Ты же сам видел, как эта ведьма погибла в гробнице Атли!

Я ничего не ответил. Здравый смысл боролся во мне со страхом. Мысли о Хильд беспрестанно крутились в моей голове — неотвязные, словно морские чайки, которые бесконечно орут и осаждают, пока не бросишь им рыбьей требухи.

— Знатный был конь! — вмешался в разговор подошедший Абрахам. — Не иначе как небесный скакун. Вот уж не думал, что когда-либо доведется его увидеть.

— Как ты его назвал? — заинтересовался Оспак.

За его спиной раздался заунывный плач — это Хекья обнаружила тело Скирлы. Женщины были как сестры: еще в детстве вместе попали в плен и много лет прожили у Торгунны с Тордис, оставаясь неразлучными.

— Небесный скакун, — повторил Абрахам, оттесняя меня от плачущих женщин. — Водятся они в дальних восточных землях, я о них только слышал. Рассказывают, будто шкура у них золотисто-медного цвета, а когда вспотеет, блестит, словно металлическая. Кони эти ценятся буквально на вес золота — за каждого дают столько золота, сколько он сам весит. От язычников-степняков я слыхал, будто иногда у этих скакунов выступает кровавый пот. Что, по их мнению, доказывает небесное происхождение коней.

— Кровавый пот? — недоверчиво переспросил Иона Асанес.

А я снова посмотрел на свою перепачканную левую руку — ту самую, которой я уперся в мощный медный бок коня. На ней до сих пор виднелись кровавые пятна. Финн тем временем отошел к женщинам. Я слышал, как он тихонько ворчит на причитающих Торгунну и Тордис.

— Именно так, — подтвердил Абрахам. Затем повернулся ко мне и объявил: — Добрыня хочет видеть тебя, немедленно. Похоже, сегодня нас ждет еще одна напасть.

Еще одна наша напасть стояла на высоком земляном валу, окружавшем городище, и нахально ухмылялась нам из-под спутанной гривы соломенных волос. Одной рукой парень опирался на промороженные бревна укрепления, а в другой вертел мощный боевой топор на длинной ручке — так, что лезвие сурово поблескивало в скупых лучах заходящего солнца. С кривой, насмешливой улыбкой он нараспев произнес:

Дорог огонь

тому, кто с дороги,

чьи застыли колени;

в еде и одежде

нуждается странник

в горных краях[6].

Судя по его выговору, он вряд ли был из чистокровных норманнов. Скорее всего, из балтийских славян. Тем более удивительно, что он на память читает «Речи Высокого». Что ж, следовало признать: по части образованности этот белобрысый верзила выгодно отличался от своих недалеких товарищей. Ему бы еще чуточку гостеприимства и благожелательности… Увы, парень явно не собирался проявлять ни одно из этих похвальных качеств (и доказательством тому его издевательские стихи).

В тот миг, когда мы с побратимами приблизились к укреплениям, незнакомец как раз говорил юному князю Владимиру:

— Я тут подумал и решил, что нет, не стоит открывать вам ворота. Вы, конечно, сослужили мне неплохую службу, отогнав прочь ненормальных бабенок. Но это недостаточная плата за теплый ночлег и сытную еду. Тем более что и места здесь впритык — хватает только для меня и моих людей.

— Много ж у тебя народу, как я погляжу, — ровным голосом произнес Добрыня. — Может, назовешь точное число? Тогда б мы могли подсчитать и решить, сколько наших людей можно подселить в крепость. Так, чтобы не стеснить и не объесть вас.

— Напрасно стараешься, дядюшка Добрыня, — хмыкнул незнакомец, решительно растирая покрасневший от холода нос. — Не такой я дурак, чтобы все тебе выложить. Ясно же, что ты пытаешься выведать, насколько мы сильны. Да только это не важно, новгородец. Поскольку мы здесь, а вы там, под стенами. И я в любом случае не собираюсь впускать вас внутрь. Так что можешь считать, что мы достаточно сильны.

— Ты знаешь, кто я такой? — надменно спросил Владимир своим высоким мальчишеским голосом.

Человек на валу снова насмешливо заулыбался.

— Как не знать! — сказал он. — Ты юный князь Владимир. А еще я знаю, что твой отец мертв, а сам ты забрел слишком далеко от своего Господина Великого Новгорода. Следовательно, находишься в гораздо худшем положении, чем я. Тебе отовсюду грозит опасность… и в том числе, со стороны твоих единокровных братьев. И вот что я тебе скажу, малец: напрасно ты не послушался дядьку Добрыню. Ведь он наверняка отговаривал тебя шляться по степи и советовал вернуться домой.

Владимир вспыхнул, как маков цвет, и гневно дернул поводьями. И то сказать, удар пришелся в самую точку. Что называется, не в бровь, а в глаз. Конь, чувствуя гнев хозяина, принялся пятиться. Видя такое дело, Добрыня решил прийти на помощь попавшему впросак племяннику.

— Обсудим позднее, — предложил он, коснувшись плеча Владимира.

Тот стремительно обернулся и выкрикнул срывающимся голосом:

— Не смей ко мне прикасаться! Ты слышишь? Никогда.

Не ожидавший такого поворота Добрыня отпрянул. Несколько мгновений он колебался, затем склонился в почтительном поклоне. Парень, наблюдавший за этой сценой сверху, громко заржал, а мы все почувствовали досаду оттого, что наш князь ведет себя, как избалованный мальчишка. Один лишь Добрыня оставался спокойным, как незамутненная гладь пруда.

— Как скажешь, княже, — негромко промолвил он, — только дозволь все же слово молвить. По мне, нет смысла толковать с этим глупцом. Он минуту назад ясно показал, что смерть на колу предпочитает вежливой беседе с нами. Так пусть получит свое… Не станем его разочаровывать.

Однако Владимир никак не мог успокоиться. Натянув поводья, он усмирил лошадь и снова обернулся к человеку на валу.

— Отлично! — пропел он мелодично. — Ты знаешь, кто я такой, но я-то тебя не знаю. Назови свое имя, чтоб я мог начертать его на колу, который вгоню в твою задницу.

— Зовут меня Фарольвом, — уже серьезно, без улыбки ответил дерзкий незнакомец, — и вот что я тебе скажу, юный князь. Я знаю не только тебя, но и того человека, что стоит рядом с тобой. Полагаю, это Орм Убийца Медведя?

Я вздрогнул, услышав свое имя, да еще в сочетании со старым прозвищем. В устах незнакомца это обращение прозвучало насмешкой. Тем более что сопровождалось издевательским поклоном.

— Ламбиссон много рассказывал о тебе, — сказал Фарольв. — Но еще больше я узнал от того полоумного коротышки, у которого все лицо обезображено шрамами.

— Ну, тогда ты знаешь достаточно, — ответил я. — Может, тебе также известно, где сейчас Ламбиссон?

— Ушел, — весело ответил верзила. — Смылся и увел с собой твоего пустоголового друга. Думаю, сейчас они оба мертвы — эти бешеные оскопительницы мужчин поскакали следом за ними. Оставили небольшой отряд под стенами крепости — на тот случай, если нам хватит дурости высунуться наружу и попросить их о медленной и мучительной смерти.

— Мужененавистницы ушли, — сказал я, тщательно подбирая слова, — зато мы здесь. С твоей стороны было бы разумно преклонить колено перед князем и отпереть ворота. Мы не степные воительницы и не станем ждать, когда ты выйдешь наружу.

— Не обижайся, ярл Орм, но я вряд ли воспользуюсь твоим советом, — серьезно ответил Фарольв. — Хотя скажу честно: я обдумывал такую возможность. Насколько я понимаю, вы с князем охотитесь за той же самой добычей, что и Ламбиссон. Спору нет, ты могуч, Орм, хоть и выглядишь сейчас несколько… приниженным. Однако готов спорить, что при всей твоей мощи тебе не пройти через закрытые ворота.

— Так, значит, вы с Ламбиссоном расстались, — сделал я очевидный вывод.

Он кивнул с беззаботной улыбкой, и мне стало как-то не по себе. Уж слишком самодовольным выглядел этот парень. Весь прямо лоснился — словно хорошо отделанная рукоять меча. Все остальные внимательно прислушивались к нашему разговору. Я видел, как они дружно переводят взгляд с меня на него и обратно — будто присутствовали при захватывающем поединке-хольмганге.

— И кто же кого предал: ты его или он тебя? — я спрашивал, а сам тем временем пытался увязать воедино обрывки мыслей, крутившихся у меня в голове. — Впрочем, не важно… Главное, что теперь ты сам себе хозяин. И, тем не менее присоединиться к нам не желаешь. А это означает, что у тебя имеются собственные планы. Коли ты ищешь серебро, значит, намереваешься сам двинуться в сторону гробницы Аттилы…

И тут наконец в голове у меня что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Я так и замер с открытым ртом. Ну конечно, как же я сразу не догадался! Этот чертов Фарольв знал, куда надо идти… или думал, что знает. И уверенность эту он мог обрести одним-единственным способом — если выбил из кого-то нужные сведения. Из кого-то… А поскольку я знал, что Коротышка Элдгрим находится в руках у Ламбиссона, то остается…

Наверное, все эти мысли отразились на моем лице, потому что Фарольв рассмеялся и махнул кому-то рукой. По его знаку несколько лохматых хирдманнов привели Обжору Торстейна. Вернее сказать, не привели, а притащили, поскольку тот болтался в их руках бескостным мешком. Они поставили Обжору на краю вала и задрали голову, чтоб я мог полюбоваться. У меня едва не вырвался стон. То, что когда-то было лицом моего побратима, теперь представляло собой дикое месиво. Сплошной кровоподтек, на котором поблескивали знакомые глаза Торстейна.

— Хейя, Орм, — невнятно произнес он сквозь разбитые и опухшие губы. — Что привело тебя сюда?

Но прежде чем я успел что-либо ответить, Фарольв мотнул головой, и его подручные уволокли Торстейна обратно. Особо они не чинились: я слышал глухие удары — безвольное тело побратима пересчитывало ступеньки укрепления.

— А теперь убирайтесь восвояси! — распорядился Фарольв. — Иначе я прикажу перерезать ему глотку и вывесить тело на валу.

Краем глаза я видел застывшее, побелевшее лицо Владимира и ощущал напряжение, исходившее от юного князя. Рядом с ним, конечно же, Добрыня, Сигурд и остальные. Их я не видел, но знал: все стоят и ждут, что я скажу или сделаю. А потому я не стал ничего говорить. Мне требовалось время, чтобы подумать. Фарольв, несомненно, считает, что очень ловко все обставил: обеспокоенные судьбой своего побратима, мы не посмеем перечить. Что скажет, то и сделаем. Так оно, пожалуй, и случилось бы, если б под стенами крепости стояло одно лишь Обетное Братство. Но беда в том, что мы были не одни. Кроме нас, здесь находилась целая куча людей, которым не было решительно никакого дела до Обжоры Торстейна. Пусть ему хоть трижды перережут глотку, они и пальцем не пошевельнут. Взять того же Владимира… Мальчишка вне себя от гнева и ни о чем, кроме мести и окровавленных кольев, думать не может. Уверен: если б он сейчас не сидел верхом, то в ярости топал бы ногами и визжал, как недорезанный поросенок. Нет, на милосердие юного князя рассчитывать не приходилось. Этот даже запахом своего дерьма не поделится ради спасения нашего побратима.

Что касается Фарольва, тот явно блефовал. Хотел убедить нас, что при помощи меча и каленого железа сумел развязать язык Торстейну. Якобы уже выведал все, что хотел, и теперь легко может пожертвовать пленником. Но я-то знал: Обжоре, по сути, нечего рассказывать — он не знает дороги к могильнику Атли. Конечно, под пыткой человек может наговорить чего угодно. Но стоит ли придавать значение таким признаниям?

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове. После чего я молча развернулся и пошел прочь. Нам было не о чем разговаривать с Фарольвом — все и так уже сказано. Вернее, это я так думал. Однако Финн придерживался иного мнения. В тот самый миг, когда Фарольв тоже повернулся, чтобы уйти, мой побратим громко произнес:

Муж неразумный

все знает на свете,

в углу своем сидя;

но не найдет он

достойных ответов

в дельной беседе.

Это была еще одна строфа из того же произведения, что ранее читал Фарольв. Причем прозвучала она как нельзя более к месту. Воистину, лучшего ответа наглецу и не придумаешь. Ай да Финн! Кто бы мог подумать, что он способен на такое? Я даже застыл на месте от удивления. И не я один — мы все сначала недоуменно хлопали глазами. Таково уж свойство «Речей Высокого». Далеко не сразу проникают они в ум простого человека. Подобно тому, как добрая горячая похлебка не мгновенно согревает озябшего путника — надо подождать, пока она просочится в кишки, — так и мудрость Одина требует некоторого времени для осмысления. Зато уж когда до нас дошла суть сказанного, мы страшно развеселились: раздались громкие приветственные крики и звон мечей о щиты.

Другое дело, что Фарольв так и не понял причины нашего ликования. Он лишь озадаченно нахмурился и пожал плечами. Как справедливо заметил Сигурд, надо быть членом Обетного Братства, чтобы думать и чувствовать, как мы.

Так или иначе, мы собрались на совет вокруг жалкого костерка, которому так и не удалось растопить лед на наших усах. Обсуждение открыл воевода новгородской дружины.

— Мои парни привыкли сражаться верхом, — заявил Сигурд. — Я, конечно, могу послать их на штурм пешими, но боюсь, толку будет немного. Да и кольчуги их тяжеловаты для такого.

— Но у них же есть луки, — напомнил Добрыня. — Дружинники могли бы стрелять из укрытия, пока остальные лезут через стены. Хотя Сигурд прав: они все же в первую очередь конные воины.

Да к тому же не слишком хорошие, мрачно подумал я про себя. Достаточно вспомнить, как бесславно повели себя дружинники во время нападения степных амазонок. Таким образом, вся надежда на моих побратимов. Задача, надо сказать, не из легких. Городище основательно защищено от набегов хазар и печенегов. Укрепление включало в себя мощный земляной вал, увенчанный высоким палисадом из грубо оструганных бревен. Высота всего сооружения превышала два человеческих роста. То есть, чтобы взобраться наверх, требовались лестницы, а древесина для их постройки у нас отсутствовала. Единственные деревья, до которых можно было добрести пешком, — хилые, корявые березки, возле которых мы ночевали прошлой ночью.

— Можно разломать пару повозок, — задумчиво произнес Сигурд.

Однако Владимир, укрывшийся под кучей меховых накидок (один лишь красный нос выглядывает), решительно отверг его предложение:

— Ни в коем случае! На чем, интересно, мы повезем наши сокровища, если сейчас разломаем все повозки?

Ну что тут скажешь? Мальчишка, одно слово… Тягостное молчание нарушил Добрыня. Он основательно откашлялся, а затем подвел итог:

— Итак, перебраться через стены мы не можем. Ворота снести тоже не выйдет. Для этого потребуется хороший таран, а древесины у нас нет. Что же делать?

Я и сам мучился тем же вопросом. Все было бы просто, когда бы не Обжора Торстейн. Мы бы развернулись и ушли восвояси. Но поступить так со своим побратимом я не мог. Клянемся на кости, крови и железе… Вот мы и сидели молча вокруг костра. Маленький Олав, за последние дни превратившийся в неизменную тень Владимира, задумчиво ворошил поленья, высекая сноп искр в ночной тьме. По крепостному валу ходили дозорные, громко перекликаясь и топая ногами, чтобы согреться.

— Мы подожжем ворота, — наконец сказал юный князь. — Против огня им не устоять.

— И как мы это сделаем? — поинтересовался я. — Дерево настолько промерзло, что без масла не загорится. У нас есть масло?

Масла тоже не было.

— Ну, тогда предложи что-нибудь получше, — сердито проговорил Владимир. — Тебе нечего сказать, поскольку ты не хочешь брать крепость. А не хочешь, потому что…

Договаривать он не стал. Видать, понял, как прозвучали бы его слова, и поспешил прикусить язык. Князь нахохлился, спрятав недовольное лицо в меха.

Ну, да, я боялся идти на штурм крепости, поскольку понимал: это означает верную смерть для Обжоры Торстейна. Как только Фарольв поймет, что все для него кончено, он, скорее всего, убьет заложника. С другой стороны, если мы будем действовать быстро…

Я почувствовал, что мороз пронял меня до самых печенок, и поднялся с места. Смахнул сосульки с бороды и пошел прочь, ощущая взгляды на своей спине. Уже в двух шагах от огня холод становился нестерпимым, поэтому я поспешил туда, где светился костер, разведенный побратимами. Устроились они под небольшим вадмалевым навесом, натянутым возле одной из повозок. Хоть какое-то укрытие от пронизывающего ветра. За спиной я слышал приглушенный бас Добрыни: наверняка тот увещевал племянника, объясняя, как они нуждаются в Обетном Братстве и лично в ярле Орме.

— Да пошли все! — в сердцах бросил я вслух.

На душе у меня было скверно. Я искал и не находил выхода из сложившейся закавыки. И снова — далеко уже не в первый раз — гадал: что же за игру затеял хитроумный Один?

— Итак? — вскинул на меня глаза Финн. — Что их княжеское величие надумало?

Я пересказал свою беседу с новгородцами, и Квасир невнятно заворчал. Торгунна, женщина решительная и здравомыслящая, высказала то, о чем я даже боялся думать. Она прямо заявила, что надо уносить отсюда свои задницы. Я ожидал, что Финн будет резко возражать, но он почему-то промолчал. Просто сидел и глядел на языки пламени.

— А мы можем так поступить? — заинтересовался Оспак. — Наверняка эти здоровенные поганцы из Сигурдовой дружины нас догонят. Они же едут верхами. Куда нам от них уйти…

— Пусть догонят, их встретит добрая секира, — запальчиво произнес Гирт, который носил с собой именно такое оружие.

— Точно! — поддержал Рыжий Ньяль. — Орошенный кровью меч легко находит свою цель, как говаривала моя бабка.

— Ага… А, как известно, человек с отрубленной ногой далеко не убежит, — вмешался Хленни Бримили.

Рыжий Ньяль нахмурился, обдумывая услышанное.

— Даже хромой побежит, коли приспичит, — наконец изрек он.

Мнения на сей счет разделились, и возле костра завязался горячий спор. Торвир положил конец трепу, сердито сплюнув в огонь.

— Я пришел сюда за серебром, — прорычал он. — Плохо уже то, что нам придется делиться со всеми. Так неужто мы вообще уйдем с пустыми руками — после всего, что пришлось вынести? Именно так сказала бы моя старая бабка… окажись она тут.

Со всех сторон раздался одобрительный гул голосов.

— Мы что, собираемся раздавать наши сокровища? — выступила из темноты Торгунна.

Говорила она негромко, но взгляд темных глаз был требовательным и непримиримым.

— Тогда за каким чертом мы сюда притащились? — возмутился Оспак.

— Чтобы спасти кое-чьи задницы от заостренного кола, — проворчал Хаук Торопыга. — А именно, свои собственные.

— Да, но… — начал возражать Оспак, но тут в разговор вмешался обычно молчаливый Гизур.

— Никаких «но», — резко оборвал он Оспака. — Сокровище теперь принадлежит Владимиру. Такова цена, которую нам пришлось заплатить за меткий удар топором маленького паршивца по имени Олав Воронья Кость.

— Черта с два оно принадлежит Владимиру! — запальчиво крикнул Гирт. — Это наше сокровище!

— Наше сокровище… — неожиданно передразнил Финн. — О каком нашем сокровище ты толкуешь, Гирт Стейнбродир? Ты слишком поздно явился к этому пиршественному столу.

— Ну да… может быть, — нехотя признал Гирт, но тут же возмущенно добавил: — Как бы то ни было, а я такой же член Обетного Братства, как и ты, Финн Лошадиная Голова! И в этой проклятой степи моя задница мерзнет не меньше твоей.

— Да? А как насчет того, чтобы поджаривать задницу в Серкланде? — ехидно прищурился Хаук. — Где ты был шесть лет назад, когда нам пришлось сражаться под стенами Саркела? А ведь мы с тех самых пор охотимся за сокровищами Атли!

— Где я был тогда, не имеет значения, — твердо ответил Гирт. — Важно, что сейчас я здесь. И я, и все остальные… И вот что я тебе скажу, Хаук Торопыга: без нас ты бы до сих пор копался в курином помете в Эстергетланде.

— Не будем ссориться, парни, — попытался увещевать Рыжий Ньяль.

Но Хаук, похоже, разозлился не на шутку, так что добровольному миротворцу тоже досталось.

— Как? И это все? — вскинулся Хаук. — А где же очередная премудрость от твоей старой бабки, Рыжий Ньяль? Разве она ничего не скажет на сей счет: спорить или не спорить из-за такой безделицы, как все серебро мира?

Рыжий Ньяль растерянно пожал плечами, на что торжествующий Хаук изрек:

— А как насчет этого: заведи ссору со свиньей — весь перепачкаешься в свином дерьме?

Среди слушателей раздались одобрительные смешки. Чувствуя поддержку, Хаук намеревался продолжить ссору. Как водится, мнения тотчас разделились: кто-то встал на сторону Рыжего Ньяля, остальные поддерживали Хаука. Дружеская перепалка грозила перерасти в грандиозный скандал, и я поспешил положить ей конец.

— Это не наше серебро, — сказал я, дивясь людской непонятливости (неужто я единственный вижу все в истинном свете?). — Тем более, не князя Владимира… И даже не Аттилы. Сокровище принадлежит Одину, и он дарует его тому, кого посчитает наиболее достойным.

Я смотрел на своих людей, и все они — один за другим — отводили глаза в сторону.

— Клянемся на кости, крови и железе, — медленно произнес я. — Может, кто-нибудь забыл, так я напомню: наш побратим Обжора Торстейн в руках у врагов. И мы не можем просто сбежать и оставить его помирать.

После моих слов воцарилась гнетущая тишина. Ибо — хочешь не хочешь — в словах этих заключалась холодная и беспощадная правда. Молчание прервал Финн. Оторвавшись, наконец, от созерцания огня, он промолвил:

— Ну, что ж, всему свое время. Вначале надо решить, как пробраться в крепость. Не стоит торопиться со вторым шагом, пока не сделаешь первого… как сказала бы моя старая бабушка.

— У тебя никогда не было бабушки, — возразил Рыжий Ньяль.

— На самом деле была, — сказал Финн. — И, кстати, слыла очень умной и сведущей женщиной. Всегда заранее чувствовала, кому суждено вскоре умереть. От нее я узнал, что, ежели какой-нибудь сон снится три раза подряд, он обязательно сбудется.

— Такое впечатление, будто Олав Воронья Кость заговорил, — проворчал Квасир. — Может, ты тоже приходишься ему дядюшкой? Если так, прими мои соболезнования.

— А твоя очень умная бабушка случайно не рассказывала, каким образом перебраться через крепостную стену или же проникнуть в запертые ворота? — ехидно поинтересовался я, и все тут же умолкли, словно рты им зашили суровой ниткой.

— Ну, так что молчите? — потребовал я, чувствуя, как добрый десяток взглядов скрестился на моей гривне ярла (они смотрели до тех пор, пока у меня не возникло ощущение, будто эта чертова гривна впечаталась мне в грудь). — Шуточки шуточками, а задача остается. Нам по-прежнему нужно попасть внутрь. А потому, если у кого есть умные мысли на сей счет — милости просим.

Первым делом, конечно же, предложили таран и лестницы. Пришлось объяснять, почему старые испытанные способы не годятся. Затем Иона Асанес припомнил, как мы однажды использовали перевернутую телегу — сначала, пока бежали к воротам, для прикрытия, а затем уже в качестве тарана. Идея была совсем не плоха, но и ее пришлось отвергнуть. Во-первых, сомнительно, чтобы у нас (в нашем нынешнем состоянии) хватило сил дотащить на себе тяжелую повозку до крепостных ворот. А во-вторых, не факт, что она не рассыплется при первом ударе.

Квасир в обсуждении не участвовал. Он долго сидел молча, затем, наконец, зевнул, потянулся и проговорил:

— Если мы не можем перелезть через стену и пройти в ворота… значит, придется перелезть через ворота.

Все так и застыли с открытыми ртами. Те, что сидели подальше, стали переспрашивать: что там такое Квасир изрек? Когда им пересказали, они точно так же принялись непонимающе хлопать глазами. Пришлось Квасиру громко и внятно объяснить, что именно он имел в виду. И тут уж всем стало ясно: пока мы языками мололи, наш побратим сидел и думал.

Мы подробно рассмотрели предложенный план, выискивая в нем возможные изъяны, и в конце концов вынуждены были признать, что одноглазый Квасир видит лучше других — тех, у кого по два глаза.

Потом я отправился к Добрыне и рассказал, что мы надумали.

— Вы сможете это сделать? — недоверчиво спросил старый новгородец.

— У нас нет выбора, — твердо ответил я. — Мы же Обетное Братство.

Ох, как же я в тот миг был рад, что они не могут заглянуть мне под одежку и увидеть мой подведенный живот и съежившиеся от страха ятра. Оставалось лишь надеяться, что выглядел я в достаточной степени уверенно.

Добрыня обменялся взглядом с Сигурдом. Затем оба посмотрели туда, где, завернувшись в кучу мехов, спал юный князь Владимир. Рядом с ним, как всегда, сидел нахохлившийся Олав. После краткого раздумья дядька Добрыня устало кивнул. Отлично! Главное согласие получено. После чего мы втроем — я и оба княжеских столпа — уселись возле огня и принялись обсуждать подробности. Добрыня и Сигурд долго ходили вокруг да около, осторожно пытаясь выведать, не держу ли я какой обиды на Владимира. А ну как в ответственный миг я решу сбежать от них или — еще того хуже — учинить в отместку какую-нибудь каверзу?

У меня не было причин поступать подобным образом, и я решил облегчить им задачу.

— Князь подарил нам жизнь, — заговорил я, не отрывая взгляда от языков пламени. — В благодарность я решил поддержать его в трудную минуту — когда тучи над его головой сгущаются, а небо, того и гляди, рухнет. И хоть я не давал Владимиру никакой клятвы (а в моей жизни лишь одна клятва — перед товарищами по Обетному Братству), я все еще подпираю своим плечом падающие небеса юного князя. И отходить в сторону не собираюсь.

Некоторое время оба советника Владимира молча обдумывали мои слова. В наступившей тишине было слышно, как шипит и плюется огонь, добравшийся до очередного мерзлого полена. Затем Добрыня прочистил горло и высказался:

— Мальчику не повезло: преждевременная смерть отца вынудила его слишком рано взяться за кормило власти. Владимир оказался не готов к такому, но он быстро взрослеет и еще быстрее учится. Поверь, ярл Орм, недалек тот день, когда ты станешь гордиться своей дружбой с князем Владимиром.

Я кивнул, а про себя подумал: наверное, так и будет. При условии, что нам обоим удастся пережить нынешнюю зиму. Когда я сказал об этом вслух, Сигурд невесело ухмыльнулся (кожа вокруг его искусственного носа собралась складками и мгновенно побелела) и сказал:

— За свою жизнь я постиг одно: оказывается, существуют люди, рожденные для величия. Владимир — один из них, маленький Олав — другой. Так что можешь не сомневаться: уж они-то выживут.

Ну, да, подумал я. Даже если всем остальным ради этого придется подохнуть. Я посмотрел на Олава, который сидел как раз напротив меня, по ту сторону кострища. Заметив мой взгляд, мальчишка улыбнулся в ответ. В отблесках огня зубы его казались багрово-красными, будто он только что оторвался от окровавленной жертвы. И мне подумалось: при всей своей полудетской жестокости и несмотря на владение темной магией сейд, Олав всего-навсего маленький мальчик — очень напуганный и одинокий. Да, за последнее время у него появился могущественный дядя Сигурд… а также далекая незнакомая родня. Но это не избавляет его от внутреннего одиночества. На всю жизнь Воронья Кость так и останется прикованным к грязному нужнику Клеркона, где он сидел в тщетной надежде на спасение.

Рядом спал юный князь Владимир. Вот он перевернулся на другой бок, тихонько застонал во сне. Еще один маленький и беззащитный ребенок. Ему тоже выпала нелегкая судьба. Тяжело это — жить без отца, без его совета и ласки. Не имея возможности услышать простые (и такие необходимые) слова, которые все отцы говорят своим сыновьям. Уж мне-то не надо рассказывать, каково расти безотцовщиной. Возможно, по этой причине я и решил поддержать юного князя.

Той ночью мне приснилась Хильд. Так звали женщину, которая давным-давно привела нас к гробнице Аттилы. В тот раз она вместе с нами спустилась в подземелье, и там ее охватило безумие. Впрочем, возможно, это было не безумие, а одержимость. Вполне вероятно, что в Хильд вселился призрак мертвой невесты Аттилы. Если верить легенде, девушка эта происходила из германского племени и убила Аттилу во время первой брачной ночи. За что ее похоронили заживо, приковав к трону, на котором покоился мертвый владыка.

Хильд приснилась мне такой, как я видел ее в последний раз: волосы развеваются, подобно живым черным змеям, в руке светящийся меч, как две капли воды похожий на мой собственный. Выкрикивая проклятия в мою сторону, Хильд медленно пятится в темноту, а вокруг нее поднимается вода, заливающая гробницу Атли.

Что бы ни говорил Финн, я знаю: Хильд — или некий ее призрачный двойник — воскрес и сейчас идет по моему следу. Это он рыщет по заснеженной степи во главе отряда амазонок — собственного Обетного Братства Аттилы. И не будет нам покоя, пока мы не откажемся от идеи овладеть сокровищем мертвого вождя гуннов.

Утро следующего дня встретило нас все тем же пронизывающим ветром и лютым морозом. Было настолько холодно, что люди никак не могли проснуться. Любая попытка открыть глаза оканчивалась тем, что вы снова неотвратимо соскальзывали в свой крошечный выстуженный мирок. И было совершенно безразлично, что вокруг — ночь, раннее утро или же поздний день.

Наконец самый бодрый из нас поднялся и принялся будить остальных. Человеком этим оказалась Торгунна. И хотя двигалась она на негнущихся ногах, ей все же хватило сил растолкать меня и воззвать к моему чувству ответственности.

Кое-как поднявшись на ноги, я первым дело сколол ледяную корку, за ночь образовавшуюся на одежде и волосах. Затем двинулся в обход лагеря, ориентируясь на небольшие заснеженные холмики, которые еще вчера вечером были живыми людьми. Над каждым таким сугробом пришлось изрядно потрудиться: рыча и проклиная все на свете, я пинал до тех пор, пока ледяной кокон с треском не раскалывался.

Мало-помалу люди пробуждались, сонными и тяжелыми, словно река, скованная льдом. Двоих так и не удалось добудиться (благодарение богам, это оказались не мои побратимы) — они замерзли насмерть, да так и остались лежать застывшими, безжизненными кучами, напоминавшими обломки кораблекрушения. Нам даже не удалось разогнуть бедняг и придать им приличествующий вид. О том же, чтобы снять с них доспехи, оружие или какие-то ценные вещи, и речи не шло.

Рев Стейнссон полез в свой сундучок в поисках дополнительной теплой одежды и вытащил оттуда кусочки олова, которые всегда таскал с собой для лудильных работ. Мы долго рассматривали серый порошок, в которые превратились оловянные ленты под действием мороза. Да уж, такое я видел впервые!

Развели костры, растопили снег в котлах и приступили к раннему завтраку. Я наскоро проглотил порцию овса, вымоченную в кипятке — лошадей покормили тем же — и занялся проверкой боевого снаряжения. К тому времени, как красный диск солнца показался из-за кромки горизонта, мы худо-бедно подготовились к выступлению. Правда, вряд ли кто-то назвал бы нас грозной ратью. Со всех сторон меня окружали окоченевшие люди с пустым взглядом и заиндевевшими бородами. Лица были усеяны капельками влаги, которая стекала из-под шлемов — лишь для того, чтобы снова замерзнуть на морозе. Честно говоря, мне и самому не верилось, что наше воинство добредет до крепостных ворот… не говоря уж о том, чтобы их штурмовать.

А хуже всех приходилось группе Избранных, к коим относился и я — Орм Убийца Медведя. В соответствии с принятым планом нам пришлось раздеться чуть ли не догола. Мы сняли с себя поддоспешники и многочисленные вадмалевые обмотки, которыми спасались от обморожения, и остались в одних тонких рубахах. Легкие штаны, башмаки и шлемы дополняли наше одеяние. Вот уж теперь нельзя было пожаловаться, что холод исподволь просачивается в каждую щелочку. Куда там! Мороз накинулся на нас, как голодный лютый зверь. Он глодал и терзал, пока мы, выбивая зубами дробь, шагали по заснеженному полю. Согревало лишь ожидание предстоящей схватки. Когда бы не этот жар, поднимающийся из глубины души накануне сражения и знакомый каждому воину, мы бы в первые пять минут превратились в посиневшие бездыханные трупы.

Впереди ехал Добрыня с племянником. Сегодня юный князь красовался в серебряных доспехах и шлеме с пышным султаном. Выглядел он просто роскошно — уменьшенная копия настоящего конунга. Сигурд возглавлял конный отряд. Мы кое-как насобирали шесть десятков боевых коней, способных вынести вес всадника в полном вооружении. И вот теперь отряд из шестидесяти всадников двигался по широкой дуге, направляясь к дальним воротам крепости. Они нисколько не таились, да это было бы и затруднительно посреди голой степи. Напротив, мы хотели создать впечатление, что именно туда будет нацелено острие штурма, и таким образом оттянуть основную массу защитников крепости от ближайших малых ворот. Олав сопровождал дядьку и выглядел при этом очень довольным: он весело помахал нам, проезжая мимо.

Остальная часть дружины следовала пешком с расчехленным оружием. Приблизившись к крепости, мы остановились и заняли оговоренные места. На передних позициях стояли мы с побратимами, за нами выстроились дружинники с луками наготове. Крепость находилась на расстоянии, едва превышавшем дальность полета стрелы, и мы слышали все, что происходило внутри. Сейчас оттуда доносился нестройный гул голосов и перестук плотницких молотков. Это меня встревожило: если защитники крепости наглухо приколотят брус к воротам, наша задача сильно усложнится.

— Подходящее утро, чтобы достойно умереть, — громко сказал Владимир.

Я промолчал. Подобное высказывание наверняка понравилось бы его отцу, князю Святославу, но не мне. Это не те слова, которые надо говорить насмерть замерзшим людям перед началом сражения. К тому же я вообще боялся разомкнуть сжатые челюсти, ибо зубы мои немедленно начинали выбивать громкую дробь.

— Пора начинать, — объявил Добрыня.

— Точно, — согласился Владимир и вскинул свое игрушечное копье.

В следующее мгновение оба они — и дядька, и племянник — загородились щитами, пришпорили лошадей и поскакали к воротам.

Можно в чем угодно упрекать Владимира — и позже, когда он повзрослел и вошел в силу, многие так и делали, — но вот в храбрости юному князю не откажешь. Идея совершить вылазку к воротам крепости принадлежала Добрыне: старый лис хотел выяснить, много ли лучников затаилось по ту сторону ворот. Как я узнал позже, изначально планировалось, что поедет один Добрыня. Всего-то и дел, что доскакать галопом до крепости, воткнуть копье в ворота — традиционное предупреждение «пощады не будет» — и стремглав умчаться обратно, на безопасное расстояние.

Владимир настоял на своем участии, проявив при этом поистине княжескую проницательность. Он совершенно верно рассудил, что подобный поступок искупит (а возможно, и сотрет из памяти) его недавнюю оплошность, когда он от злости потерял лицо и пал во мнении своих подданных.

Итак, юный князь вихрем промчался до ворот крепости, с размаха воткнул в них свое копье и прокричал высоким мальчишеским голосом: «Иду на вы!»

Ого, вот это безошибочный ход! Недаром вся дружина ответила своему князю восторженным ревом. Иду на вы, то есть выступаю против вас. Таков был боевой клич князя Святослава, которым он обычно предупреждал врагов о нападении. Бородатые дружинники так орали, что их возбуждение передалось Обетному Братству. Кровь взыграла в жилах побратимов, они тоже принялись выть по-волчьи и колотить мечами в щиты. Пыл нашего воинства заметно вырос.

Что касается результатов проверки, то вдогонку бесстрашной парочке вылетело всего несколько разрозненных стрел, которые упали далеко за их спинами. И вот уже Владимир с Добрыней в своем стане. Бедные взмыленные лошади едва переводят дыхание, а им хоть бы что. Довольный и возбужденный Добрыня обернулся в мою сторону.

— Ну что, ярл Орм? — воскликнул он, блестя глазами. — Мы свою часть отыграли. Теперь ваш черед.

Я немедленно почувствовал, как мучительный спазм свел мои внутренности в тугой комок. Да, я страшился того, что нам предстояло сделать, но отступать было поздно. Мои побратимы стояли наготове, а я тщетно искал слова для напутственной речи. На ум ничего не шло. И тут всемогущий Один подал знак: из-за крепостных стен до нас донесся собачий лай. Только тот, кто замерзал и голодал в степи, способен оценить значение этого звука. У них там была СОБАКА! Живая, не съеденная… Если мы возьмем крепость, то на сегодня будем обеспечены едой. Потому что собака эта по праву принадлежит нам, оголодавшим членам Обетного Братства. Вот именно такие слова я и сказал своим побратимам, и этого оказалось достаточно. Головы запрокинулись вверх, и в утреннее небо полетел вой, от которого у большинства присутствующих волосы зашевелились на голове. Обетное Братство почуяло запах крови.

Резвой рысью мы припустили вперед под прикрытием щитов. Следом за нами двигались лучники и осыпали стрелами крепостные ворота. Слева от меня бежал Финн — краем глаза я отметил его оскаленную ухмылку. Так, за левый край можно не беспокоиться. Я скосил глаза вправо и увидел Оспака, который передвигался длинными неровными скачками. По мере приближения к воротам из наших рядов выделилась шестерка, которая и помчалась вперед. Трое из них несли большие прочные щиты.

Сами ворота были двустворчатыми в обрамлении мощной рамы из оструганной древесины. Земляной вал здесь по понятным причинам отсутствовал, так что высота оказывалась почти вдвое меньшей, чем везде. На самом деле ворота были не слишком высокими: всаднику пришлось бы пригнуться, чтобы проехать под ними. На этом и строился наш расчет.

Шестеро побратимов уже добежали и с размаха врезались в крепостные ворота. Над палисадом тотчас показались защитники городища, намеревавшиеся встретить наглецов калеными стрелами. Но вместо того они сами превратились в мишень для наших лучников. Стоило нескольким стрелам вонзиться в непосредственной близости от их лохматых голов, как защитники немедленно попрятались обратно. Путь был свободен. Шестеро разбились на пары и вскинули щиты на плечи. На середине ворот образовалось нечто вроде помоста. Наш выход.

— Клянемся на кости, крови и железе! — криво ухмыляясь, прорычал рядом Финн.

Они с Оспаком запрокинули головы и завыли не хуже бешеных псов. Три наших топора клацнули одновременно, дыхание с шумом вырывалось из раскрытых ртов. Несмотря на страшный мороз, я почувствовал, что вспотел (хотя ног своих по-прежнему не ощущал). Вот на этих нечувствительных обрубках мы и припустили вперед, выкрикивая на бегу что-то бессвязное и размахивая зазубренными топорами.

Нас выбрали как самых легких. Оспак не отличался высоким ростом, да и меня трудно было отнести к огромным бугаям. Финн, конечно, не вполне соответствовал требованиям, зато он совершенно зверел в драке. А для того, что мы собирались совершить, требовался хотя бы один безумец.

Набрав скорость, мы с разбегу взлетели на подставленные щиты и, помогая себе зазубренными топорами, полезли выше. Оскальзываясь на сглаженной временем древесине, я добрался-таки до вершины палисада, подтянулся и перевалился на ту сторону.

Приземлился я не слишком удачно — как раз на больное колено, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с приступом боли. Зато Оспак, как более легкий, взлетел на вершину палисада и, не задерживаясь на нем, спрыгнул вниз. Мгновение — и он уже на ногах. Финну с его немалым весом пришлось тяжелее, но он тоже справился со своей задачей: вонзил лезвие топора в верхушку деревянного ограждения, подтянулся и очутился на той стороне крепостного вала. Тем временем, насколько я мог слышать, очередная тройка Избранных взяла стену следом за нами.

Финн был великолепен. Он мягко, по-кошачьи приземлился рядом со мной и тут же бросился на ближайшего из защитников крепости. В каждой руке у него было по топору, которыми Финн вращал с невероятной скоростью.

— Открывай ворота, Орм! — прорычал он, не оборачиваясь.

Только я успел подняться, как рядом со мной шмякнулось чье-то тело. Торвир. Перекатившись и вскочив на ноги, он устремился дальше. Неподалеку приземлился еще один человек — Снорри Литтли. Этому повезло меньше: невесть откуда прилетевшая стрела пришпилила его ногу к земле. Снорри взвыл и, проклиная все на свете, принялся освобождать ногу. А Торвир уже прокладывал себе дорогу к правой привратной башне. Я видел, как он метнул топор в укрывшихся наверху защитников и начал карабкаться по лестнице.

Я повернулся к крепостным воротам и замер на месте. То есть с воротами-то все было в порядке: две деревянные створки, поперек них тяжеленный засов. Но с этого засова свисал распятый человек! Одна его рука была приколочена гвоздями к засову, ближе к правому столбу, а другая точно также крепилась к левой створке ворот. Обжора Торстейн висел поперек входа, истекая кровью и глядя на меня своими светлыми глазами, совсем потерявшимися на фоне разбитого и опухшего лица. Будь проклят этот Фарольв! Так вот что за стук молотков доносился из крепости.

— Открывай ворота, мать твою! — снова услышал я вопль Финна.

На него со всех сторон наседали защитники крепости, вооруженные кто топором, кто копьем. Краем глаза я успел заметить, как сверху свалился Рунольв Заячья Губа. Он, как был на четвереньках, бросился на помощь Финну. Чья-то еще голова появилась над кромкой палисада, но лица я разглядеть не успел.

Все мое внимание было приковано к Торстейну Обжоре. Вот его глаза встретились с моими. Они были голубыми и водянистыми, словно море летом. На разбитых в кровь губах появилась кривая усмешка, и Обжора подмигнул одним глазом. А возможно, это мне только причудилось, потому что второй его глаз совсем заплыл и скрылся среди ссадин и ушибов.

Сколько это длилось? Тогда мне показалось, не меньше недели… Хотя сейчас я понимаю, что промедлил всего лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести дыхание и поудобнее схватиться за рукоять топора. В следующий миг я метнул топор в его правую руку. Получилось не слишком хорошо: лезвие вошло в живую плоть наискосок и вместе с кистью руки отсекло часть предплечья. Что поделать, я не слишком искусно управляюсь с топором. Тем более что бросать мне пришлось с левой руки, на которой сохранилось всего три пальца.

Дальше я действовал, как в тумане. Просунул второй топор под запорную балку, и действуя, как рычагом, попытался приподнять толстенную перекладину. В тот миг мне показалось, что все произошло на удивление легко и быстро. Одно мучительное усилие, и балка — словно смазанная жиром — выскочила из петель. Ворота широко распахнулись, волоча за собой Обжору, все еще висевшего на приколоченной правой руке. Его левая кисть осталась на второй створке ворот. В тот миг я не задумывался, но позже понял: должно быть, сам Тор пришел мне на помощь и поделился своей немереной силищей. А как еще объяснить, что мне в одиночку удалось поднять огроменное бревно? По словам Финна, такое и двоим-то мужчинам не поднять… Так или иначе, а мышцы у меня потом болели несколько недель.

Но все это было потом, а в тот миг я ничего не ощущал. Все мое внимание было приковано к несчастному побратиму. Одной рукой я пытался как можно осторожнее вытащить гвоздь из его правой ладони, а другой поддерживал обмякшее тело Торстейна, чтобы грубый металл не разорвал в клочья его оставшуюся руку.

Я был настолько занят этим важным делом, что почти не обратил внимания на толпу, хлынувшую в раскрытые ворота. Дружинники Сигурда с криками вломились в крепость и принялись рубить и колоть врагов. Я, конечно же, все видел, но сам участия не принимал. В тот день мне никого не довелось убить. Когда с вершины крепостного вала свалился человек — совсем рядом со мной, — я даже не повернул головы в его сторону. Что мне за дело до какого-то раненого, когда на руках у меня умирает замученный побратим… К той поре мне удалось решить первоочередную задачу — вытащить гвоздь из ладони Обжоры. Но кровотечение было таким сильным, что я сразу же занялся перевязкой. Обрывком шнура я пытался перетянуть обрубок руки Торстейна, из которого фонтаном хлестала кровь. Я даже не оглянулся на человека, который стонал и корчился неподалеку. До меня не сразу дошло, что ко мне обращаются.

— Все в порядке, ярл Орм, — говорил знакомый голос. — Теперь я его заберу.

Я поднял голову и долго всматривался в мерцающее светлое пятно, прежде чем узнал лицо Торгунны. Она стояла на коленях рядом со мной и грустно улыбалась синюшными губами. От нее я узнал, что сражение закончилось.

— Я возьму его, — повторила Торгунна, и я вяло кивнул в знак согласия.

Затем поднялся и медленно побрел прочь. Кровь Обжоры Торстейна сворачивалась и подмерзала у меня на коленях.

— Отличная схватка! — провозгласил еще один знакомый голос.

Я обернулся и увидел Добрыню, который восседал на своей тощей, изнуренной лошадке. Неподалеку горделиво гарцевал юный князь. На правах победителя он производил осмотр крепости и громогласно требовал, чтобы к нему доставили подлого изменника Фарольва.

Увы, подлый изменник был мертв. Из груди у него торчал топор с длинной ручкой. Гирт так глубоко вогнал его в тело Фарольва, что Финнлейт и Глум Скулласон вдвоем едва смогли вытащить. Неподалеку я увидел Финна, он горестно склонился над телом мертвого Рунольва. В беднягу угодило сразу две стрелы — видать, лучников не сразу смогли снять с крепостного вала.

— Как мертв?! — послышался пронзительный крик Владимира. — Мы все равно посадим его на кол.

Гирт заворчал, как потревоженный медведь в берлоге.

— Он мой! Это я убил его. И он останется лежать у ног Рунольва Заячьей Губы.

