Райнхольд Браун

Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945

Посвящается Бернгарду Вольтману, человеку, не покинувшему меня во всех превратностях судьбы

Осенью 1946 года я поступил на медицинский факультет Вюрцбургского университета и вместе с восемью сокурсниками поселился в голой обшарпанной комнате в здании физиологического института. В комнате стояли девять кроватей и длинный стол. Шкафов не было — для них в комнате просто не хватило бы места. Снятую на ночь одежду мы вешали на вбитые в стены гвозди. По ночам мы спотыкались о стоявшие между столом и кроватями протезы.

Здесь, в этой унылой комнате, мы начали с чистого листа устраивать свою жизнь, придавать ей новое направление и новый смысл. Питались мы на черном рынке, но альма-матер закрывала на это глаза; несмотря ни на что, мы оставались ее самыми даровитыми учениками. Мы искренне ее любили, и она, как истинная мать, многое нам прощала. Университет тоже был обескровлен и хотел восстановиться. В первом семестре я часто пропускал лекции. Я должен был писать, и я писал — каждый день до глубокой ночи. Я писал и писал, мысленно советуясь с отцом, поговорить с которым наяву я тогда не мог, он жил в русской зоне оккупации и был для меня недоступен. К тому времени, когда они с матерью сумели тайно перейти границу и мы снова воссоединились, я уже написал все, что хотел. Я наконец был свободен.

Спустя шестнадцать лет я совершенно случайно нашел те свои записи. Теперь я стал запоем их читать. Воспоминание, разбуженное этим чтением, было так сильно, что на какое-то время я замкнулся в себе, избегая общения с людьми. Ныне я живу в благополучии и достатке и наконец выпускаю свои записанные мысли на волю. Они не должны принадлежать одному мне. Я открываю их тебе, дорогой читатель. Я изменил лишь имена и местопребывание моих друзей, ибо распри и ненависть не перевелись еще в нашем мире.

Жизнь идет своим чередом, и раны постепенно затягиваются. На их месте образуются рубцы и шрамы. Мудрый просто смотрит на них, и лишь глупец не переставая их бередит.

Я веду этот рассказ, потому что должен это делать. Не знаю, смогу ли я рассказать все, но постараюсь изо всех сил.

Ночь.

В глубоком ущелье, высоко в Карпатах, лежал человек. Он лежал возле костра, который развел во мраке ночи. Стояла зима. Земля затвердела от мороза. Человек поднялся сюда из долины. С трудом пробрался он к вершинам, утопая по пути в глубоком снегу. Теперь он отдыхал, восстанавливая силы. Он придвинулся к огню и лежал, неподвижно глядя на языки жаркого пламени. Когда начинала мерзнуть спина, он переворачивался на другой бок.

Непроницаемый мрак темной стеной окружал призрачный огонек, лишь сгущавший черноту ночи. Стояла неправдоподобная тишина — слышался только негромкий треск пламени да завывание ветра в верхушках деревьев. Кто мог услышать, как стонет и плачет душа этого человека? Страшное волнение владело его чувствами и мыслями. Но по его поведению никто бы не сказал, какие сильные чувства его обуревают. Человек лежал у костра и не спеша, время от времени подбрасывал в него сучья. Дров под снегом было в избытке, и смерть от холода человеку не грозила. Тем человеком был я.

Мы яростно дрались в Чехословакии, когда утром 9 мая узнали, что все кончено: Германия капитулировала. С ужасающей ясностью над нами нависла страшная сила, гибельное и неотвратимое приближение которой мы смутно чувствовали все последние недели. Конец настал, фатальный, достоверный конец. Курилась туманом пропитанная кровью земля, друзья и враги были окутаны смертоносным, призрачным, черным чадом проигранной войны. Все было кончено! Наше отечество сложило оружие. Наша родина разбита. Наша Германия была наказана, как никогда прежде. Мы отказывались понимать, что произошло, хотя нам все было ясно — каждая клеточка моего существа противилась осознанию ужасной мысли. Надо ли было доблестно драться за это шесть лет на всех фронтах?! Это ли должно было стать наградой за пережитые муки, лишения и страхи — вернуться в развалины наших городов, лишившись всякой надежды на будущее? За это ли пали миллионы наших товарищей? Разве не шли они в бой с верой в то, что смогут спасти землю наших отцов от поражения? А миллионы изуродованных и искалеченных? Армия переживших невообразимый ужас и кошмар? Их жертвы оказались ненужными, напрасными?

Бледный и растерянный, стоял я в толпе одетых в серую форму бывших солдат. Мне казалось тогда, что мир утонул в напрасно пролитой крови. Тщетно пытался я представить себе лицо одного моего убитого друга, который буквально накануне напоил землю кровью из своей страшной раны. Я не находил лица, да и как я мог… Серой была толпа, в которой я стоял, серыми и спутанными были мои мысли… Все было напрасно! Все даром! Германия пала! С обеих сторон горы трупов! С обеих сторон легионы искалеченных, израненных, изуродованных. С обеих сторон руины, пепел и слезы. Кровавый туман покрыл землю. И Богу было угодно, чтобы Германия оказалась в самой глубокой бездне этого страдания…

Понимание конца и разгрома пожирало нас медленно, но неотвратимо, порождая настроение, которое невозможно описать словами, но которое, как мы отчетливо сознавали, останется с нами до конца наших дней. Ввиду ужасного поражения задача нашей дивизии сразу изменилась. Теперь не надо было прикрывать наступление одетой в серые мундиры армии, нам предстояло с боями отступать на безжалостно поверженную родину. Всякое сопротивление стало бессмысленным. Уцелевшие остатки разбитой армии начали выползать из укрытий и уходить от неприятеля. По земле покатилась волна отступления. Вскоре мы убедились, что двигаться крупными соединениями нам не удастся. Кольцо окружения было слишком плотным. Стоило нам высунуть нос, как мы попадали под убийственный огонь. Мы разделились на мелкие группы, каждая из которых отныне распоряжалась своей судьбой. Нашей группе в одну из ночей удалось прорваться сквозь русские боевые порядки и незамеченной выбраться на шоссе. С наступлением утра мы укрылись в лесу, чтобы спрятаться от противника. Самое трудное мы сделали, но теперь мы находились на занятой русскими территории, население которой с фанатичной ненавистью охотилось за нами. Покой, которым мы наслаждались на рассвете, вскоре закончился короткой стычкой с партизанами. Перестрелка была скоротечной и бескровной, противник быстро отступил, но тревога была поднята, и теперь нам предстояло встретиться с куда более серьезным противником — с русскими, и мы решили, что самое разумное — это еще более мелкими группами и поодиночке рассеяться в разные стороны.

Вдвоем с одним товарищем мы углубились в лесную чащу. Мы пробрались в отдаленный лес и укрылись в порослях молодого сосняка. Сквозь раскидистые ветви проникал сумеречный свет. Спали мы по очереди, с нетерпением ожидая наступления ночи. Временами издали доносились пулеметные и автоматные очереди. Иногда стрельба опасно приближалась. Это были наши товарищи, которые, обнаруженные врагами, были сейчас вынуждены защищать свою свободу и жизнь. Никто из нас не желал попасть в руки русских. Самым страстным желанием было уйти от русских — не важно как, любой ценой. Бежать на родину, по возможности в районы, занятые американцами или англичанами, затаиться там и дождаться, когда отзвучат последние залпы! Пройдет время, и настанет день, когда для нас начнется новая жизнь! Какой будет эта жизнь, никто из нас не знал, но у большинства из нас были мечты, которые хотелось осуществить, и долги, по которым надо было расплатиться. На самом деле наилучшим выходом, вероятно, было бы взять пистолет и покончить со всеми бедами сразу. В то время оружие сделало нас легкомысленными — у смерти, как и у медали, две стороны.