Финн медленно выпрямился, словно очнувшись ото сна. Некоторое время он непонимающе моргал, затем потянулся, чтобы схватить Стейнбродира за штанину. Они так и застыли, пустыми глазами глядя на маленького князя.

Владимир сердито нахмурился. Однако затем он уловил во взгляде Финна нечто такое, что счел за благо отступиться. Я до сих пор благодарю за это всех богов. Все-таки, как ни крути, а мальчишка с четырех лет княжил в Новгороде и подчиняться чужой воле не привык. Одному Одину известно, чем бы закончился его спор с побратимами…

— Вы славно сражались, — объявил Владимир и добавил после краткого раздумья: — Я согласен, поступайте, как знаете.

— Не так уж плох этот малец, — проворчал Гирт.

Что касается Финна, он как-то сник, постарев разом на десять лет. Медленно поднялся с земли и повернулся ко мне, отряхивая снег с колен. В руке он по-прежнему сжимал зазубренный топор, в глазах плескалось отчаяние.

— Как же так, Орм? — проговорил Финн, и в голосе его звучала бессмысленная мольба. — Это же Рунольв Заячья Губа! Мы повсюду плавали вместе…

Я не нашел, что ему ответить. Да, их осталось совсем немного, наших изначальных побратимов. Едва ли наберется, чтобы управлять легким ялом… А ведь семь лет назад, когда я сопливым мальчишкой поднялся на борт «Сохатого фьордов», там была полная команда, шесть с лишним десятков человек.

— Да уж… Что и говорить, тяжела жизнь на море, — пробурчал Онунд Хнуфа, оттесняя в сторону княжеского коня.

Исландца всегда легко узнать по простодушной бесцеремонности, с какой он обращается к любому человеку, независимо от его звания и чина.

— А сейчас, ребятки, пойдемте-ка, разыщем того проклятого пса, — закончил фразу Хнуфа.

13

На самом деле они нас совсем не знали, эти славяне из новгородской дружины. Они видели в нас простых северных оборванцев, многие из которых в прошлом были вне закона. Для них мы были шайкой разбойников и не шли ни в какое сравнение с воинами, что все свое время тратили на совершенствование боевых навыков.

Конечно же, все они понаслышке знали о нашей победе над чешуйчатыми монстрами Малкиева, но вот в настоящем деле никогда нас не видели. Поэтому молниеносность, с которой мы захватили неприступную с виду крепость, произвела должное впечатление. И то сказать, на штурм городища мы затратили меньше времени, чем на поиски и поедание злополучного пса. А оставшиеся в живых защитники крепости до сих пор трепетали при виде суровых норманнов.

Зато местные жители остались нами довольны. Против их ожиданий, мы не бегали, как безумные, по улицам, убивая и насилуя всех подряд. Мы даже особо не грабили, чем заслужили неизбывную благодарность. И вообще, их мнение о викингах сильно улучшилось, что, впрочем, могло сослужить им плохую службу в будущем. Боюсь, в следующий раз, когда у их порога покажутся пришлые норманны, бедным жителям понадобится помощь всех богов. Если, конечно, эти норманны не будут настолько голодными и замерзшими, что предпочтут краюху хлеба в теплом углу увлекательной погоне за женскими юбками. Что касается нас, мы оказались именно такими несчастными викингами. Долгий изнурительный поход настолько истощил наши силы, что после штурма крепости мы были не способны ни на какие подвиги.

Юный Владимир настолько зауважал северян, что стал с нами отменно любезен. Сигурд — единственный человек, которому было доподлинно известно, на что способны викинги, — чувствовал себя именинником. На протяжении нескольких дней он улыбался во весь рот и что-то доказывал Добрыне. Тот слушал молча и бросал на нас оценивающие взгляды.

Все остальные — что дружинники-славяне, что бывшие хирдманны Клеркона (не говоря уж о бесправных траллах) — держались тише воды и ниже травы. Всякий раз, когда мы оказывались по соседству, от них ощутимо разило страхом — не хуже, чем дерьмом от нужника. Повсюду только и разговоров было, что о йомсвикингах. Кстати, в рассказах этих присутствовала немалая доля истины, поскольку чертовы венды с острова Волин попросту присвоили добрую половину наших историй, попутно преувеличив собственные подвиги. Так что нас вполне можно было спутать с йомскими витязями.

Правда, между нами существовали ощутимые различия. Например, в том, как мы относились к женщинам. Если йомсвикинги вообще отрицали семью (как известно, женщины и дети не допускались в их крепости), то наше Обетное Братство принимало женщин гораздо терпимее. Как сказал Финн, мужчина без женщины очень быстро превращается в кастрированного христианского попа. А нам, полноценным воинам, это ни к чему.

Посторонние посмеивались, хоть и несколько опасливо. Все-таки подобная слава заставляет держать ухо востро, даже если и знаешь, что все — сплошные враки. В самом деле, поди угадай, где правда, а где ложь у этих скальдов. Да они тебе все, что угодно, напоют в своих сагах, лишь бы заслужить сытный обед и золотой браслет на предплечье. Могут, например, рассказать, что море — одна бесконечная пустыня. Да еще сделают это так складно, что поневоле поверишь. Я-то давно уже понял, что все байки сочиняются по заказу богатых правителей, знающих цену хорошим сказителям. Таких, например, как князь Владимир.

Ближе к вечеру я получил приглашение в княжескую палату. Владимир со своей свитой расположился в самом лучшем из домов, какой удалось разыскать в степном городище. Подобное приглашение равносильно приказу, да мне и самому хотелось послушать, что скажет юный князь.

Владимир встретил меня благосклонно. Рядом, как всегда, сидел Олав Воронья Кость, а за спиной маячил дядька Добрыня, рассеянно поглаживавший седую бороду. Сигурда я поначалу не разглядел — он стоял в тени, и лишь блеск серебряного носа выдавал его присутствие.

— Мы еще не обговорили твою долю в той горе серебра, которую намереваемся отыскать, — пропел Владимир своим тонким мальчишеским голосом.

— И, кстати, ярл Орм… не стоило тебе так рисковать своей жизнью во время сражения, — благодушно пожурил меня Добрыня (на губах его играла приветливая улыбка, которая, однако, не добиралась до глаз). — В конце концов, ты ведь единственный человек, знающий дорогу к кладу.

Я повнимательнее пригляделся к князю. Благодаря темным кругам под глазами и покрасневшему от холода носу его юное лицо сегодня выглядело бледнее обычного. Действительно, подумал я, мы не обсуждали таких условий, как моя доля в сокровище. Потому что, собственно, и обсуждать нечего. В обмен на свои знания я получил жизнь… и больше ничего. Очень интересно, знает ли князь, что руны на моем мече оказались бесполезными завитушками — по крайней мере до того времени, пока мы не достигнем Саркела. В последние дни у меня зародилось подозрение, что и впредь толку от них будет немного. И я от души надеялся, что Владимир о том не догадывается.

Я не сразу понял, что изменилось в наших отношениях. И лишь немного погодя до меня дошло: Добрыня, а вместе с ним и его племянник по достоинству оценили нашу силу. Теперь они отнюдь не уверены, что их дружинники легко справятся (если придется) с Обетным Братством. Именно этим и объяснялась неожиданная приветливость Владимира. Наверняка здесь не обошлось без мудрого совета хитрована Добрыни. Юный князь расточал улыбки и без умолку щебетал о том, какие мы молодцы, как здорово мы взяли приступом укрепленную крепость. А также соблазнял меня наградой в виде серебра, которое ему еще не принадлежало.

Мы сидели за столом, попивали добрый эль и, подобно настоящим единомышленникам, обсуждали дальнейшие планы. И, кстати, куда мог подеваться наш следопыт Морут? Я кивал головой и тоже улыбался, хотя душу терзала неизбывная тревога. А что вы хотите, если мой товарищ Торстейн Обжора мучительно боролся за жизнь всего в двух шагах от этого дома? А второй побратим — Коротышка Элдгрим — и вовсе мог оказаться мертвым…

Ну, и опять же, поганец Олав подлил масла в огонь. Он взялся рассказывать очередную свою историю — на сей раз касающуюся дружбы князей.

— Жил-был один князь, — начал повествование Воронья Кость.

— Только не стоит называть его Владимиром, — поспешно вмешался Добрыня. — Если, конечно, это не самый замечательный князь в мире…

Олав невозмутимо посмотрел на Добрыню, затем бросил взгляд в темноту — туда, где стоял его собственный дядька. Сигурд сделал незаметный жест, и мне подумалось: а не играет ли мальчишка с огнем? Станет ли новгородский воевода защищать своего дерзкого племянника, если по-настоящему запахнет жареным? Когда-нибудь Олав повзрослеет и поймет, что родственные связи не обеспечивают достаточной безопасности. Единственное, что незыблемо в нашем мире, — это обет побратимства, принятый на себя перед лицом богов.

— Итак, жил-был один князь, — продолжал мальчик, — чье имя не столь уж важно. И жил он в краю, название которого мы упоминать не будем.

Там же проживала девушка столь ослепительной красоты, что местные жители прозвали ее Сребрицей, что на их языке означало «серебряная». Глаза ее были подобны спелым черным вишням, а ровные дуги бровей напоминали радужный мост Биврест. В косы Сребрица вплетала нитки разноцветных бус, привезенных из дальних стран. А на шляпе ее красовался серебряный колокольчик, отливавший лунным светом. Собственно, благодаря этому колокольцу девушка и получила свое имя.

И вот однажды отец ее сильно заболел. И сказала тогда мать Сребрицы: «Оседлай гнедую кобылу и отправляйся к князю в детинец. Попроси его приехать и полечить твоего отца. Ибо всем известно, что достаточно настоящему князю прикоснуться к больному, как хвороба уйдет».

— Истинную правду говорит та женщина, — вмешался Сигурд, тщившийся доказать, что история развивается в должном направлении.

Олав ответил дяде улыбкой голодной ласки, напавшей на след жирной мыши.

— Итак, девушка вскочила на гнедую кобылу с белой звездой на лбу, — продолжал он. — В правую руку она взяла вожжи с серебряными колокольцами, а в левую — кожаный хлыст с затейливой резной ручкой. Пришпорила она лошадь, дернула вожжами, и колокольчики весело зазвенели на ходу.

Князь находился во дворе своей крепости, забавляясь с охотничьими соколами. Услышал он перестук копыт и увидел прекрасную девушку на гнедой кобыле. Девушка горделиво восседала в седле, на ее шляпе колыхался серебряный колокольчик, он тихо позванивал, ударяясь о драгоценные каменья. Вплетенные в косы бусы тоже мелодично позвякивали. Даже княжеские соколы были очарованы таким великолепием: покинув хозяйскую руку, они взлетели навстречу девушке. «Великий князь, — молвила Сребрица, — мой отец тяжело заболел. Не мог бы ты приехать и исцелить его?»

Князю очень понравилась девушка, а посему он ответил: «Я исцелю твоего отца, коли ты согласишься выйти за меня замуж». Но Сребрица не могла принять предложение князя, ведь она любила другого мужчину — храброго охотника на свирепых волков. Ни слова не говоря, развернула она кобылу и поехала домой. «Я приеду к тебе завтра на рассвете», — крикнул ей вдогонку князь.

— Вот уж не видал я таких князей, — задумчиво пробурчал Добрыня.

— Неужели, дядя? — усмехнулся Владимир. — А я знаю, По меньшей мере, двоих — моих братьев.

Олав снова улыбнулся и тихим голосом продолжил:

— На следующее утро — не успели еще звезды поблекнуть на небе, не успели еще хозяйки испечь хлеб в печи и сварить мясо в горшках — князь явился к порогу дома Сребрицы. Он был одет в богатые одежды, усыпанные драгоценностями и серебряными бляхами, по восемьдесят фунтов за унцию.

Ни на кого не глядя, князь спешился, прошел в дом и там молча уселся возле больного. Он просидел у его постели до самого заката — не шевелясь, ни с кем не разговаривая и даже не подымая глаз. Всем своим видом князь выражал ожидание, но Сребрица так и не появилась. С каждой минутой ожидания князь все больше наливался злобой против дерзкой и упрямой девушки.

На дворе уже стояла ночь, когда он наконец поднялся с места и надел свою соболью шапку. Только тогда князь разомкнул уста. Он заявил, что корень всех бед в самой девушке. Якобы она одержима злым духом и приносит всем несчастья. До тех пор, пока Сребрица проживает в этом доме, никому в деревне не будет удачи. Отец ее не поправится, а жителей долины будут преследовать непоправимые беды. Маленькие дети уснут и никогда больше не проснутся, а их отцы и деды скончаются в страшных муках.

Со стороны Добрыни послышалось протестующее ворчание. Даже Сигурд тревожно зашевелился в своем углу. Однако Олав сделал вид, будто не замечает ни одного из этих сигналов. Тем более что Владимир сидел молча и не препятствовал рассказу. Ятра Одина! Я чувствовал, как вдоль хребта у меня стекает тонкая струйка пота. Стекает и тут же замерзает. Чертов мальчишка таки приведет нас на кол, негодующе подумал я.

— В ужасе повалились на землю женщины деревни, — продолжал Олав как ни в чем не бывало. — Старики зажмурились и закрыли лица руками. Молодые мужчины невольно посмотрели на Сребрицу. Они краснели и бледнели, но не решались что-либо сказать.

Князь усмехнулся про себя и посоветовал: «Вам следует посадить Сребрицу в крепкую деревянную бочку и стянуть ее девятью железными обручами. Затем заколотите дно бочки медными гвоздями и бросьте ее в реку. Только так вы избавитесь от грядущих несчастий».

Огласив решение, князь вернулся домой, в свой роскошный бург и стал ждать. Он призвал к себе слуг и приказал им: «Отправляйтесь на реку и выловите бочку, которая скоро приплывет по течению. Притащите ее сюда и уходите в лес. Ни в коем случае не возвращайтесь раньше времени! Даже если услышите крики и плач, ничего не предпринимайте. Сидите в лесу трое суток и лишь потом можете вернуться обратно».

Девять долгих дней и ночей мешкали жители деревни и никак не могли решиться исполнить княжеский приказ. На десятый день они попрощались с прекрасной Сребрицей, посадили ее в деревянную бочку и бросили в бурную реку.

— Справедливое наказание для того, кто посмел перечить князю, — заметил дядька Добрыня.

Юный Владимир нахмурился, и к горлу у меня подступил горький комок.

— Я понял! — поспешил я вмешаться. — Олав рассказывает историю про Одина!

Это была явная ложь, и Сигурд мгновенно разгадал мою уловку — я видел, как он возмущенно вздернул подбородок.

— В самом деле? — недоверчиво переспросил Владимир, и складка меж бровей сделалась глубже. — Что-то я не замечаю ничего божественного в этом князе.

— Да будет вам известно, что Один — великий мастер обмана, — уверил я. — К его дарам всегда надобно относиться с подозрением. Достаточно вспомнить историю про траллов и оселок…

Почувствовав, что несу совсем уж несусветную чушь, я пристыженно умолк. Олав — непроницаемый, словно речной утес — обратил на меня взгляд своих разноцветных глаз и помолчал несколько мгновений. Затем откашлялся (раздался высокий скрипучий звук, от которого я невольно вздрогнул) и продолжил рассказывать:

— Но случилось так, что первым бочку обнаружил тот самый охотник, которого любила Сребрица. Он как раз проверял капканы, расставленные на берегу реки, и увидел плывущий по волнам предмет. Недолго думая, охотник вышиб топором дно бочки и с удивлением увидел внутри возлюбленную. Топор выпал у него из рук, а сердце скакнуло, словно испуганный кузнечик. «Кто с тобой такое сделал?» — спросил он, и Сребрица чистосердечно поведала ему историю своих злоключений.

Выслушав ее рассказ, парень на минуту задумался, а затем решительным шагом направился к капкану, в который попался огромный матерый волчище. Зверь сверкнул на охотника свирепым взглядом и вернулся к своему занятию — он, по обыкновению всех волков, вознамерился отгрызть себе лапу и вырваться на свободу. Вообще-то охотнику полагалось осторожно подкрасться к добыче и прикончить ее метким ударом по голове. Однако парень вместо того схватил зверя за загривок и забросил внутрь бочки. Затем поставил дно на место, заколотил его медными гвоздями и снова пустил бочку плыть по течению.

А некоторое время спустя бочка попала в руки княжеских траллов. Они, как и было велено, притащили ее в детинец и положили перед хозяином. Вслед за тем сразу же покинули крепость. Еще до того, как траллы затворили дверь, послышался какой-то шум и отчаянные крики. Кричал вроде бы князь. И вроде бы звал на помощь. Однако слуги строго следовали приказу: ушли, не оглядываясь, и не возвращались трое суток.

Когда же они наконец вернулись, то онемели от ужаса. Посреди двора валялся в луже крови огромный серебристый волк. Одна лапа у него отсутствовала, и умер зверь, очевидно, от потери крови. Князь лежал неподалеку — весь истерзанный, ни живой ни мертвый. Траллы бросились к своему хозяину и стали расспрашивать, что же такое с ним приключилось. Однако единственные осмысленные слова, какие сумел вымолвить князь, были «серебро» и «проклятие»… Так он никогда больше и не заговорил.

История закончилась, и наступила тишина. Все замерли, лишь Сигурд рискнул осторожно прочистить горло. Воронья Кость беспечно соскочил со своей скамьи и, приблизившись к Владимиру, положил ему руку на плечо. Во рту у меня немедленно пересохло. Я весь внутренне подобрался, ожидая неминуемой вспышки княжеского гнева.

Однако ничего подобного не произошло. Вместо того Владимир пару раз моргнул, а затем кивнул, словно бы в ответ на какие-то неслышные слова Олава.

— Когда наш поход закончится, — объявил юный князь, — ты можешь остаться со мной в Господине Великом Новгороде.

— Конечно, — улыбнулся Воронья Кость. — Ты дашь мне людей и корабли, чтобы я мог сражаться за тебя, княже. Иону Асанеса тоже нужно взять к себе, он очень умный человек. Вместе мы сможем прославить твое имя на все земли. Так, что слава твоя затмит славу князя Святослава.

Вот маленький шельмец! Как же я сам прежде не догадался? Теперь — после слов Олава — у меня словно пелена с глаз упала, и я замер, будто застигнутый неожиданным ударом. Ну, конечно же… Владимир одержим памятью о своем отце и мечтает лишь об одном — как бы превзойти в величии великого князя Святослава. Именно эта мечта и толкает его на поиски сокровищ Аттилы!

Я почувствовал потребность поскорее убраться из этого «ока бури». А потому тихонько поднялся и вышел вон. Впрочем, я нисколько не сомневался, что Воронья Кость последует за мной. Так оно и случилось. Не успел я отойти от избы, как услышал за своей спиной его шаги. Олав шел, волоча свой плащ по грязи, и казался совсем маленьким и одиноким.

— Ты был прав, — сказал я сердито. — Это действительно подлинное наказание.

Он лишь покачал головой, глядя на меня своими непостижимыми разноцветными глазами. И тут я совсем растерялся, ибо Олав выглядел древним, словно седобородый старец… Но лишь до тех пор, пока не улыбнулся обезоруживающей детской улыбкой.

— Это ты ловко ввернул — насчет Одина, — сказал он. — И, кстати, совершенно справедливо. К дарам Одина надо относиться с осторожностью. Жаль, тех траллов с оселком никто не предупредил.

После чего повернулся и ушел — бесшумно, словно сова в ночи. А у меня перед глазами стояла картина: неразумные в своей жадности траллы сражаются за пресловутый оселок, который Одноглазый бросил им сверху. Так они и сражались, пока не перерезали друг другу глотки своими косами. И ведь видение это наслал на меня Воронья Кость! Нет, что ни говори, а странный он малец… И как глаза Олава никак не могли остановиться на каком-то одном цвете, так и я не мог решить, что же мне, в конце концов, думать об этом мальчишке.

Хозяева избы, в которой разместилось Обетное Братство, беспрестанно улыбались и кланялись. А сами, тем временем, поспешно прятали еду и все мало-мальски ценные вещи. Впрочем, мои побратимы мало обращали внимания на то, что творилось вокруг. Они занимались тем, что подсчитывали потери, обмывали и готовили к достойному погребению наших павших товарищей.

— Сколько погибло? — спросил я у Квасира.

Тот поднял на меня тяжелый взгляд. Его единственный глаз покраснел и был подернут влагой. Торгунна как раз промывала ему глазницу теплой кипяченой водой.

— Двое — Снорри и Айольв, — ответил Квасир. — Мы похороним их вместе с Заячьей Губой.

Значит, Снорри… Я собственными глазами видел, как стрела угодила ему в ногу. Видно, так и не сумел освободиться. А вот смерть Айольва оказалась для меня новостью. Мы звали его Кракой, то есть Вороном, потому что он был левшой.

— Да, Снорри оказался пригвожденным к земле, — начал рассказывать Квасир. — Бедняге пришлось плясать на месте до тех пор, пока он не сбился с шага.

Он раздраженно взмахнул рукой, отсылая жену прочь. Торгунна повиновалась, хоть и выразила всем своим видом недовольство. Я заметил, что она заново навела жирные черные круги вокруг мужниных глаз.

Лишь после того, как женщина удалилась, Квасир закончил свой рассказ:

— Когда Снорри не смог больше танцевать, огромный славянин прирезал его.

— А что случилось с Айольвом?

— Этого парня сгубили собственные ножны.

Я помнил, как Айольв гордился своими ножнами. Штука и в самом деле была знатная. Выточенные из дерева и обтянутые красной кожей, ножны имели форму драккара с заостренным носом, что придавало им особую привлекательность в глазах викинга. Я удивленно посмотрел на Квасира, и тот сокрушенно пожал плечами.

— Этот дурень не потрудился снять ножны перед штурмом. В результате перевязь зацепилась за какое-то бревно, и Айольв повис на валу, словно освежеванный кролик. Так он и висел — извиваясь и дергаясь потихоньку, чтобы не привлекать к себе внимание лучников. В конце концов перевязь лопнула, и Крака сверзился на землю. При этом ножны раскололись от удара, и толстая щепка пронзила ему печень и легкие. По словам Бьельви, парень сильно мучился перед смертью.

Я вспомнил человека, который свалился со стены, пока я колдовал над Торстейном Обжорой. Так вот, значит, кто это был… Глупая смерть. Ни один разумный воин не наденет ножны в бой, хотя бы потому что они болтаются под ногами и сковывают свободу движения. Вот Крака и поплатился за свое тщеславие. Это надо же — быть заколотым собственными ножнами! Наверное, чертоги Одина сейчас сотрясаются от громового хохота.

— А как Обжора Торстейн? — спросил я.

Квасир снова пожал плечами и кивком указал в полутемный угол, где трудился Бьельви Лекарь. Иона Асанес стоял рядом со смоляным факелом в руках. Я видел, как быстро ходит туда-сюда локоть Бьельви и понял, что тот исправляет мою оплошность — подравнивает наискось отрубленное предплечье Обжоры. Судя по тому, как Лекарь торопился, Торстейну повезло остаться живым. А рука… Ну, что ж, люди живут и без руки.

Поблизости сидел молчаливый Финн, и хлопотавшая у очага Тордис время от времени бросала на него озабоченные взгляды. Вот она поднесла мне миску с дымящейся подливкой и краюху хлеба, после чего присела рядом на корточки.

— Выглядит вкусно! — похвалил я (и это не было лестью — у меня и в самом деле слюнки потекли от одного лишь запаха ее стряпни).

— С едой у нас нет проблем, ярл Орм, — сказала Тордис. — Местные жители, похоже, разворовали половину обоза Ламбиссона. Не удивлюсь, если его парни сейчас голодают.

Я бы порадовался этому известию, если бы мой побратим Коротышка Элдгрим не находился в числе голодающих. У меня было дурное предчувствие, что Обжора не переживет сегодняшнюю ночь. У Коротышки Элдгрима тоже мало возможностей остаться в живых в заснеженной пустыне. А если еще учесть смерть Рунольва Заячьей Губы, то вообще складывается впечатление, что Обетному Братству не суждено добраться до гробницы Аттилы и благополучно вернуться обратно.

Я высказал свои опасения Тордис, и женщина печально кивнула. Затем мотнула головой в сторону подавленного Финна.

— Ты знаешь, что он упросил Клеппа Спаки наколоть ему знак валькнута на лбу, — спросила Тордис. — Наверняка придет просить у тебя твой амулет для образца.

Я даже не нашел, что сказать в ответ — настолько это была плохая новость. Если Тордис говорит правду, значит, Финн намеревается вручить свою судьбу в руки Одноглазого. Отныне он не будет беречься в бою. Станет переть напролом, пока не получит внятного знака от Одина, как поступать дальше. На мой взгляд, лучше уж сразу сигануть головой вниз с высокого утеса. Плохо… Как же все плохо! У меня было такое чувство, будто крыша над головой рушится.

Кое-как прикончив подливку (ибо жор сразу пропал), я улегся возле огня. И хотя тело наслаждалось ощущением тепла и сытости, голова раскалывалась от черных мыслей. Подобно стае переполошенных чаек, они метались внутри черепа и орали на все лады. И то сказать, мне было о чем тревожиться. Прежде всего, конечно, Владимир и его грозный дядька. Поди знай, как они поведут себя, добравшись наконец до гробницы Аттилы. Финн. Один. И эта чертова куча серебра… будь она неладна. А еще проклятые мужененавистницы и их таинственная предводительница. Хотел бы я знать, имеет ли она какое-то отношение к давно умершей Хильд. Мне не давал покоя рунный меч, который я видел в ее руке. Не говоря уже о моем собственном мече.

Я запретил себе спать в надежде, что тело — наперекор запрету — все-таки заснет и подарит хоть краткое отдохновение. Напрасные мечты: тревожные мысли по-прежнему бились в моей голове — так, что вскоре я почувствовал боль в глазных яблоках. Поэтому появление Финна я воспринял чуть ли не как избавление. Ни слова не говоря, я снял с шеи знак валькнута и протянул побратиму.

Финн так же молча — не удивившись, ни о чем не спросив — взял амулет и повесил себе на шею.

— Опасную дорогу ты избрал, — сказал я, борясь с внезапно нахлынувшей дурнотой.

Как-то раз мне довелось плавать на плохо уравновешенном кнорре. Всякий раз, как ветер ударял нам в бок, судно кренилось так, будто в следующую минуту собиралось опрокинуться. Рулевое весло вылезало из воды и беспомощно повисало в воздухе. И нам ничего не оставалось делать, лишь терпеливо ждать, покуда порыв ветра стихнет и снова появится возможность править кнорром. Так вот, в тот раз я чувствовал себя примерно так же, как сейчас.

Финн неловко пошевелился, затем поднял на меня взгляд. В его глазах я прочитал несокрушимую уверенность в собственной правоте.

— Лучше уж так, чем иначе, — негромко сказал он.

— Иначе — это как?

— Не желаю медленно стареть, сидя дома. Что угодно лучше, чем пускать слюни у теплого очага и слушать, как женщины смеются у тебя за спиной. Не хочу, чтобы спина у меня согнулась дугой, а вингуль укоротился вдвое.

Я невольно усмехнулся, ибо побратим мой употребил слово «вингуль», которое вообще-то служит для обозначения уда жеребца, а вовсе не человека. Значит, какая-никакая гордость у него осталась.

— Оно и видно, что ты наслушался Мартина-монаха, — поддел я. — Откуда такой страх перед жизнью? Может, ты уже успел состариться? Что-то я тебя не узнаю, Финн Бардиссон из Скании.

— Думай, что говоришь! — устало одернул Финн, но, по-моему, даже не рассердился. — Вот ты скажи, ярл Орм, кому мы известны? И кто вспомнит нас после смерти? Что останется после Пая или Заячьей Губы? Уверен, если кого и вспомнят, так только Скапти, Колченога и других, чьи имена высечены на камне в Альдейгьюборге. Лишь о них и останется память. Вот так-то, Убийца Медведя.

— У нас тоже будет свой камень…

— Поздно, Торговец. Боюсь, никому из нас не суждено добраться до такого места, где Клепп Спаки сумеет вырезать новый камень. А если даже и доберемся, что тогда? Снова вернемся в нашу усадьбу — пасти цыплят и пересчитывать серебро, которое сумели унести? Просто сидеть и ждать, когда безжалостные Норны обрежут нити нашей судьбы?

— А что ты предлагаешь, Финн Бардиссон? Искать красивой смерти?

Он безразлично пожал плечами и сказал:

— В конце концов, я дал обет Одину. Тогда, в новгородской темнице… Надо отдать должное Одноглазому, он свою часть обязательств выполнил. — Финн выпрямился и добавил с кривой усмешкой: — Ты вспомни: даже Пай перед смертью грезил о славе. Как там говорится?

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава.

Мне было горько оттого, что мой побратим избрал столь легкий путь в жизни. И в ответ я процитировал ему еще одну строфу из «Речей Высокого» — ту самую, которую чаще всего забывают:

Ездить может хромой,

безрукий — пасти,

сражаться — глухой;

даже слепец

до сожженья полезен —

что толку от трупа!

Возможно, Финн и нашел бы, что возразить, но в этот миг Торстейн Обжора очнулся и громко застонал. В таком состоянии — то приходя в себя, то снова впадая в забытье — Обжора провел большую часть ночи. А на рассвете умер. Но у меня до сих пор встают дыбом волоски на руках, когда я вспоминаю его ужасные крики.

Как и сказала Тордис, еды было много. Ее оказалось даже слишком много для наших измученных, усохших желудков. Уже к концу первого дня пребывания в крепости люди начали болеть. На них напали поносы и рези в животе. Бьельви пришлось отпаивать их отваром из молодого корня ежевики — того самого, что врастает обоими концами в землю — с добавлением полыни, бессмертника и коровьего молока. При необходимости последнее можно было заменить молоком козы или кобылы.

— Эта штука хоть помогает? — поинтересовался Скула, молодой парень, едва начавший бриться.

Скула всегда был костлявым, а сейчас выглядел откровенно истощенным и желтым. Торгунна уверила парня, что средство безотказное. Скула выпил, и, глядя на его гримасу, я от души порадовался, что меня самого болезнь не затронула.

— На месте Бьельви я бы назначила другое лечение, — вполголоса проворчала Торгунна, проходя мимо. — Ему бы полежать недельку-другую в тепле и сытости…

Торгунна права, подумалось мне. Слишком много среди нас больных и умирающих. И это помимо тех, кто уже умер. В конце концов я собрал побратимов и обратился к ним с речью. Суть сводилась к тому, что кто-то должен остаться в крепости с нашими больными. Отчасти для того, чтобы заниматься их лечением… но также и для устрашения местных жителей — чтоб эти хитрецы не вздумали попросту выбросить наших хворых товарищей на мороз.

Честно говоря, я ожидал, что от желающих не будет отбоя, и очень удивился, когда лишь двое изъявили готовность остаться. Оба делали вид, будто движимы исключительно заботой о больных побратимах. Но я-то понимал: они и сами слишком слабы, чтобы продолжить путь. Все остальные, вопреки здравому смыслу, были настроены продолжить поход. Так что мне пришлось воспользоваться властью ярла и назначить еще двоих на роль сиделок.

Одним из них был как раз Скула. Парень недовольно скривился, но всем было видно, что недовольство это напускное. Скорее всего, он испытал облегчение, поскольку сам понимал: если уйдет из крепости, то неминуемо встретит смерть в пути.

Вторым оказался Торвир, которого совсем замучили гнойные язвы. Несмотря на все усилия Бьельви, они в огромном количестве появлялись на теле Торвира. Каждое утро Торгунна с Тордис, вооружившись прокаленной иглой, вскрывали нарывы и удаляли из них гной. Там же, где одежда натирала кожу, язвы лопались сами по себе. В результате шея и запястья Торвира превратились в сплошную корку из крови и гноя, что наверняка доставляло ему немало мучений. Тем не менее он громко возражал против моего решения оставить его в крепости.

— Воля твоя, ярл, но это несправедливо, — твердил Торвир.

Я, как мог, пытался его вразумить. Напомнил, что он не в состоянии надеть на себя доспехи, держать меч, не говоря уж о том, чтобы совершать пешие переходы. Однако Торвир упрямо стоял на своем. В конце концов в разговор вмешался Финнлейт. Хлопнув друга по спине — судя по тому, как болезненно поморщился Торвир, там тоже скрывались язвы, — он заявил:

— Да ты не беспокойся. Я выбью для тебя виру и прослежу, чтоб тебя не обделили при дележке добычи.

Позже Иона Асанес объяснил мне истинное положение дел. Я почувствовал легкий укол досады — не слишком-то приятно, когда тебя наставляет безусый юнец, — но, тем не менее, внимательно выслушал Иону.

— Бывшие друзья Торкеля… ну, те, которых он привел в Эстергетланд, чувствуют себя неловко из-за его предательства, — рассказывал Асанес. — И они не хотели бы, чтоб ты подозревал их в причастности к той истории. Знаешь, они нормальные парни и последуют за тобой до самых врат Хельхейма — как и все остальные, разумеется. Но вовсе не из-за клятвы, данной Одину.

— Ты, может быть, не знаешь, — добавил Иона со скупой усмешкой (после смерти Пая он все время грустил и редко улыбался), — но между собой они никогда не называют тебя Убийцей Медведя. Только Торговцем. Люди считают: коли ты ведешь дела с Ормом, то внакладе не останешься. Ведь всем известно, что тебе покровительствует сам Один. А потому никто не сомневается в твоей удаче. Уж кто, а ты сумеешь добиться успеха и сохранить жизни!

Пользуясь возможностью побеседовать наедине, мы обсудили еще один важный вопрос — а именно, стремление Олава удержать Асанеса в Новгороде. Кому-то могло показаться странным, что девятилетний пацан самочинно берется решать судьбу взрослого человека. Но я уже достаточно хорошо изучил Воронью Кость, чтобы ничему не удивляться.

Тема не вызвала у Ионы восторга. Напротив, он явно чувствовал себя неуютно и задумчиво скреб подбородок. Я невольно посмотрел на редкую поросль на Ионином лице, которая со временем обещала вырасти в сносную мужскую бороду. Сейчас темные волосы едва курчавились на бледно-оливковом лице. Жест Асанеса заставил мое сердце болезненно сжаться, ибо подбородок он почесывал в точности, как Рерик, — человек, которого я долгое время считал своим отцом. Лишь несколько минут спустя до меня дошло, что жест этот Иона подцепил не от кого иного, как от меня самого.

— Да пусть, — безразлично пожал плечами Асанес. — Воронья Кость тешится мечтами и пытается подкрепить их наблюдениями за птицами. Здесь, видите ли, птаха прощебетала… а там стая пролетела… В конце концов он поймет, что неправ — ибо за всем этим не стоит истинный Бог.

Слова Ионы неприятно меня задели.

— Как ты можешь так говорить? — резко возразил я. — После всего, что мы с тобой вместе пережили? Ведь ты же не слепой.

— Вот в том-то и заключается разница между нами, — невозмутимо ответил юноша. — Что касается меня, я всегда видел в происходящем руку Белого Христа — Виткриста, как вы его называете.

Я выразил свое несогласие, и Асанес одарил меня снисходительной белозубой улыбкой. Мне бросилось в глаза, что сейчас — после длительной голодовки — зубы его кажутся чересчур крупными на фоне сильно исхудавшего лица. В сердце моем шевельнулась жалость, и мне расхотелось спорить.

— Вы ведь неспроста зовете его Виткристом, — с горечью продолжал юноша. — Возможно, вы так привыкли, что даже не замечаете, как это звучит.

— И как же? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— С долей презрения — вот как, — вздохнул Иона. — В ваших устах вит означает не столько «белый», сколько «трусливый»… чтоб не сказать хуже. Мне особенно больно это слышать, поскольку я и сам такой же, как мой Бог. Я не умею сражаться, как вы… не могу принять присягу Обетного Братства. Вот и получается, что я — ни рыба ни мясо в вашей компании.

В словах Асанеса, несомненно, присутствовала доля истины. Но, честно говоря, я не понимал: а как еще можно относиться к ничтожному божку, который без возражений позволил приколотить себя к деревянному кресту? Да спросите любого из северян, и он подтвердит, что это чистейшей воды трусость. Именно так я и собирался сказать, но… промолчал.

Во-первых, мне не хотелось обижать Иону. А во-вторых, я испытал своего рода потрясение. Раньше мне и в голову не приходило рассматривать Асанеса как человека иного племени, иных верований. То есть я, конечно же, это знал, но не придавал значения. В памяти моей Иона навсегда остался тем маленьким греческим мальчишкой, которого мы когда-то подобрали на Кипре. Увы, с тех пор утекло немало воды… Мальчишка вырос и превратился в мужчину с собственными убеждениями. Именно этот факт и замкнул мои уста, не позволив вымолвить ни слова.

А Иона снова усмехнулся, пряча глаза. Похоже, ему тоже было не по себе от этого разговора. Тем не менее он продолжил.

— Я многому научился за это время, — говорил он. — Мне многое известно про торговые пошлины, нормы погрузки и размеры взяток портовым приставам. Я умею перевести дюжину монет одного государства в деньги другого, смогу отличить настоящий янтарь от поддельного. Я знаю латынь и греческий, могу сносно прочесть и вырезать ваши северные руны. Настанет день, и из меня получится неплохой торговец. Но это не сделает меня язычником и норманном. Давай говорить честно, Орм… Я не являюсь членом вашего Обетного Братства. И никогда им не стану.

— Все верно, — сказал я (хотя, Один свидетель, мне нелегко дались эти слова!). — Наверное, тебе и вправду есть смысл остаться в Новгороде. Что тебе делать с нами, коли ты обладаешь столь ценными познаниями…

Иона грустно покачал головой, и все язвительные слова замерли у меня на губах.

— Знаешь, а я ведь стеснялся вас, — едва слышно произнес он, не отрывая взгляда от земли. — Когда вы впервые появились в Новгороде, от Финна разило, как из выгребной ямы. Квасир был немногим лучше. И даже ты, ярл…

Я пожал плечами, а про себя подумал: парень слишком долго жил вдали от настоящих честных норманнов. В том-то все и дело. Мы же расстались, когда он был совсем мальчишкой. Я сказал об этом Ионе, и тот кивнул, по-прежнему не поднимая глаз.

— Мне трудно признаваться… но побратимы выглядели именно так, как их описывают христианские священники: грубые, дурно пахнущие мужчины, которые только и делают, что убивают других мужчин и насилуют беззащитных женщин.

— Ну, далеко не всех нам приходится насиловать, — возразил я. — Многие и сами рады возлечь с настоящим викингом.

Замечание мое вызвало слабую улыбку на устах Ионы, однако надолго она не задержалась.

— Я грек, который давно уже перестал быть греком. Мне приходится сражаться рядом с варягами, но северянином я так и не стал. Олав с князем небось думают, что облагодетельствовали меня, но сам я так не считаю. У меня есть собственное представление о том, как надлежит развиваться моей жизни.

И опять он был прав, этот чертов Иона Асанес. Однако слова его отозвались во мне острой болью — горячей, словно расплавленный металл. Уже мгновение спустя боль слегка поостыла и вылилась в холодный гнев. Да как он смеет говорить такое! Побратимы всегда были добры к Ионе Асанесу. И коли уж на то пошло, то и самой своей жизнью — каковой бы она ни стала в будущем — он обязан нам.

Я высказал это Ионе, и он вскинул на меня карие глаза, в которых сейчас полыхал темный пламень.

— Вы явились к нам на Кипр и стали причиной смерти моего брата. Меня вы забрали с собой и потащили в далекий знойный Серкланд. В результате я получил стрелу в бок и чуть не отдал богу душу. Когда же выздоровел, то обнаружил, что нахожусь в жутком холодном мире, а вокруг меня грубые немытые люди, которые носят звериные шкуры и изъясняются на варварском наречии. Благодаря вам я оказался оторванным от родного мира, от всего, что знал и любил.

До поры до времени мне приходилось жить той жизнью, которую мне навязали. Но я размышлял и строил планы… Все так хорошо складывалось, и тут вы снова появились. На сей раз ваше появление едва не привело меня на кол. И вот теперь я здесь — посреди заснеженной пустыни, и надежд выжить у меня немного.

Иона прервал свою речь и грустно улыбнулся.

— Это и есть ваша доброта, Торговец? Да за такую доброту мне следовало бы вас возненавидеть.

Пока я слушал Асанеса, гнев мой улетучился, а на смену пришли грусть и ощущение потери. Я не знал, какое будущее нам уготовано… но уже понимал, что Козленок уйдет из него навсегда.

Прав был Гуннар, мой настоящий отец, когда внушал мне: не обременяй себя излишней ношей. Все, что действительно необходимо мужчине, умещается в его походном сундуке. А от остального надо уметь отказаться. Впрочем, утверждение оказалось не вполне справедливым — применительно к конкретным людям. Да и сам Гуннар вынужден был в конце концов это признать. Ведь не смог же он отказаться от меня, своего сына.

— С другой стороны, — задумчиво произнес Иона, — заманчиво знать, что твое имя будет вырезано на камне рядом с именами остальных.

Я лишь молча кивнул. В горле у меня стоял ком, мешал говорить. Именно так… Руны на камне или отлично сложенная героическая сага. Вот что привлекает людей. Остаться в деревне, лежать больным на лавке — в том нет ничего выдающегося. Подобная участь навряд ли привлечет внимание скальдов. То ли дело оставаться на ногах и, вопреки всем тяготам и опасностям, двигаться вперед. Возможно, навстречу своей погибели.

Вот и Финн, похоже, решил сделать ставку на героическую смерть.

На следующее утро мы наблюдали, как он стоял на морозе. Нет, не на коленях, ибо ни один северянин не станет преклонять колени даже перед своими богами. Но Финн стоял с непокрытой головой, лицом обратившись на север. Он щедро сыпнул розовой «императорской соли» в кубок с медовухой и посвятил его Всеотцу Одину. Затем с силой вонзил острие своего меча в промерзлую землю и склонился над рукоятью. Мгновение спустя голова его запрокинулась, и в рассветное небо полетел жуткий, холодящий душу вой. Финн сдержал обещание, данное в подземной новгородской темнице.

Я смотрел на побратима и ощущал внутри себя тупую, ноющую боль. В голове теснились давние воспоминания — еще из той поры, когда я сам был в возрасте Ионы Асанеса и только-только успел вступить в Обетное Братство. Помню, как мы целую зиму бездельничали в Скирингсале, напропалую пьянствуя и растрачивая семя на местных рабынь. Наш тогдашний ярл Эйнар Черный держался в стороне — наблюдал за нами и строил далеко идущие планы. Наверное, ему тоже была знакома та боль, что сейчас гложет меня. Во всяком случае, он всегда выглядел печальным и одиноким.

С тех пор прошло не так уж много времени — я пережил всего две зимы после своего двадцатилетия. Но каким же старым я себя ощущал! Порой мне казалось, что даже седые замшелые камни моложе меня.

Мы провели в крепости еще двое суток. На рассвете третьего дня наш караван снова выдвинулся в бескрайнюю заснеженную степь. Мы держали путь на Саркел, оставив за спиной городище, в котором нашли свое последнее пристанище наши побратимы — Рунольв Заячья Губа и Торстейн Обжора.

14

Ближе к полудню медный диск солнца наконец-то умудрился пробиться сквозь свинцовую пелену облаков. Мы как раз подъезжали к небольшому взгорку, поросшему чахлыми, потемневшими от непогоды березками. Деревья были невысокими, едва ли в рост всадника, и казались непривычно-темными — словно каким-то непонятным образом втянули в себя собственную тень. И вообще, рощица производила неприятное, мрачное впечатление, наводя на мысль о неопрятной бороде, вылезшей на лице мира.

На подъеме движение каравана застопорилось. Повозки буксовали и скрипели, грозя рассыпаться. Истощенные лошадки еле тащили поклажу — ноги у них разъезжались на мерзлом грунте, и они поневоле останавливались, создавая заторы. Поскольку снега здесь было немного, мы решили снова поменять полозья на колеса. Ошибочное решение, как выяснилось. Земля настолько промерзла, что колеи казались отлитыми из чугуна. Телеги так подпрыгивали и тряслись, что ехать в них стало попросту опасно — того и гляди перевернешься. В результате все — даже самые уставшие и больные — вынуждены были идти пешком.

Мы с Гизуром остановились возле черного жеребца князя Владимира. За время пути несчастное животное так исхудало, что от него остались лишь кожа да кости. Однако князя это не волновало. Он внимательно всматривался в даль — туда, где за деревьями поблескивала темная лента реки. Это был Дон.

— Погляди, — молвил Гизур (дыхание вырывалось из него клубами пара и тут же замерзало сосульками вокруг рта), — в середине река кажется темнее. Это потому, что там она меньше промерзла.

— Никак оттепель грядет, — хмыкнул Добрыня.

Однако Гизур — большой знаток всего, что связано с водой и льдом — решительно помотал головой (сосульки тихонько зазвенели у него в бороде).

— Нет, — возразил он, — просто там лед взломан. Причем совсем недавно — не более часа назад. Если присмотреться, можно заметить ледяную кашу, которая заново замерзает.

— Река-то, похоже, судоходна, — прищурился Сигурд, выковыривая из своего серебряного носа лед, который мешал дышать.

— Вот и я о том же! — просиял Гизур. — Лодьи, что регулярно ходят в Саркел и обратно, не дают воде застыть.

Мы вышли к излучине Дона в том месте, где река плавной дугой сворачивает на восток, затем на юг и снова устремляется на запад, к берегам Меотийского озера. Поскольку водоем этот сравнительно неглубокий, хазары называют его Азовом, что означает «низкий». Если следовать вдоль гигантской излучины, то рано или поздно достигнешь Саркела (в нашем случае на это уйдет несколько недель).

Гизур имел все основания выглядеть довольным. Тот факт, что мы не заплутали на бескрайних просторах Степи, а вышли к судоходному участку Дона, являлся исключительно заслугой нашего кормчего. Это даже Абрахам — встревоженный и печальный после пропажи Морута — признавал. Ведь после того, как маленький булгарин ушел выслеживать амазонок и не вернулся, именно Гизур взял на себя роль проводника. Он постоянно что-то высчитывал, делал необходимые поправки и прокладывал наш путь по заснеженной пустыне, лишенной каких-либо ориентиров. И вот теперь, на берегу Дона, предстояло сделать выбор. Собственно, вариантов было всего два: либо долго и мучительно идти берегом реки, либо двинуться напрямик, рискуя увязнуть в смертельных объятьях Великой Белой Зимы.

— Пойдем длинным путем, — решил Добрыня. — И задерживаться в Саркеле не будем.

Спорить никто не стал. Все прекрасно понимали: появись там Владимир во главе шайки подозрительных оборванцев, тут же возникнут нежелательные вопросы. Например, что заставило новгородского князя в самый разгар зимы забраться так далеко от собственных владений? Ведь, что ни говори, а Саркел — или Белая Вежа, как называли город славяне, — лежит на самых границах державы Ярополка. И старший брат Владимира до сих пор пользуется немалой властью в здешних краях.

Все взоры обратились на меня. Где-то там, на бескрайних просторах безликой ледяной пустыни, лежала цель нашего путешествия — клад, к которому стремились все эти люди. И я должен привести их к гробнице Атли, руководствуясь рунами на своем мече. Я постарался изобразить на лице бодрую и уверенную улыбку, хотя сам такой уверенности не испытывал.

Мы с Гизуром снова вернулись к повозкам и уставшим путникам, которые едва переставляли ноги. Ездовые лошади не выдерживали тягот пути, и за последнее время число всадников резко уменьшилось. Теперь почти все шли пешком. Замотанные в кучу одежек, люди напоминали бесформенные кули, и со стороны трудно было отличить мужчину от женщины, воина от тралла.

— И что дальше, Торговец? — спросил Квасир, смахивая слезу со здорового глаза.

Торгунна поспешила к нему с какими-то примочками, но была отослана раздраженным взмахом руки.

— Твой глаз требует лечения, — попробовала она спорить.

— Мой глаз получает все, что ему требуется, — огрызнулся Квасир. — Оставь меня в покое, женщина! Ступай лучше повяжи.

Несколько мгновений Торгунна молча взирала на мужа. В ее темных глазах — цвета овечьего помета — появилось обиженное выражение.

— Похоже, настало время мне умирать, — пожаловалась она. — Какой смысл жить, если я не могу ничего предложить своему единственному мужчине?

Если она хотела разжалобить мужа, то, увы, просчиталась.

— Поступай, как тебе заблагорассудится, — прорычал неумолимый Квасир. — Надоело жить — можешь умирать… Мы как-нибудь справимся с этой потерей. Но в любом случае, не смей лезть в мой глаз со своими грязными тряпками.

Со стороны Финна, сгорбившегося под плащом, донесся хриплый, надтреснутый смех. Торгунна возмущенно взмахнула рукой и удалилась.

— Добрыня неправ, — между тем заявил Финн. — Нам следует идти напрямик через Великую Белую Степь.

Стоявший поблизости Абрахам язвительно рассмеялся. Гизур озабоченно нахмурился и принялся выковыривать ледышки у себя из бороды. Я понимал растерянность старого кормчего. Ведь Великая Белая Степь была единственным морем, где он чувствовал себя неуверенно.

Финн грозно развернулся в сторону хазарина:

— Это кто там блеет?

— Ты глупец, Финн Лошадиная Голова, — устало откликнулся Абрахам, — ибо берешься судить о том, чего не знаешь.

— Все предыдущие испытания — ничто по сравнению с тем, что нас ждет впереди, — добавил проводник, сделав широкий жест в восточном направлении. — Там простирается суровая и бесплодная пустыня, беспощадная к человеку в любое время года.

— А ты сам там был? — полюбопытствовал Гирт.

В ответ Абрахам надменно вскинул бровь.

— Я хазарин, — сказал он. — Мы повсюду бывали.

— А в Степи-то самой бывал?

После неловкого замешательства Абрахам вынужден был признаться: нет, там сам он не бывал.

— Но в этом нет нужды, — заявил он воинственно. — Ни один разумный человек не пойдет туда, где летом не найти воды для его стада. А уж тем более там нечего делать зимой. Все знают, что эти места… прокляты.

Последние слова Абрахам вымолвил с некоторой запинкой, как бы смущаясь своих суеверий. Однако никому и в голову не пришло смеяться над ним. Напротив, окружающие заметно приуныли. А я подумал: ну, что касается того места, где спрятаны сокровища Аттилы, уж оно точно проклято. Достаточно вспомнить, сколько жизней положили на то, чтобы построить гробницу, затем перетащить туда чертову гору серебра и тело гуннского вождя. Там, наверное, до сих пор толпятся духи замученных людей, и каждый порыв ветра разносит их горестные стенания.

— Значит, ты не сможешь нас провести, если мы все же решим идти через Степь? — грустно спросил Иона Асанес.

Абрахам мгновенно ощетинился.

— Я хазарин, и это моя земля, — с гордостью заявил он. — Я могу провести вас, куда угодно… за разумную плату, конечно.

— Ха! — не преминул влезть в беседу Финн. — Это не твоя земля, здесь правят русы. А сам ты всего-навсего обрезанный вымогатель.

— И что тебе видится разумной платой? — поспешил я вмешаться, заметив, как потемнело лицо хазарина.

Несколько мгновений Абрахам пристально глядел Финну в глаза — что, по правде говоря, свидетельствовало о немалой отваге, — затем назвал вслух сумму, за которую можно было купить небольшой хутор с прилегающими угодьями.

Не успел я и рта раскрыть, как Финн взревел раненым тюленем:

— Ах, ты степняк хитрожопый! А ржавчину с моих ятр не желаешь получить?

На лице Абрахама появилась злорадная усмешка.

— Что, совсем заржавели? — с притворным сочувствием поинтересовался он. — То-то мне казалось, будто у тебя при ходьбе что-то дребезжит. Зная тебя, можно было предположить, что это не монеты в мошне звенят.

— Не тебе судить о моих ятрах, хазарское ничтожество, — ответил Финн с широкой зловещей улыбкой. — Наши северные ятра выплавляются в такой жаркой печи, что твои собственные вмиг сгорели бы там… быстрее гагачьего пуха. А закаляются они на таком холоде, что, по сравнению с ним, нынешний мороз покажется летней жарой.

— Никак не возьму в толк, почему ты говоришь во множественном числе, — ухмыльнулся Абрахам. — Я слышал, будто вам, северянам, приходится делить одну пару на двоих.

— Тебя подло обманули, хазарин, — злобно прорычал Финн. — Да знаешь ли ты, что, когда я оголяю свой уд, чайки принимают его за мачту и садятся передохнуть? А когда решаю облегчиться и выставляю задницу за борт драккара, все киты в ужасе разбегаются! Еще бы им не разбегаться — если я извергаю огонь в сопровождении грома небесного. Мне ли бояться твоей ледяной пустыни! Для меня она просто еще одно небольшое море.

Вокруг начали собираться слушатели, всегда готовые насладиться хорошей перепалкой. Я тоже с удовольствием прислушивался к своему побратиму. По крайней мере это хоть на время отвлечет людей от тягот пути. А то, не ровен час, совсем озвереют от холода и голода и сцепятся по-настоящему.

— Если ты что и извергаешь, Финн Лошадиная Голова, то только фонтаны пустоты… смешанной с грязной водой. В точности, как твои хваленые киты.

Заявление хазарина вызвало одобрительные возгласы у публики. Финн недовольно поморщился.

— То, что мы до сих пор называли Великой Белой Зимой, является лишь ее жалким подобием, — продолжал между тем Абрахам. — Здешняя зима очень милосердна к людям. А вот истинная Великая Белая начинается в нескольких поворотах колеса отсюда к югу. Вы сможете узнать ее по ослепительному сиянию льда. После этого — если, конечно, вам повезет остаться в живых — времени у вас останется в обрез: ровно столько, сколько потребуется, чтобы воззвать к вашим языческим богам. Потому что очень скоро, Финн Лошадиная Голова, твой знаменитый уд треснет и обломится, подобно замерзшему прутику. И вот что еще я тебе скажу, мой бедный друг… У тебя нет никаких надежд отыскать свою гору серебра. Если ты когда и окажешься рядом с ней, то лишь потому, что степному волку надоест глодать твои кости, и он выплюнет их на пороге гробницы.

Финн лишь отмахнулся от хазарина пренебрежительным жестом (чем вызвал взрыв ликования в стане своих сторонников).

— Все вы такие, — сказал он. — Те, кому не повезло родиться в Скании. Все вы теряетесь на открытом пространстве — хоть в море, хоть в степи. Так уж вы устроены: боитесь покинуть свою уютную и безопасную норку. То ли дело мы, северяне из Скании. Уж нас-то простором не испугаешь, мы им любуемся с самого рождения. Для нас горизонт служит не границей, а приглашением вдаль. Великий Один вместе со своими братьями Вили и Be нарочно развесил звезды на ночном небосводе — чтобы мы могли направлять драккары в безбрежных морях. И благодаря звездам я всегда могу найти дорогу на любом расстоянии в пределах птичьего перелета.

Высказавшись, Финн горделиво вскинул голову и разгладил свои обледеневшие усы.

— А ты, сухопутное ничтожество, можешь болтать что угодно, — добавил он, насмешливо прищурив один глаз. — Все равно ты не видал ни одного кита в своей жизни.

Окончание его речи было встречено одобрительными «хейя!». Люди согласно кивали головами, хотя все прекрасно знали: когда дело доходит до ориентировки в открытом море, Финн не способен даже собственную задницу найти. Что касается живых китов, и о них Финн знает лишь понаслышке…

— Мне жаль тебя огорчать, северянин… Но твои боги здесь не помогут, — надменно произнес Абрахам. — Великая Белая не признает никого.

Чтобы положить конец затянувшемуся спору, я сказал:

— Но если ты говоришь правду и Степь никого не признает… Тогда выходит, что ты совершенно бесполезен в качестве проводника?

Мой довод срезал хазарина наповал, и он вынужден был с грустной улыбкой признать свое поражение. Правда, от улыбки не осталось и следа, когда я напрямик спросил: сможет ли он провести нас по Степи?

Абрахам долго молчал, что-то прикидывая в уме. Затем опустил взгляд и молча покачал головой.

Все посмотрели на Гизура. Тот пожал плечами и сказал с долей вызова в голосе:

— Я тоже признаю — и мне нисколько не стыдно! — что ничего не знаю о Великой Белой. И все мои морские навыки навряд ли помогут. Во всяком случае, я не могу обещать, что живыми-здоровыми доставлю вас в нужное место. Поэтому лучше идти вдоль реки.

Тут в разговор неожиданно вступил Квасир.

— Ха, да кому он нужен, этот хазарин! — воскликнул он. — Мы и без него пройдем по Степи. И будет это несложно — просто нужно двигаться по следам Ламбиссона.

Как всегда, мой побратим нашел решение, убийственное в своей простоте. Правда, от одной только мысли, какого рода следы предстоит нам отыскивать, кровь стыла в жилах. Но никто не желал в том сознаваться. По крайней мере вначале, когда мы только выступили в поход по Великой Белой Степи. После некоторых колебаний Абрахам тоже решил к нам присоединиться. Собственно, выбор у него был небогатый: либо отправиться вместе со всеми, либо остаться в одиночестве умирать на берегу реки. Ну, он и пошел, но уже на общих основаниях. На роль проводника Абрахам больше не претендовал.

И Великая Белая сразу же поглотила нас. Снег теперь шел беспрестанно: с утра до вечера в лицо летели мелкие колючие хлопья, назойливые, словно мошкара на болоте. Стоило разбить лагерь, как вокруг кострища моментально наметало высокие сугробы. Каждое утро мы просыпались засыпанными снегом и, с трудом стряхнув с себя оцепенение, медленно бродили внутри ненадежных убежищ из вадмалевых навесов. Первым делом мы выковыривали из-под снега и льда лошадиную упряжь, затем разводили костер и готовили нехитрую утреннюю похлебку. Проходило не менее трех часов, прежде чем мы снова были готовы тронуться в путь.

Обмороженные носы и пальцы стали обычным делом. Бьельви, Торгунна и Тордис теперь постоянно носили с собой остро оточенные ножи, чтобы сразу же срезать почерневшую плоть с пострадавших конечностей. Вначале мы двигались наугад, напоминая скопление муравьев на старой овчине. Затем, как и предсказывал Квасир, мы стали натыкаться на следы своих предшественников.

Это была настоящая тропа слез, проглядеть которую не смог бы даже слепой. Посреди снежных сугробов мы находили то кучу обломков, некогда служивших походной повозкой, то труп лошади, то иссиня-белые тела замерзших спутников Ламбиссона. Все это были маленькие узелки на той бесконечной ледяной веревке, на которой оказались подвешенными и мы сами. И всякий раз, наталкиваясь на очередной труп, я с тревогой вглядывался в искаженные черты. Сердце мое болезненно сжималось при мысли, что это может оказаться Коротышка Элдгрим.

Затем наступил день, когда небо выглядело необычно — оно было того же цвета, что и единственный глаз Одина. У меня возникла потребность облегчиться, и я отошел в сторонку (не теряя, впрочем, товарищей из виду). Здесь я натолкнулся на Олава, который неподвижно стоял, наблюдая за птицами. Маленькая фигурка, закутанная в грязно-белый меховой плащ, издали напоминала снежную колонну, выросшую на фоне темной земли.

Птицы повсюду следовали за людьми в ожидании поживы. Они летали вокруг нас, подобно тому, как голодные чайки кружат вокруг рыбачьей лодки. И точно так же, как и на море, люди пытались углядеть смысл в появлении и исчезновении птиц. Вот и сейчас несколько человек топтались неподалеку, желая услышать прогнозы Вороньей Кости.

— Так ты говоришь: если с запада прилетит еще одна птица, то случится нечто ужасное?

Голос Рыжего Ньяля звучал недоверчиво, однако недоверие это было сродни нынешнему льду на Дону — с виду прочное, а на деле подточенное изнутри.

— И подумай хорошенько, прежде чем отвечать, — добавил Рыжий Ньяль. — Ибо ничто так не вредит, как неосторожный язык… по словам моей старой бабки.

Олав вообще ничего не сказал в ответ — ограничился молчаливым кивком. Взгляд мальчика был прикован к темным птицам.

— Вот задница Фрейи! — раздалось невнятное бормотание Клеппа Спаки (он так был замотан в вадмалевые тряпки, что лишь одни глаза выглядывали наружу). — Почему ты так решил? Как ты гадаешь, по каким рунам?

— У птиц собственные руны, — не оборачиваясь, вполголоса сказал Воронья Кость.

— Как это? Где? — недовольно пробурчал Онунд Хнуфа.

Он вплотную подошел к Олаву, и его огромная горбатая фигура, подобно утесу, нависала над мальчиком.

— Здесь… и здесь, — ответил Олав, прикоснувшись сначала к голове, затем к сердцу.

Рыжий Ньяль неожиданно развеселился.

— Торовы ятра! — воскликнул он. — Ну что ты такое несешь, малец? Впрочем, я тоже таким был в его возрасте. Бегал туда-сюда, разыскивал троллей и черных карликов… А потом рубил их своим деревянным мечом.

Теперь уже все рассмеялись, поскольку у каждого из нас в запасе хранились подобные воспоминания. Воронья Кость резко развернулся и устремил на Рыжего Ньяля пристальный взгляд разноцветных глаз. Я готов был поклясться, что фигуру мальчика окутывает едва заметная дымка сейда. Мне даже пришлось несколько раз сморгнуть, чтобы избавиться от наваждения.

Веселость Рыжего Ньяля как рукой сняло.

— Эй-эй, парень! Только без обид, — поспешно проговорил он. — Ты же помнишь: дружбу блюди и первым ее порвать не старайся… как говаривала моя старая бабка.

Тем временем прилетела еще одна птица и опустилась на землю.

— Ага! — воскликнул мальчик. — Вот оно, наше дурное предзнаменование. Сегодня действительно случится что-то плохое.

С этими словами он повернулся и пошел прочь.

— Да все это дерьмо собачье! — провозгласил Рыжий Ньяль (предварительно убедившись, что Воронья Кость оказался вне пределов слышимости). — Мало ли что мальчишке в голову взбредет. Недаром моя бабка всегда повторяла: «Мальчишечьи сны, как ветер, вольны». — Затем повернулся ко мне и неуверенно спросил: — Или не дерьмо? Что скажешь, Торговец?

Глаза его казались двумя маленькими зверьками, настороженно выглядывавшими из-под заснеженной шапки волос.

В ответ я напомнил ему старинное высказывание:

Смотрел я в молчанье,

смотрел я в раздумье,

слушал слова я…

Бедняга так долго и старательно обдумывал сказанное, что мне стало жалко его.

— Ты прав, брат, — сказал я. — Все это дерьмо собачье.

Лицо Рыжего Ньяля прояснилось. Он широко улыбнулся и побрел обратно к повозкам, предоставив меня моим неотложным делам.

Час спустя, когда мы проезжали по краю балки, у одной из телег сломалась втулка, и колесо слетело с оси. Потеря-то невелика: Рев Стейнссон быстро отыскал подходящую деревяшку и выстругал из нее новую втулку. Но вот дальше пришлось потрудиться. Я наблюдал, как побратимы разгружают телегу, затем кряхтя приподнимают ее, чтобы Рев мог поставить колесо на место и закрепить его свежеизготовленной втулкой. В какой-то миг я встретился глазами с Рыжим Ньялем. Тот посмотрел на меня, затем перевел взгляд на стоявшего в сторонке Олава и укоризненно покачал головой.

— Дерьмо, говоришь? — пробурчал красный от натуги Ньяль.

Я пожал плечами, а про себя подумал: «Ну, если это все наши неприятности…»

Как выяснилось, рано радовался. Потому что уже в следующий миг раздался возглас:

— Хейя, Торговец! Ты только посмотри на это…

Хаук Торопыга, чьи руки были заняты поклажей с телеги, указал подбородком куда-то вдаль и растерянно пробормотал:

— Никак джинны, Торговец? Ты помнишь их?

Еще бы я не помнил! Там, в Серкланде, маленький бедуин по имени Али-Абу много рассказывал нам о злобных демонах пустыни. Невидимыми летают они над землей, и лишь пылевые вихри отмечают их передвижение. Однако развлекаться серкландскими воспоминаниями было некогда. Потому что вдалеке виднелся именно такой смерч — снежная воронка крутилась на горизонте, медленно перемещаясь в нашу сторону. Остальные побратимы — а большинство из них впервые оказались в такой дали от дома — побросали свои занятия и с удивлением глазели то на приближавшуюся воронку, то на нас с Хауком. Во взглядах их читалось уважение к людям, которым довелось побывать в Серкланде и воочию увидать страшных джиннов.

— Вот уж не знал, что пустынные духи сюда забредают, — встревожился Хаук, поспешно сгружая свою поклажу обратно на телегу. — Да там, похоже, не один джинн…

Я вполне разделял его тревогу. То, что творилось в степи, сильно мне не нравилось. Хоть я и не мог объяснить, почему. Приглядевшись, я заметил, что снежных смерчей вправду несколько. Они росли в размерах, устремляясь в серо-стальное небо. Завороженный этой картиной, я не сразу разглядел всадника, который несся по степи, вовсю нахлестывая измученного коня. Он что-то кричал на полном скаку, но за дальностью мы ничего не могли разобрать.

Теперь уже все бросили работу. Колесо стояло на месте, но предстояло еще вколотить злополучную втулку. Рев так и остался стоять с молотком в руках, вместе со всеми наблюдая за приближавшимся всадником. Такая дикая спешка свидетельствовала о серьезной угрозе.

А через несколько минут мы смогли разглядеть его. Это оказался наш пропавший Морут-следопыт! Внезапно ветер поменял направление, и до нас донесся отчаянный крик:

— Буран идет!

Нам едва хватило времени, чтобы укрыться в балке. Мы успели распрячь часть перепуганных лошадей и спихнуть их вниз. Высота там была приличная — в три человеческих роста, да и склон очень крутой. Но выбирать не приходилось: мы попросту хлопнулись на задницу и съехали на дно балки. И как раз вовремя. Потому что в следующее мгновение буран добрался до нас. И был он безжалостным, как удар хлыста. Ледяная лавина обрушилась с жутким ревом, словно над нашими головами вопили и завывали разъяренные валькирии.

Мы сбились в плотную кучу — люди и животные — и бессильно слушали, как исходит в крике окружавший нас белый мир.

Солнечный свет плясал на воде, море накатывало и пенилось вокруг прибрежных скал. У самой кромки прибоя покачивался на волнах красавец-драккар. На берегу появился тощий мальчишка и неуверенной походкой направился к кораблю. Я наблюдал, как он приблизился к драккару и остановился, не зная, что делать дальше. Вот он встал по колено в холодной воде (башмаки болтаются на шее), крепко прижимая к груди узелок с нехитрыми пожитками.

На борту увидели мальчишку, сердито прикрикнули на него: «Шевелись, парень, — или оставайся с чайками». Кто-то перегнулся через борт и протянул ему руку. Рывок, и пацан уже стоит на палубе. Весла драккара приходят в движение. Корабль медленно отходит от берега и движется вдоль фьорда.

Это же я… Да-да, это я плыву на «Сохатом фьордов» вместе с Эйнаром Черным и его Обетным Братством. Тогда я еще не знал, что навсегда покидаю Бьорнсхавен. Я многого не знал — слишком уж мало мне было в ту пору лет…

— Пятнадцать, — уточняет одноглазый человек.

Он высокий и сильный. Не знаю, почему я так уверен в его силе. Ведь человек с ног до головы закутан в длинный плащ темно-синего цвета — цвета ночного неба, приходит мне на ум, — выглядывает лишь рука в перчатке, которая сжимает дорожный посох.

Он одноглаз, но его единственный глаз зорко и цепко взирает на мир. Словно крыса — сильная, опасная, — которая выглядывает из-под дымчато-серой копны волос, окутывающей физиономию человека. Глаз этот ярко-голубой, словно небо в летний день. Мне знаком этот человек.

— Всеотец, — прошептал я и вздрогнул, услышав его тихий смех.

Одноглазый, Седобородый, Сеятель раздоров, Вдохновенный, Неиствующий.

Один.

— Да, все это я… и не только это.

Человек кивнул, и вся картинка вдруг сделалась нечеткой, пошла рябью, словно отражение на воде.

— Священник Белого Христа рядом с Гудлейвом, — произнес он, и я увидел голову, насаженную на шест.

Это все, что осталось от человека по имени Гудлейв. Человека, в чьем доме я вырос и которого привык считать своим приемным отцом. Странное и дикое зрелище… И весь этот ужас учинил Эйнар Черный, с которым я сейчас плыл на корабле. Рядом с шестом стоял Каов — ирландский тралл, в прошлом христианский священник (я помню, как он говорил: священник не может быть бывшим, это на всю жизнь). Он стоял молча и глядел вслед «Сохатому».

— Можно было ожидать, что после смерти сыновей Гудлейва Бьорнсхавен прекратит свое существование. Однако священник Белого Христа не допустил этого. Он снова восстановил имение… и теперь все его жители служат Белому Христу.

В голосе Одноглазого прозвучала горечь. Но почему же он допустил такое? Почему не изгнал Белого Христа, этого мягкотелого южного Иисуса? Ведь он же, в конце концов, Один, отец асов…

— Так устроена жизнь, — пожал плечами бог. — Мы все принимаем то, что нам выткут Норны. Все… даже боги. Беда в том, что старые Сестры устали, они хотели бы отложить в сторону свой челнок и передохнуть. Однако такая возможность появится у них лишь после того, как пресечется линия Инглингов.

Это очень древняя династия. И Воронья Кость — как правнук Харальда Прекрасноволосого — тоже являлся ее частью. Так что же, выходит, Норны желают его смерти?

Одноглазый ничего не ответил, и я почувствовал, как в груди моей закипает гнев. Казалось бы, бог должен все знать о таком… Что ему соперничество какого-то Иисуса?

— Я знаю довольно, — раздраженно проворчал Один, — дабы, понимать: того, что я знаю, недостаточно. Однако это помогает мне не совершать то, что совершать не следует. В том-то и заключается подлинная мудрость.

В этот миг в небесах что-то загрохотало, и откуда-то из теней к нам устремился хищный серый клин. Бесстрастный взгляд янтарных глаз внимательно изучил меня. Затем волк приблизился к Одноглазому и любовно лизнул его затянутую в перчатку руку.

— Видишь, Фреки, — произнес бог, — он возвращается.

И действительно, захлопали на ветру растрепанные черные крылья, и мгновение спустя большой черный ворон опустился на плечо Одина. Он тоже удостоил меня беглого взгляда своих черных немигающих глаз. Затем ворон привычно склонился к уху своего хозяина. Тот слушал и кивал головой.

Это был Мунин — один из воронов Одина, который обычно летает над нашей землей и запоминает все, что видит. Страшно даже подумать, сколько секретов хранится в этой маленькой головке, увенчанной блестящим, словно выточенным из эбенового дерева, клювом. По возвращении ворон рассказывает Одину о тех бедах и несправедливостях, которые подметил в нашем мире. А также сообщает хозяину имена живых воинов, которым вскоре предстоит перейти в Вальхаллу. Как ни странно, появление ворона меня совсем не напугало. В этом я усмотрел доказательство того, что нахожусь в призрачном мире Иных.

— Именно так, — подтвердил Одноглазый, словно бы подслушав мои мысли. — И ты, конечно, хотел бы знать, что тебя ждет в будущем. На это могу лишь повторить: будущее в руках Норн.

— Серебро, — озвучил я то, что меня больше всего волновало.

И хотя слова мои прозвучали бессмысленным лепетом. Один кивнул в знак того, что понял вопрос.

— Да, серебро, — произнес он. — Норны могут выткать что угодно, даже это. И тот факт, что они занимаются своим делом вслепую, да еще в полной темноте, играет мне на руку. Серебро, о котором ты спрашиваешь, просто обязано быть проклятым. Иначе Норны не смогли бы его использовать в своей работе.

Я ничего не понял.

— Спроси лучше: для чего нужно это серебро? — пророкотал голос Одина. — Что оно тебе может дать, Орм Гуннарссон?

Ну, здесь-то все ясно. Дома, корабли, новых воинов и рабынь… Да все!

— Верно, — согласился Одноглазый. — Все, что ты перечислил… и еще сверх того. Надо отдать должное Вельсунгам — они преподнесли Аттиле достойный дар. Но это проклятый дар. Мой дар.

Меня это не удивило, я всегда предполагал нечто подобное. Вот только вопрос: какова же цена такого подарка? Чем можно прельстить бога, у которого и так все есть? Наверняка ему нужны воины для участия в окончательной битве последней войны… Но для этого ему достаточно просто убить нас.

И вновь я услышал негромкий смех Одноглазого.

— Войн гораздо больше, чем ты подозреваешь, — промолвил он. — И в них постоянно происходят битвы. Сейчас я сражаюсь с далекой праматерью Хильд, а до того — с праматерью ее праматери и так далее… Мы враждуем с начала времен — с тех самых пор, как только возникла их династия. Я хочу, чтобы ты всегда помнил, Орм Торговец: то, что я даю, я же и получаю обратно. Ибо я — это ты…

И снова я ничего не понял. Однако встрепенулся, услышав имя Хильд. Один весело блеснул на меня единственным глазом — уж он-то все видел и понимал.

— Все началось с копья, брошенного поверх головы христианского священника. Это был знак того, что война началась, — пояснил Одноглазый, однако слова его не принесли мне ни мудрости, ни понимания.

Один заметил это и добавил со смехом:

— Бедный мальчик! Тебе тоже не помешало бы повисеть девять дней и ночей пришпиленным к Дереву Жизни.

Ворон Мунин распростер потрепанные крылья и взмыл в воздух, покинув плечо хозяина. Мы молча наблюдали за его полетом. Затем Один тихонько заворчал — как если бы его беспокоила боль в спине… или он проголодался.

— Он отправился на поиски своего белого брата, — пояснил Одноглазый. — Довольно тому сыпать перьями на землю, пора возвращаться домой. Фимбульвинтер пока отменяется.

Сказав это, Один начал меняться. Его голубой глаз постепенно изменил цвет, стал янтарно-желтым. Я без страха, с одним только любопытством наблюдал за его превращением в волка. Такова уж суть Одноглазого — он не человек и не волк… А потому ему никогда нельзя полностью доверять.

— Вот истина, которую ты почерпнул здесь… и которую унесешь в свой мир, — услышал я голос, ставший ниже и грубее. — Вернее, одна из них. А вторая заключается в том, что рано или поздно Одноглазый потребует от тебя ответной жертвы. И это будет нечто, дорогое твоему сердцу.

Ветер завывал с прежней силой и бросал мне в лицо хлопья снега, смешанного со льдом. Я упал на колени и сжался в комок, пытаясь спрятаться от этой беспощадной колючей пелены. Глаза не открывались, дышать было нечем… И все же я не боялся, ибо знал: это еще не Фимбульвинтер. Не Фимбульвинтер…

— Хорошо, хорошо, — раздалось возле самого моего уха. — Отрадно слышать, Торговец. Но, боюсь, это будет слабым утешением для тех, кто по самые уши засыпан снегом.

Чьи-то сильные руки вытащили меня из сугроба и трясли до тех пор, пока глаза мои не затарахтели, подобно костяным шарикам, и сами собой не распахнулись. На меня обрушился поток ослепительного света и обжигающе-морозного воздуха. На какое-то мгновение я впал в панику: мне показалось, что я не в состоянии дышать. Онунд Хнуфа — огромный и неуклюжий, словно выползший на лед морж — озабоченно глядел на меня из спутанных, обледеневших зарослей бороды и волос. Убедившись, что я пришел в себя, он удовлетворенно кивнул и пробурчал:

— Отлично, жить будешь! А теперь заткнись — довольно нести всякую чушь про Фимбульвинтер — и помоги откопать остальных.

И мы принялись за дело: пинали и толкали близлежащие сугробы, рыли и откидывали снег, освобождая путь наружу задыхавшимся и ошалевшим людям.

Однако не всем так повезло. Мы обнаружили пятнадцать трупов. Десять из них были траллами, в том числе и наша Хекья. Тордис и Торгунна — обе с иссиня-бледными, замерзшими лицами — прильнули друг к другу и тихо плакали.

Еще трое оказались дружинниками Сигурда, а двое — из бывших Клерконовых хирдманнов. Да уж… Напрасно они увязались за нами в поход. Из всей ватаги Клеркона в живых остался лишь один — курносый великан по кличке Квельдульв, чье имя переводится как Ночной Волк. Он вылез из сугроба с потемневшим лицом и еще более свирепый, чем обычно. Правда, таковым он оставался лишь до тех пор, пока не поймал взгляд Вороньей Кости. Они долго глядели друг на друга, и мне показалось, что мальчишка напуган куда меньше, чем огромный и сильный мужчина.

— До чего ж страшная штука этот самый буран, — пробормотал Хаук Торопыга.

— Он оказался бы еще страшнее, если бы нас вовремя не предупредили, — заметил Гирт, с трудом продираясь через глубокий снег, набившийся в балку.

— Да уж, за такую услугу не жалко и серебряного браслета, — поддержал я побратима.

Я обратил внимание, что за время одиноких скитаний по степи на лице у Морута изрядно прибавилось морщин. Тем не менее маленький хазарин улыбался, и я улыбнулся в ответ.

— Подарок за мной, — пообещал я. — Получишь его, как только я смогу раздеться и снять браслет с руки.

Морут поблагодарил меня легким поклоном, а затем обернулся к Абрахаму.

— Видишь? — ухмыльнулся он. — Я вернулся, как и обещал. Степь не смогла убить меня! А ты, говорят, пытался найти дорогу через Великую Белую и едва не заблудился? Лично меня это не удивляет. Я всегда говорил, что ты собственный уд не способен найти… даже двумя руками.

Абрахам был не в том состоянии, чтобы спорить. Он улыбался потрескавшимися губами, и на лице у него было написано огромное облегчение оттого, что Морут вернулся.

По совету все того же Морута мы провели лошадей по дну балки до участка, где склоны заметно понижались, и выводили на обледенелую пустошь, поросшую пучками прошлогодней пожухлой травы. Это позволило вернуться к тому месту, где мы оставили повозки. Впрочем, толку от них теперь было немного, поскольку большая часть лошадей погибла во время бурана. А посему пришлось взять лишь то, что мы могли унести на себе, а остальное бросить вместе с ненужными повозками.

Дружинники тоже остались без лошадей, даже юный князь Владимир вынужден был идти пешком. Умнее всех поступили Торгунна и Тордис. Из павших лошадей они выбрали несколько туш — которые показались наименее тощими, — разрубили их на куски и сложили на телегу. Туда же добавили обломки нескольких брошенных повозок. Теперь на некоторое время мы были обеспечены какой-никакой провизией и дровами для ее приготовления. Финн, правда, с сомнением осмотрел замороженные куски конины и высказался в том плане, что дрова могут оказаться вкуснее подобной еды.

— Что-то я раньше не замечала за тобой такой привередливости, — проворчала Торгунна. — Мне казалось, тебе любая еда подходит.

Финн вскинул на нее слезящиеся глаза и наткнулся на жизнерадостную улыбку, игравшую на красном, обветренном лице Торгунны. Он хмыкнул с притворным раздражением и посоветовал:

— Когда будешь варить эти мослы, не забудь положить в котел лошадиное копыто.

— Это еще зачем? — простодушно поинтересовалась Торгунна.

Финн со злорадной готовностью пояснил:

— Верный рецепт для такого мяса! Как только копыто станет мягким, значит, и его можно вынимать.

Тем вечером мы развели огромный костер, употребив на это все брошенные повозки, вернее, их обломки. В больших котлах варилась оставшаяся конина, и что бы ни говорил Финн, ужин получился замечательным. Мы сидели вокруг жаркого огня и наслаждались давно позабытым ощущением сытости и тепла. И вот ведь до чего неистребима человеческая надежда! Люди, казалось, позабыли, что чудом уцелели сегодня (и что уже завтра им, возможно, придется умереть), и принялись строить планы на будущее.

— Еще одна такая буря нас убьет, — проворчал Рыжий Ньяль, и сидевший подле него Владимир недовольно нахмурился.

— Мы непременно добьемся успеха, — пропел он своим тонким мелодичным голоском.

Никто не решился оспаривать слова юного князя. Молчание прервал Морут, который решил познакомить нас с историей своих странствий.

Оказывается, он долго шел по следам степных амазонок. Миновав длинную заснеженную балку, он вышел к большому замерзшему озеру с островом посередине. И все это время натыкался на обломки телег, лошадиные и человеческие трупы. Судя по всему, Ламбиссону и его людям пришлось нелегко. Самих воительниц Морут не обнаружил, зато увидел останки золотого жеребца. По словам хазарина, тот околел от холода и голода — как и остальные животные. Услышав это, Абрахам даже застонал от досады — когда еще ему доведется полюбоваться небесным скакуном!

Я же посчитал это добрым знаком и во всеуслышание объявил, что, очевидно, все мужененавистницы мертвы. А про себя подумал: за исключением одной, самой страшной. Ибо невозможно убить призрак, который разъезжает на золотом жеребце и сражается магическим мечом, как две капли воды похожим на мой собственный. Вслух я ничего такого не сказал, но рука моя сама потянулась к вадмалевому свертку, висевшему за спиной. Сидевший напротив Финн заметил мое движение и все понял.

Он раздраженно заворчал себе под нос. Думаю, он бы и сплюнул с досады, если б под боком у него не сидела пригревшаяся Тордис.

— Никакого призрака не существует, Торговец, — сказал он. — Эта тварь Хильд давным-давно мертва.

Конечно же, я ему не поверил. А потому поискал глазами Квасира — может, он поддержит меня в этом споре? Однако обнаружил, что тот сладко храпит в объятиях жены.

— Ну, по крайней мере, я знаю, что это не Фимбульвинтер, — сказал я со вздохом и поведал всем о своем видении.

Мнения слушателей разошлись. Некоторые — в их числе Гирт — просто пожали плечами. Они явно посчитали все бредом, но из уважения ко мне решили промолчать. Другие же отнеслись к моему рассказу с большим интересом.

— Это вещий сон, — провозгласил Рыжий Ньяль. — А моя бабка всегда говорила, что вещие сны несут в себе мудрость. По мне, так наш Торговец только что заключил выгодную сделку с Одином.

Клепп Спаки склонен был рассматривать мое видение как загадку. Хоть и заявил, что не берется ее разгадать. Мол, разгадывать подобные загадки все равно, что грести против встречного ветра.

— Что нам встречный ветер? — весело оскалился Хаук, бросив взгляд на Спаки. — Разве мы не бывалые мореходы?

Бедняга Клепп, который уже успел убедиться в непригодности своего желудка для морских путешествий, ответил грустной улыбкой.

Что касается Финна, тот сначала выглядел обеспокоенным. Ему, похоже, не понравилась моя беседа с Одноглазым, пусть и во сне. Правда, поразмыслив, он объявил, что не стоит этому придавать такое уж большое значение. Тем более что я и сам не могу толком объяснить: рассержен был Всеотец или, напротив, доволен…

— В конце концов, мы не узнали ничего нового, — подытожил Финн. — А насчет дорогой жертвы… кто бы в этом сомневался? Один всегда требует подобных приношений на свой алтарь. Возможно, тебе придется принести в жертву меня, своего побратима. Недаром же я ношу на себе валькнут — как и обещал в той подземной темнице.

— В обмен на что обещал? — тут же заинтересовался Сигурд, его серебряный нос ярко поблескивал в пламени костра.

Финн замялся с ответом, взгляд его метнулся к юному князю Владимиру. Я-то знал, чего просил у Одина мой побратим. Он желал смерти князю и в первый миг — когда раздался звон колоколов — решил, что желание его исполнилось.

Позже мы, конечно, выяснили, что на самом деле умер князь Святослав, отец мальчика. Но Финн, скорее всего, посчитал это очередной злой шуткой Одноглазого. Как бы то ни было, мы обрели свободу.

— В обмен на освобождение из темницы, — ответил я, и голос мой звучал ровно и гладко, словно новый шелк.

Финн бросил на меня благодарный взгляд и с готовностью закивал.

Владимир нахмурился, обдумывая наши слова. Когда дело касалось сравнения различных богов, этот мальчик проявлял прямо-таки нездоровый интерес.

— Обычно люди предпочитают обращаться с просьбами к Тору, — неожиданно подал голос Олав. — Наверное, они ему больше доверяют. Ведь Тор меньше склонен к предательству, нежели Всеотец Один.

Все обернулись к Вороньей Кости, который сидел, как всегда, кутаясь в плащ. Лицо его казалось багровым в отблесках огня.

— Тебе ли судить о предательстве богов, мальчишка? — фыркнул Гирт.

Люди, знакомые с историей злоключений Олава, невольно затаили дыхание. Уж больно неприятная это была тема! Не иначе как сам злокозненный Локи подбил Гирта вмешаться в разговор.

— К несчастью, мне довелось столкнуться с предательством и богов, и людей, — ответил Олав с кривой усмешкой.

Он выпростал одну руку, чтобы с помощью прутика поворошить угли в костре. Его жест породил целый сноп искр, но мало кто счел нужным отодвинуться подальше. В эти холодные дни люди ловили каждую кроху тепла и таким мелочам, как клок опаленных волос, не придавали значения.

— Жил-был один пастух, — тихим голосом завел рассказ Олав.

Вокруг него тут же рассыпался одобрительный шепот, подобно искрам из костра. Люди жаждали услышать очередную историю.

— Дело происходило в конце долгой и суровой зимы, почти такой же скверной, как нынешняя. Припасы кончались, и пастух вынужден был выгнать стадо на поиски хоть какого-нибудь пастбища. Долго он бродил со своими овцами и наконец присел отдохнуть под деревом. Вдруг откуда ни возьмись из леса выскочил волк. О, это был настоящий конунг волков: шерсть на загривке у него серебрилась, будто присыпанная императорской солью, а из раскрытой пасти капала голодная слюна. Волк был очень голоден…

— Мне знаком такой голод, — раздался чей-то голос, но тут же смолк под градом тычков и затрещин, последовавших от соседей.

— Пастух подхватил с земли копье и вскочил на ноги, — продолжал Воронья Кость. — При виде копья волк, уже собиравшийся прыгнуть на человека, остановился и призадумался. Оно и немудрено, ибо копье было доброе, с крепким серебряным наконечником. Да и пастух производил впечатление человека, умеющего обращаться с оружием. Итак, оба противника застыли на месте, не решаясь сделать первый шаг.

И как раз в тот миг пробегала мимо лиса. Она была хитрая бестия и сразу заметила, что пастух и волк боятся друг друга. «Почему бы не воспользоваться выгодой?» — подумала лисица. Вначале она заговорила с волком:

— Не стоит бояться этого человека, братец! Ты сильнее его. Просто прыгни на него и сбей с ног. И будет нам с тобой сытная еда.

Но волк был старым и опытным. А потому он устремил на лису янтарный взгляд своих глаз и ответил:

— Ты, конечно, известна своей хитростью, но вот мозгов в твоей головешке маловато. Взгляни-ка на его копье с серебряным наконечником. Оно не иначе как магическое! Человек с таким копьем очень опасен — заколет меня в два счета. И будет мне не сытная еда, а лютая смерть. Так что катись-ка ты отсюда со своими глупыми советами!

А лисе только того и надо было. После краткого раздумья она предложила волку:

— Ну, коли так обстоит дело, я готова тебе помочь, братец. Хочешь, я отправлюсь к человеку и уговорю его не нападать на тебя? Только вот вопрос: чем ты отплатишь мне за мою доброту?

Волк пообещал заплатить любую цену, которую назначит лиса. Тогда рыжая разбойница побежала к человеку и обратилась к нему с такими словами:

— Плохи твои дела, дядюшка пастух! Волк собирается напасть на тебя и съесть. Мне стоило больших трудов уговорить его повременить. Что ты дашь мне в награду, коли я спасу твою жизнь?

Пастух, в свою очередь, пообещал дать лисе все, что бы она ни попросила.

Плутовка снова отправилась к волку и обрадовала его таким сообщением:

— Дело сделано, братец! Считай, что долгие годы жизни и славное потомство тебе обеспечены. Хоть и с большим трудом, но мне удалось убедить пастуха не убивать тебя. Так что беги отсюда поскорее, пока он не передумал. А я разыщу тебя потом.

Волк не заставил себя долго уговаривать: развернулся, да и был таков. По правде говоря, он и без лисы мог давно сбежать — если бы не боялся так копья с серебряным наконечником.

А довольная лисица вернулась к пастуху.

— Ну что, дядюшка пастух, — обратилась она к человеку. — Ты, надеюсь, не забыл о своем обещании?

Тот проворчал, что вроде бы у него нет хвостатых племянниц. Но тем не менее поинтересовался, чего лисица хочет в обмен за свою услугу.

— Да всего ничего, — отвечала лиса. — Дозволь лишь укусить тебя за ногу. Этого будет достаточно.

— Ха! Я бы тоже не отказался от такой награды, — хмыкнул мрачный чернобровый славянин.

Те из викингов, кто сталкивался с подобными случаями в жизни, недовольно заворчали, но вслух ничего не сказали.

— Ну, пастуху деваться некуда, — продолжал свой рассказ Олав. — Вытянул он вперед ногу. Но в тот миг, когда лиса уже была готова вонзить свои зубы в его плоть, пастух коротко пролаял по-собачьи. Лиса тут же отпрянула в испуге.

— Что это за шум? — подозрительно спросила она.

— А какая тебе разница? — пожал плечами пастух. — Давай, кусай поскорее, и покончим с этим делом.

Но лисица была не так-то проста.

— Ну уж нет! — сказала она. — Я и близко к тебе не подойду, пока ты не объяснишь, что означает этот шум.

Пастух вздохнул с притворным недовольством.

— Ну, хорошо. Коли ты так настаиваешь, я расскажу. Дело в том, что зимой у нас в деревне совсем не осталось еды. И я был вынужден проглотить двух щенят, которых принесла моя пастушья собака. И вот теперь щенки выросли и тоже проголодались. Думаю, они учуяли твой запах и рвутся наружу, чтобы задрать тебя.

Лиса страшно перепугалась, но виду не подала.

— Мне ничего не стоит разделаться с твоими щенками, — высокомерно заявила она. — Но, к сожалению, меня ждут неотложные дела. Так что попридержи пока свою псарню. А я скоро вернусь и уж тогда преподам хороший урок твоим псам. Будут знать, как облаивать честных лисиц!

— Ну, тебе виднее, — улыбнулся пастух. — Я придержу их, а ты поспеши.

Лисица стремглав метнулась в ближайший лесок, радуясь, что удалось унести ноги. Однако оставаться совсем уж без награды ей не хотелось, поэтому она побежала к волку.

— Ну что, братец? — сказала плутовка. — Я, как и договаривались, спасла твою жизнь. Готов ли ты сдержать свое обещание?

Волк запрокинул голову и испустил долгий грозный вой.

— Какое еще обещание? — прорычал он.

— Как же? — удивилась лисица. — Не далее как сегодня ты стоял напуганный перед пастухом…

— Во-первых, я тебе не братец, — рассвирепел волк. — Я правитель всех здешних волков. А во-вторых, хотел бы я посмотреть на того, кто посмеет обвинить меня в трусости?

И он занес свою могучую лапу, собираясь отвесить нахалке увесистую затрещину. Лиса, конечно, не стала дожидаться такой «награды» и бросилась наутек. Бежала она и думала: «Эх, нет справедливости в этом мире».

Добравшись до своей норы, лиса кое-как перевела дух, а затем строго-настрого наказала детенышам держаться подальше от людей и волков.

— Все верно, — одобрил Рыжий Ньяль. — Недаром моя старая бабка говорила: коли треска взялась плавать рядом с акулами, долго она не проживет.

— Хейя, — пробурчал себе под нос Гизур. — Надеюсь, сам ты достаточно хорошо относишься к людям и волкам, чтобы не забивать себе голову такими оскорбительными сагами, маленький Олав.

— И к богам тоже, — задумчиво добавил Онунд Хнуфа.

— Я опасаюсь только пастухов, — ответил Олав.

Раздалось несколько осторожных смешков — люди все еще не знали, как читать руны этого непостижимого мальчишки.

Внезапно в круге света возникла большая темная фигура — это Квельдульв вышел к костру. Подбородок его был воинственно выпячен, меж бровей залегла глубокая складка.

— Я последний из Клерконовых людей, — объявил он, бросив пристальный взгляд на Олава. — Меня прозвали Квельдульвом по той причине, что я берсерк-оборотень. Так вот… Сдается мне, что в последнее время у вас сильно народу не хватает. Так почему бы вам не взять к себе хорошего воина?