Когда стемнело, мы покинули наше убежище и, напрягая слух и зрение, направились на запад — в сторону родной Германии. Компасом нам служили звезды, а постоянным спутником стал необъяснимый страх, подгонявший нас — словно мы могли опоздать к какому-то назначенному сроку. Мы часто останавливались, прислушиваясь к звукам, доносившимся из близлежащей деревни или с дороги, а потом снова спешили дальше. Так мы шли под покровом ночи до тех пор, пока на восточном горизонте не появлялась блеклая полоска рассвета. Тогда мы снова залегали в густых кустах, чтобы избегнуть опасности быть обнаруженными при свете дня. Но кто, скажите на милость, сможет просидеть целый день на месте, когда все чувства до крайности напряжены, душа томится от нетерпения, а сердце сжигается от страха — не успеем? Позже, находясь в плену, я научился подавлять в себе это нетерпение, но тогда я этого не умел, и мы с товарищем покинули убежище до заката, надеясь, что сможем незамеченными передвигаться и днем.

Мы недалеко ушли. Расплата за нетерпение наступила быстро и неотвратимо.

Бежать было некуда. Судьба настигла нас посреди широкого поля: нас атаковали восемь или десять вооруженных чешских всадников. Из-под копыт клубами поднималась пыль, гремели выстрелы. Наше положение было безнадежным. Побросав оружие на землю, мы подняли руки. Через мгновение всадники обступили нас со всех сторон. Они захватили нас без сопротивления: мы стали пленными.

Что они с нами сделают? Пристрелят, будут пытать?

Они не сделали ни того ни другого. Резкие и громкие слова незнакомого языка, ржание коней. Двое всадников спешились. Они обыскали нас: все в порядке, оружия нет. Те двое снова вскочили в седла. Всадники натянули поводья, развернули лошадей и показали нам направление, в котором нам следовало идти. По краю поля нас повели в ближайшую деревню, где передали другой группе партизан, как они сами себя называли. После этого мы долго шли куда-то пешком. Лица сопровождавших нас трех партизан были усталыми и равнодушными. Впрочем, я мог бы назвать их симпатичными — это были простые крестьянские парни. Один из них дал нам хлеба.

На окраине небольшого городка партизаны передали нас русским. Здесь мы встретили многих товарищей, согнанных сюда из разных мест партизанами или русскими. Первым делом на нас напали какие-то грубые подонки, которые отобрали все ценные вещи, какие у нас еще оставались. Это были помогавшие русским разъяренные чехи с красными повязками на рукавах. Со свирепой руганью эти люди срывали с нашего обмундирования знаки различий. Грабежом они тоже не гнушались. Слава богу, я успел спасти часы! Быстрым незаметным движением мне удалось спрятать их в сапог. После этого я берег их изо всех сил, и, как оказалось, не зря, ибо часы были в плену просто неоценимым сокровищем. Во время того первого грабительского обыска, который потом пленные метко окрестили «валянием», я сумел, кроме того, сохранить фотографии моего погибшего брата и возлюбленной. Впоследствии, в самые тяжелые часы плена, они придавали мне сил и приносили утешение.

Ближе к вечеру побитое и ограбленное воинство построили в колонну, и оно, под охраной русских конвоиров, потянулось навстречу неведомому будущему. С неба немилосердно пекло жаркое солнце, клубившаяся из-под наших ног пыль толстым слоем ложилась на потные лица. Фляжки у большинства из нас отняли, и вскоре нас начала мучить невыносимая жажда. Но на марше о воде можно было забыть. Почти все русские ехали верхом, и наши страдания их совершенно не волновали. Оглядываясь назад и припоминая муки, которые нам пришлось перенести впоследствии, я понимаю, насколько смехотворно упоминать о такой мелочи, как жажда. Но все на свете начинается с ничтожной малости, и этот короткий переход с мучительной жаждой был лишь началом беды, началом, которое кажется пустяком по сравнению с тем, что ожидало нас впереди. Самое ужасное заключалось в том, что мы проходили мимо колодцев и ручьев, но не могли из них напиться. С ужасающей ясностью мы только тогда осознали перемену нашего положения: мы перестали быть солдатами, мы стали пленными. Победители могли делать с нами все, что им было угодно. Мы навсегда попали в руки врага.

Ничто не изменилось и после того, как мы вошли в какую-то деревню. Нам наверняка дали бы воды, если бы этому не воспротивились русские. В глазах многих женщин, особенно пожилых, я видел сочувствие. Мужчины были суровы, но не кричали на нас и не бросали в нас камни, как это случилось, когда мы проходили через следующий городок. Это еще больше убедило меня в том, что все народы добры и легко уживаются друг с другом, если травля и пропаганда не сеют в них ненависть и злобу. Яд, рассыпаемый фанатиками, бесноватыми и одержимыми, как едкая кислота, разъедает всякие ростки взаимопонимания. Тогда на месте народа возникает страшная толпа, сметающая все на своем пути, толпа, ослепленная яростью, топчущая всех, кто не похож на нее.

Есть ли надежда на долгий мир между народами? Возможен ли он в принципе? Может ли какая-нибудь великая идея, какое-то великое движение духа захватить все народы и принести земле долгожданный мир? Не разрушат ли его отчаянные головы, замутненные дурным духом?

Но я все же твердо убежден в одном: если бы миром правили разумные, то есть признанные всеми народами законы, то и на всей земле неизбежно наступил бы вечный мир. Тогда наступит время, когда люди начнут воспринимать свою прошлую историю, как волшебную сказку, праздный вымысел. Но кто сможет откровенно высказать такую смелую мысль, зная, что в тысячах уголков таятся распри и раздоры и что разум еще долго не сможет править всем миром? Но я верю, что парламент народов, в котором будут заседать лучшие из лучших, станет идеальным правлением, способным сохранить и упрочить мир во всем мире. Мыслей может быть бесчисленное множество, но последняя из них будит и отрезвляет: ты понимаешь, что грезил наяву.

Может быть, вражда — это закон природы, и мы никогда не придем к мирному единению, а, наоборот, в один прекрасный день сами приведем к гибели весь род человеческий. Динозавры за сотни миллионов лет безмерно развили свое тело и тем самым предуготовили свою гибель.

Человек, этот юный отпрыск матери-земли, безмерно развил свой мозг, что позволило ему создать чудеса техники. Смеем ли мы двигаться дальше? Не преступаем ли и мы границы? Пепел Хиросимы и Нагасаки дымится до сих пор. Одна атомная бомба может убить миллионы людей. Во время войн проливается лучшая кровь. Наши современные города, если их не спалила война, приводят к вырождению населяющих их людей. Мы можем судить об этом по опыту последних нескольких столетий европейской истории. Современная медицина позаботится о том, чтобы окончательно испортить человеческую наследственность. Как будет выглядеть наша планета через тысячу лет? Жизнь на ней может просуществовать еще миллиарды лет, но останемся ли мы, люди? Как близок час икс?

Над нами довлеет какой-то загадочный и непостижимый закон. Я твердо в этом убежден.

Но довольно об этом. Я собираюсь рассказывать о своих злоключениях в плену. Но как много мыслей будит эти воспоминания, их поток буквально захлестывает меня.

Во время того печального перехода я многое узнал о судьбах товарищей, убитых разъяренными чешскими партизанами. После долгого изнурительного марша мы оказались наконец в маленьком чешском городке Пацове. Мы добрались до него около полуночи. Нас еще раз построили на Рыночной площади и снова обыскали, отобрав все, что мы, как нам казалось, сохранили после первого обыска. Я лишился последних сигарет и консервов, которые мне оставили в первый раз, но сумел сохранить часы и фотографии. После того как эта процедура закончилась, нас отвели на огороженный и охраняемый луг и велели сесть на землю. Но первым делом мы попадали возле пруда на краю луга, вокруг которого уже скопилось несколько сот человек. Мы с наслаждением напились затхлой стоячей воды, прежде чем разбрестись по свободным уголкам большого луга, на котором тесно расположились тысячи солдат. Здесь нам предстояло провести ночь. Те, у кого были одеяла, могли считать себя счастливчиками. Стояла поздняя весна, и шинелей ни у кого не было, а у тех, кто таскал с собой шинели, их уже давно отобрали. Мы не стали долго раздумывать. К нам присоединились еще два товарища, и мы улеглись, тесно прижавшись друг к другу, как брошенные щенки. Так мы и провели ночь. Мы с Генрихом оказались посередине и поэтому мерзли только снизу и сверху.