Я крепко задумался. Квельдульв говорил правду — люди нам действительно не помешали бы… Но дело в том, что я не доверял этому человеку. И не хотел видеть его в рядах Обетного Братства. Я тоже посмотрел на Воронью Кость. Лицо мальчика обратилось в каменную маску (подозреваю, вовсе не от холода), зато глаза приобрели необычный блеск. Один из них сверкал искристым льдом, другой горел черным пламенем. Я бы многое дал за то, чтоб узнать: что же произошло между ним и Квельдульвом на Черном Острове?

— Все верно, — нехотя признал я. — Беда в том, что мы не обычная дружина, а Обетное Братство. Возможно, ты слышал о клятве, которую мы все принесли перед лицом Одина. Готов ли ты взять на себя такой же обет и соблюдать его до конца жизни?

— У себя в Смоланде я известен как человек слова, — сердито огрызнулся Квельдульв. — Это тебе любой тамошний житель подтвердит.

У Олава вырвался сдавленный возглас, и все глаза обратились на мальчика.

— Это и я могу подтвердить, — проговорил он голосом острым, как лезвие топора. — Ты пообещал мне, что я никогда не увижу своей матери, коли снова попытаюсь бежать. И сдержал слово — больше мне не довелось ее видеть живой.

Над поляной повисло зловещее молчание, лишь тоскливое завывание ветра нарушало тишину. В конце концов молчать уже стало невозможно, и я спросил:

— И что ты умеешь делать? За какие таланты мы должны тебя принять в Братство?

Квельдульв непонимающе моргнул.

— Я уже сказал. Тебе известны все мои таланты — я оборотень и берсерк… Короче, настоящий убийца. Хорошему ярлу не требуется объяснять ценность такого воина.

Его слова сильно смахивали на оскорбление, и в душе моей вспыхнул гнев. Я и сам удивился этому чувству. Оно доказывало, как глубоко в меня просочился вселенский холод.

— Все это не более чем слова, — резко ответил я, вполне отдавая себе отчет, что дразню опасного человека. — Однако никто из нас не видел, как ты грызешь свой щит в схватке. Сказать по правде, мы вообще тебя в бою не видели. До сих пор всю работу нам приходилось делать самим.

— Это правда, — признал Квельдульв, — во время штурма крепости я приболел…

Финн язвительно рассмеялся, и Квельдульв ответил ему свирепой гримасой.

— Однако сейчас я в полном порядке, — продолжал он. — И готов преподать урок тем, кто забывает о хороших манерах. Я слышал: чтобы вступить в ваше Братство, надо сразиться с одним из его членов.

Я отметил, как мгновенно ощетинился Финн, и мне это сильно не понравилось. Я не хотел, чтобы они дрались. Но также не хотел брать к себе Квельдульва.

— Времена изменились, — сказал я после секундного промедления. — Нас стало слишком мало… и я решил изменить правила.

Среди моих людей пробежал легкий ропот: они не слышали ни о каких изменениях. Да и откуда бы им услышать, коли я придумал это только сейчас — можно сказать, смухлевал на ходу? Мне было немного стыдно, но я винил во всем проклятый холод и стечение обстоятельств.

Итак, я вытянул вперед левую руку, затянутую в кожаную перчатку. На холоде она совершенно задубела, так что все пальцы торчали, словно деревянные. Если бы я не сидел у костра, то непременно надел бы поверх еще и варежку.

— И сколько пальцев ты видишь? — спросил я.

Квельдульв ухмыльнулся. Похоже, он решил, что это какой-то обязательный ритуал, не более того.

— Пять, конечно, — ответил он, все так же дурашливо улыбаясь.

Я медленно согнул пустые пальцы перчаток. Побратимы и те, кто знал, что на этой руке у меня недостает двух пальцев, рассмеялись. На лицо Квельдульва вновь вернулась привычная угрюмая гримаса.

Больше всех веселился Квасир.

— Даже среди камней попадаются особо умные, — проговорил он сквозь смех. — Надо бы ярлу Орму раздобыть один из них — будем приносить на нем присягу.

— Хейя! — поддержал его Гирт.

Что касается меня, то, глядя на Квельдульва, я испытывал лишь жгучий стыд. Не следовало, конечно, выставлять его на всеобщее посмешище. Парень стоял, непонимающе хлопая глазами. Затем по лицу его пробежала какая-то рябь — словно по водной глади пруда. Он круто развернулся и зашагал прочь в темноту. Вдогонку ему неслось насмешливое гиканье Финна. После неловкой паузы беседа вернулась в прежнее русло, но мне постоянно казалось, что я ловлю на себе неодобрительные взгляды.

Первой не выдержала Торгунна. Недовольно фыркнув, она произнесла:

Быстрый язык

накличет беду,

коль его не сдержать.

Справедливое замечание, и я внутренне съежился, хоть и постарался свести все к шутке.

— Говоришь, как знаменитая бабка Рыжего Ньяля, — заметил я небрежным тоном. — Или как моя покойная мачеха.

— Вот уж не поверю, что у тебя была мачеха, — скривила губы Торгунна. — Иначе бы она научила тебя доброте.

Это прозвучало слишком резко, и Квасир предостерегающим жестом сжал локоть жены.

— Посмотри, где мы находимся, ярл Орм, — неожиданно вмешалась в разговор Тордис (она подалась вперед, и отблески огня плясали в ее темных глазах). — Посреди голой заснеженной степи. И пришли мы сюда вслед за тобой, доверившись твоей удаче. Коли уж мы делаем ставку на твою судьбу… то, наверное, будет правильно поставить тебя в известность. Дело в том, что ты рискуешь не только нашими жизнями. Есть еще одна жизнь, о которой ты пока не знаешь…

Слова ее вновь натолкнули меня на мысли об Эйнаре Черном и его ответственности за побратимов. Я почувствовал себя неуютно и разозлился.

— Тебе так нравится Квельдульв? — огрызнулся я. — Можешь забрать его себе и радоваться. А я не желаю, чтоб он стоял за моей спиной…

Но тут до меня наконец дошло, что именно она сказала. Я запнулся на полуслове да так и остался сидеть с открытым ртом, беспомощно переводя взгляд с Тордис на Финна и обратно. На лице Финна отразилось смятение, и Тордис тихонько засмеялась над его испугом.

— Нет, Лошадиная Голова, речь не обо мне… пока что.

Торгунна закуталась поплотнее в плащ и с вызовом вскинула голову.

— Я не одна!

Именно такие слова выбирают наши северные женщины, чтобы объявить о своем положении. Очевидно, Квасир уже знал о беременности жены, потому что он и глазом не моргнул. Я же никак не мог прийти в себя от удивления. Рядом со мной радостно рассмеялся Иона Асанес. Рыжий Ньяль пересказал новость соседу, и она пошла гулять по всему лагерю.

— Ты уверена? — выдавил я из себя.

Прозвучало это, конечно, глупо, и Торгунна устремила на меня презрительный взгляд своих темных глаз.

— Не будь дураком, ярл Орм, — отрезала она. — Даже в таких условиях, как здесь, любая женщина безошибочно почувствует, когда в ней зародилась новая жизнь. И вот еще что я хочу тебе сказать… В одну из ночей я заснула с куриным яйцом под мышкой, а поутру, как полагается, разбила его с тупого конца. Так вот, судя по виду канатика, это будет мальчик.

Некоторое время я сидел, молча разглядывая их с Квасиром. У меня появилось нехорошее чувство, будто мой побратим стакнулся со своей женой против меня. Один из увальней-славян — тот самый, который был не прочь полакомиться чужой ногой — проворчал себе под нос «яйцо», причем таким тоном, словно хотел поинтересоваться, где это Торгунна раздобыла подобное лакомство.

— Теперь тебе понятно наше беспокойство, Торговец? — заглянула мне в глаза Тордис.

Еще бы не понятно! И это понимание лишь усилило чувство стыда за сцену с Квельдульвом. Мне пришлось даже потрясти головой, чтобы стряхнуть с себя неприятные ощущения.

— Согласен, мой поступок выглядит необдуманным, — признал я, но тут же добавил: — Однако у меня были веские причины поступить таким образом. В конце концов, что сделано, то сделано. Глупо всю ночь напролет мучиться раздумьями. Наутро проснешься с больной головой, а ноша-то никуда не денется.

— Небось так твоя мачеха говаривала? — усмехнулся Рыжий Ньяль. — Думаю, они с моей бабкой были знакомы.

Сидевшие у костра встретили его слова смешками, людьми овладело легкое и доброе настроение. А я все никак не мог отвести глаз от Торгунны. Сидел, смотрел на нее и тихо дивился свершившемуся чуду. Я думал о новой жизни, зародившейся в столь ужасном месте, как эта степь. А еще я безуспешно пытался справиться со своими тревогами.

Мне и прежде-то было нелегко. Всю дорогу я изводил себя мыслями о женщинах и детях, волею судьбы оказавшихся под моей защитой. Теперь к этому бремени добавилась новая ноша: я сходил с ума от страха за жизнь крохотного существа, еще даже не успевшего сделать свой первый вздох.

15

Я стоял на серовато-коричневой спине огромного кита — она, подобно острову, возвышалась посреди замерзшего моря — и пытался хоть что-либо разглядеть в темной глубине его дыхала. До меня доносились далекие голоса Финна, Квасира и остальных побратимов. Стоя на берегу, они громко переговаривались и осыпали меня упреками за то, что я сразу не узнал этого места.

Мы пришли сюда, следуя все той же горестной тропой, оставленной дружиной Ламбиссона. Мы просто двигались вперед, время от времени натыкаясь на чьи-то останки — холодные, застывшие, с торчавшими вверх одеревеневшими конечностями. Большинство трупов были обезображены степными падальщиками — стаями волков, которые при нашем появлении неторопливо покидали место пиршества. Скорбно взирали мы на эти свидетельства зимней трагедии, разыгравшейся незадолго до нашего прибытия.

Дорогу нам прокладывал верный Морут. Он неутомимо шел вперед, время от времени останавливаясь, чтобы подождать отстающих, а заодно задать корм своему тощему мохнатому коньку. Кормил он его смесью резаной соломы и какого-то животного жира. Я восхищался талантами маленького хазарина — так же, как в свое время восхищался бедуинами, безошибочно находившими путь в бескрайней серкландской пустыне. Даже Финн вынужден был скупым кивком признать достоинства нашего проводника. Что касается Абрахама, этого хазарского иудея благородных кровей, им владели смешанные чувства. Я видел, как насмешка на его лице то и дело сменяется выражением безмерного облегчения.

Именно Морут привел нас к трупу великолепного золотого жеребца, бесформенной кучей валявшегося посреди снежных сугробов. Увы, схваченная изморозью шкура потеряла свой неподражаемый блеск и сейчас отливала безжизненным серебром. Приблизившись, мы спугнули стаю голодных тощих волков, которые предпочли не покидать свою добычу. Они так и разлеглись поодаль на мерзлой траве, скрестив лапы и положив на них перепачканные в крови морды. Неподвижные, словно каменные изваяния, они терпеливо ждали, когда мы удалимся и освободим им поле деятельности. Этих гончих Одина ожидала большая работа: вся степь была усеяна останками людей и животных, и над каждым замерзшим телом предстояло изрядно потрудиться.

— Какое бессмысленное расточительство! — горестно вздохнул Абрахам, и стоявшие рядом принялись вздыхать и качать головами в знак согласия.

Никому и в голову не пришло, что Абрахам сокрушается не о судьбе погибших людей, а горюет исключительно о павшем красавце-жеребце.

Зато Морут все понял и ответил презрительным фырканьем. Оказавшийся поблизости Владимир тут же полюбопытствовал, по какому поводу насмешничает хазарин.

Тот указал на останки некогда великолепного небесного скакуна, а затем кивнул в сторону собственного неказистого мохнатого конька.

— Оба они одной и той же туркменской породы, — пояснил Морут. — Но золотой жеребец чересчур хорош для здешних мест, вот и не выдержал. А мой коняка нарочно обучен для подобных переходов.

— И ты тоже занимаешься таким обучением? — поинтересовалась Торгунна.

Она стояла рядом и пристально разглядывала замороженные останки небесного скакуна. О, как мне знаком этот взгляд! Наши сестрички — Тордис и Торгунна — не уступали в сноровке степным падальщикам!

Остальные бродили по полю, усеянному окоченевшими трупами. Сначала они пытались подбирать наиболее ценное снаряжение. Однако сама природа позаботилась о том, чтобы пресечь все попытки мародерства. Оружие и латы настолько крепко примерзли к мертвым телам, что снять их не представлялось никакой возможности.

— Это очень непростое дело, — заговорил маленький хазарин, смешивая очередную порцию корма для коня. — И я бы сказал, убыточное. Около половины животных гибнет в ходе занятий. Уж вы мне поверьте… Я сам разводил лошадей, знаю, о чем толкую. Только владельцы больших табунов — для которых гибель десятка скакунов ничего не значит — могут такое себе позволить… Прежде всего надо выбрать подходящего жеребца в возрасте семи-восьми лет. Более молодые животные не годятся, даже пробовать бесполезно.

Для начала надо приучить коня к большим нагрузкам. Для этого к седлу прикрепляется мешок с землей или песком. Он весит примерно столько же, сколько наш средний всадник. Затем постепенно, на протяжении восьми дней, нагрузка удваивается. Это будет приблизительный вес вашего всадника-северянина в полном боевом облачении. Нагрузка растет, а ежедневная норма коня, наоборот, сокращается. С каждым днем ты даешь все меньше еды и, главное, воды. И при этом конь должен проходить рысью и шагом не менее шести-семи миль в день.

Затем наступают следующие восемь дней, в течение которых ты мало-помалу снижаешь нагрузку (просто выбрасываешь песок из мешка), зато еще больше урезаешь ежедневный паек. Затем, когда мешок опустеет, ты два-три дня совсем не кормишь коня, а вместо того подтягиваешь подпругу.

— К тому времени, — вмешался Абрахам, — несчастный жеребец попросту сдохнет.

Он прислушивался к разговору, одновременно пытаясь высвободить чей-то труп из ледяных объятий степи.

— Если возьмешься обучать такого, как небесный конь, или одного из тех скакунов, на которых вы скакали у бека, то точно сдохнет, — согласился Морут. — Но не мой конь.

— А как зовут твоего замечательного жеребца? — раздался певучий голосок Олава, стоявшего в толпе северян.

И тут же получил от товарищей совет, который уже слышал прежде: никогда не давай имя тому, кого, возможно, завтра придется съесть.

— Остается только поблагодарить богов за то, что у меня есть имя, — пробурчал мальчик.

Морут медленно двигался посреди разбросанных трупов и обломков телег. Он продолжал с улыбкой говорить, и его тихий голос бальзамом изливался на израненную и изуродованную землю.

— Примерно на двадцатый день ты должен как следует погонять своего коня, а когда он вспотеет, окатить его с головы до хвоста ледяной водой. После чего надо привязать его к колышку в открытой степи и оставить спокойно пастись. На протяжении недели он будет отдыхать, а ты каждый день будешь понемногу удлинять веревку, на которой разгуливает жеребец. Пройдет семь-восемь дней, и все — можно считать, обучение закончено. Отвязывай коня и возвращай его обратно в табун.

Если животное выдержало такой урок, оно превращается в бесценное сокровище для своего хозяина. Такой конь незаменим в набегах и военных походах, поскольку способен без перерыва бежать несколько дней подряд и при этом довольствоваться всего ведром воды и двумя пригоршнями корма в день.

Морут любовно погладил мохнатую морду своего любимца. Глядя на маленького хазарина, я пообещал себе: коли выберемся живыми из нынешней передряги, приложу все усилия, чтобы заполучить его в гестерингские конюшни.

— Этим беднягам тоже не помешало бы обучение, — Хленни Бримили кивнул в сторону мертвецов. — Тогда, глядишь, остались бы живы.

— Обратили внимание, что нигде не видно трупов мужененавистниц? — заметил Рев. — Либо они не умирали вовсе, либо унесли своих мертвых с собой.

— И добыча валяется нетронутой, — добавил Гирт, и мы все посмотрели на схваченные морозом тела, облаченные в дорогие доспехи и шлемы.

— Возможно, будучи женщинами, эти самые амазонки не имеют вкуса к подобным вещам? — предположил Иона Асанес.

Квельдульв лишь откашлялся и сплюнул в ответ, что заставило Иону залиться краской. Никто не одернул Квельдульва, ибо всем было понятно, что Асанес сморозил глупость. Не в том дело, что амазонки не ценили доспехи, просто они берегли силы. Мы тоже не стали ничего снимать с мертвых и даже не попробовали похоронить их по-человечески. И не потому, что боялись или брезговали прикасаться к трупам. Да мы бы за милую душу поломали им руки-ноги и втиснули в могилы — если бы знали, что это действительно важно.

А так мы решили не тратить попусту силы. Я помню, как Онунд рассказывал тому же Асанесу, что если человека застигла в пути сильная пурга, он может залезть в убежище и проспать три дня. А затем благополучно проснуться и топать дальше. Но… При условии, что перед этим человек не был истощен. В противном случае ему не светит очнуться от трехдневного сна. Вот и получается, что главное — сберечь как можно больше сил. Да и какой смысл брать добычу, которую не сумеешь унести? Или же копать в мерзлом грунте неглубокие могилы, зная: сразу же следом за нами явятся волки и их раскопают?

Вот потому мы оставили все, как есть, и побрели вниз по каменистой осыпи, спускавшейся к замерзшему озеру, о котором рассказывал Морут. Озеро лежало в гигантской котловине, а посередине его торчал небольшой гладкий остров, напоминавший издали спину кита. Я добрел до этого острова и увидел на нем шесть брошенных повозок и подозрительное круглое отверстие.

Но еще до того мы обнаружили место, где люди Ламбиссона стесали склон котловины, дабы сделать его более пологим и стащить вниз эти самые повозки.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить: я уже бывал здесь. Да-да, вот именно тут Финн и Коротышка Элдгрим вытащили меня из мутной, желто-коричневой жижи, в которой я тонул. Где-то там, на глубине, лежат вмерзшие в лед кости Кривошеего, Элдгрима Дылды, Сигвата и остальных побратимов, погибших при первом посещении гробницы Аттилы. Конечно, это то самое место! А не узнал я его потому, что очутились мы здесь в иное время года, да и зашли с другой стороны. Не говоря уж о том, что за минувшие семь лет местность могла изрядно измениться. И тут до меня дошло: мы добрались до клада, даже не воспользовавшись помощью рунного меча.

Мысль эта буквально уничтожила меня — убила и сравняла с землей. Проклятие! В поисках этого меча мы обшарили половину Серкланда. Люди гибли, сходили с ума… И все ради того, чтобы раздобыть треклятый меч с путеводными рунами. Я ведь и не надеялся без него отыскать гробницу. А теперь у меня такое чувство, что я мог бы встать посреди Великой Белой Степи, сто раз повернуться вокруг своей оси и дальше двинуться с закрытыми глазами. И все равно бы пришел сюда, ведомый рукой Одина… или призрака Хильд. Или, возможно, обоих.

Я посмотрел на Финна, и он улыбнулся мне потрескавшимися губами. Если ему и пришла в голову мысль о бесполезности рунного меча, то он никак ее не выразил. Просто вытер кровь с губ и произнес:

— Вот мы и снова здесь, юный Орм.

И я побрел через снежные торосы к замерзшему острову, а остальные последовали за мной. Что мы там увидели, я уже рассказывал — брошенные повозки и ведущее внутрь отверстие.

Потому что никакой это был не остров…

Мы стояли на крыше могильника Аттилы.

Там же, на острове, мы обнаружили и единственного живого человека из дружины Ламбиссона. Им оказался Хрольв Эриксон по кличке Фиск, то есть Рыба. Прозвище свое он получил за то, что однажды в шторм переплыл залив, держа в зубах конец каната. Другой конец был привязан к терпевшему бедствие драккару с командой на борту. Благополучно добравшись до берега, Хрольв закрепил канат и тем самым спас своих товарищей. Многие из нас знали Фиска и от души порадовались тому, что нашли его хоть и не вполне здоровым, но, по крайней мере, живым. Все-таки он был неплохим парнем, хоть по ошибке и очутился в стане наших врагов.

— Эх, надо было мне так и сидеть на берегу, — вздыхал Хрольв, пока Бьельви осматривал его, а затем копался в своих горшочках со всяческими мазями и притираниями. — Так нет же, понесло снова на корабль. Вот и попал сначала в Бирку, а оттуда — прямиком в эту беду.

— Напротив, тебе надо было держаться подальше от земли, — мрачно возразил Бьельви. — Плавал бы себе на драккаре, сохранил бы все пальцы на ногах… да и кончик носа не пришлось бы отрезать.

— Зато ты возлежишь на таком ложе, какому любой конунг позавидует, — вмешался Сигурд. — А нос — не та штука, о которой стоит жалеть.

Хрольв Фиск рассмеялся, ибо действительно лежал, закутанный в кучу тряпок и мехов, поверх целой кучи серебра. Этим добром, поднятым из гробницы Аттилы, были нагружены три телеги. При виде такого богатства у наших людей глаза на лоб полезли. Они кинулись рассматривать потемневшие от времени серебряные кувшины и чаши, перебирать пригоршни монет и с упоением занимались этим до тех пор, пока Добрыня с Сигурдом не отогнали их прочь от повозок.

Если верить Хрольву, выходило, что четыре дня назад Ламбиссон спустился в гробницу, да так там и остался. Впрочем, насчет четырех дней Фиск мог и напутать, поскольку сам признался, что с тех пор, как его сморила лихорадка, он то и дело впадал в забытье. Ламбиссон отправился под землю вместе со своими людьми, и вначале они исправно поднимали на поверхность ведра, наполненные серебром. Но три дня назад все прекратилось, и с тех пор оттуда ни слуху ни духу. То есть люди-то вернулись, а вот что с Ламбиссоном — непонятно.

— А как насчет Коротышки Элдгрима? — спросил я, пока стоявший рядом Бьельви натачивал свой лекарский ножик.

Хрольв опасливо покосился на его приготовления и нервно облизнул потрескавшиеся губы.

— Это такой маленький, что ли? А, ну да… Он же вроде был из ваших.

Фиск умолк, потряс головой и попытался было сплюнуть. Однако у него ничего не вышло: во рту пересохло — судя по всему, парень здорово дрейфил.

— Этот христианский священник здорово над ним издевался. Все пытался выведать какие-то подробности. Я видел, как его пытали огнем. Говорил: чтобы мозги прочистить.

Он бросил на меня взгляд и поспешно добавил:

— Мне это не нравилось, Орм. Я считал, что так нельзя.

— Но ничего не сделал, чтобы помешать! — напомнил я и со злорадным удовольствием увидел, как Хрольв поежился.

— Ну, и где сейчас Коротышка? — повторил я свой вопрос.

— Ушел, должно быть, — ответил Фиск. — Я его видел поблизости. Потом закрыл глаза, а когда открыл, его уже здесь не было.

— Так ты уверен, что он не спустился в подземелье?

Хрольв неопределенно махнул рукой.

— Кто его знает? Брондольв точно внизу. Так сказали люди, которые поднялись оттуда.

Он наконец-то набрал достаточно слюны, чтобы сплюнуть.

— Эти подонки сбежали. Рассказали, будто Ламбиссон совсем свихнулся, и они его бросили. Якобы это ваш Коротышка его проклял… Меня они тоже бросили, потому что я не мог идти. Представляешь, здоровые такие славяне, человек десять или больше, и никто не согласился меня нести. Сволочи, одно слово… Они слишком боялись этих чокнутых женщин, которые постоянно обстреливали нас из луков… Послушай, Орм, я сказал все, что знал. К чему этот нож?

— Чтобы тебя лечить, тупица! — рявкнул Бьельви. — Я, конечно, могу не трогать отмороженные места — оставить все, как есть. И тогда болезнь сожрет твое лицо и ноги…

Опустившись на колени, я заглянул в широкую круглую дыру, уходившую в глубь земли. Края отверстия были свободны от наносов ила. Очевидно, во время наводнения вода поднялась недостаточно высоко, чтобы закрыть вход в могильник. И кто-то об этом узнал. Эти люди пришли сюда и аккуратно сняли тяжелые плиты, которые прежде покрывали крышу гробницы. Я разглядел, что плиты лежат на хитро устроенной решетке из толстых расщепленных бревен. В таком безлесном месте, как это, подобные бревна сами по себе представляли немалую ценность. Они стоили не меньше того серебра, которое прятали под собой. А ведь их еще требовалось доставить сюда из далеких краев. Древесина была очень хорошей, даже минувшие пять столетий не источили ее. Я огляделся в поисках удаленных бревен и не обнаружил их в пределах видимости. Наверное, сожгли.

Теперь на этом участке зияла черная дыра, внутри которой виднелся кусок изогнутой каменной арки в три пяди толщиной. Из арок был составлен свод гробницы, выполненный в форме столь любимой гуннами юрты.

Вниз спускались две веревки. Одна из них — толстая, с навязанными узлами — очевидно, использовалась для спуска в могильник. Ко второй, более тонкой, было привязано кожаное ведро, в настоящий момент пустое. Из темной дыры тянуло могильным холодом.

— Обрати внимание: поблизости нет никаких инструментов, — сказал подошедший Добрыня.

Он вместе со мной заглянул в зияющую дыру и озабоченно покачал головой. За нашей спиной тихонько взвизгнул Хрольв: видать, Бьельви промахнулся и срезал слишком много плоти с его обмороженного носа.

— Мы осмотрели все повозки, — продолжал Добрыня. — Там куча серебра, обрывки конской упряжи, немного муки и сушеного мяса… но ничего, хоть отдаленно смахивающего на инструменты.

Настроение мое еще больше испортилось. Тот факт, что у людей Ламбиссона не обнаружилось инструментов, означал: отверстие в крыше проделали не они. А кто же тогда? Мне даже думать об этом не хотелось.

— Свои инструменты мы потеряли по дороге, — пояснил Хрольв, когда я вернулся к его повозке.

Торгунна стояла рядом, промокая кровь с обработанного носа Фиска. Боли он не чувствовал (поскольку Бьельви срезал уже отмершую плоть), а потому сиял, как начищенный горшок. По всему было видно, что он чрезвычайно рад нашему появлению. Враги не враги — все лучше, чем помирать в одиночестве на морозе. Друзья-то сбежали и оставили его на верную гибель.

— Вначале, когда только обнаружили дыру на крыше, мы посчитали это великой удачей, — рассказывал Фиск. — Но теперь я думаю, что чертовы мужененавистницы нарочно проделали ее и оставили для нас. Ну, вроде как наживку на крючке…

Он даже улыбнулся, чрезвычайно довольный собственной проницательностью.

А я снова бросил взгляд на зиявшее отверстие. Коротышка Элдгрим вполне мог находиться там, внизу. У меня сердце сжималось при мысли, что мой побратим либо мертв, либо потерянно бродит в темноте, безуспешно пытаясь понять, куда его занесло. Я знал, что лишь немногие из членов Обетного Братства разделяют мою тревогу. Они были настолько поглощены мыслями о богатой добыче, что не могли думать ни о чем другом. Увы, это касалось даже старых соратников… Я увидел, как Финн с улыбкой подкидывает на ладони блестящий кругляшок. Вот он в очередной раз перекатил его меж пальцев и поднял вверх со словами:

— Узнаешь, Убийца Медведя?

Это была монета — точь-в-точь такая же, какую я носил на кожаном шнурке под своим серком. Когда-то она висела на шее у Хильд — женщины, которая шесть лет назад привела нас к могильнику Аттилы. Она отыскала это место в степи без всяких карт и путеводных рун на рукояти меча. Теперь-то я понимал, каким образом ей удалось найти дорогу.

Я смотрел на монету, чей гибельный блеск действовал на меня завораживающе. Серебро Вельсунгов являлось частью сокровища дракона Фафнира, за которое он и принял смерть от рук храброго Сигурда. Вот он — проклятый дар, обещанный нам Одином. Я ощущал присутствие Хильд так же явственно, как если бы вокруг меня шарили невидимые холодные пальцы, вылезшие из подземелья.

У меня не вызывало сомнений, что это она, злобная ведьма, проделала дырку в крыше гробницы. Она вырвалась наружу, чтобы найти меня, мой меч и серебро, принадлежавшее ее далеким предкам. Хильд, как живая, стояла перед моими глазами — жуткий черный силуэт на фоне подземного полумрака. Я помнил, как она преследовала нас со сверкающим мечом в руках — точной копией того оружия, которым владею я сам. А посему меня не удивляет, что Ламбиссон бесследно сгинул в могильнике Аттилы. На мой взгляд, туда ему и дорога. Я бы с легким сердцем оставил Ламбиссона под землей… если бы не Коротышка Элдгрим.

Хотя нет, не совсем так. Если быть совсем честным, дело не только в пропавшем побратиме. Мне, конечно, нравился Коротышка, но ради него одного я не стал бы спускаться в мрачную утробу гробницы. Мною двигал страх, перевешивавший суеверный ужас перед безумной Хильд с волшебным мечом в руках.

В памяти вставали слова давнего обета: «Клянемся на кости, крови и железе». Вот оно — мною двигал страх нарушить клятву, данную перед лицом Одноглазого, сурового и коварного бога, который не преминет наказать отступника.

— Положи на место!

Звонкий детский голосок заставил меня круто развернуться. Я увидел, что юный Владимир стоит, уперев кулачки в бок, и гневно сверкает глазами на Финна.

— Никто не смеет прикасаться к моей добыче! Никто.

Улыбка медленно сползла с лица Финна. Он посмотрел на меня, затем снова перевел взгляд на маленького князя. Надо отдать должное побратиму: он сразу понял, откуда дует ветер. А посему не стал возражать. Просто несколько мгновений молча смотрел в глаза Владимиру. Затем пожал плечами и щелкнул заскорузлым ногтем своего большого пальца. Блестящая монетка взвилась вверх и, описав в воздухе дугу, шлепнулась на кучу серебра, складированного в одной из повозок.

Гнев на лице Владимира сменился детской гримаской. Он сердито стрельнул глазами в мою сторону, но тут подошел Добрыня и своим масляным голосом внес очередное предложение: надо бы всем впрячься в телеги и перетащить их на берег озера. Парочка удалилась: впереди шагал князь, дядька следовал за ним, выдерживая почтительное расстояние в два шага.

— Нам следует всех убить, — прорычал Финн, глядя им в спину.

Заглянув мне в глаза, он прочитал ответ: мы не можем этого сделать — даже если бы хотели. Нас слишком мало, чтобы справиться собственными силами. А на помощь со стороны рассчитывать не приходится.

— Кроме того, — добавил я вслух, — если мы убьем законного правителя Новгорода, сына Святослава, то в дальнейшем трудно будет рассчитывать на помощь богов Асгарда. Даже главные соперники Владимира — его братья, — и те откажутся вести с нами дела после подобного злодеяния.

После краткого раздумья Финн снова пожал плечами и, не сказав ни слова, зашагал прочь. Он на ходу ковырялся в зубах грязным ногтем и всем своим видом выражал неудовольствие. Было совершенно очевидно: Финн сознает мою правоту, но в решающий миг это вряд ли его удержит.

Тем временем на островке закипела работа. Обретенное серебро чудесным образом сгладило все противоречия, и мои побратимы вместе со славянами весело тянули и толкали по льду тяжело груженные повозки. Наверное, им казалось, будто они тащат свою добычу… Торгунна и Тордис занялись приготовлением ужина. Отгородившись от ветра высокими бортами повозок, они развели огонь и принялись кашеварить. Когда день плавно перетек в свинцовую зимнюю ночь, я обратил внимание, что Абрахама с Морутом нигде не видно.

Теперь, когда у нас появилась возможность устроиться с относительным уютом — по крайней мере у нас имелись дрова, а также запас муки и сушеного мяса, — былая общность, продиктованная холодом и голодом, быстро распалась. Дружинники развели собственный костер и уселись кружком вокруг него. Что касается юного князя и его двух незыблемых столпов, они устроились поодаль ото всех и о чем-то тихо шушукались. Я отметил, что маленький Олав не пошел к ним, а пристроился возле нашего огня. Уж не знаю, почему, но сей факт согревал мне душу.

Однако беспокойство за Коротышку Элдгрима не давало мне покоя. Я рвался поскорее спуститься вниз и одновременно боялся этого неизбежного действия. А посему, к стыду своему, должен признаться, что с благодарностью ухватился за доводы Финна, который заявил: мол, прежде должно как следует согреться и насытиться.

Итак, я сидел и посматривал в сторону Финна. Женщины разложили еду по мискам, и все приступили к трапезе. Я смотрел на своих побратимов, лихо таскающих куски из похлебки, и размышлял о странностях человеческой натуры. Вокруг нас все так же свирепствовала зима, грозя превратить наши носы в черные обмороженные обрубки. Мы по-прежнему находились посреди заснеженной степи, отгородившись от нее лишь ненадежными вадмалевыми стенками, и жевали старую волокнистую конину. И вот поди ж ты! Люди выглядели сытыми и довольными, как домашние коты.

Впрочем, не все лучились довольством.

— Эти славянские придурки чересчур хитрожопые, — проворчал Финн, даже не потрудившись понизить голос.

Иона Асанес нахмурился и бросил озабоченный взгляд туда, где сидел юный Владимир.

— Этот мальчик — князь, — начал внушать Финну грек. — И сей факт возвышает его над остальными людьми — так же, как орел возвышается над воробьиной стаей. Ты не имеешь права так отзываться о законном новгородском правителе.

Финн сокрушенно покачал головой и принялся вдумчиво, не спеша, втирать жир в кожу лица (мы уже убедились в действенности этого средства против здешних морозов). Покончив с этим немаловажным занятием, Финн смерил Иону с ног до головы презрительным взором и заговорил:

— В своем Хольмгарде ты потратил немало времени на учебу. В результате выучился болтать на дюжине различных языков, умеешь читать-писать. Все это хорошо… Однако ты многое пропустил, юный Козленок. Для начала неплохо бы тебе усвоить, что орлы имеют дурную привычку таскать добычу у других птиц.

Щеки Асанеса вспыхнули от жаркого гнева. Юноша вскочил на ноги, и на какое-то краткое головокружительное мгновение у меня возникло опасение, что он сейчас набросится на Финна. Впрочем, подобное было немыслимо. Скорее уж Тор снизойдет до наших земных дел и огреет кого-нибудь по голове своим молотом…

Иона действительно сдержался, хотя я видел: далось ему это нелегко. Дрожа от негодования, он бросил в лицо Финну гневные слова:

— Орел — благородная птица. Именно по этой причине тебе никогда не бывать князем, Лошадиная Голова. В тебе слишком мало от орла…

Высказавшись, он опрометью бросился прочь. Финн задумчиво посмотрел ему вслед. Затем достал из-за уха — своего единственного сохранившегося уха — костяную иглу и принялся ковыряться в зубах.

— Этот мальчишка нравился мне гораздо больше, когда скакал по скалам и задавал по сотне вопросов в день, — проворчал он себе под нос. — А теперь он знает все ответы и мечется, словно ветер в кронах деревьев.

— И сына уму доверять не дерзай, — посоветовал Рыжий Ньяль и по привычке добавил: — Так моя бабка однажды сказала.

— Она, видать, была хорошо знакома с Козленком, — язвительно заметил Финн.

— Много ты понимаешь, Лошадиная Голова, — отмахнулся Рыжий Ньяль под всеобщий смех. — Сказано же, в тебе нет ничего от орла!

Игла сломалась в руках Финна. Он посмотрел на нее и грустно покачал головой.

— Что правда, то правда, — вздохнул побратим. — А вот в нашем маленьком греке, сдается мне, русский орел успел побывать.

И он бросил обломки иглы в огонь. В разговоре повисла неловкая пауза, во время которой люди невольно вспоминали все, что слышали о противоестественных склонностях греков. Я лишь рот разинул от удивления. Зато Торгунна вспыхнула, словно уголек в костре.

— Какая подлость! — воскликнула она. — То, что ты сказал, Финн Лошадиная Голова, недостойно ни тебя… ни Ионы с князем. Будь я мужчиной, клянусь, так наподдала бы тебе, что до конца жизни ты ел бы одну лишь кашку. По причине отсутствия зубов.

Финн и сам понимал, что зашел слишком далеко, но поворачивать назад было поздно. Что сказано, то сказано… Поэтому он молча сидел, сгорбившись под градом Торгунниных упреков и ковыряя трещины на костяшках пальцев — до тех пор, пока из них не выступила свежая кровь. Все остальные тоже примолкли: сосредоточенно жевали неподатливую конину и старались выкинуть из головы дурные мысли об Ионе Асанесе. Хотя, уверен, многие в тот миг, как и я, вспоминали его необычную любовь к стихам, его нежную привязанность к умершему Паю… и многое другое, что было известно о распутстве славян и пагубной любви греков к юным мальчикам.

Тордис забрала у Финна пустую миску и сунула ему в руки одну из своих костяных иголок.

— Вот, возьми, — ровным голосом сказала она. — Прочисть свои зубы, Финн Лошадиная Голова. Если это и не сделает твои речи более приятными, то, по крайней мере заставит на некоторое время умолкнуть.

— Женщина, собака и старый орешник… — проворчал Финн, однако ж иголку принял и употребил по назначению.

Все знали эту старую поговорку и в уме завершили ее за Финна. Женщина, собака и старый орешник — чем больше их бьешь, тем лучше они становятся. Однако вслух произнести это не решился никто, даже старая бабка Рыжего Ньяля.

Громко фыркнув, Торгунна принялась собирать пустые миски, затем кинула снега в котел, чтобы растопить его и помыть грязную посуду.

— Маленький Олав, — внезапно сказала она, — если у тебя имеется подходящая история, сейчас самое время рассказать ее.

Ай да Торгунна! Я в очередной раз восхитился умом и проницательностью Квасировой жены. Все это время Воронья Кость неподвижно сидел, завернувшись в кучу мехов и не принимая участия в разговоре. Люди попросту забыли о его присутствии. А между тем мальчик этот был близким другом князя Владимира (равно как и грека Асанеса), и высказываться при нем следовало с осторожностью.

В ответ на обращение Торгунны он улыбнулся. Улыбка бледной тенью скользнула по синеватым губам и растаяла, так и не достигнув разноцветных глаз.

— Жил-был один орел, — с готовностью заговорил Воронья Кость, и я поспешил вскинуть руку в протестующем жесте.

У меня не было никакого желания выслушивать очередную притчу Олава. Я имел представление, каково их воздействие на слушателей: обычно истории эти вызывали у людей чувство недоумения и раздражения. Ну, как если бы пришлось наблюдать за дурной собакой, кусающей руку хозяина. В нашей компании и без того наметился серьезный разлад, не стоило усугублять дело ненужными спорами. Я так и сказал вслух, и Олав безразлично пожал своими костлявыми плечами. Ну, нет так нет…

— А я бы послушал, — раздался глухой голос из того угла, где прикорнул Квасир.

Темная повязка закрывала оба глаза побратима, ибо он жаловался, что пламя костра слишком яркое для его единственного глаза. Я был уверен, что ему наплевать на истории Олава, а настаивает он лишь в угоду жене. В душе я проклинал настырность Квасира. Но спорить мне не хотелось, и я кивком выразил свое согласие.

— Итак, жил на свете один орел, — снова заговорил мальчик. — Еще совсем молодой, только-только входил в силу… но был он гордым и тщеславным. История эта произошла в дальних краях (не спрашивайте меня, где именно) и очень-очень давно — так, что и не вспомнить, когда точно… Знаю только, что в те времена драконы предпочитали ходить по земле, а не прятаться со своим золотом в мрачных подземельях.

— О, если это история про золото, то я с удовольствием ее послушаю, — радостно воскликнул Финнлейт и тут же заработал тычок под бок от сидевшего рядом Оспака.

— Один такой дракон водил дружбу с нашим орлом, — продолжал Воронья Кость. — Во всяком случае, дракон с удовольствием проводил время в обществе орла и частенько приглашал его в свое скромное жилище. А поскольку дракон был гостеприимным хозяином, то орел с радостью принимал его приглашения. И дня не проходило, чтоб орел не наведывался в гости к своему другу дракону.

— Хейя! — отозвался Хаук. — Мне тоже довелось отведать гостеприимства дракона. Отличная штука!

И он отсалютовал мне деревянной кружкой так, будто это был наполненный медом пиршественный рог, а мы с ним сидели в уютном гестерингском жилище.

Остальные поддержали Хаука веселыми смешками. Не составляло большого труда увязать «дракона» с моим собственным именем — равно как и догадаться, кого описывал рассказчик под видом орла. Чертов мальчишка! Я почувствовал, как по спине у меня поползли мурашки. Судя по всему, это будет наихудшая история Вороньей Кости.

— И всякий раз, как орел покидал жилище дракона, он громко смеялся, — продолжал рассказывать Олав своим тонким, заунывным голосом. — Орел летел и думал, как ловко он устроился. Он-то регулярно наслаждался щедростью дракона, а тому никак не подняться в его поднебесное гнездо.

— Да, Орм, похоже, в тебе тоже маловато от орла, — хмыкнул Рыжий Ньяль.

Олав пропустил это замечание мимо ушей и неспешно продолжал свое повествование:

— Другие звери были свидетелями их ежедневных встреч, и между собой они частенько обсуждали себялюбие и неблагодарность орла. И решили они поговорить с драконом и раскрыть ему глаза на правду. На роль посланника избрали лягушку. Вернее, она сама вызвалась пойти к дракону. Совесть ее была чиста, ибо лягушки с орлами не поддерживали никаких отношений. А как можно поддерживать отношения с чудовищем, которое падает камнем с небес, похищает одного из ваших собратьев и утаскивает к себе на ужин?.. Короче, пришла лягушка к дракону и все ему рассказала. Но благородный дракон не поверил лягушке. Тогда она предложила: «Давай сделаем так. В следующий визит орла предложи ему принести тебе большой котел с крышкой. Якобы ты хочешь передать подарки его орлятам».

Дракон согласился, и орел не заставил себя долго упрашивать. Он притащил огромный котел и заранее радовался знатному пиру, который закатит для своих детенышей. Орел предупредил, что скоро вернется за подарками для детей, и улетел — по своему обыкновению посмеиваясь над другом-простофилей. Тогда лягушка скомандовала дракону: «Залезай внутрь котла. Я накрою тебя свежей пищей, и орел ничего не заподозрит».

— Не нравится мне эта лягушка, — проворчал Финн. — Уж больно хитрожопая!

— Не похоже, чтобы ты почистил свои зубы, Лошадиная Голова, — оборвала его Тордис, и Финн безропотно прикусил язык.

— Орел и впрямь скоро вернулся. Не увидев дракона, он подхватил тяжелый котел и полетел с ним в свое гнездо. Лягушка оказалась права: он ничего не заподозрил, летел и по привычке издевался над глупым драконом. Он разглагольствовал довольно громко, так что дракон мог слышать каждое слово. Нельзя сказать, чтоб это доставило ему удовольствие. Речи орла были грубыми и дерзкими — как и предупреждала лягушка. Дракон слушал и потихоньку закипал от злости, а к тому времени, когда они достигли жилища орла, он уже готов был на части разорвать своего неблагодарного друга.

Тем не менее, выбравшись из котла, дракон заговорил довольно вежливо. «Дружище-орел, — сказал он, — ты так часто прилетал ко мне в гости, что наверняка будешь рад оказать мне гостеприимство в своем гнезде».

Куда там! Орел понял, что его обвели вокруг пальца, и пришел в ярость.

«Я сдеру плоть с твоих костей!» — крикнул он и накинулся на дракона. Однако выполнить свою угрозу ему не удалось — лишь клюв обломал о твердую чешую дракона.

Опечалился дракон и сказал: «Ну что ж, теперь я вижу, чего стоит твоя дружба. Отнеси меня домой, и больше я не желаю с тобой знаться». Орел впился в него когтями (что нисколько не повредило дракону) и, поднявшись в воздух, прокричал: «Ну все, дракон, прощайся с жизнью! Сейчас я сброшу тебя на землю, и ты расшибешься в лепешку». Видя такое дело, дракон накрепко сомкнул собственные когти вокруг лапы орла.

— Глупый дракон! — в запале выкрикнул Онунд. — Надо было пыхнуть на орла огнем, да и спалить дотла!

Вот уж никто не ожидал такой вспышки от нашего молчаливого исландца. Раздались смешки, все принялись потешаться над ним. Горбун привычно втянул голову в плечи и снова умолк.

— Онунд прав, — поддержал его Финн. — Следовало поджарить этого мерзавца на месте. Скажи-ка, Воронья Кость, почему твой дракон не поступил таким образом?

— И что бы это ему дало? — возразил Олав. — Тогда бы он навечно застрял в орлином гнезде. Нет, Финн Лошадиная Голова, мой дракон поступил гораздо мудрее.

— Вот потому-то он и является ярлом… а ты, Финн, нет! — с ухмылкой добавил Гирт.

Теперь уж вся честная компания потешалась над Финном. Люди обрадовались возможности как-то разрядить обстановку. Они громко смеялись, хлопали себя по ляжкам и всячески проходились по адресу Финна. Тот же в ответ беззлобно отбрехивался, хмурясь и улыбаясь одновременно. Так продолжалось до тех пор, пока Квасир не призвал всех к порядку.

— Я попросил историю, — заявил он. — Так дайте же дослушать до конца!

Воронья Кость поблагодарил нежданного помощника легким кивком и продолжил свой рассказ:

— Орел попался в ловушку. Он пытался освободиться от железной хватки дракона: рвался и метался, краснел и бледнел от гнева. Сначала он требовал и угрожал, затем принялся умолять бывшего друга, чтобы тот отпустил его. «С радостью, — отвечал дракон, — но сперва доставь меня обратно домой».

Последние слова Олав прошамкал сквозь зубы, как если бы что-то мешало ему говорить. Все сразу же признали в этой пантомиме Финна с «римским костылем» во рту и разразились новой серией насмешливых возгласов и шлепков по коленям.

— Орел взлетел под самые облака, затем камнем упал вниз и проделал так несколько раз. Он резко менял направление полета и пытался стряхнуть с себя дракона. Все напрасно… В конце концов орел смирился с мыслью, что самостоятельно ему не освободиться, и послушно принес дракона к порогу его дома.

— Дружба — такая штука, которая требует вклада с обеих сторон, — изрек дракон на прощание. — Но поскольку ты, орел, этого не понимаешь, то нашей с тобой дружбе пришел конец. Не стану я впредь приглашать тебя в гости.

Дракон был очень разочарован. Он утратил доверие не только к орлу, но и ко всему белому свету. А посему спрятался под землей и залег на страже своих сокровищ.

— Вот и неправильно, — вмешался Рыжий Ньяль. — Лучше поделиться своим богатством, иначе все соседи будут желать твоей смерти…

Он не успел добавить привычную присказку про свою старую бабку, поскольку в нашем кругу появилось новое лицо. Никто не заметил, когда именно подошел Добрыня. Неизвестно, слышал ли он рассказ Олава, и если слышал, то как к нему отнесся. Сам Добрыня ничего не сказал, просто сделал мне знак отойти в сторону.

Я последовал за ним, мучимый дурными предчувствиями. За моей спиной раздавались смех и оживленные голоса: люди принялись обсуждать услышанную историю. Побратимы прекрасно поняли смысл притчи и горели желанием объяснить его остальным.

— Князь решил немедленно уходить в Белую Вежу, — тихо сообщил мне Добрыня, назвав Саркел привычным русским именем. — Мы заберем лошадей, чтобы тащить подводы с серебром. И еще одна лошадь понадобится для повозки с припасами. Князь надеется разжиться в Белой Веже новыми телегами с лошадьми и затем вернуться сюда. Абрахама и Морута я послал вперед, чтобы они разведали, как обстоят дела в крепости.

Я вынужден был признать правильность такого решения. Прежде чем ехать в Белую Вежу, требовалось разузнать, какой прием окажут юному князю местные жители. Со смертью Святослава многое изменилось. И не факт, что пограничная крепость — в недавнем прошлом принадлежавшая хазарам — сохранит верность сыновьям погибшего владыки. А если и сохранит, то, скорее уж, киевскому князю Ярополку, а не маленькому мальчику из далекого Новгорода…

Я высказал эти соображения Добрыне. Старый лис степенно кивнул в ответ и хитро усмехнулся:

— Я знаю степняков. Они будут верны тому, кто больше заплатит. И потом, как ни крути, Владимир все же Святославов сын. Защитники крепости побоятся с ним ссориться и дадут нам все, что запросим. Мы обновим наши припасы и возьмем столько лошадей, сколько потребуется для полновесного обоза. После этого вернемся сюда и загрузим телеги тем серебром, какое удастся поднять из гробницы Аттилы. Полагаю, к тому времени лед на реке уже вскроется. Так что мы сможем добраться до Меотийского озера на лодьях.

Ага, понятно — урвать кусок пожирнее и сразу же смыться. Такой тактики придерживались все морские разбойники, и, судя по всему, Добрыне удалось убедить племянника, что это наилучший образ действия. Собственно, кто бы спорил… Все равно мы не в состоянии вынести все содержимое гробницы. Да если честно, нам хватило бы и того, что уже есть. Но, к сожалению, тут возникает осложнение. После того как князь Владимир объявится в Белой Веже, месторасположение могильника Аттилы перестанет быть тайной. И от желающих поживиться за чужой счет не будет отбоя. Они слетятся на этот островок стаями стервятников, и тогда драка станет неизбежной.

Тем не менее я кивнул в знак согласия. Но добавил по возможности твердо:

— Не ранее, чем я отыщу Коротышку Элдгрима.

Добрыня неодобрительно покряхтел. Я понял, что он намеревался выйти с первыми рассветными лучами, и моя идея поисков побратима — который совершенно очевидно, с его точки зрения, был мертв — казалась ему пустой потерей времени. По правде говоря, я и сам так думал. И, уж тем более, меня не волновала судьба Брондольва Ламбиссона, затерявшегося где-то среди гор серебра. А мысль о жутком призраке Хильд, который, возможно, бродит в мрачном подземелье, вгоняла меня в откровенный ужас. Я готов был согласиться с Добрыней — плюнуть на все и с утра пораньше отправиться в Белую Вежу. Однако Коротышка Элдгрим и, пуще того, боязнь нарушить данный обет толкали меня под землю.

Добрыня размышлял совсем недолго, затем с улыбкой кивнул. Мы скрепили наш договор рукопожатием, и новгородец потопал обратно к своему маленькому орлу. Князь Владимир даже не обернулся в его сторону, он смеялся и оживленно беседовал с Сигурдом. Воронья Кость тоже успел перейти к их костру и теперь сидел рядом с дядькой. Там же маячил и Квельдульв, который мне очень не нравился.

И наш бывший Козленок, ныне Иона Асанес, который нравился мне все меньше.

16

Спустившись в подземелье, мы очутились в настоящем ледяном царстве. Здесь было так холодно, что, пожалуй, действительно пламя в костре замерзло бы — как некогда пообещал Финн. Только теперь нам представилась возможность в полной мере ощутить блистающую и необузданную мощь Великой Белой Зимы. По-моему, даже Финн ее прочувствовал, пока спускался вниз по веревке, зажав в зубах неизменный «римский костыль» и освещая себе путь при помощи смоляного факела.

Я дожидался побратима внизу с точно таким же факелом. В другой руке я сжимал свой рунный меч, ибо никакая сила не заставила бы меня спуститься в гробницу невооруженным. Отблески огня превращали заиндевевшие стены подземного зала в искрящиеся и сверкающие поверхности — мне невольно вспомнились солнечные блики на морских волнах. Наконец мы двинулись вперед, настороженные и готовые к чему угодно.

Я уже бывал здесь прежде. Финн же попал впервые и, судя по всему, был поражен. Не могу сказать, что он разинул рот от изумления… но челюсти его сами по себе разжались, и «римский костыль» упал на замерзший пол. Я невольно съежился, ожидая страшного грохота, усиленного множественным эхом. Но ничего подобного не произошло: это проклятое место поглощало не только свет, но и звуки. Финн заметил отсутствие «костыля», лишь когда попытался перевести дух.

Мы невольно оглянулись на длинную веревку с навязанными узлами, по которой спустились в подземелье. Она уходила вверх и упиралась в небольшой клочок светло-серого рассветного неба. Весь мир живых в настоящий момент свелся для нас к этому крохотному невыразительному клочку света. Здесь же, внизу, безраздельно властвовала смерть. Она ухмылялась нам с огромного серебряного трона, покрытого инеем, словно проказной коркой. Я помнил этот трон. Он внушал мне такой страх, что я едва заставил себя взглянуть в ту сторону.

То, что я там увидел, мне сильно не понравилось. Поверх выцветших, некогда роскошных парчовых одеяний лежала груда костей, увенчанная древним черепом. Аттила, повелитель гуннов, приветствовал нас зловещей ухмылкой.

— Это Эйнар? — с трудом выдохнул вопрос Финн.

Губы его дрожали и, подозреваю, не только от здешнего холода.

Я молча покачал головой, разглядывая еще одну кучу разрозненных костей, сваленных у подножья трона. Часть из них принадлежала несчастной Ильдико — дикарке, убившей Аттилу в их первую брачную ночь. Прошло пять столетий, а пожелтевшие кости — пястные и часть предплечья — по-прежнему свисали с ржавых оков. Насколько я знаю, девушку живьем приковали к трону, чтоб она навечно осталась со своим супругом.

В остальных костях я признал останки Эйнара Черного. Крупный череп с несколькими прядями тускло-черных волос — все, что осталось от роскошной гривы цвета воронового крыла — явно принадлежал нашему бывшему предводителю. Я кивком указал на него Финну, и тот, на всякий случай зачуравшись, шагнул вперед.

— Хейя, старый ярл, — прошептал он опасливо. — Как видишь, мы вернулись. Прими нас по-доброму.

Вот уж не стал бы я на это надеяться. Когда я в последний раз видел Эйнара, он сидел скрючившись на серебряном троне — там, где настиг его мой меч. Что касается останков Аттилы, то им вроде бы полагалось лежать на полу. Я сам видел, как его череп скатился с трона, когда безумная Хильд схватила один из чудесных мечей, покоившихся на коленях у вождя гуннов.

Тем не менее сейчас пожелтевшие от времени кости Аттилы снова лежали на троне — чья-то рука подняла их и заботливо водрузила повелителя на прежнее место. Зато Эйнар, пришлый самозванец, валялся у его ног, подобно мертвому псу. Здесь были и другие кости, очевидно, принадлежавшие нашим бывшим побратимам. Я осторожно перекатывал черепа и рассматривал их при свете факела. Ну, да, вот они: Кетиль Ворона, Иллуги и Сигтрюгг… Семь лет назад они пришли вместе с Эйнаром в подземную гробницу и вместе с ним остались здесь навечно.

Я назвал их всех поименно, и голос мой прозвучал тихо и глухо — словно пласт снега, упавший с крыши.

— А где же она, Убийца Медведя? — спросил Финн, засовывая свой «костыль» за голенище сапога. — Вот этот череп вроде поменьше остальных. Может, это Хильд?

Он взял в руки пожелтевший череп, зиявший пустыми глазницами и улыбавшийся оскаленными зубами. Я бросил взгляд на валявшуюся рядом руку в оковах и отрицательно покачал головой. Нет, это почти наверняка была Ильдико. Честно говоря, я даже не пытался отыскать останки Хильд, поскольку не верил в ее смерть. Что бы там Финн ни говорил, но кто-то должен был вернуть кости Аттилы на трон… А также разметать по полу останки наших побратимов, тем самым недвусмысленно выразив свое отношение к непрошеным гостям. Мне казалось маловероятным, чтобы все это проделал Ламбиссон или кто-либо из его людей.

Высказанные мною доводы заставили Финна крепко задуматься. И, судя по всему, размышления эти отнюдь не улучшили его настроения. Подняв факел над головой, Финн осветил темные глыбы, маячившие по сторонам, и узкие проходы между ними. Видно было, что он уже собирался спросить: а где же спрятано чертово серебро, из-за которого разгорелся весь сыр-бор… и тут вдруг до него дошло.

На лице Финна отразилось потрясение, когда он понял, что все эти черные горы и ЕСТЬ вожделенное серебро. Он судорожно вздохнул и упал на колени, не в силах осознать увиденного. Повсюду — справа и слева от нас — громоздились огромные кучи старого, почерневшего от времени серебра. Чего здесь только не было! Чаши и кувшины, винные кубки и подносы, маски и статуи… Большая часть изделий была украшена драгоценными камнями, которые тускло поблескивали в свете факелов. Все это валялось под ногами, наполовину погребенное под россыпью монет, браслетов и перстней.

В большом количестве присутствовали щиты, клинки и наконечники копий. Смятые обломки доспехов лежали вперемешку с узорчатыми блюдами, отделанными перламутром. Серебряные звери скалили золотые клыки, изящные птицы из слоновой кости таращили янтарные глаза, а миниатюрные танцовщицы изгибались на алебастровых постаментах.

Ближе всего к нам лежали: здоровенный рог тура, оправленный в серебро и яшму; серебряное ожерелье с порфировыми камнями; массивный серебряный кубок с двумя ручками и затейливым украшением из серпентина, а также маска с аметистовыми глазами, очевидно, снятая с античного шлема.

Я наблюдал, как Финн поочередно поднимает эти предметы и, подержав в руках, снова роняет на пол, словно не в силах удержать сокровища в онемевших пальцах. Затем он выдрал из скованной морозом кучи серебряное блюдо размером с доброе колесо. Он долго рассматривал сложный растительный орнамент: виноградные грозди чередовались с лилиями и пальмовыми листьями, меж листьев прятались крохотные птички с рубиновыми глазами — и все сливалось в бесконечном переплетении плодов и бутонов. Из блюда струйкой посыпались монеты, и этот маленький водопад наполнил подземелье серебряным звоном.

Я смотрел, как он стоит на коленях — мой гордый побратим, никогда и ни перед кем не преклонявший колен — и плечи его сотрясаются от сдерживаемых рыданий. Я не знал, отчего он плачет — от осознания безмерности свалившегося на нас богатства или же от мысли, что все наконец-то закончилось. Что многолетняя охота за сокровищами, которую вело Обетное Братство, в результате увенчалась успехом.

Возможно, он оплакивал погибших товарищей. А может, просто не мог поверить, что, несмотря на многочисленные трудности и лишения, мы все же дошли… Не знаю. Я не спросил, а Финн не сказал. Да он, пожалуй, и сам не знал, что скрывается за его слезами. Так или иначе, вид плачущего Финна стал для меня подлинным потрясением. У меня было такое чувство, будто небо над моей головой внезапно обрушилось.

Медленно тянулись минуты… Наконец Финн очнулся. Он благоговейно водрузил серебряное блюдо на прежнее место и, вытащив меч из ножен, воткнул его в кучу серебра. Затем склонил голову и, опершись на рукоять Годи, стал бормотать слова молитвы:

— Всеотец! Услышь слова благодарности, которые обращает к Тебе один из Твоих посвященных. Преданный Тебе воин пришел сюда, чтобы обратить речь к Тебе и к своим побратимам, которых уже нет в живых. Пусть донесутся до них мои слова: «Еще не сегодня, но уже скоро». Тебе же приношу я нашу благодарность и вслух называю Твои имена…

И Финн стал вслух перечислять эти холодные и мрачные имена, одно за другим. Странно, но я не ощущал никакого священного трепета. Наверное, мне следовало проявить больше благочестия, как-никак я был годи для моих хирдманнов… Но я уже имел опыт общения с Одноглазым и не испытывал потребности благодарить его. Да, он привел нас сюда. Но мы заплатили дорогую цену… и заплатим еще. В этом я почти не сомневался. Поэтому я не стал вслушиваться в молитву Финна, а воспользовался мгновением, чтобы оглядеться по сторонам. Краем глаза я заметил нагромождение каких-то бревен и осторожно — чтобы не поскользнуться на обледеневших каменных плитах — двинулся туда.

Это оказался заваленный вход в наш туннель. Тот самый, по которому мы попали в гробницу семь лет назад, когда впервые пришли сюда с нашим предводителем Эйнаром Черным. Я вспомнил, как, стоя на этом месте, Иллуги Годи взывал к богам и молил, чтобы те помогли нам удержаться против черного призрака, в которого превратилась Хильд. Увы, боги остались глухи к его молитвам, и ответом Иллуги был лишь плеск воды, поступавшей в могильник.

Словно наяву, увидел я, как отчаянно барахтаюсь в глинистой жиже, пытаясь пробиться сквозь туннель. А по пятам за мной гонится обезумевшая Хильд. Помню, как она размахивала мечом, все круша на своем пути в страстном желании добраться до меня. Какой-то из ее ударов обрушил опоры туннеля. Земля просела, навсегда похоронив под собой Хильд и запечатав вход в могильник. Так что я был неправ, когда решил, будто образовавшееся озеро полностью затопило гробницу. Действительно, дождевой поток хлынул в балку — как и было задумано, как всегда происходило в сезон дождей, — но внутрь кургана просочилась лишь малая толика.

Торчавшие из стены бревна как раз и были теми опорами, которые обрушила Хильд. Я положил ладонь на промерзшую древесину, но ничего не почувствовал, кроме адского холода. Если Хильд тогда и впрямь погибла, тело ее должно лежать совсем близко — в каких-нибудь футах или даже дюймах от того места, где я сейчас стоял. Я вновь прикоснулся к стене, ощутил ее стальную неподатливость и понял, что не сумею преодолеть этих дюймов. Никогда мне не докопаться до правды. Проклятая Хильд так и не выдаст мне своей тайны.

— Вавуд и Хрофтатюр, Вератюр и Гаут, — произнес Финн заключительные слова и умолк.

Затем поднялся на ноги, опираясь на свой Годи. Двигался он тяжело, по-стариковски.

— Клянусь молотом Тора! — вымолвил Финн, качая головой. — Нет, ты только погляди на это!

Я подышал на пальцы, чтобы хоть немного согреть их. Затем мягким движением положил руку на плечо побратима. Он вздрогнул, словно очнувшись от дивного сна.

— Орм, мальчик мой! — воскликнул Финн, подымая с земли факел и сжимая в руке Годи. — Теперь я, по крайней мере, могу сказать: я был там и сам это видел.

Я заглянул ему в глаза и уловил в них лихорадочный блеск.

— Да, я видел это, — повторил Финн, надувая щеки. — Все серебро мира! И теперь все знаю. Именно так, мальчик: я все знаю.

Мы медленно двинулись в обход огромного зала, заваленного сокровищами. Идти приходилось по узким извилистым проходам, напоминавшим крутые балки. В неверном свете чадящих факелов наши фигуры отбрасывали причудливые тени. Нам с Финном и так было не по себе, а тут еще череп Аттилы нагонял жути. Казалось, будто своими пустыми черными глазницами он наблюдает за всеми нашими передвижениями.

Мы наткнулись на Ламбиссона в одном из ближайших темных переходов. Вернее, это он на нас наткнулся — выполз на четвереньках из какого-то дальнего угла, очевидно, привлеченный светом факелов. Подойдя поближе, мы увидели, что он восседает на куче серебра. В основном там было всякое мелкое барахло типа монет, колец и браслетов, которые можно сложить в ведро. Ламбиссон сидел неподвижно и чрезвычайно напоминал сумасшедшую лягушку, вскарабкавшуюся на камень.

— Брондольв! — позвал я, осторожно приближаясь к нему.

Ламбиссон сидел в тени, и мы понятия не имели, что он держит в руках (если вообще держит). Еще больше меня интересовало, куда он подевал нашего побратима Коротышку Элдгрима. Я намеревался поговорить с Ламбиссоном, но сделать это с осторожностью. Посему я предусмотрительно остановился на расстоянии среднего броска — так, чтобы, в случае чего, он не мог достать меня своим мечом.

— Ты, должно быть, Орм Убийца Медведя, — донесся до меня его шепот, призрачный, словно невидимая нить Норн.

Финн тоже подошел и встал за моей спиной. В свете двух факелов мы смогли получше разглядеть нашего собеседника.

От былого Ламбиссона мало что осталось. Белый ворон постарался на славу, выстудив мозг этого человека и превратив его в бесплодную пустыню. Попутно он сожрал большую часть плоти Ламбиссона, так что одежда болталась на нем, подобно рыболовным сетям, вывешенным на просушку. Этот истощенный безумец ничем не напоминал того хозяина Бирки — самодовольного и гладкого, словно тюлень, — которого я помнил по прошлым временам. Голод и болезнь высосали из него все жизненные соки. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: человек этот уже наполовину мертв.

И, тем не менее, он судорожно сжимал в пригоршне никчемное серебро и даже сумел выдавить из себя едва слышный смешок (будто крылья бабочки затрепетали), когда обратился ко мне с такими словами:

— Твое лицо мне незнакомо. Не думаю, чтоб мы прежде встречались. Эйнара я помню, а тебя нет, Убийца Медведя. Не странно ли? Мы чужие люди, но хитроумные Норны так переплели наши судьбы, что мы стали ближе родных братьев. Я знаю тебя лучше, чем любую из своих женщин…

И снова из темноты донесся его тихий, шелестящий смех. Финн слегка посторонился, и я присел на корточки.

— Не вижу в этом ничего странного, — ответил я. — Так всегда было и будет. Норны прядут полотно, а нам остается только носить то, что выпадет.

— Боюсь, на сей раз они дали нам отравленную сорочку, — горько произнес Ламбиссон. Затем взгляд его метнулся к Финну, и он добавил с металлом в голосе: — Будет лучше, если твой товарищ останется там, где стоит.

Финн немедленно замер на месте. После секундного раздумья он тоже опустился на корточки, положив факел перед собой. Выглядело это так, будто трое старых друзей присели отдохнуть у костра.

— Я Финн Бардиссон из Скании, — произнес побратим с расстановкой. — И мне не важно, есть у тебя меч или нет. Если понадобится, я легко смогу убить тебя, Брондольв Ламбиссон. Будет лучше, если ты с самого начала усвоишь эту истину.

— Нам нужен Коротышка Элдгрим, — добавил я примирительным тоном. — Мы не хотим проливать ничью кровь. Фрейр свидетель, здесь ее и так немало пролито. Мы только хотим вернуть своего побратима.

Ламбиссон сделал какое-то движение. Мне показалось, что голова его безвольно поникла. Тем не менее рука с пригоршней серебра оставалась твердой.

— Ты разговариваешь, как друг, — прошипел этот живой мертвец. — Мы ведь никогда не были друзьями.

— Возможно, — согласился я. — Но нам нет нужды враждовать.

В наступившей тишине я считал удары сердца. Один, два… Затем снова раздался голос Ламбиссона:

— Как тебе нравится моя новая крепость, Убийца Медведя? Красивая, правда? Богатая…

Смех, которым Ламбиссон сопроводил свои слова, напомнил мне последний вздох, вырывающийся из груди умирающего.

— Мне казалось, достаточно богатая, чтобы воскресить мою любимую Бирку. Но я ошибался — это место мертво…

— Оставь его себе, — ответил я. — Мне нужен Коротышка. Отдай его мне, и мы уйдем. А ты сможешь преспокойно наполнить свои сапоги серебром. Никто тебе не помешает.

Ламбиссон подался вперед, и я четко увидел его обескровленное, изъеденное черными пятнами лицо. На потрескавшихся губах выступила кровь, однако в глазах застыло холодное, непреклонное выражение. Он медленно покачал головой.

— Так я и думал, — со вздохом сказал я. — Тогда вот тебе мое последнее предложение. Мы с Финном возвращаемся к той дырке в крыше и поднимаемся наверх. После этого ты отпускаешь Коротышку, и мы забираем его с собой. А ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится: хочешь уходи, хочешь оставайся здесь.

— И вы вот так уйдете и бросите сокровища? — недоверчиво спросил Ламбиссон.

— А что толку в этих сокровищах? — пожал я плечами. — Ты не можешь их съесть, Брондольв, не можешь согреться с их помощью. Посмотри на себя… Ты сидишь здесь голодный, холодный и больной. Я не…

И тут он сделал попытку убить меня. Хитрая бестия! Ему удалось-таки усыпить мою бдительность. Пока я разглагольствовал, Ламбиссон собирался с силами и вот теперь, подобно черной молнии, метнулся в мою сторону. Я же опомнился, лишь когда услышал свист его меча. Как выяснилось, Брондольв был далеко не так изможден и болен, как могло показаться со стороны.

Перед глазами у меня мгновенно промелькнула картина из прошлого. Это было, словно вспышка: я увидел Кетиля Ворону, который в ужасе карабкается по груде звенящего серебра… Из живота у него вываливается клубок голубоватых внутренностей. А по пятам несется точно такой же стремительный сгусток черной тьмы. Только тогда это была безумная Хильд с рунным мечом в руках.

Воспоминание это едва не стоило мне жизни. Захваченный жутким видением, я замешкался. Мой собственный рунный меч лежал у меня на коленях, и, похоже, он опомнился раньше своего хозяина. Как живой, взметнулся он вверх и блокировал предательский удар.

Раздался такой грохот, будто молотом со всего размаху ударили по наковальне. Я признал этот характерный скрежет. Знаете, как стонет ломающаяся сталь? Так вот, это был тот самый звук… и я понял, что меч Ламбиссона сломался при столкновении с моим. А в следующий миг он налетел на меня, словно бешеный бык — вопя и размахивая рукоятью, из которой торчал зазубренный обломок лезвия.

Мы сцепились в единый клубок — рычащий, воющий и брыкающийся, — но все это длилось недолго, потому что борьба завершилась почти сразу. И завершилась она еще одним характерным звуком — треском и мокрым хлюпаньем, который производит тяжелый предмет, если его обрушить на человеческий череп.

Финн рывком поднял меня на ноги и прижал к своей груди. Я обнаружил, что весь перепачкан кровью и мозгами Ламбиссона, и бросил взгляд на своего недавнего противника. Он лежал ничком в быстро расплывающейся луже крови. На затылке у Брондольва зияла звездообразная дыра.

— Мы ведь только хотели забрать Коротышку Элдгрима, — пробормотал Финн, глядя на свой Годи, с которого стекала грязная красно-бурая жижа. — Зачем ему понадобилось…

Да уж, понадобилось. Дело в том, что Ламбиссон не мог с нами торговаться — у него не было Коротышки. И мы сами в том убедились, обойдя весь огромный могильник. Карабкались по обледеневшим кучам серебра, заглядывали в каждый темный уголок — и нигде не обнаружили следов нашего побратима. В конце концов мы снова вернулись на то место, где оставили Ламбиссона. Я перевернул тело на спину, мне хотелось заглянуть ему в глаза. Я слышал, что сколько бы человек при жизни ни лгал, перед смертью у него в глазах запечатлевается правда.

От голода и холода лицо Ламбиссона осунулось и как-то стянулось. Оно было иссиня-белым, как и у всех мертвецов, но схваченные морозом глаза отливали ярким металлическим блеском. Они казались двумя лужицами расплавленного серебра. Вот она — правда, которая запечатлелась в глазах Брондольва. Другое дело, что это была его правда, совершенно нам не нужная.

Финн диковато огляделся по сторонам. Взгляд его скользил по сверкающим стенам гробницы, по огромным горам серебра, громоздившимся слева и справа от нас. Затем он молча содрал со своей шеи амулет в виде валькнута и вложил его в коченеющие пальцы мертвеца. Этот жест меня безмерно удивил. Вообще-то это был мой амулет, а я не собирался приносить никакие дары Ламбиссону. По правде говоря, я бы даже засохшего дерьма для него пожалел. Я возмущенно заявил о том Финну, и побратим кивнул, соглашаясь.

— Я понимаю, Орм, — сказал он. — Но я не для него стараюсь. Это в знак того, что все окончилось. И вот что я тебе скажу, ярл. Наш маленький монах оказался прав: ни к чему все это. Мы преодолели столько испытаний… принесли такие жертвы. И ради чего? Нам пришлось бы навечно остаться под землей, Орм. Жить здесь и постоянно сражаться за эти проклятые сокровища. Убивать всякого, кто сюда сунется, а также всю его родню — женщин, детей… Не по душе мне это, Торговец. Да я бы отдал все серебро — и еще вдвое больше — за то, чтоб вернуть наших побратимов. Скапти, Колченога, Заячью Губу и всех остальных… И даже Эйнара, хоть ты со мной и не согласишься.

Покачивая головой, Финн поднялся на ноги. А я стоял, оглушенный его словами. Конечно же, мой побратим был прав. Мы могли бы наполнить серебром все ведра, завязать наши рубахи узлом и превратить их в мешки для сокровищ. Мы загрузили бы серебром все подводы. Но и тогда сокровищ остался бы непочатый край. После нас сюда приходили бы все новые и новые люди. Например, друзья Абрахама и Морута, а также друзья их друзей… Не говоря уж о родственниках и знакомых всех дружинников и наших побратимов. И каждый из них уносил бы часть сокровищ Аттилы. Ибо тайна этого места оказалась раскрытой.

Проклятый дар Одина. Я давно подозревал, что он не стоит тех жертв, которые нам пришлось принести. Я сказал об этом вслух, и Финн кивком подтвердил мою правоту. А затем сделал нечто совершенно неожиданное. Опустив руку на мое плечо, он посмотрел мне прямо в глаза и совершенно серьезно произнес:

— Ты был прав, когда не хотел сюда возвращаться. Нам следовало прислушаться к твоему слову, ярл.

Я почувствовал, как меня изнутри затопила жаркая волна стыда. Да, конечно, я возражал против похода в степь. Я окопался в своем гестерингском имении и сколько мог удерживал побратимов от этого безумства. Но все равно изрядная доля вины лежала именно на мне. Ведь кто, как не я, нацарапал проклятые руны на рукояти меча? Я же знал, что рано или поздно сломаюсь — не смогу противиться соблазну — и воспользуюсь этой подсказкой!

Мы уже намеревались двинуться в обратный путь, когда откуда-то издалека, из-за гор потемневшего серебра до нас донесся приглушенный зов. Высокий, тонкий голос выкликал мое имя. Голос принадлежал женщине, и я ощутил, как сердце мое сковало ужасом.

Хильд.

Мы с Финном переглянулись. Наверное, впервые я не увидел привычной насмешливой гримасы на лице побратима. Только кончик языка беззвучно шевельнулся меж пересохших, потрескавшихся губ.

— О-о-орм!

— Клянусь глазом Одина! — хриплым шепотом пробормотал Лошадиная Голова.

— Фи-и-инн!

— Ты слышал это? — спросил я тоже шепотом.

— Я одноухий, но не глухой, парень, — прорычал Финн в ответ.

Он приподнял факел над головой. В другой руке Финн сжимал свой Годи. Я видел, как напряглись мускулы у него на шее.

— Ну, что ж… Если эта дохлая сука явилась по наши души, — заявил он, — то я прятаться не стану.

Финн был известен своей безрассудной храбростью. Недаром же про него говорили, будто Лошадиная Голова не боится никого и ничего. Что касается меня, то должен со стыдом признаться: на меня навалился такой ужас, что я едва мог пошевелиться. Вот именно так — преодолевая невидимое сопротивление и отчаянно пытаясь унять противную дрожь в коленках — я двинулся вслед за побратимом. Путь мой лежал в обход гор серебра — туда, где тускло светился факел. Мне всего-то предстояло пройти два десятка шагов, но Один свидетель, прогулка эта показалась самой долгой в моей жизни.

Наконец в неверном свете зимнего дня, проникавшем сквозь отверстие в крыше, я разглядел впереди зловещую темную фигуру. Это и впрямь была женщина. Она стояла, держа факел высоко над головой и незряче вглядываясь в темноту подземелья. Словно гончая Хель, подумалось мне…

— Я здесь, сука проклятая! — взревел Финн (и если его голос чуток и дрогнул под конец, то все равно я восхищаюсь мужеством своего побратима; у меня самого горло так пересохло, что я не мог вымолвить ни слова).

— Это ты, Финн Бардиссон? — прокричала женщина. — Сделай три шага вперед, чтоб я могла тебя видеть. И если это действительно ты, то прекрати обзывать меня нехорошими словами.

Несколько мгновений мы стояли, растерянно хлопая глазами. Затем Финн хрюкнул, будто неожиданно схлопотал по морде, и завопил:

— Тордис! Клянусь волосатой задницей Одина, это же Тордис!

Должно быть, бедная Тордис никак не ожидала, что из темноты выскочат два мужика и начнут осыпать поцелуями ее растерянное лицо. Она и сама выглядела не менее напуганной и взволнованной, чем мы.

— Прочь! Прочь! — кричала она, задыхаясь и колотя нас, словно шелудивых псов. — Оставьте меня в покое!

— Хорошо, хорошо… Но, знаешь ли, мы ужасно рады тебя видеть! — смеялся Финн, снова кидаясь обнять ее.

Его обнаженный Годи со свистом промелькнул возле самого уха Тордис, и женщина в испуге отпрянула. Финн рассыпался в извинениях, одновременно пряча меч в ножны.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил я, чувствуя, как новая тревога холодными пальцами сжимает мне сердце.

— А… ну да, — спохватилась Тордис, натягивая на голову сбившийся плат (одна из кос выбилась из прически и теперь свисала на грудь). — Мне следовало сразу же вам объяснить, но вы… но я…

— Объясни сейчас, — потребовал я.

Но Тордис уже подталкивала нас к веревке, на ходу пересказывая новости.

Оказывается, сегодня поутру — пока мы бродили по мрачному подземелью — Владимир забрал все серебро и ушел вместе со своей дружиной. Наши парни хотели было им помешать, но Квасир получил от меня строгий наказ держать их в узде. Я действительно велел им сидеть тихо и дожидаться нашего возвращения. Поэтому побратимы позволили оттеснить себя на остров и молча стояли под нацеленными на них стрелами. Их мечи и топоры лежали поодаль, и когда эта маленькая славянская крыса сбежала, наши парни вернули себе оружие.

После этого Квасир последовал за князем. Он пошел пешком, поскольку лошадей у нас не осталось. Гизур остался командовать вместо него, и я сто раз проклял его за то, что он отпустил Квасира одного. Как выяснилось, не одного… Торгунна отправилась вслед за мужем. Остальные побратимы добрались до кургана, и Гизур отправил вниз Тордис — разыскать нас и обо всем сообщить. Тот факт, что он не спустился сам, должен был мне все объяснить. Однако я настолько кипел от ярости, что совсем ничего не соображал.

— Какого черта Квасир поперся за ними? — крикнул Финн, двигавшийся первым по веревке.

Стоявшая внизу Тордис, прокричала в ответ:

— Иона Асанес пропал — Квасир отправился на его поиски.

— А Торгунна? — прорычал я, довольно грубо подталкивая Тордис под зад, чтоб она скорее лезла по веревке. — Она-то о чем думала?

— Она пошла за Квасиром, — пропыхтела Тордис. — И, между прочим, следи за своими руками, ярл Орм. А то как бы тебе не пришлось жениться на мне…

— Прости, — пробормотал я и полез следом за Тордис.

Первым, кого я увидел наверху, был Гизур. Он протянул руку и помог выбраться наружу. Финн сидел неподалеку, в руках он держал лук Хаука Торопыги и последние шесть стрел. Остальные побратимы стояли вкруг, выставив стенку из поднятых щитов.

— И какого рожна она потащилась за Квасиром? — продолжал я допытываться.

Поскольку все молчали, то я налетел на Гизура.

— А ты-то, тупой ублюдок, куда глядел? Как ты мог отпустить женщину в степь?

— Квасир ее муж, — ответила Тордис. — Яркий свет ранит его единственный глаз, он едва им видит. А скоро, похоже, совсем ослепнет. И, тем не менее, он более зрячий, чем ты, ярл Орм. Ибо ты умудряешься не видеть того, что находится у тебя под самым носом.

Я вытаращился на них в изумлении. Финн смущенно скреб подбородок. Судя по всему, он был в курсе. Гизур тоже. Ятра Одина, да что ж такое? Выходит, все всё знали, кроме меня, их ярла… Впрочем, если я и должен на кого злиться, так только на себя самого. Все и впрямь происходило на моих глазах, и дай я себе труд подумать… Теперь-то все сложилось в цельную картину — каждый промах, который Квасир допустил со своим топором… его недавно появившаяся манера по-птичьи склонять голову… и эта грязная льняная повязка на глазах. Надо быть полным олухом, чтоб ничего не заподозрить.

Стыд и отчаяние мгновенно погасили мой гнев. Однако тут Гизур имел неосторожность прочистить горло, и я налетел на него с новой силой:

— А ты-то хорош, коровья задница! Ты должен был ее остановить. И его тоже! Ты хоть людей-то послал за ними?

Гизур пошатнулся от порыва налетевшего ветра, но тут же выпрямился и посмотрел на меня с мрачным спокойствием.

— Ты оставил Квасира за главного, — пожал он плечами. — Он командовал, мне оставалось лишь исполнять его приказы. Да, я отпустил Торгунну, но это лучшее, что я мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах? — взревел я, ничего не видя перед собой от ярости.

И тогда Гизур кивнул поверх спин побратимов — все они стояли в доспехах и с оружием в руках. Я проследил за его жестом, и то, что предстало моему взору, заставило меня мигом заткнуться. Потому что там, в заснеженной степи, я увидел мужененавистниц. Их было очень много — не менее трех сотен, отметил я тем краешком сознания, который пока еще работал. Во всяком случае, достаточно много, чтобы взять нас в кольцо. Проклятые амазонки заняли очень удобную позицию, расположившись по периметру замерзшего озера, посреди которого находился наш крохотный островок. Они неподвижно сидели на своих мохнатых лошадках и выжидали. Точно стая голодных волков, которая терпеливо ждет своего часа.

Нас было всего двадцать человек — последних оставшихся в живых побратимов. Все изрядно ослабевшие и потрепанные долгим путешествием по зимней степи. Я оглядел свое маленькое воинство. Лица осунулись, щеки запали, глаза воспалились и слезятся, из носа течет. Черные спутанные бороды тронуты изморозью — так что казалось, будто по щекам текут слезы. Я смотрел, как они стоят — эти люди, называвшие меня своим ярлом, — сгорбившись под заржавевшими шлемами, тощие колени торчат над грязными обмотками с заправленной под них соломой, костяшки на обмороженных руках покраснели и кровоточат.

И все же они уверенно держали в этих руках щиты и смазанные жиром копья, а начищенные лезвия клинков блестели, как новенькие. Мои хирдманны ухмылялись зловещими улыбками, как люди, которым некуда отступать. Они и впрямь даже мысли не допускали о том, чтобы бросить оружие и сбежать. Да что там говорить, если даже Фиск, не связанный с нами обетом, решительно супил брови.

На душе у меня потеплело. Я любил их всех, моих побратимов… а особенно Финна, который в тот миг закончил возиться со стрелами и решил высказаться от лица всего Обетного Братства. Оскалившись так, что на потрескавшихся губах выступила кровь, он объявил:

— Все-таки Один благоволит к нам, коли вернул оружие. Ну а мы уж сумеем его использовать. На сей раз эти чертовы бабы от нас не сбегут!

Самонадеянное заявление, особенно с учетом расстановки сил. Однако оно явно пришлось по душе побратимам: те одобрительно загудели, заколотили в щиты. Всадницы тоже в долгу не остались. Они ответили тем гортанным собачьим воем, от которого мурашки по коже пробегали. Вопль этот и раньше-то вгонял нас в дрожь, а уж теперь — помноженный на три сотни глоток — и вовсе производил жуткое впечатление. Я почувствовал, как внутренности мои сжались в холодный клубок.

Финну же все как с гуся вода… Распихав товарищей плечами, он проковылял вперед и, заняв удобную позицию, вскинул лук. Уж не знаю, то ли Финн действительно хорошо прицелился, то ли так распорядились затейницы-Норны. Но только выпущенная им стрела угодила точнехонько в горло одной из всадниц. Та захлебнулась криком и упала со спины своей лошадки.

И тут же — словно стрела поразила одновременно триста глоток — жуткий вой смолк и сменился полным безмолвием. Стало так тихо, что мы услышали, как сипит, захлебываясь собственной кровью, раненая воительница.

— Вот это выстрел! — изумленно воскликнул Хаук Торопыга. — Даже не верится, что его произвели из моего старого лука. Клянусь Торовой задницей, мне так ни разу не удавалось!

— А я так вообще впервые вижу, чтобы Финн поймал рыбку на крючок, — добавил Гирт, и все вокруг рассмеялись.

Люди шутили, хлопали друг друга по спине, колотили в щиты. Они так радовались неожиданной удаче, словно уже выиграли сражение.

— Хейя! — подал голос Клепп Спаки. — Боюсь, мы их слегка разозлили.

Это было еще мягко сказано! Всадницы, как по команде, вскинули луки и навели на нас стрелы. У меня мгновенно пересохло во рту, в голове билась одна мысль: «Против такого залпа нам не выстоять». У нас едва хватало людей на то, чтобы выстроить плотную стену. О том же, чтобы соорудить крышу из щитов, и речи быть не могло. Три сотни стрел, пущенных навесом, почти наверняка всех нас пришпилят к мерзлой земле.

Тем временем в рядах противника произошло какое-то движение, до нас донеслись сердитые голоса. Финн презрительно сплюнул.

— Одно слово — бабы! — сказал он. — Не могут не спорить. Даже в таком простом вопросе, как нас прикончить…

Негромкий гудящий звук прервал его насмешливую тираду. Все оглянулись посмотреть, что такое произошло с нашим героем. И узрели следующую картину: Финн застыл с открытым ртом, на шлеме его образовалась небольшая вмятина, а рядом стоит Тордис, занеся меч для нового удара. Меч она, правда, держала плашмя, но нахмуренные брови и сумрачное выражение лица выдавали самые решительные намерения. Мужчины рассмеялись, и Финн тоже расплылся в глупейшей улыбке, в которой сквозило восхищение.

— Они идут! — прокричал Фиск и попятился, пропуская вперед двоих побратимов в латах, которые тут же сомкнули щиты, закрывая брешь в живой стене.

Тревога, однако, оказалась напрасной. К нам приближалась всего лишь одна всадница. Конь ее неловко ступал по ледяной глади озера, скользя и спотыкаясь на каждом шагу. У меня мелькнула безумная надежда: если Финн прав и женщины эти не отличаются особым умом, то они, скорее всего, кинутся на нас в атаку. Тогда на скользком льду образуется настоящая куча-мала, и у нас появится призрачный случай выскользнуть из кольца.

Она ехала медленно, ветер трепал ее темный плащ, вокруг вытянутого черепа змеились пряди черных волос. Затем я увидел еще нечто и судорожно сглотнул, чтобы избавиться от комка в горле. В поднятой руке женщина держала светящийся меч, который я тотчас узнал. Это был меч Хильд.

Высокий голос поплыл над замерзшим озером и ударил меня в самое нутро:

— Есть здесь Орм по прозвищу Убийца Медведя?

Она говорила по-гречески, но даже те, кто не знал этого языка, легко уловили мое имя. Финн, который не смыслил ни бельмеса в греческом, резко обернулся и посмотрел мне в лицо. Он знал, о чем я думаю… Хильд.

— Смотри-ка, — сказал он, ухмыляясь, — к тебе приехала подружка!

Раздались смешки. Глумливые Финновы слова несколько разрядили обстановку, которая, казалось, накалилась до предела.

— Красно говори и подарки готовь, чтобы жен соблазнять, — произнес Рыжий Ньяль, пока я на дрожащих ногах пробирался вперед.

И хотя сердце мое сжимала ледяная рука страха, я не удержался, чтобы не огрызнуться в ответ:

— Когда-нибудь ты обязательно расскажешь мне, как твоей знаменитой бабушке удалось дожить до седых волос… с таким-то языком.

Рыжий Ньяль с трудом улыбнулся потрескавшимися губами.

— Это правда, — сказал он. — Моя бабка не очень-то хорошо ладила с людьми. В конце концов ее отселили из деревни… и мало кто приходил ее навещать. Но это не умаляет ее мудрости.

Затем он озабоченно кивнул в сторону незваной гостьи и посоветовал:

— Постарайся не особо ее раздражать, Убийца Медведя.

Тем временем всадница достигла границы острова и натянула поводья, вынуждая свою лошадку сбавить ход. Краем глаза я заметил, что ее подруги опустили луки, хотя стрел с тетивы не сняли. Пока я шел вперед, женщина выбралась на землю, где ее лошадь чувствовала себя увереннее. Легким движением она перекинула ногу через лошадиную шею — между прочим, немалый подвиг, если учесть вес пластинчатых доспехов и металлических поножей — и ловко соскочила на землю.

Я присмотрелся и с трудом подавил вздох облегчения. Это была не Хильд. Сначала мне показалось, что лицо женщины покрыто кисеей — ну, вроде тех, которые носят жительницы Серкланда. Но затем я разглядел, что это сложная татуировка. Черно-синие узоры сплошной гладью покрывали ее щеки, нос и подбородок. Кроме того, на каждой щеке у нее было по три глубоких шрама. Какая-то непостижимая степная магия… Голова женщины имела все ту же непривычную вытянутую форму, лоб скошен назад. Выглядело довольно жутковато, но мне было наплевать на все несуразности ее внешности. Главное, что это не Хильд.

При моем приближении женщина вскинула вверх руку с мечом — точной копией моего собственного — и замерла на несколько мгновений. Затем с размаху всадила меч в землю, осторожно отодвинулась от него на расстояние вытянутой руки и присела на корточки.

Ноги у меня подгибались от страха, но я сделал еще несколько шагов и остановился вне пределов досягаемости ее меча. Затем повторил ее действия, то есть воткнул свой собственный меч в землю и опустился на одно колено. У нас, у северян, так принято…

Некоторое время мы сидели и молча рассматривали друг друга. Тишину нарушало лишь завывание ветра, который дул с неослабевающей силой и порождал десятки крохотных снежных джиннов на замерзшей поверхности озера.

Мне бросилось в глаза, что женщина худа, как щепка, и, очевидно, сильно истощена. Тем не менее она с достоинством носила тяжелые доспехи и кучу массивных украшений — начиная с золотых бус в волосах и кончая толстыми браслетами на щиколотках. Кольчуга ее была сделана из костяных пластинок, скорее всего, вырезанных из конского копыта. Из-под кольчуги высовывались мешковатые шерстяные штаны, затканные золотой нитью. Все это великолепие сверкало и переливалось, но ярче всего блестели ее темные, словно выточенные из гагата, глаза.

Наша молчание затягивалось. Наконец я почувствовал, что больше не в силах переносить эту игру в гляделки. А посему слегка поклонился и учтиво произнес:

— Скьялдмейер!

Женщина склонила голову набок и стала неуловимо похожа на любопытную птицу. Затем улыбнулась и ответила мне на чистом греческом языке:

— Надеюсь, на твоем языке это достаточно дружелюбное приветствие.

Я объяснил ей, кто такие скьялдмейер, щитовые девы. Хотя, по правде говоря, она больше смахивала на вальмейер. Невежественные люди, плохо знакомые с языком наших фьордов, часто переводят это слово как «щитовая дева» или «дева-воительница». На самом же деле так называют «смертельных дев» — тех, кто наблюдает за сражением и выбирает будущих жертв. Имя это как нельзя больше подходило моей собеседнице, выглядевшей, как бабушка-волчица, сдохшая пару недель назад. Ничего такого я, конечно, не стал ей говорить. А вместо того сказал:

— Тебе известно мое имя…

Я не закончил фразу, и она повисла в воздухе как невысказанный вопрос. Степнячка все поняла.

— Амасин — так меня называют, — сказала она. — Это имя дают всем предводительницам тупате, тем, кто оставляет свои семьи и уходит в степь. Оно переводится как Мать Народа, однако глупые греки решили, будто это название нашего племени, и переиначили его в амазонок.

— Погоди, погоди, — прервал я женщину, чувствуя, что голова у меня идет кругом. — Объясни сперва, кто такие тупате.

Она широко раскинула руки, как бы обнимая своих соплеменниц, и сказала:

— Это мы. По-гречески нас называют табити. Мне трудно это перевести одним словом… «Давшие обет» — наверное, так будет ближе всего.

От неожиданности я отпрянул, едва не шлепнувшись на задницу. Обетное Братство. Как у нас! Я произнес это вслух, и моя собеседница сделала неопределенный жест — может, да… а может, нет.

— Твой меч, — высказал я по-гречески то, что меня мучило. — Он похож на мой собственный. Когда я видел его в последний раз, он принадлежал Хильд.

Женщина улыбнулась, прикрывшись ладонью (я уже знал, что таков обычай у степняков).