Ночь и усталость буквально приковали нас к земле. Спали мы плохо, но не от холода. (Сколько ночей мы провели в окопах!) Спать нам не давала одна мысль: мы в плену! Что сулит нам утро? Я лелеял мечту о побеге. В мозгу шевелилась одна и та же мысль, не давали покоя одни и те же вопросы: как, когда и где? И снова: как, когда и где? Ответов на вопросы не было, и пустоту эту заполняли тоска и боль. Я не смогу найти слова, чтобы описать то, что я передумал и пережил в эту и следующие ночи, лишавшие меня покоя. Но ты, мой читатель, наверняка догадываешься, что многое из мной тогда пережитого теперь подсознательно определяет и направляет мою жизнь. На следующее утро мы ощутили чувство голода, которое сначала было терпимым, но потом стало для нас источником невыносимых мучений. Голод! Но русские все же решили позаботиться о нас. Утром, незадолго до полудня, на нескольких грузовиках привезли бочки из-под бензина. В этих огромных бочках нам предстояло варить себе еду. Мы разбились на группы, и каждая группа получила такой «котел». Вскоре нам раздали и продовольствие: на каждую группу фунт гороха и два килограмма хлеба на тридцать человек. Вечером суп был готов. От него за версту разило бензином. В остальном он мало отличался от затхлой воды, на которой его варили. Но мы же своими глазами видели, что в нем плавает целый фунт гороха, и к тому же это был горячий суп! Но, глядя на кипящее «варево», мы вдруг поняли, что нас подстерегает еще одна неприятность. Лишь у немногих из нас остались котелки или кружки. Счастливчиком мог считать себя тот, кто сумел найти старую консервную банку. Ему, во всяком случае, не пришлось просить одолжения у товарищей, сохранивших котелки.

Позже мне удалось раздобыть такую консервную банку, и она верой и правдой служила мне все время, что я пробыл в плену. Человек, не переживший ничего подобного, едва ли сможет понять, насколько ценным и незаменимым может стать такой пустяковый предмет, как старая ржавая консервная банка. Тем, кому потом, когда голод стал по-настоящему невыносимым, так и не удалось раздобыть какую-нибудь емкость, грозила голодная смерть. У такого бедняги не было шанса, быстро покончив с порцией, зачерпнуть со дна бочки еще немного супа. Да, это было. Кому-то доставалось больше, а кто-то, недоедая, становился все слабее и слабее. Три четверти литра водянистого супа на обед и три четверти на ужин. Помимо этого мы получали 400 граммов хлеба. Но и этот скудный рацион мы стали получать регулярно лишь через несколько недель. Вначале супа не хватало. Каждому доставалось по неполной банке. Один ломтик хлеба на целый день. Лишь со временем ломтики стали толще, и мы стали чувствовать, что жуем хлеб. К нашему стыду надо признаться, что очень скоро многие из нас превратились в голодных зверей, готовых на все за кусок хлеба.