— Хильд? — повторила она. — Вы так ее называли? Ту, что была в гробнице Повелителя Мира?

— Она сама назвалась этим именем, — ответил я, чувствуя, что мне не хватает воздуха.

У меня было такое ощущение, будто я стою на краю утеса и вот-вот спрыгну вниз.

— И все же, как к тебе попал этот меч? — спросил я.

Но женщина меня, казалось, не слышала.

— Хильд! — еще раз повторила она, словно пробуя имя на вкус. Затем вдруг рассмеялась неожиданно-легким и мелодичным смехом. — Ильдико — вот ее настоящее имя, — сказала она, отсмеявшись. — А Хильд… Наверное, это было частью ее наказания. Или просто дурной шуткой.

Я не понял ничего из того, что она сказала. Наверное, это отразилось на моем лице. Потому что женщина кивнула и устроилась поудобнее для долгого рассказа. Теперь она сидела, по-степному скрестив ноги и почти касаясь коленями подбородка. Длинные тонкие руки она сцепила перед собой.

— Мы служили Аттиле с незапамятных времен, — начала она. — Когда Вельсунги привезли свои сокровища, а также новую жену для Повелителя, мы находились при нем в качестве Избранных Подданных. У нас и впрямь была очень важная миссия: мы отвечали за то, чтоб нашего господина никто не потревожил после смерти.

Она сделала какой-то жест, и я обратил внимание, какая у нее бледная и вялая рука — ну, точно летняя стрекозка на солнцепеке. Но затем меня отвлекла новая мысль: все эти странные «мы», «у нас»… Степнячка повествовала о далеких событиях так, будто это происходило совсем недавно, буквально на днях, и она сама лично присутствовала.

— Мы хранительницы великой тайны, — продолжала она. — Ты видел эту гробницу, и представляешь, сколько народу ее строило. Одни копали, другие возводили курган, третьи перевозили сокровища… Так вот, на нас лежала ответственность за то, чтобы никто из этих людей не проболтался.

Она умолкла и посмотрела на меня своими непроницаемо-черными глазами. Мне показалось, что сердце мне стиснули железными клещами. Я уже готов был поверить, будто она действительно находилась там и принимала участие в убийстве тысяч неповинных людей.

— По степи текли потоки крови, — рассказывала амасин. — И в конце концов остались только мы, Избранные. Лишь нам да мухам была известна тайна этого места. Но если мухи и передавали свою тайну из поколения в поколение, мне ничего о том неизвестно. Зато я знаю, что мы поступали именно таким образом. На протяжении пяти веков секрет передавался от матери к дочери.

Она снова умолкла. На сей раз пауза затягивалась. Я сидел неподвижно, прислушиваясь к завыванию ветра и глядя на свою странную собеседницу. Она же, казалось, ушла в себя, ничего не замечая вокруг. Руки ее машинально теребили кожаные шнурки на сапожках, но в черных глазах царила пустота. Очевидно, она собиралась с мыслями. Что касается меня, мои мысли крутились вокруг темных призраков, обитавших в подземной гробнице. Я спрашивал себя, не являлась ли эта женщина одним из них. Уж больно легко она рассуждала о тех далеких событиях. Немудрено, что степняки предпочитали держаться подальше от этого места.

— Конечно же, никто и подумать не мог, что построенная гробница столь скоро понадобится Повелителю Мира, — вновь заговорила степнячка. — Однако потом явились Вельсунги со своим серебром, с драгоценными мечами и невестой по имени Ильдико. Они оставили дары, а сами тут же уехали. Даже на свадьбу не остались… я думаю, побоялись, ибо знали о готовящемся убийстве. Но когда они тронулись в обратный путь, одна из нас ушла вместе с ними.

— Одна из вас? — недоверчиво переспросил я. — Ты хочешь сказать, Избранная?

Женщина кивнула и зябко поежилась.

— Если верить Вельсунгам, ее звали так же, как и меня, — Амасин. В тот миг она была нашей предводительницей, однако нарушила свой обет тупате ради любви к одному из Вельсунгов. Она влюбилась в кузнеца по имени Регин и сбежала с ним на север. К сожалению, выяснилось это слишком поздно — лишь после ухода вероломных Вельсунгов. Повелитель Мира опасался, что Амасин откроет чужакам тайну гробницы, и пребывал в страшном гневе. Он велел нам наутро после свадьбы отправиться в погоню и покарать свою предводительницу…

Ну да, а наутро стало уже не до того. Ибо, как известно, в ту самую достопамятную ночь Ильдико убила великого повелителя гуннов. Гибель эта повлекла за собой цепочку роковых событий и несметное количество смертей. Я облизал пересохшие губы и подумал, какой дорогой ценой порой приходится платить за любовь.

— Значит, вы не стали выслеживать нарушительницу обета? — спросил я, зная заранее ответ.

Женщина безнадежно пожала плечами.

— А какой смысл? — спросила она. — Наш благодетель, Повелитель Мира, погиб, а его сыновьям не было до нас дела. И хотя слава тупате была навечно опозорена, мы получили еще одно, последнее задание: доставить Повелителя в место его последнего упокоения, а затем убить всех, причастных к этому. Всех, кто не относился к числу Избранных.

— Потом мы вернулись к своим домашним очагам, — продолжала рассказывать амасин. — Но даже там мы оставались верны своему обету и делали все, чтобы сохранить в тайне месторасположение гробницы Аттилы. Мы растили наших дочерей как воинов и в определенную пору передавали им наш секрет. Так продолжалось на протяжении многих поколений. Некогда данная клятва не позволяла жить иначе.

О да, я знал силу подобных клятв. Уж мне-то не надо было объяснять, как они связывают по рукам и ногам. И в кого превращаются те, кто ими связан. Хильд. Моя собеседница кивнула.

— Да. Амасин нарушила священный обет и не смогла с этим жить. Она родила дочь и поступила так, как все мы поступаем: в определенном возрасте доверила ей тайну гробницы Аттилы. Точно так же моя мать передала секрет мне, а заодно и пересказала печальную историю клятвопреступницы-Амасин. Однажды та женщина вошла в кузницу Регина и больше оттуда не вышла. Она замкнула двери кузни — так, чтобы никто и никогда не мог ею воспользоваться. Кузнец Регин умер от горя. Поговаривали, будто сердце его не выдержало двойной потери. Ведь он разом лишился всего, что любил, — и женщины, и кузницы.

Помолчав, она добавила:

— Все это выяснилось не сразу. Мы постепенно, кусочек за кусочком, собирали сведения, пока не сложили всю головоломку.

У меня теперь тоже сложилась более или менее целостная картина. Вернее сказать, я представлял себе уток того покрывала горестей и страданий, что выпало на долю бедных дочерей кузнечной деревни. Те, кто пришли позже, так и не смогли разорвать вековую цепь несчастий. Некоторые девушки становились Избранными. Достигнув расцвета женственности, они узнавали от матерей роковую тайну гробницы Аттилы, которую затем передавали своим дочерям. А сложив со своих плеч этот груз, они навсегда уходили в подземную кузню — в продолжение традиции, которую некогда заложила опозоренная Амасин. Возможно, не все хотели так поступать. Но тогда на них давили односельчане. Ибо со временем это превратилось в своеобразный ритуал, и жители деревни относились к нему очень серьезно.

Я проговорил все это вслух — медленно, запинаясь, подыскивая нужные слова, — а степнячка молча слушала и по мере надобности поправляла меня.

— Так продолжалось, пока не настал черед Хильд, — сказал я, четко теперь осознавая, сколь трагическая роль выпала этой девушке.

Ее похитили из родной карельской деревушки по указанию монаха Мартина, который охотился за Священным Копьем. Для этой цели он нанял человека по имени Вигфус Щеголь. Тот прибыл в деревню во главе шайки данов и попытался силой выбить у жителей нужный ему секрет. Но не тут-то было. Угрюмые финны не только дали достойный отпор пришлым кладоискателям, но и прогнали их из своей деревни. Даны бежали, прихватив то, что показалось им наиболее ценным, а именно юную Хильд, свежеиспеченную Избранную. Девушке и так было несладко — она не успела еще оправиться от разлуки с матерью, незадолго до того удалившейся в подземную кузню.

Прошло совсем немного времени, и Щеголь убедился, сколь ценный приз он захватил. Односельчане сделали попытку отбить Хильд, причем атаковали данов с такой яростью, что те едва успели укрыться на своем корабле. Как бы то ни было, а всю дорогу они издевались над девушкой, изливая на нее свой стыд и горечь поражения. Стоит ли удивляться, что от перенесенных испытаний сознание пленницы помутилось. К тому времени, когда Хильд наконец доставили к Мартину из Хаммабурга, она была уже в невменяемом состоянии.

Бедная маленькая Хильд, последняя из злополучного рода Амасин! Все эти испытания — мрачная вековая тайна, разлука с родными краями, издевательства похитителей — оказались непосильным бременем для юного, неокрепшего ума. В тот день, когда мы с нею познакомились, девушка была явно не в себе. Ею владела одна мысль — во что бы то ни стало отомстить своим мучителям. Ради этого она решилась нарушить клятву и заключила с нами сделку: пообещала показать дорогу к гробнице в обмен на жизнь Вигфуса.

Что ж, обе стороны честно выполнили свои обязательства. Но ценой тому стало черное безумие, охватившее Хильд. Я не знаю, что это — месть ли степной богини или одержимость мрачным призраком Ильдико. А может, Хильд свело с ума сознание, что она предала своих многочисленных предшественниц?

— Думаю, все вместе, — заключила степнячка, медленно поднимаясь на ноги. — Да и какая разница? Главное, что тайна оказалась раскрыта. Она нарушила свою клятву.

А тех, кто нарушает данную клятву, ждет неминуемая смерть. Это я усвоил очень хорошо.

— Мы хотели перехватить вас после того, как вы побывали в гробнице, — продолжала она. — Был брошен клич, и все оставшиеся в живых Избранные направились сюда. Но их задержала война, разыгравшаяся в степи. Так что в тот раз мы вас упустили.

Я представил, чем бы закончилась для нас эта встреча, и судорожно сглотнул. Им ничего не стоило перебить нас, как цыплят, пока мы — больные и подавленные недавней неудачей — скитались по степи в поисках пути к Азову.

— Затем хазарам пришлось уйти, — рассказывала степнячка, — и мы обрели былую силу. Во всяком случае, достаточную, чтобы заняться неотложными делами. А дел у нас было немало. Нам пришлось разобрать крышу могильника, дабы попасть внутрь и навести там порядок. Мы увидели, что на троне Аттилы покоится труп какого-то чужеземца. Останки же Повелителя Мира валялись на земле вместе с трупами других людей. Среди них мы обнаружили и женщину, которая сжимала в руке вот этот меч. Один из двух Мечей Повелителя. Вот тогда-то мы и поняли, что второй меч похитил кто-то из вас.

Я слушал ее вполуха, слишком занятый своими мыслями. Значит, Хильд все-таки мертва. Финн был прав… Затем до меня дошло, к чему вела разговор амасин. Ей нужен мой меч.

— Да, — ответила она на мой невысказанный вопрос.

Женщина со вздохом потерла ссадины на своих израненных руках, и я внезапно понял, что она находится в столь же незавидном положении, как и я сам. Как и все, кого судьба забросила в эту безжизненную ледяную пустыню.

— Мы — все, что осталось от некогда многочисленного племени Избранных, — тусклым голосом произнесла амасин. — Мне выпала печальная участь возглавлять тупате в пору, когда секрет гробницы раскрыт. Мы знали, что рано или поздно вы вернетесь. Оставалось только ждать и готовиться к вашему появлению. Так прошло несколько лет. И вот наконец до нас дошли слухи о том, что какие-то северяне пробираются по степи в сторону могильника. Нам дорогого стоило собраться всем вместе и уничтожить их. Но мы это сделали. А затем узнали, что следом идет еще одна группа. К тому же возглавляет ее сам князь Новгорода! И тогда мы поняли, что проиграли. Для нас все кончено…

Она умолкла и некоторое время сидела неподвижно. Я подумал, что она выглядит такой же сухой и безжизненной, как и пожухлая трава под ее ногами. Затем заглянул в ее черные глаза и увидел, что они горят безумным огнем.

— Нас осталось совсем немного, — снова заговорила амасин, — и с каждым годом все меньше. Вы называете нас мужененавистницами, но это неверно. У нас тоже есть отцы и братья, которых мы любим. А некоторые из нас замужем и имеют детей… Как я уже говорила, мы не справились со своей задачей — не сумели уберечь посмертный покой нашего Повелителя. Похоже, наше время вышло… пора исчезнуть из этого мира. Нам ничего не остается, только вернуться домой, к своим семьям. Мы будем жить, как обычные женщины. Перестанем бинтовать головы своим дочерям и делать надрезы на их щеках. Им теперь незачем носить шлемы и уметь переносить боль… Однако, прежде чем все закончится, мы должны сослужить еще одну, последнюю службу своему Повелителю.

Я стоял, словно оглушенный. Слова амасин ударили меня не хуже вороньих крыльев. Наше время прошло… В голове у меня билась мысль: «Возможно, Обетному Братству тоже пора исчезнуть из этого мира?» И мысль эта причиняла боль. Тем не менее я следил за тем, что говорила степнячка, и понимал: она хочет уладить дело миром. Им, как и нам, не нужно кровопролитие.

Что ж, придется поторговаться. Однажды это уже спасло нам жизнь — в прошлый раз, когда мы уходили от могильника Аттилы. Авось не подведет и сейчас. Я посмотрел на свой меч… затем на женщину, которая жаждала его заполучить. Я уже догадался, откуда она узнала мое имя. И, уж конечно, она знала, что нужно мне от нее. Все и так ясно, однако, соблюдая правила, я спросил:

— И что ты можешь предложить взамен?

17

В ответ на мой вопрос женщина-воительница сунула два пальца в рот и пронзительно свистнула, словно бы подзывая к себе собаку. По ее сигналу несколько всадниц стронулись с места и двинулись в нашу сторону. Издалека было видно, что одна из них тащит на привязи какого-то человека. Тот брел неуверенно, спотыкаясь и оскальзываясь на льду. Когда они приблизились, я почувствовал, как болезненно сжалось мое сердце.

Коротышка Элдгрим. Значит, я был прав.

Он выглядел совершенным скелетом, а радостная улыбка обнаружила печальное отсутствие доброй половины зубов. Однако, когда я заглянул в безмятежные глаза своего побратима, мне показалось, что я разглядел в них проблеск былого разума.

— Хейя, молодой Орм! — воскликнул он. — А ты-то как сюда попал?

Женщина по имени Амасин бросила на меня пытливый взгляд.

— Такая сделка тебя устроит?

Итак, Коротышка Элдгрим снова с нами. Мы с радостью приняли его в свои ряды и поспешили покинуть это зловещее место. Позади мы оставляли три сотни всадниц на мохнатых лошадках. Их предводительница теперь держала в руках два меча. Финн приблизился ко мне и с кривой ухмылкой протянул топор на длинной деревянной ручке.

— Пользуйся им, пока мы не подыщем тебе достойное оружие, ярл Орм, — сказал он.

Я со страхом подумал, как-то теперь сложится моя жизнь. Ибо я по-прежнему считал, что рунный меч охранял меня от всех превратностей судьбы. И вот его не стало. Он утрачен для меня навеки. Я сам, своею волей, отдал меч в чужие руки. Казалось бы, все сделано правильно. Простой, закономерный поступок… И все же я чувствовал себя осиротевшим. Ведь меч этот стал важной частью нашей жизни. В погоне за ним мы прошли долгий путь от Великого Города до самого сердца иссушенного зноем Серкланда. Это он, рунный меч, заставлял нас сражаться и убивать своих бывших товарищей.

Я ненадолго задержался, мне хотелось посмотреть, что будут делать женщины-воительницы… Нагнав же своих спутников, я не стал ничего рассказывать. Просто молча зашагал рядом, игнорируя любопытные взгляды. И хотя многочисленные вопросы вертелись на устах у моих побратимов, никто не посмел высказать их вслух. Наверное, они чувствовали себя обязанными мне. Как-никак, а ради них я только что расстался со своим драгоценным мечом.

Мы не успели отойти далеко, когда до нас донесся воинственный клич степных амазонок — тот характерный жуткий вой, который нескоро позабудется. В глазах у людей мелькнул испуг. Все опасались, что мужененавистницы пустятся за нами в погоню. Однако, видя мое безразличие — я ничего не сказал и не сделал, — все тоже успокоились.

Нас действительно никто не преследовал, и меня это не удивило. Я знал, чем заняты наши недавние противницы. Но говорить об этом не хотелось. Мне вообще ни о чем не хотелось говорить. Я молчал почти все то время, что мы брели по белым просторам Травяного моря. Время от времени приходилось преодолевать невысокие пригорки, поросшие уродливыми кривыми березками и всклоченными елями. Было нестерпимо холодно, студеный ветер проникал под все одежки и с волчьей яростью глодал наши измученные тела. Зимнее солнце каплей расплавленного металла висело посреди свинцовых небес.

Наконец впереди показалось русло реки — скованное льдом, оно почти затерялось среди заснеженных берегов. И, тем не менее, мы знали: перед нами могучий Танаис — этим именем называли Дон проживавшие в здешних местах скифы. Река являлась одним из главных водных путей в земли Гардарики, которые с легкой руки мусульманских торговцев стали повсеместно прозываться Русью.

Спуститься вниз по Танаису — мечта каждого юноши. Заманчивое, несравненное приключение… Увы, действительность сильно отличалась от юношеских грез. Она была куда более суровой и прозаичной. И чаще всего запечатлевалась на памятных камнях, возведенных в честь погибших героев.

Я бросил взгляд в сторону Клеппа Спаки — несчастный трясся от холода, кутаясь в рваный шерстяной плащ, — и в очередной раз пожалел, что взял его с собой. От Обетного Братства даже памятного камня не останется, подумал я, ибо, скорее всего, замечательный резчик рун сгинет вместе с нами посреди заснеженной степи.

Вот и привал. Устроившись возле костра, я прикрыл рукой покрасневшие, слезившиеся глаза. Я чувствовал, что нестерпимое сияние Великой Белой Зимы скоро меня доконает. Уж коли мне приходилось тяжко, то что говорить о несчастном Квасире с его единственным здоровым глазом? Я вновь и вновь проклинал себя за то, что был недостаточно внимателен к побратиму и пропустил признаки грозной болезни.

Из оцепенения меня вывели голоса товарищей. Они оживленно что-то обсуждали и тыкали пальцами на юг, туда, где в месте слияния двух рек — Дона и его притока под названием Донец — стояла Белая Вежа, в прошлом хазарский Саркел. Там в небо поднимались желтоватые струйки дыма, и на их фоне четко выделялась темная фигурка одинокого всадника.

— Что за храбрец разъезжает в одиночку? — проворчал Финнлейт. — Может, подстрелить его, когда приблизится?

— Здесь место открытое, все как на ладони, — возразил я. — Следовательно, он видит нас не хуже, чем мы его. Тем не менее непохоже, чтоб он выглядел напуганным…

— Ну, это легко исправить, — заметил Финн, однако не двинулся с места.

Мы молча наблюдали за приближавшимся всадником. Затем внезапно подал голос Коротышка Элдгрим.

— Здесь холодно, — пожаловался он.

— Я знаю, — мягко ответила Тордис. — Ничего, потерпи. Скоро согреемся.

Коротышка стоял неподвижно, лишь изредка моргал голубыми глазами. Со стороны его можно было принять за бесформенный куль одежды. Я вспомнил, как в первый миг все кинулись снимать с себя плащи и туники и навьючивать их на Коротышку. Всем так хотелось видеть его согревшимся и довольным, словно человек этот являлся нашим общим талисманом. Никогда не забуду, как Тордис сняла с него старую рваную рубаху и ахнула. Затем развернула Коротышку кругом, чтобы показать мне его спину. То, что я увидел, заставило меня отшатнуться. Его спина представляла собой скопище черных ожогов в виде крохотных распятий. Некоторые ожоги успели зарубцеваться, иные все еще кровоточили. Все вместе они складывались в большой крест, перекладины которого располагались вдоль позвоночника и лопаток. Теперь мне стало ясно, каким образом Мартину удалось выудить сведения из дырявой памяти несчастного Коротышки.

— Ну, попадись мне снова этот монах, — сквозь зубы тогда проговорила Тордис.

Сейчас она хлопотала возле Элдгрима, пытаясь навертеть ему на голову свой шерстяной плат. Тот неуклюже отмахивался и сердито ворчал:

— Перестань суетиться, женщина! Мне и без того хорошо.

Он потопал ногами, чтобы согреться, и бросил на меня жалобный взгляд.

— Обжора потерялся где-то по дороге, — сказал он, затем помолчал и растерянно добавил: — Руны.

— Все в порядке, — успокоил я его. — Я нашел Обжору.

Коротышка улыбнулся с довольным видом. Затем снова встрепенулся:

— А где Эйнар и остальные? Хотя нет, подожди… их же нет… Прости, Орм, я…

И снова пауза, во время которой Элдгрим болезненно морщился, очевидно, пытаясь что-то вспомнить.

— Ламбиссон, — проговорил он наконец. — И этот чертов монах… он так мучил меня, говнюк мелкий. Будь он проклят со своими расспросами! Все толковал о серебре и каких-то рунах…

Голос его прервался, из груди вырвалось рыдание. Коротышка плакал, словно маленький ребенок. Тордис привлекла его к себе и заботливо укутала своим плащом.

— Что дальше? — требовательно спросил Гизур. — Мы собираемся вернуться в гробницу? Как насчет нашего серебра?

Сам я знал, что мы никогда туда не вернемся и о сокровищах можно забыть. Но не стал говорить об этом людям. Равно как не стал объяснять, откуда я это знаю. У меня было такое чувство, будто я забыл что-то очень важное… оставил лежать на том заснеженном острове. Впрочем, я догадывался: это тоска по моему утраченному мечу. Он так долго был частью меня — и вот теперь исчез. Я переживал потерю так, как если бы лишился руки или ноги… Но никогда — ни тогда, ни впоследствии — не считал, будто заплатил слишком высокую цену за возвращение побратима. Улыбка Коротышки, ласковый взгляд его голубых глаз того стоили…

— Квасир и Торгунна, — напомнил я Гизуру, и тот горестно покачал головой.

— Вот так всегда, — проворчал он. — Не успеем освободить одного, как потеряем двух других…

Однако Гизур и сам понимал, что все пустое. О чем говорить, если нашему побратиму требуется помощь? Кроме того, он наверняка утешался мыслью о том серебре, что увез с собой князь Владимир. Я нисколько не сомневался, что Обетное Братство считало то своим по праву.

Тем временем всадник приблизился настолько, что Финн узнал его.

— Да это Морут! — воскликнул он.

Теперь уже и мы могли разглядеть маленького хазарского следопыта. Он ехал на своем неуязвимом мохнатом коньке, а в поводу вел еще одного — тоже невысокого, с короткой жесткой гривой. Морут остановился немного поодаль и подождал, пока мы не спеша подойдем к нему.

— Хейя, недомерок! — приветствовал его Финн.

Хазарин сдержанно кивнул, настороженный таким приемом. Поскольку он открыто приехал к нам, я решил дать ему возможность высказаться.

— Юный князь уже в Саркеле, — объявил Морут. — Вернее, не совсем в крепости. Ее защитники не впустили новгородского князя, так что покуда тот разместился в прибрежном поселении. Сейчас они заняты поиском лодок и разгрузкой телег.

— Но крепость откроет ворота для князя? — спросил я.

Морут покачал головой, скривив потрескавшиеся губы.

— Они сделали глупость, послав вперед Абрахама. Хотели, чтобы тот заблаговременно договорился с защитниками крепости. Но у нашего Абрахама свои планы на Саркел. В двух днях пути отсюда находится киевская дружина во главе с Свенельдом и его сыном. Если им ничего не помешает, скоро они будут здесь. А помешать им может лишь одно: если река на подступах к Саркелу снова замерзнет. Тогда им придется покинуть свои лодьи и идти пешком.

Это были важные новости. Оставалось выяснить, насколько они достоверны. Я поинтересовался, откуда Морут получил эти сведения, и хазарин пожал плечами.

— Тин был с ними, — сказал он. — Киевляне плывут по реке в своих больших тяжелых лодках, но лошадей у них всего две. Одну из них они дали Тину и отправили вперед разузнать положение дел в Саркеле. Я повстречал его возле крепостного рва.

Значит, Тин. В душе я проклинал маленького булгарина, ибо понимал: распростившись с нами, тот направился прямиком в Киев и рассказал все, что знал.

— Так и было, — подтвердил Морут. — Но это не важно, потому что до него там уже побывал Мартин. Ему чудом удалось выбраться из степи и добраться до людей. Он был в ужасном состоянии: чуть не умер от холода и голода. Люди Ярополка спасли ему жизнь, а взамен он все им рассказал. Так что монах жив-здоров… правда, лишился одной ноги.

Чертов Мартин! Финн злобно зарычал, тряся головой.

— Эх, Орм! — сказал он. — И что ж ты не убил его тогда, в Бирке?

Я и сам уже не раз о том пожалел. Но все это было так давно, что почти испарилось из памяти — как след дыхания испаряется с поверхности клинка.

— И что же Тин? — спросил Гирт (очень своевременный вопрос, мне и самому следовало его задать).

Морут посмотрел на Гирта без всякого выражения, затем перевел взгляд на меня.

— Вам известно, что мы никогда не были с ним дружны, — медленно проговорил он. — Он рассказал мне все, что я хотел услышать. А после того я расплатился с ним за оскорбления. Лошадь, которую вы видите, прежде принадлежала ему.

Все молча восприняли эту новость, но в глазах своих побратимов я заметил новый блеск уважения к маленькому гладколицему хазарину. Впрочем, я тут же забыл о Моруте, поскольку голова моя была занята мыслями о Свенельде и его сыне. Скорее всего, они еще ничего не знают о печальной участи, постигшей их гонца. Следовательно, будут ждать его возвращения. Опять же, лошадей у них нет, значит, как и нам, им придется топать пешком через заснеженную степь. По всему выходило, что день-другой у нас в запасе есть…

— Абрахам надеется захватить власть в крепости и никого в нее не пускать, — между тем рассказывал Морут. — По мне, так он делает большую глупость. В Саркелском гарнизоне сейчас больше славян, чем хазар. Недаром же и саму крепость теперь именуют Белой Вежей. Абрахам этого не понимает, он слишком ослеплен мечтами о былом величии хазар. Он, конечно, может склонить на свою сторону защитников крепости, но для того ему придется рассказать про серебро Аттилы. Уверен, в конце концов он так и поступит.

Наверняка Добрыня и Сигурд тоже до этого додумаются. А следовательно, поспешат убраться восвояси, прежде чем кто-либо — не важно, беловежский гарнизон или же Свенельдова дружина — проведает про их груз серебра.

— А с чего ты решил все рассказать нам? — подозрительно прищурился Хаук Торопыга.

Я и сам хотел о том спросить, Хаук опередил меня буквально на секунду.

Морут нахмурился, обдумывая свой ответ.

— Я ничего не знал о планах Владимира. Он не сказал нам с Абрахамом, что намеревается сбежать с серебром и бросить вас на расправу ойор-пата, — объяснил маленький хазарин. — На мой взгляд, такое поведение недостойно князя. Я пытался поговорить с Абрахамом, но тому наплевать. Он сказал, что вы поганые язычники, и Богу виднее, как вас покарать.

— Когда-нибудь я выпущу дух из этого болтливого пузыря, — пообещал Финн.

— А ты с ним не согласен? — спросил я, и Морут покачал головой.

— Ваша вера меня не касается, — сказал он. — Я считаю: каждому человеку виднее, во что верить. И еще я думаю, что глупо затевать ссору из-за такой кучи серебра. Его там на всех хватит.

— Вот и мне так кажется, — кивнул я. — Так или иначе, ты пришел к нам… И кто же тебя благословил на этот поступок — Владимир или его дядька?

— Ни тот, ни другой, — ответил Морут. — Ежели меня кто и благословил, так только Бог… или Аллах — в зависимости от того, куда я дальше двинусь. О том, что я отправился к вам, не знает никто. Меня интересовало, убили вас ойор-пата или нет… Как вижу, вы сумели приручить мужененавистниц.

В голосе хазарина прозвучало неподдельное восхищение. Затем он снова нахмурился и сказал:

— Если же говорить серьезно, то меня возмутило убийство вашего слепого товарища… и то, как они обошлись с его женщиной.

18

При этих словах Тордис разразилась слезами. Она никак не могла успокоиться, даже когда Финн неловко обнял ее и прижал к себе. Коротышка Элдгрим вертелся рядом. Он поглаживал Тордис по голове — как если бы та была собакой или ребенком — и бормотал что-то невнятное. Бедняга никак не мог взять в толк, что могло так расстроить его благодетельницу посреди голой степи.

Мы все молчали, потрясенные этим известием. Свалившаяся на нас смерть Квасира оказалась слишком тяжкой ношей, и мы не знали, как с нею справиться. Поэтому, когда Морут закончил свой рассказ, наступила пронзительная, прямо-таки кричащая тишина.

Как выяснилось, Квасир вышел на них в тот миг, когда вереница телег, лошадей и пеших путников достигла моста через крепостной ров Белой Вежи. По ту сторону рва стояла хлипкая деревянная изгородь, годная лишь на то, чтобы худо-бедно защищать от набегов голодных волков. Сразу за ней раскинулось временное поселение местных жителей, которые на зиму стекались под высокие каменные стены крепости. Оно представляло собой скопище лачуг и степных юрт, среди которых бродили многочисленные собаки, козы и мохнатые двугорбые верблюды.

Морут видел, как прибыл Квасир. Он шел, не вынимая меча из ножен, разведя в стороны пустые руки. Его тут же взяли под стражу и препроводили туда, где стояли Владимир и Добрыня с Сигурдом. Подойти вплотную не разрешили, остановили в нескольких шагах — вне пределов досягаемости знати.

— Мне показалось, что он повел речь о парнишке по имени Иона, — рассказывал Морут. — По приказу Владимира того привели, и я слышал, как они о чем-то говорили. Мне даже показалось, что они спорили… или ругались.

— Ну, да, — согласился я. — Он и пошел-то, чтобы вызволить Иону Асанеса.

— Но мальчишку никто не держал насильно, — пожал плечами хазарин. — Он по доброй воле пошел с нами. Всю дорогу перешучивался с Вороньей Костью, болтал о том, как получит свою долю серебра и уедет в Великий Город.

Я и раньше подозревал нечто подобное, но одно дело подозревать и совсем другое — узнать наверняка. Мне показалось, будто в сердце всадили холодный нож. Финн что-то пробурчал себе под нос и покачал головой. Трудно сказать, что именно выражал его жест: недоверие к Морутовым словам или же возмущение предательством Ионы.

— Затем вперед вышел Квельдульв и что-то сказал… я не разобрал, что именно, — продолжал рассказывать маленький хазарин. — Добрыня велел Квасиру убираться прочь. Это я уже расслышал, так как подошел поближе. Иона тоже убеждал его уйти по-хорошему. Он так и сказал: «Как бы хуже не вышло». Однако Квасир не хотел уходить без Асанеса. Он говорил, что это разобьет сердце Орма… И тут Квельдульв снова вмешался в разговор, предложив Квасиру тоже остаться с людьми Владимира. И тогда ваш побратим ударил его. Клянусь, это был хороший удар — такой, что сбил Квельдульва с ног. Даже я со своего места услышал, как у того в ушах зазвенело. А Квасир повернулся к нему и сказал: «Помолчи! Разве не видишь? Тут люди разговаривают».

— Хейя! — восхищенно выдохнул Финн.

А у меня в глазах потемнело от накатившей дурноты, ибо я уже догадывался, что произойдет дальше.

— Квельдульв вскочил на ноги с мечом в руках, — рассказывал Морут. — Квасир тоже выхватил оружие, и тут поднялся страшный шум. Юный князь требовал, чтоб они остановились. Добрыня рычал, проклиная все на свете. А Сигурд призывал своих дружинников, чтобы те вмешались и прекратили драку. Да только никакой драки не вышло… потому как сразу же стало ясно: Квасир почти ничего не видит. Квельдульву понадобился всего один удар — повыше плеча, в основание шеи, — чтобы свалить вашего побратима с ног.

При этих словах Финн издал долгий, мучительный стон. Все остальные тоже зашевелились, зароптали — так, будто сами получили упомянутый удар.

Было так больно, что я едва смог выговорить сквозь сжатые зубы:

— И что дальше?

Морут нахмурился.

— Ну, Квасир лежал на земле… из раны сочилась кровь. Добрыня вздыхал и что-то бормотал. А Сигурд качал головой, и лицо у него стало словно каменное. А потом он сказал, что вот, мол, теперь жди беды.

— Тут он не ошибся! — прорычал Финн.

Пальцы его бессознательно сжимались и разжимались на рукояти Годи — так, что скоро из старых ссадин выступила кровь.

Маленький хазарин глядел исподлобья. Видно было, что ему не хочется рассказывать дальше. Он заглянул мне в глаза и со вздохом кивнул.

— Квасир еще дышал, — рассказывал он. — Тогда Квельдульв опустился возле него на колени и спросил: «Ну, как тебе такой камень?» Я не понял, что он имел в виду. Затем он достал свой длинный нож…

Морут снова умолк, с тревогой глядя на мое застывшее лицо. Поскольку я молчал, он закончил начатую фразу:

— …и выколол ему глаза.

Финн не промолвил ни слова, что меня удивило. Зато Хаук вскочил на ноги и разразился проклятиями. Рыжий Ньяль в ярости колотил кулаком по снегу, пока не потекла кровь. Тогда он, не стесняясь, заплакал. Коротышка Элдгрим тоже тихонько хныкал, хоть и не понимал, в чем дело. А Финн… Финн оставался безмолвным и холодным, как занесенный снегом валун. Я положил руку ему на плечо и почувствовал, что он весь дрожит — будто горячий конь перед боем.

— А что с Торгунной? — требовательно спросил я, и маленький хазарин горестно вздохнул.

— Они оставили тело лежать в степи и пошли дальше, — вернулся он к своему рассказу. — Квасировы глаза Квельдульв забрал с собой. Он положил их в кожаный мешочек, который носил на поясе. А затем сказал, что в свое время присовокупит к ним и единственное ухо Финна. И тогда, с помощью Тора, соберет нового побратима из Братства Орма Убийцы Медведя. — Морут бросил на меня осторожный взгляд и добавил: — Он сказал, что последним кусочком будет твоя голова, Орм.

Хвастовство Ночного Волка меня мало волновало. Я настойчиво спросил:

— Так что с Торгунной?

Хазарин с тревогой огляделся по сторонам. В его глазах читался вопрос: а не случится ли так, что своим рассказом он сам себе выроет могилу? Затем он нехотя заговорил:

— Мы встали лагерем на берегу реки. Прошло несколько часов. Мы только-только успели раздобыть лодки и начали перегружать в них серебро, когда появилась Торгунна. Мы сразу же ее узнали и насторожились. Она прошла прямо к Владимиру, опустилась перед ним на колени и попросила, чтоб ей вернули глаза Квасира. Было ясно, что она обнаружила тело мужа и видела, что с ним сделали. Князь выглядел опечаленным. Он сказал, что сожалеет о случившемся. Якобы убийство вашего побратима не входило в его намерения. Торгунна выслушала его молча и снова повторила свою просьбу. У Владимира был вид побитого пса, поскольку он не мог выполнить просьбу женщины без того, чтоб не столкнуться с Квельдульвом. И все же он позвал его и велел отдать глаза. Квельдульву это очень не понравилось, но он не посмел возражать. Снял с пояса окровавленный мешочек и передал его Торгунне.

Морут снова умолк, оглядывая наши бледные, напряженные лица.

— Продолжай! — приказал я.

Хазарин грустно покачал головой.

— Не знаю, стоит ли… — замялся он, но грозный рык Финна заставил его вздрогнуть.

— Делай, что тебе говорят!

— Торгунна держала мешочек в руках и глядела на Квельдульва. Казалось, она совсем его не боится… Затем она наклонилась к нему и что-то сказала — так тихо, что я не разобрал. Зато Квельдульв услышал. Глаза у него расширились от ярости, и он ударил ее по лицу.

В рядах побратимов возникло движение. Гирт выругался и со всего размаху всадил свой топор в ком льда. Другие размахивали руками и проклинали Квельдульва. Что касается Финна, он по-прежнему оставался мрачным и недвижимым. Лишь бросил невидящий взгляд туда, откуда доносился плач Тордис.

— Женщина упала на землю, а Квельдульв стал бить ее и пинать ногами в живот. В первый миг мы все опешили. Затем Сигурд опомнился и оттащил его прочь. Я видел, как Иона Асанес подошел к ней и хотел помочь подняться. Но Торгунна оттолкнула его руку и что-то сказала. Парень побледнел и отшатнулся, как будто его ударили по лицу. Торгунна сама поднялась на ноги и успела сделать пару шагов. Затем резко сложилась пополам и снова упала наземь. Наверное, она лишилась чувств, потому что больше не разговаривала, а просто лежала в луже собственной крови.

— Она умерла? — спросил Бьельви.

Морут медленно покачал головой.

— Нет. Они перенесли ее в крытую лодку, которая стояла на суше, и оставили там. Маленький Олав очень плакал. Он был уверен, что Торгунна потеряла своего ребенка. По его словам, он уже видел такое прежде. С его матерью произошло то же самое… и она умерла. Воронья Кость сказал, что сделал это один и тот же человек.

Мертвая тишина объяла нас. Мы сидели в сгущавшихся сумерках, не разговаривая и даже, кажется, ни о чем не думая. Слишком страшными оказались новости, принесенные хазарским следопытом. В конце концов Морут собрал дров и развел костер. Когда пламя запылало, я вздрогнул и отшатнулся, словно бы очнувшись от дурного сна.

Не было нужды обсуждать наши дальнейшие планы. Холодный черный гнев окутывал нас, словно хаар из Хеля. А затем Тордис произнесла слова, которые вертелись у всех в голове.

— Вот он, дар Одина, — сказала она. — И почему вы думаете, что нам удалось избежать Фафнирова проклятия?

— Мы убьем их всех, — прорычал Хленни с искаженным от злобы лицом.

Рыжий Ньяль прикоснулся к его руке.

— Поздно тушить пожар, коли осталась одна зола, — грустно сказал он и, по своему обыкновению, добавил: — Так моя бабка говаривала.

А у меня из памяти все не шел тот сон, в котором я беседовал с Одином. Помнится, он пообещал, что рано или поздно Одноглазый потребует от меня жертвы — нечто такое, что дорого моему сердцу. Проклятый бог-перевертыш! Никогда не знаешь, чем обернутся его обещания. Да, Одноглазый и Один — не одно и то же, но это дела не меняло. Как ни крути, а мне пришлось принести в жертву моего побратима.

До сего момента я не сознавал, насколько ненавижу Всеотца Одина. Я ненавидел его холодной и злой ненавистью, когда мы загасили костер, разведенный Морутом, и двинулись вслед за маленьким следопытом. Подобно стае голодных волков, мы двигались по обледеневшей степи, которая, словно в насмешку, сверкала и переливалась под нашими ногами. Вот тебе и вожделенные сокровища… И еще сильнее я ненавидел Одина, когда мы дошли до того места, где лежал одинокий труп Квасира, заботливо обернутый плащом Торгунны.

Я не нашел в себе сил заглянуть в изуродованное лицо друга. Мы просто перевязали его тело веревками и потащили за собой, как кучу замерзших мехов. Нам приходилось нелегко, ибо все мы были голодными и уставшими, но никто не жаловался. Разве могли мы бросить своего побратима на поживу степным волкам?

Когда забрезжил рассвет, мы остановились на стоянку под прикрытием негустой березовой рощицы на берегу крепостного рва. Долгая прогулка под луной не смогла изгнать боль и тоску из наших сердец, мы никак не могли смириться с потерей Квасира.

Впереди, за рвом, раскинулось беспорядочное скопление временных жилищ степняков. Сплошные темные юрты и хижины, кое-где расцвеченные пляшущими огоньками. Селение постепенно просыпалось, и до нас доносился нестройный хор приглушенных голосов, в который вплетался собачий лай и жалобное блеяние овец.

Справа от нас белели могучие стены Белой Вежи, местами окрашенные в розоватый цвет кострами стражников.

Я послал Морута вперед — разузнать, где находятся лодки князя и где прячут Торгунну.

— Я так понимаю, у тебя есть какой-то хитрый план? — спросил Гизур.

Финн заворчал себе под нос, выуживая из сапога «римский костыль». Уж он-то догадывался, каков мой хитрый план. Когда я изложил свои соображения, Гизур долго хмурился и скреб в черной, спутанной бороде. То, что я предлагал, ему не сильно понравилось. Но после непродолжительных обсуждений — когда каждый высказался и обложил своего товарища — стало ясно: мой план, пусть и не больно хитрый, является единственно выполнимым.

А посему мы остались на месте, дожидаясь возвращения Морута. Тем временем понемногу рассветало, зимний день вступал в свои права. Люди были заняты обычными приготовлениями к предстоящей схватке: поправляли ремни, начищали оружие. Беспокоиться об имуществе не приходилось. Все, что нам когда-то принадлежало, уехало в повозках новгородцев. У нас же осталось лишь то, что было на нас, и то, что мы держали в руках.

Этого было вполне достаточно для того, что нам предстояло совершить. Поэтому, когда Морут наконец появился, нам не потребовалось много времени на сборы. Подхватив свой топор, я обернулся к товарищам, зная, что они ждут традиционного напутствия. Я мучительно искал нужные слова и ничего не находил. В горле стоял комок, мешавший дышать. Ну и ладно. И без того все ясно… Я бросил взгляд на темный спеленатый куль, лежавший на снегу. Рядом стояли двое побратимов, которые потащат его за собой. Остальные тоже посмотрели на тело Квасира, и в глазах их зажглась яростная решимость.

— Хейя! — негромко воскликнул Финн и привычным движением сунул в зубы свой «костыль».

Потом мы молча порысили вперед — хищная стая безжалостных, жаждущих мщения волков.

Собственно, никакого особого плана у нас не было. Морут так и сказал, выслушав наши сбивчивые объяснения. Мы просто собирались неожиданно напасть на противника — тот факт, что мы по одному появимся из скопления юрт, домишек и заборов, должен был обеспечить внезапность нашего нападения, но он же и мешал нам выстроить надежную стену щитов. Итак, мы пробираемся через зимний лагерь степняков и движемся к стоянке новгородцев, убивая всех, кого встретим по пути. Там мы отыскиваем Торгунну, захватываем лодку и, как сумасшедшие, гребем по направлению к разветвленной сети проток и каналов, в конечном счете выводящих к Азову.

— Ну, что ж, вполне в вашем северном духе, — дал свою оценку Морут. — Грубо, жестоко и совершенно бесхитростно.

— А мне нравится, — кровожадно оскалился Финн.

— Что только доказывает мою правоту, — вздохнул хазарин.

И мы побежали. Перебрались через замерзший ров и углубились в селение. Нам приходилось огибать жалкие лачуги, на ходу перескакивать через плетеные изгороди и пинать попадавшихся под ноги коз.

Впереди смутной громадой маячила могучая крепость Саркела, Белый Замок, как его здесь называют. Издалека он напоминал огромный ледяной айсберг, белевший на фоне темного моря. Где-то там, у реки, стояла дружина князя Владимира. Небось трясутся сейчас от холода и дожидаются, когда рассветет и можно будет погрузиться на лодки. У Добрыни хватит ума, чтобы понять: лучше не испытывать судьбу и убраться отсюда подобру-поздорову, пока беловежский гарнизон не решился на них напасть.

Мы были волчьей стаей — стремительной и опасной, — но и охота нам предстояла нешуточная. Ибо впереди нас ждала свора не менее свирепых и опасных волкодавов.

Мне пришлось ненадолго задержаться, дабы убедиться, что Тордис ведет Коротышку в нужном направлении и что у нее хватит сил удержать его в стороне от схватки. Затем я последовал за своими побратимами и сразу же угодил в самую гущу бестолкового и взволнованного табуна лошадей. Ятра Одина! Пока я — все еще оглядываясь на Тордис с Элдгримом — распихивал мохнатых лошадок, одна из них так толкнула меня своим костистым крупом, что я налетел на ближайшую юрту. Раздался треск ломаемых перегородок, и постройка опасно накренилась. Чья-то рука откинула входной полог. В освещенном прямоугольнике появилась темная фигура и разразилась гневной бранью. Я зарычал, женщина (а это все же была женщина) плюнула мне в лицо. Тогда я замахнулся на нее своим топором, и она с визгом скрылась внутри юрты.

Будь проклята эта степнячка с ее вонючими лошадьми! В результате я потерял из виду своих товарищей. Я понимал, что оставаться на месте опасно — вопли этой сумасшедшей способны перебудить половину поселка, — а потому побежал наугад. В следующее мгновение до меня донесся знакомый волчий вой, означавший, что Финн Лошадиная Голова нашел своего врага. Теперь было понятно, куда бежать.

Мне понадобились считаные минуты, чтобы добраться до ближайшего костра, возле которого толпились люди Владимира. По дороге я миновал бесформенную кучу, темневшую в тени. Ага, один из дружинников Сигурда — судя по всему, часовой… Парень лежал в полном боевом облачении и был совершенно, безнадежно мертв.

На берегу уже завязалась схватка. Темные фигуры метались в предрассветных сумерках, сталкивались, изрыгали проклятья. Слышался звон клинков, летели искры. От беспорядочной толпы отделилась одна фигура и понеслась в мою сторону. Я не знал, собирался ли этот человек нападать или просто нелегкая вынесла его на меня, когда он удирал с поля боя. Да это было и не важно.

Как только человек оказался в пределах досягаемости, я ударил его своим топором. Нанес мощный восходящий удар слева, который пришелся ему ровнехонько в пах. Он пролетел еще несколько шагов и лишь тогда упал. С мгновение я наблюдал, как он катается по земле и выбивает каблуками фонтанчики снега. Затем приблизился и заглянул в лицо. Нет, этот человек был мне незнаком. Со вздохом облегчения я одним коротким движением перерезал ему глотку, тем самым положив конец мучениям.

В следующий миг до меня донесся отчаянный крик Рева Стейнссона:

— Эй, берегись!