В толках и пересудах прошел первый день. Мы снова, как щенки, улеглись на землю, моля Бога, чтобы с небес не закапал дождь. Бог смилостивился над нами. Но днями Бог немилосердно сжигал нас своим солнцем. В полном отупении мы сидели на земле, изнемогая от невыносимой жары. На лугу не было ни единого деревца, в тени которого можно было бы укрыться от палящего солнца. Не было ни одного прохладного места, ни дуновения свежего ветерка. Русские приказали нам остричь друг другу волосы. Нам раздали ножницы, которые одна группа передавала другой. «Лысых» становилось все больше и больше. Через несколько дней острижены были все. Мы стали чужими друг другу, изменившись до неузнаваемости. Таким странным способом нас сделали одинаковыми. Мы негодовали, но что мы могли поделать? Теперь нас попросту заклеймили. Нам стало окончательно ясно, что мы стоим на пороге страшного времени, и никто не мог оценить масштаб ожидавших нас бед. По беспомощной толпе пленных постоянно циркулировали самые невероятные слухи, лишавшие нас остатков способности к здравым суждениям. Водоворот взглядов, мнений, догадок и страхов сбивал с толку и пугал. Со всех сторон доносились самые разные сведения, новые решения, самые невероятные толкования неясных событий. Но, несмотря ни на что, мысли о скором возвращении домой продолжали кружить наши стриженые головы, смятенный дух порождал самые немыслимые умозаключения, питавшие безумные грезы. Но действительность предъявляла нам свидетельства, от которых мы не могли отмахнуться. Вскоре из уст в уста стали передаваться слухи, жалившие нас, как злые осы: нас отправят в Сибирь, на каторжные работы и на много лет. Мы смирились против воли, но лишь немногие смогли сохранить хладнокровие.

Вскоре русские внесли в этот вопрос окончательную ясность.

К лагерю подъехал грузовик с громкоговорителем, и нам — сквозь треск несовершенного динамика, но достаточно громко — была объявлена наша дальнейшая судьба. Это был первый и единственный раз, когда наши хозяева сказали что-то о нашем будущем. Говорил какой-то тип из так называемого комитета «Свободная Германия», бывший майор и кавалер Рыцарского креста. В этой речи бесконечно повторялась до сих пор звучащая в ушах фраза о коллективной вине нашего народа. В конце бывший майор объявил, что, согласно праву и справедливости, мы отправимся в Россию. Своим трудом мы будем должны возместить тот ущерб, который причинили советскому народу.

Вопреки нашим ожиданиям нас еще довольно долго продержали в Пацове. Правда, за это время мы поменяли луг. Построив в длинную колонну, нас увели со старого места на новый участок голой земли. Он был окружен тремя рядами толстой колючей проволоки, но у него было одно неоспоримое преимущество — посередине нового лагеря протекал глубокий — по колено — ручей. Мы по-прежнему проводили круглые сутки под открытым небом. Мы стали стадом, загнанным за колючую проволоку, и я часто поражался долготерпению животных. Я перестал задумываться о будущем и не вспоминал прошлое. Только так можно было выдержать плен — стать такими же, как животные.

Начавшийся период дождей заставил нас прилежно поработать. Преодолевая свинцовую усталость, мы выкопали в земле ямы и покрыли их хворостом, эти норы стали нашими убежищами, нашим жильем. Конечно, все это было не так просто, и, собственно, осуществить такое строительство мы смогли только после того, как нас стали выводить на работу в лес, откуда мы могли приносить строительный материал. Потом нам сообщили план работ — нам предстояло построить на этом месте ряд грубо сработанных землянок. Для какой цели — нам не сказали. Нас выводили в лес, там мы валили деревья, очищали их от сучьев, а затем волокли на огороженный колючей проволокой луг. В лагере уже другие пленные рыли громадные ямы и обкладывали бревнами стены. Когда шел дождь, мы промокали до костей, когда светило солнце, мы потели в этих землянках так, что пот тек ручьями. Ночами мы сильно мерзли, а утром были оцепеневшими, как жуки, медленно оживающие при свете дня после холодной ночи. Дни шли за днями — пустые и бессмысленные. Если группу в какой-то день не выводили на работу, то люди сидели перед своей землянкой и ждали того счастливого момента, когда можно будет наполнить консервные банки невообразимым супом. Это были благословенные минуты. Однако жадность, алчность буквально носились в воздухе вокруг бочек, в которых кипел суп. Многие завистливыми взглядами смотрели на порцию хлеба товарища. Слишком часто в людях просыпался дикий зверь. Я вспоминаю безобразные сцены, когда люди били друг друга в кровь из-за того, что кто-то украл у товарища пайку хлеба или обманул его при раздаче. Вскоре мы соорудили из колючей проволоки клетки, куда сажали воров на всеобщее обозрение.