Я оглянулся и увидел огромного славянина — высокого и мускулистого, с лицом сущего ребенка, на котором только пробивалась борода. Он выпрыгнул, казалось, из самого пламени костра, немудрено, что я его не увидел. В руке у него был тяжелый меч, который он готовился обрушить на мою голову. Свой рывок он сопровождал громким ревом — наверное, именно так его научили нападать старшие товарищи.

Полагаю, один из его лучших друзей сейчас лежал у моих ног и улыбался вновь приобретенной кровавой улыбкой, нарисованной аккурат под бородой. Если б он имел возможность наблюдать за своим воспитанником, то наверняка посоветовал бы тому держать меч пониже и не тратить силы на излишний размах.

Я отступил в сторону, легко уйдя от летящего клинка. Затем развернулся на одной ноге и в свою очередь нанес противнику удар в область поясницы. Удар был настолько сильным, что я услышал, как хрустнул позвоночник. Парень выгнулся дугой и с воплем обрушился на землю. Я и сам потерял равновесие и упал на четвереньки. Уже поднимаясь, я почувствовал, как сзади приближается еще кто-то. Не рассуждая, я вскинул в воздух топор и с трудом удержал удар, услышав знакомый голос:

— Это я, Финн… Гляди, куда машешь своим дровоколом!

Его широченная улыбка напоминала медвежий капкан, но глаза оставались настороженными. Я выпрямился и в знак приветствия махнул топором.

— Все в порядке, — выдохнул я. — Беги на берег!

— Слишком поздно, — прорычал Финн. — Они отступили и сейчас как раз между нами и лодками.

Я оглянулся и в какой-нибудь сотне шагов увидел своих побратимов. Сбившись в плотную стаю, размахивая мечами, они наседали на Сигурдовых дружинников. Издалека те выглядели единой темной массой, на которой выделялись лишь светлые пятна лиц. Берег реки был прямо у них за спиной. Там же находились и лодки, в которых мы так нуждались. Казалось бы, вот оно, спасение, совсем рядом, но… Мы так и не сумели отыскать Торгунну. Равно как и способ добраться до этих чертовых лодок.

— Ну все, нам конец, — послышался чей-то мрачный голос.

— Ты мне это брось! — взревел Финн и крутанул в воздухе свой «костыль». — Мы еще повоюем.

Честно говоря, прозвучало неубедительно. Ибо к тому времени Добрыне удалось-таки укрепить боевой дух своих. Скорее всего, он просто указал им на малочисленность врагов. Нас действительно была всего лишь горстка, они вполне могли задавить числом. Стоило только преодолеть нерешительность и наброситься на нас всем скопом. Судя по всему, именно это они и собирались сделать. Я видел, как дружинники распрямили плечи и сплотились. Некоторые украдкой прикоснулись к своим амулетам — весьма разумное действо, принимая во внимание, что многим в ближайшие минуты предстояло встретиться со смертью.

В этот миг к нам подбежал задыхающийся Гизур, за ним тяжело — словно ярмарочный медведь — топал Гирт.

— Мы нашли Торгунну! — выкрикнул Гизур, тыча пальцем в сторону невысокого обледеневшего обрыва, спускавшегося к реке.

Там маячила неуклюжая громада струга, установленного на деревянные салазки для спуска на воду. Неподалеку притулилась куча тюков и мешков — очевидно, их предполагалось погрузить на судно. Ай да Добрыня! Все подготовил для быстрого бегства в случае непредвиденных осложнений. Достаточно лишь выбить деревянные колышки, удерживавшие салазки, — и вся махина под действием своего немалого веса заскользит вниз по склону, навстречу водам Дона. Именно там, на борту струга, Владимир и решил спрятать жену убитого Квасира.

Лодка, застрявшая на холме, выглядела столь же странно, как рыба на спине коня. И, тем не менее, мы припустили к ней, спотыкаясь и оскальзываясь на ледяном склоне. Позади струга громоздилась обледеневшая куча бревен, которые используют для того, чтобы в летнее время посуху перетаскивать лодки из Дона на Волгу. А еще дальше громоздилась едва различимая в утренних сумерках крепость. Издали она напоминала огромного великана, прикорнувшего на холме. И великан этот, судя по всему, просыпался — оттуда доносился звон оружия, кое-где мелькали огни.

На палубе струга уже толпились побратимы. Они что-то укладывали и перетаскивали, не обращая внимания на скрип перегруженных веревок.

— Торгунна! — закричал я, стараясь перекрыть хор возбужденных голосов.

Я подпрыгнул и вскарабкался на борт судна. Гизур провел меня туда, где лежала укутанная в кучу шалей и плащей Торгунна. Выглядела она изможденной и бледной, но глаза были открыты. Она даже умудрилась улыбнуться мне навстречу, хотя на ресницах повисла готовая скатиться слеза. Тордис упала на колени возле сестры. Женщины порывисто обнялись. Плечи обеих сотрясались от рыданий, в которых, как мне казалось, в равной степени смешались и горечь потери и радость от воссоединения семьи.

— Мы забрали его с собой, — неловко сказал я, глядя на застывший, окровавленный сверток, который некогда был Квасиром. — Возвращаемся домой.

— А как же серебро? — немедленно откликнулся Гизур.

При разговоре его колючая черная борода шевелилась так, что Гизур напоминал человека, решившего закусить ежом.

— Мы должны вернуться за ним, — поддержал Хаук. — Как только выберемся отсюда, снова махнем в гробницу.

— Вернуться за ним, — эхом откликнулся Коротышка Элдгрим; затем помотал головой и спросил: — За чем вернуться? И с кем мы сейчас сражаемся?

За его спиной высилась темная громада крепости. Оттуда доносились громкие крики и скрип заржавевших петель. Так, понятно… Защитники Белой Вежи все же решили выйти наружу.

— Нет никакого серебра… и никакой гробницы, — ответил я. — Есть лишь маленький злобный князь и напуганный гарнизон крепости. Если нам повезет, они перебьют друг друга… а мы сможем улизнуть живыми и невредимыми.

— Мы не успеем перетащить лодку вручную, — покачал головой Гизур, глядя на побратимов, раскачивавших и теребивших обледенелые веревки.

— Пожалуй, мне пора уходить, — раздался снизу голос Морута.

Я не хотел терять этого человека. Он был великолепным следопытом и многое знал о лошадях. А потому, поколебавшись, я спрыгнул на землю, подошел к нему и предложил:

— Может, пойдешь с нами?

Хазарин решительно помотал головой.

— Зачем? — спросил он. — Потратить всю жизнь на то, чтобы перетаскивать лодки из одной реки в другую? Благодарю, но я предпочитаю ходить по степи налегке. Кроме того, боюсь, что этот глупец Абрахам все же решился выйти из крепости со своими людьми. Мне не хотелось бы сражаться с соплеменником. Вы — другое дело, вас с ним ничего не связывает. И все же хочу попросить тебя, ярл… Будешь биться с Абрахамом — постарайся не убивать его. Ну, и в конце концов… разве могу я покинуть своего замечательного коня? — добавил он с улыбкой. — Мне надо поскорее вернуться туда, где я его привязал. Пока какой-нибудь бен шел элеф зона не украл его. Ты же знаешь, какие здесь люди.

Я тоже улыбнулся в ответ. Затем выудил из-за пазухи серебряный браслет, снятый с руки Квасира.

— Выполняю свое обещание, — сказал я. — На тот случай, если какой-нибудь сын тысячи шлюх все же уведет твоего мохнатого конька. А для похорон Квасира я найду другое украшение… не хуже.

Морут проворно сграбастал браслет и благодарно прикоснулся им к сердцу, прежде чем спрятать вещицу в складках одежд.

— Счастливого пути, — напутствовал я Морута.

Он взмахнул рукой — единожды — и растворился в предрассветных сумерках.

И буквально в следующий миг крепостные ворота распахнулись и оттуда хлынули вооруженные всадники.

— Руби веревки! — что есть мочи завопил Финн.

Люди, до того возившиеся с обледеневшими кольями, бросили это занятие и схватились за мечи.

— Руби же… мать вашу! — надрывался Финн.

Они и рубили — обливаясь потом и проклиная все на свете. На моих глазах один из побратимов (кто именно, я не разобрал) издал странный булькающий вопль и свалился на землю. Из горла у него торчала стрела.

Вслед за стрелами появились и сами лучники. Конный отряд защитников крепости неожиданно вынырнул из темноты и ринулся в нашу сторону. На моих глазах Хаук, только что яростно молотивший тупым мечом толстую веревку, круто развернулся и ударил все тем же мечом по передним ногам ближайшей лошади. Та упала, взметнув фонтан снега. Всадник скатился на землю, но его крик потонул в отчаянном ржании лошади. Запутавшись в стременах, он не смог сразу подняться, и удар Хаука пришелся ему в лицо.

Струг тем временем застонал и опасно накренился. Позабыв о веревках, люди бросились поспешно карабкаться на палубу. Мы с Хауком остались вдвоем. Но тут раздался грохот, от которого содрогнулась земля. Оглянувшись, я обнаружил, что это увалень Гирт спрыгнул вниз и присоединился к нам. Всадников заметно прибавилось, теперь они окружали нас со всех сторон.

— Лезь наверх! — крикнул я Хауку, дико размахивая топором.

Тот мешкал всего мгновение. Затем прыгнул на струг, уцепившись за обшивку свободной рукой. Товарищи тут же подхватили его и втянули на палубу.

Мы с Гиртом посмотрели друг на друга. Его глаза горели безумным огнем, желтоватые зубы были оскалены. Прыгая за борт, Гирт наверняка понимал: обратно он уже не вернется (не мог не понимать, ибо в первый раз понадобилось четверо побратимов, чтобы втащить его на палубу). Сейчас он резко развернулся и, зажав в руке свой огромный топор, бросился в самую гущу врагов.

— Орм! — донесся до меня Финнов крик.

Однако я был слишком занят — рубил проклятые веревки, — чтобы отвечать побратиму. Мне потребовалось не менее двух ударов, чтобы разделаться с одной из веревок. Струг еще больше накренился и чуток сдвинулся с места. Тем не менее последняя оставшаяся веревка держала его на месте. Я видел торчавшее из нее липовое лыко, унизанное мелкими льдинками.

Мимо меня со змеиным шипением пронеслась стрела, другая воткнулась в землю возле самых моих ног. Когда я обернулся, чтобы разделаться с последней веревкой, еще одна стрела обдала сквознячком мой висок.

Из темноты на меня вылетела лошадь. Взгляд у нее был обезумевший, ноздри раздувались. Всадник издал торжествующий вопль и попытался достать меня своей кривой саблей. Однако я успел поднырнуть и откатиться в сторону, блокировав удар топором.

Потеряв равновесие, лошадь упала на колени. Раздался хруст — одна из ее передних ног подломилась. Всадник со всего размаха грохнулся оземь, воздух с шумом вырвался у него из легких. Я бросился на него с занесенным вверх топором. Мне понадобилось немалое усилие, чтобы не обрушить удар на побледневшее от страха лицо. Хорошо знакомое лицо. Топор вонзился в землю так близко от его головы, что отсек часть черной бороды.

— Ради Морута, — прорычал я в его распахнутые глаза и разверстый в безмолвном крике рот.

Абрахам глядел на меня, боясь пошевелиться. Я выдернул топор, обдав его дождем ледяных брызг. Надеюсь, ему хватило времени, чтобы осознать, насколько близок он был к смерти. Затем я ударил его обухом промеж глаз. Пусть полежит, небось очухается…

— Орм!

Крик Финна заставил меня очнуться. Я в панике оглянулся. Слишком поздно! Всадники обрушились на нас со всех сторон. Краем глаза я заметил широкую кривую ухмылку на лице Гирта.

— Хейя! — завопил он, обрушивая удар топора на последнюю веревку.

Та лопнула, раскидав во все стороны ледяные брызги. Я успел подняться на одно колено, когда тяжелый струг застонал и начал двигаться. Огромная деревянная тварь катилась по полозьям, вздымая фонтаны земли, смешанной со снегом и льдом…

Лицо Гирта вдруг оказалось совсем рядом — так близко, что я ощутил его дыхание и успел заглянуть ему в глаза.

— Прыгай! — крикнул он и пропал из поля зрения.

Я еще успел заметить, как Гирт буквально вкатился в толпу всадников. В его плечо вонзилась стрела, но побратим не обратил на нее внимания, будто это была простая заноза в пальце. Свободной рукой он ухватил ближайшую лошадь за поводья и пригнул к земле, почти поставил на колени. Затем обрушил мощный удар топора на голову седока. Напуганная лошадь пыталась вырваться, и тогда Гирт что было силы боднул ее своей облаченной в шлем головой. С выпученными от ужаса глазами та рухнула на землю.

Всадников становилось все больше. Они вылетали из темноты и рассеивались вокруг нас. Я услышал медвежий рев Гирта, который кинулся на врагов, выкрикивая свое имя. Стейнбродир. Стейнбродир идет.

— Орм! Мать твою… веревка!

Рев Финна вернул меня к действительности. Мир снова ожил и замелькал, завертелся с невероятной скоростью. Мимо меня скользнул веревочный конец, но я успел поймать его левой рукой. Он был весь обледеневший… и страшно скользкий. Я не мог удержать его своими тремя пальцами. Поэтому я бросил топор и ухватился за канат обеими руками.

Последовавший рывок едва не содрал кожу с моих ладоней. Кажется, я застонал, но рук не разжал. Вцепившись мертвой хваткой в канат, я летел вперед, а вокруг меня была сплошная круговерть звезд и снега. Шатаясь и подпрыгивая, струг катился вниз по склону, а я несся вслед за ним.

На пути у нас оказался какой-то человек — один из дружинников Владимира в долгополой кольчуге. Набиравший скорость струг ударил его, послышался вопль и хруст костей. Бедняга отлетел в сторону, но это никак не повлияло на наше движение.

Я напрочь потерялся в мире сплошной боли и льда. Ничтожным краешком сознания я улавливал темные очертания, проносившиеся мимо. Княжеские дружинники в страхе бросались врассыпную, спеша убраться с дороги гигантского деревянного жеребца. Их лица казались бледными пятнами, уносившимися в темноту.

В какой-то миг я уловил визг березовых катков, разлетавшихся в фонтанах снега. Струг покачнулся и со всего размаха ухнул в темную речную воду. Сила удара вышибла из меня остатки соображения. Я выпустил веревку из рук и весь отдался восхитительному ощущению полета. Последнее, что я помню — падающая россыпь звезд над моей головой, а затем обжигающий холод ледяной каши, в которую я окунулся. Я сразу ушел под воду, мир продолжал крутиться и вертеться вокруг меня… Каким-то чудом мне удалось вынырнуть. В те несколько мгновений, что был на поверхности, я смог разглядеть удалявшийся струг и даже услышать далекие крики людей. Затем темные воды вновь сомкнулись над моей головой, все звуки превратились в невнятный шум и окончательно смолкли.

Своим спасением я обязан Хленни Бримили и Онунду. Один из них заприметил мое бесчувственное тело в воде, а другой, не раздумывая — точно полярный морж — прыгнул в эту самую студеную воду и вытащил меня на палубу.

Очнулся я уже на борту струга; сидел, весь мокрый и озябший, и непонимающе моргал. Мои израненные пальцы и ладони нестерпимо болели, их словно жгло огнем. Хленни так яростно растирал меня сухими тряпками, что я весь трясся и болтался на манер тряпичной куклы. Тем не менее ему удалось восстановить кровоснабжение в моих конечностях, и я почувствовал себя лучше. Рядом Рыжий Ньяль точно так же трудился над вымокшим Онундом. Огромный исландец угрюмо сгорбился под плащом. Зуб на зуб у него не попадал, но он умудрился ухмыльнуться мне и помахал рукой. Я кивнул в знак признательности.

— Гребите, чертовы ублюдки! — ревел Гизур, уворачиваясь от пролетавших стрел.

Впрочем, скоро поток стрел почти иссяк — княжеским лучникам стало не до нас. С темного берега доносились крики и проклятия, обозначившие то место, где люди Владимира схватились с саркелским гарнизоном.

Но они все равно гребли, наши чертовы ублюдки. Раскачиваясь и хрипло ухая, они налегали на весла и были так заняты этим, что позабыли обо всем прочем. В тот миг они не думали о том, что мы приобрели и что потеряли. Помнили только о стрелах, время от времен пролетавших над головой, и о тяжелых неподатливых веслах.

Позже, когда у гребцов выдалась передышка, Клепп Спаки подвел счет нашим потерям. В ночной схватке на берегу погибли двое: Кали Бьорнссон и его брат Виго. Я знал, что на берегу у них осталась одинокая и безутешная старушка-мать.

И Гирт. Финн с потемневшим от горя лицом рассказывал, как Брат-Скала вломился в строй вражеских всадников и вскоре пропал из вида. А в моих ушах все еще стоял его могучий рев: Стейнбродир идет.

— Это и есть дар Одина? — горько спросил Клепп. — И что же за радость нам с него?

Меня била крупная дрожь, все тело болело. А потому я не стал объяснять бедняге Клеппу, в чем именно заключается дар Одина и каким образом Одноглазый бог принял участие в нашей судьбе. Хотя сам-то нисколько не сомневался: если бы не он, мы все уже были бы мертвы.

Вещественное проявление благосклонности Одина тем же вечером обнаружила Тордис, отправившаяся проведать сестру. И, как всегда, это оказался неоднозначный и весьма опасный дар. Дело в том, что Торгунна по-прежнему лежала под навесом на куче мехов, которые прежде никого не интересовали. Но тут Фиск принялся рыскать по всему стругу в поисках теплой одежды и хоть какой-нибудь еды. Именно он с помощью Тордис взялся перетряхивать ложе больной. И представьте себе наше изумление, когда под грязными шкурами мы увидели целую кучу серебра! Там были старинные монеты, цепи, сплющенные кубки и блюда, браслеты и прочая мелочевка, собранная, однако, в изрядном количестве. По моим подсчетам, Владимир припрятал на струге, по меньшей мере, треть тех сокровищ, что вывез из могильника Атли. И вот теперь вся эта гора серебра лежала у моих ног, и блеск ее служил обвинительным приговором Обетному Братству. Да уж, иначе, как проклятым, дар Одина не назовешь.

Я все еще прикидывал, как поведет себя новгородский князь — будет в ярости топать своими маленькими ножками или же кинется за нами в погоню, — когда Фиск извлек из закутка еще один дополнительный «подарок».

— Это чье? — спросил он, держа за шкирку маленькую фигурку, укутанную в грязно-белый плащ.

Сердце у меня остановилось, и я с трудом сумел подавить стон. Судя по всему, не я один: лица окружающих заметно побледнели. Нам и с серебром-то хватало проблем — шутка ли похитить у новгородского князя целую телегу сокровищ! А уж при таком раскладе нам точно погони не миновать.

— Я не мог бросить Торгунну одну, — всхлипнул Воронья Кость. — Она всегда была ко мне добра.

19

Нам потребовалось некоторое время, чтобы справиться с первоначальной растерянностью и начать рассуждать здраво. Я смотрел на лица своих малочисленных побратимов, усеянные водяной пылью и отмеченные печатью уныния. Да, мы неожиданно обрели богатство — и сей факт вызвал прилив восторга у моих товарищей, — но также у нас на руках оказался Воронья Кость, что было куда как плохо. Ибо почти наверняка означало преследование со стороны Владимира и его воеводы Сигурда. Люди снова заговорили о проклятии Фафнира.

Ближайшие дни тоже не радовали. Нам предстояло неполной командой (а я насчитал всего девятнадцать человек, включая увечного Фиска) день-деньской грести по широкому, заполненному ледяной кашей Дону в направлении Меотийского озера, или Азовского моря, как его называют серкландские турки.

Струг представлял собой довольно крупную посудину, у которой по каждому борту располагалось пятнадцать весел. Он был выдолблен из единого дерева — могучего дуба длиной в девять человеческих ростов — и имел наружную обшивку из ивовых досок (хотя часть их мы растеряли во время безумной гонки по обледеневшему склону). Ширина струга составляла примерно два человеческих роста. По бокам были набиты дополнительные доски, так что за бортами мог свободно укрыться стоящий воин.

Изнутри надводная часть судна была выложена толстыми связками камыша, которые крепились к бортам особыми подвязками из вишневой или липовой коры. Благодаря этому приспособлению струг становился практически непотопляемым — даже если внутрь наберется вода. Это качество представляло для нас особую ценность, поскольку людей катастрофически не хватало, и я не мог выделить отдельного человека для вычерпывания воды.

Струг был снабжен небольшим парусом, хоть и неважного качества. Мы, конечно, можем рискнуть выйти на нем в море, но от берега лучше сильно не удаляться. Гизур предупредил, что такой парус допустимо поднимать лишь в хорошую погоду. В шторм же лучше идти исключительно на веслах.

Ну, и в завершение стоит добавить, что корабельные плотники обильно смазали смолой все ребра и перекладины. А также приладили по рулевому веслу с каждого конца. Оно и понятно: струг был слишком длинным и громоздким, чтобы разворачивать его посреди реки. Поэтому, если требовалось поменять направление движения, легче просто грести в противоположную сторону.

Однако не все было так хорошо, имелись и проблемы. Струг представлял собой достаточно легкое судно, чтобы полновесная команда могла перетащить его посуху из одной реки в другую. Но нас, к сожалению, никак нельзя было назвать полноценной командой. Честно говоря, нас осталось так мало, что мы и на половину команды не тянули. А если учесть, что струг был сверх всякой меры нагружен проклятым серебром Одина, то не приходилось сомневаться: нам предстояло изрядно намучиться. Даже на спокойных участках реки мы едва могли держать судно на ходу. Что уж говорить о тех местах, где днище лодки скребло по невидимым отмелям или мучительно застревало в наполовину вставшем речном льду…

А ведь еще предстояло протащить эту неуклюжую громаду по узким, извилистым протокам.

Насколько я помнил с прошлого набега в здешние места (казалось, это было целую жизнь назад), перед своим впадением в Азов река разветвлялась на два рукава. Тот, что южнее, был более прямым и коротким. Северная же протока неоднократно петляла среди низких берегов и местами даже заворачивала обратно. И оба рукава имели множество притоков, заболоченных и заросших камышом. Так что у нас появятся дополнительные возможности укрыться от погони, если таковая обнаружится.

Я выбрал южный рукав, поскольку когда-то уже проходил этим путем. Хаук, Финн, Хленни Бримили и Рыжий Ньяль, которые тоже участвовали в том походе, одобрили мое решение. Даже Коротышка Элдгрим в минуту просветления узнал проплывавшие мимо берега и расплылся в довольной улыбке.

— Все, что от нас осталось, — неожиданно вздохнул Рыжий Ньяль, окидывая взглядом немногочисленных побратимов.

У нас как раз выдалась передышка. Гребцы оторвались от ненавистных весел и присели перекусить сухим хлебом, который нам удалось обнаружить в княжеских припасах.

Никто не отозвался на его слова. А что тут скажешь? Рыжий Ньяль, конечно же, прав. Нас осталось всего семеро — тех, кто когда-то входил в команду Черного Эйнара. Я посмотрел на три зловещих свертка, которые чернели посреди палубы. Мы взяли с собой тела Квасира и братьев Бьорнссон, чтобы достойно похоронить их, когда представится такая возможность. Финн тяжко вздохнул, и проходившая мимо Тордис (она снова спешила к сестре) мимоходом взъерошила его черную шевелюру.

Над темной поверхностью воды клубился туман, мимо проплывали льдины. Мы сидели на палубе струга — богатые, словно короли, — и обедали сухим хлебом, запивая его холодной речной водой. Каждый думал о своей доле в обретенных сокровищах, а также о причитающейся ему доле проклятия.

И все же никто бы не согласился добровольно расстаться с даром Одина.

— Надо пристать к берегу и развести костер, — объявил Бьельви, пришедший проверить глубокий порез на руке Рева Стейнссона.

— Ни в коем случае, — ответил я. — Если, конечно, ты не рвешься сразиться с одним из здоровенных дружинников Владимира.

— Торгунна нуждается в лечении, — вмешалась Тордис. — А для этого нужна горячая вода… и немного времени.

Это был убийственный довод, и мне потребовалось вся решимость, чтобы противостоять ему.

— Мы не можем останавливаться, — твердо сказал я. — Пусть Бьельви использует свои запасы.

— Я уже сделал все, что мог, — грустно сказал лекарь, копаясь в одной из сумок. — Но Тордис права: Торгунне становится хуже.

Он достал из сумки небольшой флакончик и вылил его содержимое на кровоточащую рану Рева. Кузнец побледнел и закусил губу. Бьельви тем временем обмотал его руку тряпкой, на которой красовались нарисованные углем руны.

— Я использую сок раздавленных муравьев, — пояснил лекарь, ободряюще похлопав Рева по плечу. — С помощью этого средства, а также целебных рун, начертанных нашим несравненным Клеппом, мы сумеем спасти твою руку.

Рев лишь мрачно хмыкнул. Во время бегства из Саркела он утопил свой ящичек с инструментами, многие из которых изготовил собственноручно. Рев до сих пор переживал по этому поводу, и потеря руки, похоже, его не сильно пугала.

— Если мы не высадимся на берег, она умрет, — непреклонно заявила Тордис.

Пылающий взгляд ее темных глаз пробил защитную оболочку здравого смысла и уязвил меня в самое сердце. Короче, я был вынужден согласиться.

— Жил-был один человек, — неожиданно подал голос Воронья Кость.

Но прежде чем он успел приступить к очередной своей истории, раздался звук смачной затрещины. Ошалевший мальчишка плюхнулся на задницу и отлетел в кучу гребцов, чем вызвал недовольный ропот. Когда Олав поднялся на ноги — одной рукой прикрывая покрасневшее ухо, а другой натягивая на плечи грязный плащ, — в глазах у него стояли слезы (подозреваю, скорее, от гнева, чем от боли). Тордис обняла мальчишку, метнув в сторону Финна уничтожающий взгляд.

— Не сейчас, — невозмутимо буркнул Финн, потирая ушибленные костяшки пальцев.

При виде такой отваги Хаук Торопыга лишь восхищенно покачал головой.

— Гляди, как бы Хель не вернула тебе эту оплеуху, — вполголоса проворчал Онунд. — Сам знаешь: коли мальчишка затаит обиду, он сможет наложить на тебя проклятье. Да и потом… я не понимаю, чего ты взъелся. Лично мне нравятся его истории.

— Пошел он черту, колдун несчастный! — рявкнул Финн. — Я тут как раз вспоминал, с чего все началось. Это из-за Вороньей Кости с его поганым топориком мы влипли в такую историю. И байки у него противные! Напоминают тот серкландский фрукт под названием лимон — на вид сладкий, а как попробуешь, так челюсти сводит. И его проклятой волшбы я не боюсь. Что мне сделается, если я уже проклятый?

На Финна немедленно зашикали. Люди осуждающе качали головами, ощупывали свои мешочки с оберегами. Негоже говорить такое… Даже для человека, побывавшего в далеком Серкланде и вкусившего тамошнего фрукта лимона.

Мне тоже сделалось не по себе. И впрямь, что это на Финна нашло? Как можно вслух произносить подобные слова… особенно если подозреваешь, что боги могут тебя услышать? Не ровен час, получишь ответ на свой вызов.

У знаменитой бабки Рыжего Ньяля, как всегда, сыскалась подходящая присказка.

— Услышишь шепот богов, — произнес Рыжий Ньяль, взъерошенный и злой, словно мокрая кошка, — швырни в ту сторону копье.

А затем мы увидели дымок на горизонте. Случилось это вскорости после того, как мы свернули в одну из узких, извилистых проток. Река так петляла меж обледеневших берегов, что напоминала запойного пьяницу, бредущего по сельской улице после знатной пирушки. В конце концов после очередного поворота нашему взору открылось скопление юрт. Нам пришлось грести едва ли не в противоположном направлении, чтобы причалить к песчаному берегу, усеянному грязной галькой.

Среди жителей селения поднялась паника, но я вышел на нос струга и, неловко держа равновесие, показал пустые руки. Пусть знают, что мы не собираемся воевать. Надеюсь, они не видели Фиска, притаившегося за моей спиной и державшего наготове лук.

Мы решили не вытаскивать струг на берег, поскольку Гизур предупредил, что снова спустить судно на воду будет хлопотно. А кто его знает, как там дело повернется… Не исключено, что нам придется спешно ретироваться. Поэтому Хаук и Финнлейт выбрались на берег и надежно закрепили веревку. Сначала обитатели юрт настороженно наблюдали за нами издалека. Но мало-помалу они осмелели и подошли поближе.

Когда же вместо ожидаемого сверкания стальных клинков они увидели блеск серебра, то и вовсе позабыли свои первоначальные страхи. Хозяева сразу вспомнили о долге гостеприимства и сами предложили нам перенести Торгунну в одну из своих юрт. Я был приятно удивлен чистотой и удобством их жилища. Еще больше меня удивил тот факт, что за все это я, оказывается, расплачиваюсь монетами с профилем некоего Валента, прославляющими величие Древнего Рима.

Выяснилось, что поселок этот хазарский. Жители его по какой-то причине не пошли в Саркел, а остались зимовать в степи. Остаток дня и следующую ночь мы провели в тепле и уюте. Лежали, завернувшись в пушистые шкуры, и вдыхали домашние запахи, которые успели позабыть за время долгого путешествия. По стенам юрты были развешаны ощипанные тушки кроликов и домашней птицы вперемешку со связками лука и чеснока. Пахло паленой шерстью и пером, с улицы доносилось приглушенное рычание собак, устроивших свару из-за лакомого кусочка.

Тем вечером Клепп Спаки продемонстрировал нам выловленную вошь и гордо объявил: мол, коли уж эти паразиты вернулись, значит, он действительно жив.

Общаться с хозяевами нам затруднительно, поскольку они не понимали ни латыни, ни греческого, ни, тем более, нашего северного наречия. Мы попытались воспользоваться языком серкландских арабов и даже припомнили кое-какие слова из речи кривичей и чуди. Все бесполезно. Здешние хазары говорили на собственном языке (по слухам, сохранившемся еще со времен Аттилы), который никто из нас, естественно, не знал. Наверное, можно было бы объясниться с ними на языке хазарских евреев, но, к сожалению, все наши познания в этой области исчерпывались несколькими ругательствами, подслушанными у Морута.

Впрочем, очень скоро мы убедились, что язык торговли известен повсеместно. За свои серебряные монеты мы получили горячую еду и даже некоторое количество зеленого вина, на которое тут же наложил лапу Финн. Еще больше нас обрадовала весть о том, что лед на Азове начал таять. Это означало, что скоро освободится и узкий проход в Черное море.

— Вот она, наша дорога! — радовался Гизур. — Теперь мы сможем плыть, куда пожелаешь, ярл Орм.

— Ну да, — подтвердил Онунд, но тут же оговорился: — Но от берега лучше не удаляться. Лично я не доверяю этой долбленке.

Поутру мы принялись загружать купленные припасы на струг. Я все время поторапливал побратимов, сердце у меня было не на месте. Этой ночью мы, наконец, похоронили братьев Бьорнссонов. Я позаботился переодеть их и завернуть в холстину прямо на глазах у хазар. Пусть видят, что мы не кладем никаких ценностей в могилу. Плохо, конечно, что братья отправятся в Вальхаллу без дорогого оружия и серебряных браслетов… Зато можно надеяться, что никто не потревожит их покой после смерти. Я торжественно пообещал передать долю Бьорнссонов их безутешной матери. Так что, думаю, души братьев остались довольны.

Квасир остался с нами, хоть я и не уверен, правильно ли мы поступили. Ясно, что до Эстергетланда мы его не довезем. А когда еще представится возможность похоронить побратима по-человечески, неизвестно. Но, в любом случае, последнее слово в этом деле за Торгунной. А она так и не пришла в себя. Когда я заглянул в ее уголок, она лежала — в лице ни кровинки — и вроде как спала. Мы так и перенесли ее спящей на палубу.

Нам пришлось попотеть, чтобы вывести струг на середину реки. Хазары провожали нас, как дорогих гостей. Все взрослые собрались на берегу и с улыбкой махали вслед, тут же с визгом носились дети и кидали в воду мелкие щепочки.

Медленно, с усилием погружая весла в темную ледяную кашу, мы выгребли из протоки. Прибрежный пейзаж изменился: вместо песчаных отмелей теперь по берегам тянулись довольно густые ивовые и березовые рощи. Я стоял на носу судна до тех пор, пока хазарский стан не скрылся из вида. Затем обернулся и едва не налетел на маленького Олава. Оказывается, все это время он стоял рядом, завернувшись в плащ и глядя вдаль через мое плечо. Его разноцветные глаза загадочно мерцали.

— Тебе чего? — спросил я, полагая, что мальчик до сих пор переживает из-за Финновой затрещины. — Знаешь, не обращай внимания на его манеры. Нрав у него, конечно, крутой… Но он все равно любит тебя.

— Нет, — покачал головой Воронья Кость, по-прежнему всматриваясь в даль. — Финн меня не волнует — когда-нибудь я вырасту и возьму с него виру за этот удар. Сейчас меня больше интересуют птицы…

Я тоже прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в туманном полумраке. К нам и вправду приближался низко летящий клин уток.

— Приятно видеть, что птицы возвращаются, — сказал я. — Зима идет на убыль.

— Тебе не кажется, что утки слишком тощие? — поднял одну бровь Олав. — Похожи на тех ощипанных, которые висели на стене юрты. А ведь сейчас, когда лед взломан, им полагалось бы откормиться.

Я нахмурился, пытаясь сообразить, к чему он клонит. И почему его вообще волнует облик уток. Воронья Кость терпеливо ждал, устремив на меня снисходительный взгляд своих загадочных глаз.

— Как думаешь, — спросил он наконец, — почему утки возвращаются с реки голодные?

Потребовалось несколько секунд, чтобы у меня сложился правильный ответ. Зато когда это случилось, сердце так скакнуло, что едва не выпрыгнуло сквозь сжатые зубы. Я круто развернулся и заорал что было мочи:

— Гребите, чертовы ублюдки… мать вашу, гребите!

Увы, нас было слишком мало. К тому же мы безнадежно опоздали. Две длинные темные лодки вынырнули из тумана — как раз с той стороны, откуда появились злополучные утки. Они двигались очень быстро — почти летели, показалось мне, — и это несмотря на то, что были под завязку набиты вооруженными дружинниками. В одной из лодок я разглядел маленькую фигурку князя.

Сердце упало. Две лодки — это слишком много. По правде говоря, нам и одной бы хватило за глаза, а уж две-то догонят за милую душу. Поэтому я велел своим людям бросать весла и готовиться к бою. Не успев еще толком отдышаться, они принялись натягивать шлемы и звенеть мечами.

— Ну, что ж, — проворчал Финн, останавливаясь рядом со мной. — Достойное завершение тяжелого дня.

Смертельное завершение, мелькнуло у меня в голове. Я взвесил в руке топор-колун — единственное оружие, которое удалось обнаружить на струге — и подумал, что князю даже не придется вступать в бой. Он вполне может посидеть в сторонке и полюбоваться, как его славяне расстреляют нас из своих огромных изогнутых луков. После нашего поспешного бегства из Саркела добрая половина побратимов осталась без щитов. Лук же был всего один… и к нему жалкая горстка стрел.

Вражеские лодки подошли ближе. Теперь я разглядел, что рядом с Владимиром, как всегда, находится его дядька. Сигурд Меченый стоял на носу второй лодки, рядом с ним маячила странная фигура — наполовину человек, наполовину зверь. У меня мурашки по коже побежали при взгляде на лохматое чудовище. Но приглядевшись повнимательнее, я понял: это всего-навсего Квельдульв, обрядившийся волком. Он накинул шкуру на плечи так, что волчья морда закрывала половину лица.

— Угу, — пробурчал Финн, — а вот и пузырь, который я обещал проткнуть.

— Он что, и в самом деле Ночной Волк? — с дрожью в голосе спросил Рев.

— Не боись, парниша, — похлопал его по плечу Онунд. — Мы еще не видели, какой из него оборотень. А если и так… как известно, оборотни днем не опасны.

Расстояние между нами сократилось до двух корпусов, после чего княжеские гребцы начали потихоньку сдавать назад, пока совсем не остановились. Лодки слегка покачивались на воде, подобно намокшим осенним листьям.

В следующий миг до нас донесся пронзительный голос Владимира:

— Верните князя Олава и сокровища, которые вы украли!

У меня мелькнула мысль, что мальчишка просто-напросто тянет время. Хочет подойти поближе, чтобы метнуть свое маленькое копье и произнести традиционное «иду на вы». И лишь после этого вырезать нас всех до единого человека. Однако сделать это ему не удалось. Потому что возникло препятствие в лице…

Воронья Кость. Он возник на носу струга, незаметно проскользнув между мной и Финном, и остановился — маленький, беззащитный — на пути у вражеских стрел. Ятра Одина, да он же загородил нас! Теперь Владимир не может отдать приказ стрелять. Или может? Я прикоснулся к плечу Олава. Мне нравился этот мальчишка — несмотря на его темный сейд, несмотря на все неприятности, которые он навлек на наши головы, — и я не хотел, чтобы он пострадал.

Воронья Кость бросил на меня быстрый взгляд, затем снова повернулся лицом к вражеским лодкам. Он приложил ладошки ко рту и прокричал тонким, звенящим голосом:

— Жил-был один человек… назовем его Владимиром…

— Сейчас не время для историй, — поспешно вмешался Добрыня, и голос его эхом разнесся над темной водой.

— И вот как-то раз Владимиру пришлось поехать в дальний лес за дровами, — продолжал Олав, не обращая внимания на слова Добрыни; его голос казался стрелой, нацеленной в сердце юного князя. — И повстречался ему по дороге голодный медведь, который захотел съесть лошадь Владимира. А в противном случае он пообещал задрать всех его овец.

— Князь Олав! — снова попытался вмешаться Добрыня.

Однако Владимир вскинул свою маленькую длань, и дядьке пришлось замолчать. Добрыня стоял, нахмурившись, и лицо его издалека напоминало грозный лик деревянного Перуна. Лодки постепенно сближались, и теперь уже Вороньей Кости не требовалось кричать во все горло.

— Человеку пришлось выбирать — мерзнуть без дров или же попытаться поторговаться с медведем, — продолжал Олав. — А поскольку ни один человек в здравом уме не согласится расстаться со своим стадом, то он решил пожертвовать лошадью. Владимир пообещал на следующее утро привести скотину, ежели сейчас медведь отпустит его и дозволит отвезти домой дрова. На том они и порешили. Владимир пустился в обратный путь. Однако ехал он мрачный, поскольку, как вы понимаете, его отнюдь не радовала необходимость отдать медведю единственную лошадь. И вот повстречалась ему лиса.

— Ну, хватит! — проревел знакомый бас (настолько громкий, что спугнул стаю дроздов, прятавшихся в камышах).

— Это ты, Квельдульв? — немедленно откликнулся Финн. — Я, хоть и одноухий, а прослышал, будто тебе чего-то надо от меня. И вот что я тебе скажу, волк-недомерок… Дождись конца рассказа Вороньей Кости, и я, так и быть, разрешу тебе взглянуть на подарок одного нашего знакомого священника.

— Я не нуждаюсь в твоих разрешениях, — прорычал в ответ Квельдульв. — Мне знаком этот меч, и я воспользуюсь им, чтобы отрезать твое единственное ухо…

— Лиса поинтересовалась… — возвысил голос Олав, чтобы перекрыть брань Квельдульва. — Лиса поинтересовалась, чем так опечален Владимир, и тот поведал о сделке, которую заключил с медведем. «Если ты отдашь мне своего самого жирного каплуна, то я смогу освободить тебя от этой беды», — предложила лиса, и человек поклялся выполнить ее просьбу.

Тогда лиса изложила следующий хитрый план. Назавтра, когда Владимир поведет лошадь в лес, лиса спрячется неподалеку и примется шуметь. Медведь, конечно же, поинтересуется, что это за шум. А человек должен будет ответить, что там бродит известный охотник на медведей, вооруженный тяжелым луком.

Воронья Кость ненадолго остановился, чтобы перевести дух, и я удивился царившей вокруг тишине. Было так тихо, что я различал плеск воды о борт струга.

— На следующий день все произошло в соответствии с планом лисы. Узнав о приближении знаменитого охотника, медведь страшно перепугался. А голос из леса поинтересовался у Владимира, не видит ли тот поблизости каких-нибудь медведей. «Скажи, что нет!» — взмолился медведь, и Владимир ответил отрицательно. «А кто же тогда стоит возле твоих саней?» — спросил голос. «Скажи, что это старый еловый пень», — снова попросил медведь. Владимир так и сказал.

— А я уже слышал про такое! — подал голос обрадованный Коротышка Элдгрим.

Окружающие тут же зашикали на него. Подобное происходило всякий раз, как Воронья Кость заводил очередную историю. Люди были очарованы его рассказом и во что бы то ни стало желали дослушать до конца. Хотя, уверен, не меня одного пробивала дрожь при мысли о том, что последует затем.

— Тогда голос из леса посоветовал Владимиру не бросать такой отличный еловый пень и спросил, не надо ли помочь в его погрузке. «Скажи, что помощь не нужна, — опять попросил медведь, — и погрузи меня на сани». Владимир так и поступил, а голос велел покрепче привязать пень, а то, не ровен час, еще свалится по дороге. И снова предложил свою помощь. «Скажи, что сам справишься… и привязывай меня поскорее», — взмолился медведь. Когда с этим было покончено, голос из леса посоветовал Владимиру воткнуть в еловую колоду топор — чтоб не мешал в дороге. «Сделай вид, будто ты вонзил в меня топор», — попросил медведь.

В этом месте раздались смешки. Люди были настолько захвачены рассказом, что расслабились и даже, казалось, позабыли о недружественной обстановке.

— Тогда человек поднял свой тяжелый топор и одним ударом отсек голову беспомощному медведю, — меж тем продолжал Олав. — После этого он позвал лису и вместе с ней отправился домой. Добравшись до своего хутора, Владимир оставил лису ждать во дворе, а сам отправился в курятник.

Через несколько минут он появился с большим мешком, в котором что-то барахталось. Рот лисицы немедленно наполнился слюной, ибо зима выдалась тяжелая, и она давно уж оголодала. «Ну, давай же поскорее обещанную награду!» — потребовала она, облизываясь. Владимир развязал мешок, и оттуда выскочили две собаки.

Лиса, естественно, ударилась в бегство. Она оказалась слишком проворной, чтобы какие-то дворовые псы смогли ее поймать. Бежала голодная лиса и думала: «Вот и делай после этого добро! Правду говорят, что хуже всего обманывают люди, в чьем благородстве ты не сомневаешься».

Воронья Кость завершил свой рассказ, и наступила такая тишина, что было слышно, как журчит ручей в прибрежном лесу. В этой звенящей тишине слова Олава прозвучали подобно удару грома:

— Ты повел себя неподобающим образом, князь Владимир. Я и сам князь… и моя мать была княгиней. И я не помню, чтоб она учила меня подобному. Мы с ярлом Ормом доверяли тебе, считали своим другом. И как же ты обошелся со своими друзьями?

— Я хорошо помню твою мать, мальчишка! — проревел Квельдульв, но удар Сигурда заставил его замолчать.

— Мы тоже помним тебя, Ночной Волк, — ответил Олав. — И я, и моя мать…

Теперь он говорил совсем негромко, и его шепот напоминал зловещее шипение змеи. Жуткое такое шипение, от которого волосы на голове шевелятся. Наверное, не мне одному стало страшно. Потому что Добрыня наклонился к племяннику и негромко посоветовал:

— Отступись от этого мальчишки, княже. Пусть плывет куда хочет.

Я услышал его слова и, хотя спину мою заливал холодный пот, счел необходимым ответить Добрыне.

— Я помню, что ты мне однажды пообещал, — сказал я осипшим голосом. — «Настанет день, и ты оценишь дружбу князей», — вот твои слова, Добрыня. Но у этой монеты две стороны: князю, при всем его величии, тоже может понадобиться дружба Обетного Братства.

— Я останусь с ярлом Ормом, — твердо заявил Олав, — до тех пор, пока он не вернется в Господин Великий Новгород за своим кораблем. И если ты причинишь ему какой-либо вред, я посчитаю это поведением, недостойным князя.

В его голосе прозвучала смутная угроза. И хотя Воронья Кость не уточнил, каковы будут последствия такого поведения, никому даже в голову не пришло усомниться в его могуществе. Один лишь Квельдульв никак не мог угомониться.

— К бесу мальчишку! — прорычал он. — Что вы слушаете этого мелкого ублюдка?

Стоявшие за его спиной недовольно заворчали. Я пригляделся и различил несколько знакомых лиц. Все это были люди Ламбиссона — те самые, что бежали и бросили Фиска помирать среди степи. Опасные люди, подумал я про себя. Я бы не стал нанимать таких в свою дружину.

— Так ты придешь ко мне в Новгород? — требовательно спросил Владимир.

— Я клянусь тебе в этом! — торжественно пообещал Воронья Кость. — Поскольку знаю, князь Владимир, что очень скоро тебе понадобятся верные люди. Ведь впереди тебя ждет великое сражение за титул князя Киевского. И потому ярл Орм представляет для тебя бесценное сокровище — куда дороже кучи серебра. Если ты сейчас нападешь на него, то в будущем лишишься его поддержки. Кроме того, вполне возможно, что таким поступком ты погубишь и меня. Ибо кто сможет поручиться, что неосторожный клинок не перережет мне горло?

Слова Олава прозвучали зловещим пророчеством, и я невольно содрогнулся. Да и не я один, если судить по ропоту, пробежавшему по толпе. Квельдульв как стоял, так и застыл с открытым ртом. Я и сам с трудом верил своим ушам. Неужели этот непостижимый девятилетний старец только что заявил, будто я способен убить его в случае нападения? И ведь он фактически пообещал князю Владимиру мою помощь в борьбе против его братьев!

На вражеских лодках состоялось краткое совещание. Затем над водой прогремел бас Добрыни:

— Князь принимает ваши условия! Ступай с миром, ярл Орм, и забирай то, что у тебя есть. Надеюсь, к концу лета ты доставишь маленького Олава в Новгород — целого и невредимого. И лучше бы тебе выполнить это условие, ярл Орм. В противном случае князь Владимир разыщет тебя и твоих людей хоть на краю света. И уж тогда ничто не спасет вас от кольев на Волховском мосту.

— Нет! — побагровев взревел Квельдульв. — Клянусь волосатой Торовой задницей! Да я, пока греб, в кровь руки стер. И все ради этого?

— Тебе за то заплатили, — огрызнулся Добрыня. — И следи за своим языком, ублюдок. А то ведь подходящий кол и здесь быстро сыщется. Для этого не обязательно возвращаться в Господин Великий Новгород.

Финн пришел в восторг от такого поворота и разразился грубым хохотом. Я поспешил двинуть его локтем в живот: пусть уж лучше кашляет — это больше приличествует случаю. Гизур живо рассадил всех за весла, и мы двинулись прочь. Мы гребли, как сумасшедшие, еще не веря, что избежали верной смерти. Еще несколько гребков, и мы окажемся вне пределов досягания вражеских стрел. Мы будем жить!

Финн с помутневшим взором отвалился наконец от своего весла. От усталости он едва мог дышать. И, тем не менее, он пополз туда, где плачущая Тордис поправляла плащ на тощих плечах Вороньей Кости. Финн потрепал мальчика по голове, словно тот был не в меру умным щенком, и с восхищением произнес:

— Ну, просто задница Одина! Послушай меня, юный Олав. Если я когда-нибудь снова начну ворчать на тебя за твои истории… просто напомни мне этот день на реке, и я немедленно заткнусь.

Воронья Кость ничего не ответил. Он сидел, по самые глаза укутанный в кучу плащей, и пристально глядел вдаль — туда, где за поворотом мы оставили лодки новгородцев. Охваченный дурным предчувствием, я тоже посмотрел в ту сторону. Вроде бы ничего подозрительного… Когда я снова обернулся к Олаву, он высвободил подбородок из-под складок плаща и слабо улыбнулся.

— Утки все еще летают, — сказал мальчик. — Наверное, чуют волка.

К вечеру у нас уже в глазах рябило от бесконечных поворотов, которые приходилось совершать, следуя капризному течению реки. По берегам высилась сплошная стена из белесых стволов берез. Наконец нам повезло отыскать небольшую подковообразную бухточку с галечным пляжем. Здесь мы решили остановиться на ночевку.

И хотя все слышали слова Олава насчет волка, побратимами овладело непонятное безрассудство. Они развели большой костер, и пока готовили похлебку, все посмеивались над Квельдульвом. Пусть, мол, Ночной Волк только посмеет к ним приблизиться… Мне же было неспокойно. И пока Финн подсыпал какие-то травки и приправы в бульон, я отрядил Тоука и Снорри нести первую стражу.

Побратимы шумно приветствовали появившуюся у костра Торгунну. Все еще бледная и слабая, она приковыляла в сопровождении сестры и, болезненно поморщившись, присела на расстеленный плащ. Ей тут же поднесли полный котелок, и Торгунна даже съела несколько ложек бульона.

Несколько минут все молча наслаждались горячей едой и непривычным ощущением безопасности. Затем потянулись обычные разговоры. Люди обсуждали, где мы сейчас находимся и куда поплывем дальше. Говорили также о том, как они планируют распорядиться своей частью серебра, когда наконец доберутся до дома. Торгунна не принимала участия в беседе. Просто сидела и отвечала слабой улыбкой на все попытки втянуть ее в разговор. Затем отложила в сторону свою костяную ложку и произнесла:

— Благодарю вас за то, что взяли Квасира с собой. Завтра я предам тело своего мужа воде. Пусть о нем позаботится всемогущая Ран… которая, несомненно, живет не только в морских водах, но и в речных. Местным жителям я не доверяю и ни за что бы не согласилась похоронить Квасира в земле. Теперь, когда моему мужу вернули его глаза, он сможет отправиться в Вальхаллу. Я спокойна и всем довольна.

Я заглянул ей в глаза и не увидел там никакого спокойствия. Темные глаза Торгунны казались двумя омутами боли и страдания. И почему-то мне показалось, что боль эта имеет отношение не столько к Квасиру, сколько к его неродившемуся ребенку.

Тем вечером я взялся перерывать доставшуюся нам кучу серебра. Финн стоял рядом и держал горящий факел. Когда я наконец нашел то, что искал, даже Финн восхищенно присвистнул. Это был серебряный шейный обруч весом не менее двенадцати унций. Он состоял из небольших S-образных звеньев, соединявшихся между собой литыми розетками с красными каменьями (и почти все они были на месте). Обруч застегивался на резной замок сложной формы. Финнлейт утверждал, что вещица эта ирландского происхождения, и я склонен ему верить. Кому и знать такое, как не урожденному ирландцу?

На следующее утро на рассвете мы все собрались вокруг тела Квасира. Я примостил у него на груди найденный обруч, упрятав поглубже в складки самодельного савана. Торгунна бросила на меня благодарный взгляд и тепло улыбнулась. Затем она вооружилась маленькими ножницами и бережно остригла ногти на окоченевших руках мужа. Это было правильное действие, ибо всем известно, что Нагльфар — корабль, на котором Локи повезет свою армию йотунов биться против Асгарда в последней битве Рагнарек — целиком будет сделан из ногтей мертвецов. И долг каждого достойного викинга по возможности задержать его постройку.

Под конец Торгунна достала маленький окровавленный мешочек с глазами Квасира и привязала его к запястью мужа, чтобы ненароком не потерялся на пути в Вальхаллу. Теперь все было готово к похоронам. Мы привязали к ногам Квасира булыжники, которые отыскали на галечном берегу, и аккуратно опустили тело за борт. С легким всплеском оно ушло под воду. Я произнес короткую речь, в которой препоручил душу побратима заботам богов. Глаза у меня защипало, и я отчаянно старался не расплакаться. Церемония едва завершилась — мы еще не успели стряхнуть с себя мрачного настроения, — как вдруг Воронья Кость тревожно вскинул голову.

— Ночной Волк здесь! — воскликнул он, указывая пальцем вдаль.

Квельдульв появился на рассвете, очевидно, рассчитывая захватить нас врасплох. Однако все мы уже давно проснулись. Более того, по поводу похорон Квасира находились в полном боевом снаряжении. А посему мне не понадобилось предпринимать каких-то действий, чтобы встретить врага лицом к лицу. Я просто перешел на нос струга и наблюдал за приближением длинной черной лодки, в которой плыл Квельдульв.

Он снова обрядился в волчью шкуру, лицо его скрывала оскаленная маска. Квельдульв стоял впереди и подгонял гребцов. Как я и подозревал, все они были из числа бывших хирдманнов Ламбиссона. И еще одно я заметил: врагов было слишком мало, чтобы одновременно и сражаться, и грести. Поэтому я знал, что предпримет Квельдульв: через несколько гребков он прикажет сушить весла. И пока течение реки будет нести их в нашу сторону, его воины станут натягивать доспехи и спешно вооружаться. Я и сам бы на его месте поступил таким образом.

Финн уже стоял рядом со мной на носу струга. Фиск перегнулся через борт и, прицелившись, выпустил стрелу. Раздался крик, и один из гребцов плюхнулся в темную воду, унося в спине нашу стрелу. Ритм гребли нарушился, лодка резко вильнула и развернулась боком. Недовольный Квельдульв повернулся посмотреть, что случилось, а увидев, взвыл от ярости.

— Удачный выстрел, Рыба! — восторженно взревел Финнлейт.

Однако сам Фиск выглядел недовольным.

— Дорого мне обойдется эта удача, — проворчал он. — Парень, которого я подстрелил, Милкан… он мне денег должен.

Квельдульву понадобилось несколько минут, чтобы выровнять ход лодки. За это время Рыба выпустил еще четыре стрелы, три из которых попали в цель. И всякий раз, когда очередная жертва падала, Фиск издавал громкий вопль:

— Ну, что? Бросили меня в степи? А я вот вас нагнал!

Стало понятно, что лучников у Квельдульва нет. А потому я велел Фиску, чтобы он придержал последнюю оставшуюся стрелу.

— Держи ее на тетиве, — распорядился я. — Пусть думают, будто у нас еще много стрел.

— Отлично! — прорычал Финн, вытаскивая из сапога свой «римский костыль». — Время метких стрел окончилось. Настал черед беспощадных клинков, а это то, чем славится Обетное Братство!

Последние слова он выкрикнул, как боевой клич. Побратимы дружно взревели в ответ и принялись колотить по бортам струга и тем немногим щитам, что у нас остались. Взвесив в руке свой дурацкий топор, я беспечно повернулся спиной к врагам, находившимся на расстоянии хорошего броска копьем.

Мне хотелось увидеть перед боем лица побратимов. Они все смотрели на меня, даже Торгунна, которая скорчилась у моих ног. Это было не самое безопасное место. И я велел ей перебраться подальше, прежде чем обратиться к побратимам с напутственными словами. Я напомнил им, кто мы такие и почему здесь очутились. А для тех, кто, возможно, побаивался Ночного Волка, заявил, что мы до сих пор не видели никаких его сверхъестественных подвигов.

— Да и в любом случае, — завершил я свою короткую речь, — помните: я Орм Убийца Медведя, и мне плевать на какого-то там Волка!

Как я и рассчитывал, мои слова вызвали взрыв ликования в рядах побратимов, воины же Квельдульва заметно приуныли. Когда я снова обернулся к их лодке, то обнаружил, что она уже совсем близко. Ночной Волк стоял на носу, грозно размахивая мечом. При виде этого меча у Финна вырвался грозный рык:

— Клинок Квасира!

Действительно, во время скитаний по Серкланду мы захватили у арабов три меча. Это было отличное оружие — нашей северной ковки, как гласили надписи на волнообразных поверхностях клинков. У нас такие мечи назывались вегами, то есть волнистыми клинками. Один из этих мечей я взял себе, два других подарил побратимам. И если я давным-давно потерял свой клинок, то Финн до сих пор не расстается с Годи. Квасир тоже встретил смерть с мечом в руке, и теперь мы знаем, кто забрал его меч.

— Верните его обратно! — раздался голос Торгунны, и женщина попыталась отползти от борта струга, где укрывалась по моему приказу.

— Двигай на тот конец! — рявкнул я, испугавшись за ее жизнь.

Но тут впереди неожиданно выросла фигура Олава. Он заслонил Торгунну — так же, как накануне заслонил нас с Финном.

— Сейчас не время для сказок, маленький конунг, — проворчал Финн. — Не думаю, что Ночной Волк станет выслушивать твои истории.

Воронья Кость согласно кивнул. Однако не ушел, а ткнул пальцем куда-то вдаль.

— Мой дядя плывет, — объявил он.

И все увидели, что мальчик прав. На фоне молочно-белых клубов тумана проступил контур второй лодки. Она вынырнула из-за поворота, и вскоре мы услышали шумные шлепки весел о воду — словно шаги бегущего человека. На носу лодки стоял Сигурд (мы узнали его по сверканию серебряного носа) и выкрикивал проклятия Квельдульву.

Гребцы в Квельдульвовой лодке тоже обернулись, да так и застыли на месте от неожиданности. На память мне пришел Клеркон. Я вновь увидел, как он стоит посреди рыночной площади Новгорода, а мы с Финном приближаемся к нему с двух сторон. Как он тогда сказал? Впереди пропасть, позади волки… Теперь волк и сам угодил в ловушку.

Наши лодки еще больше сблизились, их разделяло расстояние в полтора человеческих роста. Зажав в зубах «костыль», Финн запрокинул голову и издал протяжный торжествующий вой. Квельдульв откликнулся, как и положено настоящему волку: немедленно ощетинился и злобно зарычал.

Он был по-настоящему храбрым и сильным воином, этот Квельдульв по прозвищу Ночной Волк. Я бы, пожалуй, не отказался иметь такого в своем хирде, когда бы не одно маленькое «но». Дело в том, что я не доверял этому человеку и ни за что бы не повернулся к нему в бою спиной. В тот день, впрочем, Квельдульв доказал, что не зря притязал на славу бешеного берсерка.

Он как стоял на носу своей лодки, так и прыгнул в сторону нашего струга. Просто оттолкнулся и взлетел в воздух в полном боевом облачении — лишь волчья шкура взметнулась в воздух. Поверх его шлема злобно щерилась звериная морда, так что казалось, будто настоящий волк вышел на охоту.

Свободной рукой Квельдульв ухватился за тонкий шест, прилаженный к носу нашего судна. Я уж не знаю, как ему это удалось, но только Квельдульв развернулся в полете и приземлился аккурат на наш борт. И в тот же миг его обутая в тяжелый башмак нога взметнулась и нанесла Финну сильнейший удар в живот. С утробным рыком тот отлетел назад, по пути раскидав стоявших рядом побратимов.

У меня было всего мгновение, чтобы занять привычную позу в полуприседе и замахнуться топором. Увы, мне помешал стоявший на пути Воронья Кость. А уже в следующую секунду я увидел падающий на мою голову меч. Я все же успел частично блокировать удар топором, так что Квельдульв лишь вмазал мне рукоятью по шлему. Но и того хватило. Неловко попятившись, я поскользнулся на обледеневших досках и со всей дури грохнулся на спину. Показалось, что из меня разом вышибли весь дух. Я упал рядом с Финном, беспомощно дрыгая руками и ногами. Мой побратим занимался примерно тем же. Наверное, мы забавно выглядели со стороны: два огромных черных таракана пытаются перевернуться и снова встать на лапки.

Для Квельдульва это был миг подлинного торжества. Каким-то невероятным образом ему удалось в кратчайшие сроки вывести из строя всех врагов. Теперь настал его черед разразиться торжествующим ревом. Подельники ответили ему восторженными криками. Они вновь схватились за весла, спеша поскорее достигнуть струга — пока к нам не подоспела подмога в лице воеводы Сигурда.

Мне наконец удалось кое-как подняться и сесть на палубе. В голове гудело, во рту было солоно от крови. Финн задушенно хрипел и скреб ногтями по палубе в попытке добраться до своего Годи. Рядом с ним яростно ругался Рыба: оказывается, Финн при падении сломал его драгоценный лук.

Квельдульв стоял и ухмылялся нам в лицо. В одной руке он держал за шиворот брыкавшегося Олава, в другой сжимал меч Квасира.

— Ну, кто там называл меня камнем? — прогремел он, бросив косой взгляд в мою сторону. — Теперь ты увидел, Финн Лошадиная Голова, как я дерусь! А вам, тупые побратимы, я дам совет: бросайте-ка за борт этих двух мозгляков и присоединяйтесь ко мне. Ибо эту партию в тавлеи я выиграл!

Ятра Одина! А ведь он прав — на сей раз наша песенка, кажется, спета. Но я все равно не сдамся без боя. Не хочу уйти на дно беспомощным, спеленатым тюком…

И тут краем глаза я увидел руку. Она кралась по палубе, подобно белому пауку — слабому и тщедушному. Бледные пальцы крепко сжимали ножницы. Самые обычные женские ножницы, которые используют, чтобы подрезать не в меру отросшие волосы… или отхватить прогоревший кусок рубахи… или, скажем, обстричь ногти мертвого мужа. Воронья Кость смотрел вниз и тоже наверняка заметил эту руку.

Торгунна напрягла все силы, какие у нее остались, и с размаху всадила ножницы в чужую ногу. Ту самую, которая убила ребенка в ее чреве.

Квельдульв взревел от боли и отпрянул назад. Вернее, он попытался отпрянуть, но Торгунна умудрилась пробить насквозь грубую кожу башмака, а также человеческую кость и накрепко пришпилить ногу Квельдульва к деревянной палубе. От неожиданности тот выпустил из рук мальчишку и стал метаться, пытаясь освободиться. Торгунна тем временем без сил опрокинулась на палубу. Воронья Кость приземлился на корточки рядом с ней. Квельдульву удалось-таки вывернуться, и он — слепой от ярости и боли — взметнул вверх Квасиров меч. В следующий миг клинок должен был обрушиться на беспомощную женщину, скорчившуюся у его ног.

Я полагаю, Квельдульв очень сильно удивился, когда перед ним возникла маленькая фигурка Олава. Мальчишка внезапно появился у него перед носом, словно подброшенный невидимой пружиной. Я вспомнил, что однажды он уже проделал такой номер на рыночной площади в Новгороде.

— За мою мать! — выкрикнул Олав с перекошенным от ненависти лицом, и думаю, даже на лодке Сигурда услышали его тонкий звенящий голос.

Наверное, Квельдульву, как некогда и Клеркону, показалось, будто ожил его самый страшный ночной кошмар. Это длилось всего мгновение, в течение которого Квельдульв ошарашенно глядел на лезвие моего топора (и когда только мальчишка успел подобрать его с палубы?). Затем лезвие — бескрайнее, точно край мира — обрушилось на голову Ночного Волка. Оно угодило ровнехонько в середину лба, развалив голову на две равные половинки.

Какую-то долю секунды Квельдульв еще стоял на ногах, а мы все, разинув рты, смотрели на него. Деревянная рукоятка топора торчала у него изо лба, и Ночной Волк потерял волчье обличье, став похожим на чудесного зверя единорога. Глаза его быстро затягивались пленкой, и последним, что я смог в них разглядеть, было выражение безмерного удивления. Меч Квасира выскользнул из его ослабевших пальцев и с грохотом покатился по дощатой палубе. Из рассеченного черепа хлынула черная кровь, перемешанная с желтоватыми мозгами. Квельдульв пошатнулся и с громким всплеском упал за борт.

После этого воцарился совершенный хаос. Враги, уже было изготовившиеся брать наш струг на мечи, нежданно-негаданно стали свидетелями смерти своего предводителя. На их глазах Квельдульва зарубили, словно холощеного барана! Неудивительно, что подельники Ночного Волка растерялись. Зато побратимы явно воспряли духом. Всей гурьбой они бросились к тому борту, который был ближе к неприятельской лодке. Струг опасно накренился, но моим молодцам это было лишь на руку. Перегнувшись через борт, они принялись колоть и разить копьями замешкавшихся врагов. Те, наконец, опомнились и, схватившись за весла, попробовали удариться в бегство.

Поздно. По команде Сигурда лучники открыли стрельбу, и люди Квельдульва один за другим падали под смертоносным дождем. В живых не осталось никого. Когда предсмертные крики и стоны стихли, Сигурд выпрямился в полный рост на носу своей лодьи и отсалютовал мне обнаженным клинком. Его команда тем временем подгребла вплотную к поверженной лодке Квельдульва. Дружинники Сигурда побросали свои луки и, пустив в ход ножи, добивали раненых врагов.

— Все это не имеет никакого отношения к Владимиру, — уверил нас Сигурд. — Лишь только мы обнаружили, что Квельдульв сбежал, князь тут же послал меня к вам на помощь. Мой господин умеет возвращать долги.

— Я понял тебя, Сигурд Меченый, — ответил я.

Тот, удовлетворенно кивнув, помолчал несколько мгновений и добавил:

— Позаботься о моем племяннике, ярл Орм. Мне пришлось долго дожидаться встречи с Олавом… и я не хочу снова его потерять.

— Этот мальчик находится при мне с тех пор, как мы спасли его, — напомнил я. — И пока никто не причинил ему вреда.

Произнося эти слова, я положил руку на плечо Вороньей Кости и почувствовал, как он дрожит. Немудрено, ведь этот ребенок только что собственноручно убил человека. Однако, заметил я, дрожит он гораздо меньше, чем тогда, в Новгороде. Мы все привыкаем к убийствам, и с каждым разом они становятся для нас все меньшим потрясением. Настанет время, когда Воронья Кость будет чувствовать себя прекрасно после ратных трудов.

— Чужие земли все ближе, там полно сладостей… А потом отправимся домой, — вклинился новый голос в нашу беседу, и я сразу же его признал.

Вспомнил я и эти слова, давным-давно сказанные Коротышкой Элдгримом в утешение раненому Козленку. Мальчишка тогда поймал вражескую стрелу на берегах Кипра и несколько дней находился между жизнью и смертью. У Ионы Асанеса до сих пор сохранился белый шрам на боку, но сейчас этот шрам был глубоко запрятан под нарядной одеждой и голубым плащом. И стоял Иона не рядом с нами, а в лодке воеводы Сигурда.

— Хейя, Козленок! — обрадовался Коротышка, увидев Иону Асанеса. — Ты, я вижу, в подходящей компании.

— В самом деле? — усомнился Иона, с надеждой глядя в нашу сторону.

Ответ он получил от Торгунны, которая с трудом поднялась на ноги и подошла к борту струга. Некоторое время она молча стояла, опираясь на руку сестры. Затем так же молча плюнула в воду. Смертельно побледнев, Иона отшатнулся. У него вырвался громкий стон, в котором слышалось неподдельное страдание.

— Прощения не будет? — тихо спросил Финн.

Торгунна обратила на него бездонный взгляд своих темных глаз.

— Пусть вымаливает прощение у Белого Христа, — хрипло выговорила она. — Моя же обязанность заключается в том, чтобы ускорить их встречу. Больше Ионе Асанесу я ничего не должна.

С этими словами Торгунна передала мне меч своего мужа. Это прозвучало жестоко. И достаточно твердо, чтобы положить конец дальнейшему обсуждению. Да никто и не был склонен к разговорам. Финн до сих пор болезненно морщился, держась за ребра, а в моей голове плескались дурнотные волны боли.

Побратимы снова сели за весла. Наш струг медленно удалялся от лодьи, в которой остались Сигурд с Ионой Асанесом. А я так и стоял на носу судна: одна рука сжимает рукоять Квасирова меча (я ощущал ее обличающую тяжесть), другая лежит на плече Вороньей Кости.

Тордис удалилась с Финном осматривать его ушибленный бок. Предоставленная самой себе Торгунна подошла к борту струга и встала там, устремив взгляд в темную воду, где упокоился ее муж.

— Думаю, Квасир останется доволен, — сказал я. — Ибо самое лучшее траурное подношение — это труп врага у ног воина.

Лицо Торгунны осветила благодарная улыбка. Она смотрела на меня, но, скорее всего, не видела, поскольку глаза ей застилали слезы.

— Я хочу, чтоб ты помнила: двери Гестеринга всегда открыты для тебя, — добавил я, рассчитывая утешить ее.

Торгунна смахнула слезы с глаз костяшками пальцев.

— Думаю, Ингрид так пригрелась в Гестеринге, что не захочет возвращать ключи от поместья, — сказала она, и в глазах ее блеснул былой огонь.

— Мы могли бы пожениться, — улыбнулся я. — Тогда никто не посмеет оспаривать твои права.

Слова эти вырвались у меня в качестве дружеской шутки. Но стоило мне их произнести, и я понял, что это будет правильное решение. Именно так и следует поступить! Эта неожиданно возникшая уверенность стала такой неожиданностью для меня, что я замер на месте. Просто стоял и моргал, как последний дурак. Торгунна была удивлена не меньше моего. Она открыла рот и молча закрыла. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и выпалить мне в лицо:

— И ты говоришь мне это после того, как ночи напролет кувыркался со своей Ивой?

— Ну, это когда было… — промямлил я. — И, кроме того, она всего-навсего рабыня.

— Поэтому ты и держался двумя руками за ее задницу?

— Ну, ты скажешь, Торгунна! Так уж прямо и держался…

Во рту у меня пересохло, решимости поубавилось. Я уже не был так уверен, что поступаю правильно.

— Даже бараны в хлеву вели себя тише, чем вы, — укорила Торгунна.

Я почувствовал, как скрутило живот, и с трудом подавил стон.

— Послушай, но я же, в конце концов, ярл…

— Ах, ну конечно! Теперь понятно, что такое честь и достоинство в понимании викинга. Недаром моя мать предупреждала меня против вас. Она так и говорила: никогда не связывайся с викингами, ибо у них ветреные сердца.

— Твоя мать случайно не приходилась сестрой бабке Рыжего Ньяля? — усмехнулся я. — Ну, и потом, Торгунна… Ты ведь уже однажды ослушалась свою матушку, когда вышла замуж за Квасира?

— Это не дает тебе права пятнать честное имя моей матери! Вот позову сейчас Тордис, мы вдвоем зададим тебе трепку.

— Ты о какой Тордис толкуешь? Той самой, что помогала Квасиру пробираться по ночам в твою спальню?

Взор Торгунны затуманился приятными воспоминаниями, на губах появилась легкая улыбка. Но не успел я вздохнуть с облегчением, как она устремила на меня непоколебимый взгляд своих темных глаз.

— Теперь ты и меня пытаешься облить грязью? — прорычала Торгунна. — Сам знаешь, что это неправда. Я не пускала Квасира в свою постель, пока мы не поженились по закону. И тебя не пущу! И моя сестра никогда бы не стала участвовать в подобном.

— Да твоя сестра вместе с Ингрид просто мечтала сбагрить тебя с рук. Я прекрасно помню, как они стояли перед нами на коленях и умоляли Квасира жениться на тебе.

— Неправда! — едва не плакала Торгунна. — Они никогда бы такого не сделали.

— А вот сделали! Они называли тебя занудой… и правым кулаком Тора.

— Ложь! Мои сестры не стали бы на меня клеветать.

— Ложь, говоришь? — наседал я. — И ты не запирала Ингрид в нужнике? И, уж конечно, не подбрасывала дохлых крыс в постель Тордис?

— Я убью их обеих!

Поймав мой взгляд, Торгунна осеклась. Утренний ветер безжалостно трепал ее волосы, обдувая покрасневшее, разгоряченное лицо. И, между прочим, весьма бессовестно облеплял тонким плащом пышную грудь. Наверное, я слишком откровенно разглядывал ее, потому что Торгунна вспыхнула, точно маков цвет, и потупилась.

— Рано еще говорить об этом, — сказала она, не отрывая взгляда от темной речной глади, под которой скрылось тело Квасира. — Но я благодарна тебе за предложение, ярл Орм.

Я улыбнулся, и Торгунна улыбнулась в ответ. Тогда я притянул ее к себе. Она тихонько заворчала — возможно, я был неловок и сделал ей больно, — но не оттолкнула меня.

— Неужели дар Одина стоил всех этих жертв? — спросила Торгунна, уткнувшись мне в грудь.

Ответа на этот вопрос у меня не было.

Довольно скоро прихотливые изгибы реки привели нас на просторы Черного моря. А еще несколько недель спустя нам представился случай по достоинству оценить дар Одина. Тем вечером мы остановились на ночевку в небольшой каменистой бухточке. Она настолько напоминала наши родные места, что мысли невольно устремились к далекому дому. Мы были так увлечены своими мечтами, что прозевали появление трех чужих кораблей. Те неожиданно вынырнули из вечерней тьмы и направились в нашу сторону. Первым заметил их Онунд, который и подал предупреждающий сигнал с носа судна.

И пока побратимы расчехляли луки (благодарение богам, теперь у нас не было недостатка в стрелах), я наблюдал, как чужаки с трех сторон окружают наш струг. Они напоминали стаю голодных зимних волков, наконец-то учуявших жирную добычу.

— Хейя! — прокричал Хаук. — Вы кто такие?

— Мы из Тронда! — донесся до нас ответ. — У нас три корабля против вашего одного… и на каждом бывалые воины.

Тронд располагался довольно далеко на севере Норвегии. И молодчики эти наверняка занимались тем, что грабили проходящие суда. Если же случалось нарваться на более сильного противника, то прикидывались мирными торговцами. В настоящий миг они полагали, будто им выпал жирный приз в лице нашего одинокого струга. Они даже не предполагали, насколько жирный. Мысли эти молнией пронеслись в моей голове, и я почувствовал противную дрожь в коленях. Действительно, нашему положению не позавидуешь. Тем не менее я остался сидеть на палубе — уткнувшись подбородком в кулак и стараясь выглядеть не слишком напуганным.

— А мы Обетное Братство, наш ярл — Орм Убийца Медведя! — в свою очередь выкрикнул Хаук. — Мы ссоры не ищем. Но коли уж дело до нее дойдет, спуску вам не дадим!

Последовало долгое молчание. Затем одна из лодок дала задний ход. На двух других, судя по всему, завязался спор. После длительного обсуждения оттуда прокричали — уже более вежливым тоном, отметил я, — что хотели бы приблизиться и проверить, правду ли мы говорим.

— Ну, подойдите, коли не боитесь! — проревел Финн. — Но лично я, Финн Лошадиная Голова, предупреждаю: лучше вам держаться подальше. А то меч у меня длинный, а нрав, как известно, горячий.

Этого оказалось достаточно. Все три лодки быстро развернулись и ударились в бегство, провожаемые нашим громким смехом. Позже мне довелось встретиться с одним из этих парней: он прибыл в Гестеринг на торговом кнорре, привез на продажу кожу и поделки из кости. Так вот, он рассказывал, что окончательно их добило зрелище Орма Убийцы Медведя, который преспокойно сидел себе в задумчивой позе и ждал, когда побратимы подадут ему ужин. Как выразился этот человек (кстати, неплохой малый): «Сразу видно, что бояться ему нечего».

Ха, я мог бы, конечно, рассказать, как в тот миг тряслись у меня коленки… но не стал этого делать. Потому что именно тогда я осознал, в чем заключается дар Одина.

Слава.

И по большому счету, это была его слава. Ибо Всеотец Один — с присущей ему хитростью — сумел использовать наши достижения для приумножения собственной славы. Узнав о наших героических похождениях и о том, чем нас вознаградил Одноглазый, люди отворачивались от Белого Христа и обращались к Одину. И до тех пор, пока жива память о нашем Обетном Братстве, Один сможет ограничить власть Белого Христа маленькой областью на севере нашей земли. И пусть безразличные Норны уже прядут погибельные нити для династии Инглингов и готовят мир к приходу нового бога. Мы будем до последнего стоять на страже своего старого мира.

А еще я понял, что мы были орудием в руках Одноглазого бога. Так же, как Хильд, Эйнар и все остальные наши побратимы. А припрятанная под землей гора серебра играла роль хорошего кнута, которым Один подгонял нас на пути к воинской славе и к собственному величию.

И кнут этот безотказно действовал на людей. Прошло уже столько времени, а блеск серебра по-прежнему слепит им глаза. Помню, как мы смеялись над викингами из Тронда и сравнивали их со стаей скворцов, поспешно упорхнувших со жнивья при появлении человека с палкой.

Я слышал, как Гизур принялся подгонять братьев, заставляя снова садиться за весла. И сказал, между прочим, что это не случайная победа. Во всем этом он, мол, видит верный знак того, что Один нам благоволит. А также доказательство того, что наши сокровища не имеют никакого отношения к Фафниру и, следовательно, не несут на себе проклятия.

— А вам не приходит в голову, — вмешался Оспак, — что Один ждет от нас большей смелости? Может, он хочет, чтобы мы вернулись и забрали остальные сокровища из гробницы Аттилы?

У кого-то эта мысль — вернуться и начать все сначала — исторгла стоны. Но были и такие, кто согласно закивал головой. И тогда я решил, что настала пора раскрыть тайну. Я сделал шаг вперед и остановился, ощущая на себе взгляды побратимов.

Я начал говорить и рассказал то, о чем молчал с самого момента нашего бегства из степи. В тот злополучный день мои товарищи поспешили унести ноги от могильника Атли, со всех сторон окруженного мужененавистницами. Я же, как вы помните, задержался, наблюдая за этими странными женщинами с вытянутыми головами и их предводительницей по имени Амасин. Я видел, как она шагнула ко входу в гробницу, держа в каждой руке по рунному мечу. Как спустилась вниз, оставив своих подруг на берегу замерзшего озера.

Очень скоро я услышал звуки ударов, будто под землей что-то рубили. Если меч Амасин был столь же хорош, как и мой, он тоже мог запросто разрубить наковальню. А уж если пустить в ход оба клинка одновременно, потребуется совсем немного времени, чтобы перерубить каменные опоры, державшие свод подземелья. Думаю, так она и поступила… И полагаю, добилась успеха, даже не успев запыхаться или зазубрить лезвия мечей.

Тогда я повернулся и побрел прочь, догоняя товарищей. Мороз пробирал до самых костей. Я шел, ощущая в душе холод и пустоту. Но помимо холода и пустоты, я чувствовал огромное облегчение.

Я был уже довольно далеко, когда послышался шум обвала. Впрочем, возможно, это просто кровь шумела в моих ушах. Ибо приходилось поспешать, чтобы нагнать побратимов, а это нелегкое дело посреди замерзшей степи. Особенно для человека, измученного холодом и многодневной голодовкой.

Однако же мы все слышали тот долгий и протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах. Я еще тогда понял его значение: это был не просто воинственный клич — таким образом степные амазонки отдавали последнюю дань своей ушедшей предводительнице.

Я словно воочию увидел, как оседает и рушится огромная юрта из дерева и камня. Трещит лед, крутится и шумит темный поток речных вод, устремившийся внутрь. Он сметает и поглощает все на своем пути — горы серебра, многовековую грязь, пожелтевшие от времени кости… И маленькую фигурку женщины, выполнившей последнее предназначение. С чувством исполненного долга она падает у ног Аттилы, своего великого повелителя.

Она была последней в роду. После нее не осталось дочери, которой полагалось бы передать жуткую тайну гробницы. Ноша эта не отяготит больше ничьи плечи… не разобьет ничью жизнь. Мне припомнились слова Амасин о том, что время их истекло, и я содрогнулся при мысли об этом необычном побратимстве. При всей своей странности — а женщины эти казались более странными, чем охотничья борзая с двумя головами — они были очень похожи на нас. И на мгновение мне сделалось страшно. Не хотелось думать, что в этой жуткой круговерти женских рук и ног я прорицаю наше собственное будущее.

Речные воды вымоют серебро из гробницы, смешают его с песком и илом, а по весне разнесут на многие мили вниз по течению реки. И на протяжении долгих лет люди будут случайно находить драгоценные предметы на дне степной речушки. Возможно, даже найдутся смельчаки, которые в период засухи доберутся до могильника посреди пересохшего озера и попытаются его раскопать. Я представлял, как в руки им попадется рунный меч (а может, даже и два). Люди будут разглядывать это чудо и дивиться тому, что время и непогода не сумели испортить волнистую сталь клинка.

Однако нас это уже не касается. Один преподнес Обетному Братству сказочный подарок в виде груды серебра, которая покоилась на дне нашего струга. На этом история с поисками клада для нас закончилась.

Так я сказал своим побратимам, и все были вынуждены со мной согласиться. Даже Гизур после долгого молчания кивнул и провел рукой по лицу — словно отгоняя прочь остатки наваждения.

— Гребите, ублюдки! — прорычал он. — Нам еще предстоит долгий путь домой.

Историческая справка

При написании историко-приключенческих романов наибольшую радость мне доставляют фрагменты, основанные на действительных исторических фактах, которые, однако, выглядят более причудливыми, чем стопроцентный вымысел. Так, например, мне требовалась ситуация, которая привела бы моего героя Орма в большую беду. И чтобы дело происходило в 972 году н. э., да еще с непременным участием новгородского князя Владимира. И вот пожалуйста, к моим услугам исторический персонаж — девятилетний сын конунга по имени Олав Трюггвассон, или иначе Кракабен, Воронья Кость. Тот самый мальчик, который зарубил на новгородской площади ненавистного Клеркона — человека, некогда похитившего его и обратившего в рабство. Я бы не смог такое придумать при всем своем желании.

А благодарить за этот «подарок» я должен жившего в двенадцатом веке монаха-бенедиктинца по имени Одд Сноррассон, который воплотил историю жизни Олава Трюггвассона в одной из самых знаменитых норвежских саг. Даже делая скидку на допустимую в те времена «журналистскую вольность» в изложении материала, история эта показалась мне вполне правдоподобной. И к тому же она как нельзя лучше укладывалась в замысел моего будущего романа.

Я практически полностью сохранил канву саги. Единственное отступление, которое я себе позволил, касается личности спасителя маленького Олава. В моей книге это главный герой Орм. А на самом деле Олава спас его родной дядя Сигурд, который собирал налоги в Эстляндии и случайно обнаружил мальчика на одном из хуторов. Ну и, конечно, пришлось кое-что домыслить в отношении Клеркона, ничем не выдающегося эстского пирата.

Кроме того, каюсь, я добавил пару штрихов чисто косметического свойства. Таких, как серебряный нос дяди Сигурда и разноцветные глаза самого Олава. Первое добавление стало следствием моего литературного каприза; второе же я ввел, дабы усилить необычность персонажа по имени Воронья Кость. Мне хотелось подчеркнуть его величие и приверженность к магии — в моем понимании, две самые характерные черты Олава Трюггвассона.

Не могу также с уверенностью утверждать, будто человек этот в детстве являлся кладезем поучительных историй, но подобное видится мне вполне возможным. Вот, пожалуй, и весь список моей «отсебятины». Все прочие факты биографии Олава Трюггвассона я изложил в полном соответствии с общепринятой традицией. Это касается и его прозвища «Воронья Кость», и умения предсказывать будущее по полету птиц. Кстати, привычку эту он сохранял вплоть до своего перехода в христианство (то есть уже после того, как в 995 г. Олав был объявлен единственным и законным королем Норвегии).

Ему пришлось немало потрудиться для собственного возвышения. В частности, в 991 году Олав Трюггвассон возглавил поход викингов в Британию и, если верить саксонским хроникам, наголову разбил англичан в битве при Мэлдуне. Он вынудил отчаявшуюся английскую знать платить так называемые «датские деньги», которые и употребил на завоевание королевского трона. Впрочем, как известно, правил он недолго и умер насильственной смертью.

Естественно, все эти события произошли гораздо позже времени, описываемого в романе. Уже после того, как Олав помог новгородскому князю Владимиру победить своих братьев и стать единоличным правителем Киевской Руси. Хрупкое перемирие между тремя русским князьями продлилось всего пять лет и было нарушено благодаря Люту, сыну киевского воеводы Свенельда.

Подобно князю Владимиру и дядьке Добрыне, эти два персонажа — Свенельд и его малоприятный сынок по имени Лют — являются реальными историческими личностями. Причем, по свидетельству древних хронистов, в действительности они были именно такими, какими я описал их в книге, — властными и заносчивыми. Короче, если кто и заслуживал хорошей трепки от Финна (с дальнейшим поджариванием на очажном огне), так это Лют! В 997 году он совершил роковую ошибку, отправившись поохотиться в личных угодьях князя Олега. Будучи уличен в этом правонарушении, надменный Лют не только не повинился, а напротив, вел себя вызывающе и вызвал законного владельца на бой. За что, собственно, и поплатился жизнью.

Увы, этим дело не ограничилось. Как всякий убитый горем отец, Свенельд жаждал мести. Он стал подстрекать князя Ярополка к войне с Олегом и весьма в том преуспел. Конфликт перерос в вооруженное столкновение, в ходе которого Олег был убит. Владимиру пришлось бежать из Новгорода. Он укрылся на севере, у дружественных шведских викингов. В конце концов, он собрал войско и в 980 году явился под стены Киева. После победы над своим братом Ярополком Владимир получил титул великого князя Киевского. Тем самым он положил начало долгому и трудному процессу объединения разрозненных русских княжеств, который увенчался созданием могущественной державы под названием Киевская Русь.

И все это время молодой Олав был рядом с князем Владимиром, поддерживая его во всех начинаниях. Начать с того, что во время своего трехлетнего изгнания Владимир вместе с Олавом бороздил просторы Балтийского моря и участвовал в викингских набегах. Кстати сказать, в десятом веке считалось в порядке вещей, если знатный юноша восемнадцати (или даже пятнадцати) лет командовал ватагой убеленных сединами, бывалых викингов. Так что здесь я ничуть не погрешил против истины. Мой Орм вполне мог бы главенствовать на своем драккаре, и никому не пришло бы в голову оспаривать его права.

Хочу добавить, что реальный персонаж Добрыня впоследствии трансформировался в Добрыню Никитича, героя русских былин, который победил страшного Змея Горыныча (в этом образе нетрудно идентифицировать Орма, чье имя переводится со старонорвежского как «змей» или «дракон»).

Другими словами, писатель всегда имеет возможность взять исторические факты и, отбросив средневековую мишуру, использовать их в качестве скелета для своего произведения. Именно так я и поступил.

Но для того, чтоб облечь плотью этот скелет и создать красивую легенду об Обетном Братстве, моим побратимам требовались достойные враги. И я нашел их в лице реальных (ну, или почти реальных) амазонок. Так в моем романе появились мужененавистницы.

Первые доказательства их существования обнаружила Рената Ролле, немецкий археолог, принимавшая участие в раскопках украинского кургана в Чертомлыке. Версия о женщинах-воительницах получила свое подтверждение благодаря находкам Елены Фиалко в Акимовке, а также работе Джаннин Дэвис-Кимболл в маленьком городке Покровка на российско-казахстанской границе. При раскопках степных курганов обнаружилось множество поистине удивительных артефактов. Среди всего прочего был найден скелет молодой девушки — по оценкам ученых, не старше четырнадцати лет. При ней находился кожаный колчан с несколькими десятками наконечников от стрел, а также клык огромного вепря. Изогнутые кости ног девушки указывали на то, что большую часть своей недолгой жизни она провела в седле.

Можно ли придумать лучший способ прославить своих героев — мужественных членов Обетного Братства, — нежели направить их по стопам Геркулеса и даровать им победу над легендарными амазонками? Ну и, кроме того, мне просто показалось забавным, если личная гвардия Аттилы, его самые свирепые и преданные воины окажутся женщинами.

Данный роман имел своей целью воссоздать «благородную славу» Обетного Братства — настолько великую и безусловную, что она станет подлинным монументом скандинавскому богу Одину. Слава моих побратимов была призвана стать преградой на пути распространения христианства, которое в ту эпоху завоевывало север Европы.

Но если задаться целью создать образ идеального героя эпохи раннего Средневековья, не уступающего по масштабам Беовульфу, тогда ему должен противостоять и враг, не менее впечатляющий, чем небезызвестный Грендель. Однако должен сознаться, что я много раз перечитывал сагу о Беовульфе и так и не смог для себя решить, кто же в этой истории является истинным монстром. С одной стороны, уродливое чудовище Грендель вместе со своей ужасной мамашей традиционно трактуются как истинные представители мира злобных демонов. Но беда в том, что эта парочка — с ее нежной привязанностью друг к другу… и с ее обреченностью — всегда вызывала у меня чувство неодолимой жалости и сочувствия. Чего не могу сказать о героическом Беовульфе, который без колебания убивает и мать, и сына.

У шотландцев, как и у всякого другого народа, имеется собственный набор мифов и легенд, и едва ли не самые страшные среди них связаны с так называемыми «эльфийскими подменышами». Подозреваю, что легенды эти возникли неспроста. На протяжении многих веков — да, собственно, вплоть до девятнадцатого столетия — они служили извинением многочисленным детоубийцам. Согласитесь, гораздо проще избавиться от больного (а потому нежеланного) ребенка, если вы сами верите, будто коварные эльфы похитили ваше чудесное здоровое дитя, а взамен подкинули вам этого жуткого уродца.

Древние страшилки о чешуйчатых младенцах получили новое звучание в свете последних открытий дерматологии. Врачам давно уже известно заболевание под названием ихтиоз — к несчастью, его и до сих пор не удалось истребить, — но лишь сравнительно недавно было доказано, что причиной его служит генная мутация. Кожа заболевшего человека излишне насыщается кератином, что приводит к ее ороговению. Твердая, словно ноготь, кожа так натягивается, что деформирует черты лица. Самая тяжелая разновидность болезни под названием ихтиоз Арлекина поражает новорожденных младенцев и, как правило, несовместима с жизнью. Несчастным детям редко удается пережить первые двое суток. Именно такого новорожденного я и описываю в своем романе, опираясь на доступные мне медицинские свидетельства. Сам я таких младенцев не видел и, признаюсь, очень тому рад, так как подозреваю, что подобное зрелище разбило бы мне сердце.

Тем не менее важно понимать, что люди, подверженные ихтиозу, если и отличаются от всех прочих, то лишь своей уродливой внешностью. Во всем остальном они такие же, как мы. Поэтому мне показалось, что будет справедливо преподнести этих «чешуйчатых монстров» более человечными, нежели здоровые жители деревни, которые посылают Орма истребить «змеиное гнездо» на болоте. Люди в очередной раз используют легенду, дабы избавиться от стыда за свое неправедное деяние.

Ну, и напоследок хотелось бы сказать несколько слов о рунных камнях — этом испытанном способе запечатлеть свое имя в истории. По всей Европе разбросано множество таких камней, оставшихся со времен железного века и эпохи викингов. Их находят повсюду — от Гренландии до берегов Черного моря и от Афин до острова Мэн. Распределены они неравномерно. Так, скажем, в Исландии обнаружено всего несколько рунных камней, на территории Дании их около пятисот, в Норвегии уже семь с половиной сотен, зато в Швеции свыше трех тысяч камней, причем треть их сосредоточена в провинции Уппланд.

Наиболее знаменитым является Рекский камень, расположенный в шведском лене Эстергетланд. Убитый горем отец установил этот огромный гранитный блок, сплошь покрытый рунической вязью, в память о безвременно погибшем сыне. Данный памятник девятого века знаменит тем, что несет на себе наиболее длинную руническую надпись из числа известных. Разборчивый текст включает 725 рун, которые до сих пор служат предметом спора специалистов. Немудрено, ведь высеченный текст полон таинственных формулировок, непонятных аллюзий и стихотворных строф, посвященных подвигам неведомого нам героя. Познакомившись с поэтическим словарем автора — некоего Варина, — могу сказать, что, по моему мнению, человек этот заслуживает звания норвежского Шекспира.

Думается, что мои герои — побратимы Обетного Братства — достойны аналогичного мемориала.

Ну, и, в любом случае, изложенная мной история как нельзя лучше подходит для того, чтобы рассказывать ее в кругу друзей у ночного костра. Все обнаруженные ошибки и упущения полностью на моей совести, и я от души надеюсь, что они не испортят удовольствия от прочтения романа.

Примечания

1

Хравн — Ворон (др.−исл.).

2

Э. Скаллагримссон. «Утрата сыновей» (Перевод А. И. Корсуна).

3

Лютефиск — традиционное скандинавское рыбное блюдо, приготавливаемое обычно из трески; в силу особенностей приготовления имеет весьма специфические вкус и запах.

4

Т. е. спокойная смерть от старости в собственной постели, презираемая всеми викингами.

5

Хеймтра — тоска по былому.

6

«Старшая Эдда». (Перевод А. И. Корсуна.)

Content

Роберт Лоу
Белый ворон Одина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Историческая справка

Примечания