В такой атмосфере люди, сильные духом, не могли не восстать против разгула низменных страстей и инстинктов. Это самые волнующие и трогательные воспоминания моей жизни. Я и сейчас вижу, словно наяву, как посреди бед и горестей возник кружок людей, воля и поступки которых преградили путь сорвавшимся с цепи низости и подлости. Неожиданно оказалось, что среди нас есть люди, которые хотели остаться людьми и сохранить верность родине — пусть даже обесчещенной и опозоренной. В разных частях лагеря стали возникать небольшие культурные группы, часто очень малочисленные. Эти группы, эти маленькие ячейки, изо всех сил противостояли всеобщему оскудению. Создавались кружки по интересам, в которых обсуждались исторические, естественно-научные и прочие проблемы. В этих группах организовывали встречи, на которых люди старались поддержать свой дух или поговорить о по-настоящему серьезных вещах. Именно в то время я познакомился с друзьями и товарищами, которых не забуду до конца своих дней. Вот лишь некоторые имена, которые никогда не изгладятся из моей памяти: Людвиг, актер из Вены, Герд — истинный почитатель муз, всегда находившийся в хорошем настроении Феликс и весельчак Ганс.

Нам приходилось жить и общаться среди тупой, равнодушной массы. Вскоре мы стали неразлучны и встречались каждый день. Мы говорили о множестве разных вещей, духовно и интеллектуально обогащая друг друга. Да, мы смеялись и радовались, стараясь духом отвлечься от суровой и грозной действительности. В скором времени мы начали разыгрывать театральные спектакли, декламировать баллады, всплывшие в памяти, или делать доклады об искусстве и наших немецких поэтах. Свои выступления мы проводили на открытой сцене, которую сколотили из сосновых досок на свободном от человеческих испражнений участке лагерного луга. Скоро мы стали лагерными знаменитостями, и вечерами, всякий раз, когда мы объявляли о предстоящем представлении, к самодельной сцене стекались большие группы пленных. Но самым лучшим было наше общение, и, честно говоря, если бы какой-нибудь сторонний наблюдатель посмотрел на нас в этот момент, то едва он смог бы догадаться, что эти стриженные наголо, небритые люди с обветренными лицами, больше похожие на уголовников, говорят о прекрасных и возвышенных вещах. Внешность наша была ужасна — грязь, пыль, вши. Постоянный голод начал сильно отражаться на внешности. Но дух наш парил выше, чем в первые дни плена. Я не могу сейчас описать нашу тогдашнюю жизнь во всех подробностях, скажу только, что именно тогда в моей душе открылся источник, который не иссяк до сих пор. Что еще могу я рассказать о лагере в Пацове? Надо ли рассказывать о жертвах и ужасах, воспоминания о которых до сих пор терзают мою душу? Надо ли писать о том, как много было среди нас больных, не получавших никакой помощи? О том, как они, скорчившись от страданий, валялись в грязных землянках? Надо ли писать о тифе, унесшем множество жизней? Вспоминать ли о том, как расстреливали пленных, осмелившихся приблизиться к колючей проволоке? Стоит ли говорить о страшном голоде? Нет! Я хочу похоронить эти картины в глубинах памяти, ибо на фоне всех этих страданий тем ярче сияло солнце нашей дружбы, нашего товарищества, помогавшего преодолевать все невзгоды.

В середине июля наш лагерь был передислоцирован.

В одно отнюдь не прекрасное утро колонна усталых и изможденных бывших немецких солдат потянулась по пыльной проселочной дороге навстречу новому мученичеству. Естественно, перед выходом нас снова обыскали. Часов я уже давно лишился, так что терять мне было уже нечего. Свои часы я однажды очень удачно обменял на добрый кусок хлеба. В этом походе, в течение которого мы прошли не более 70 километров, стало ясно, что может произойти с людьми после семи недель русского плена. Не прошло и часа, как многие товарищи стали падать от слабости. На дороге разыгрывались ужасающие сцены, описывать которые у меня нет ни желания, ни душевных сил. Серая кишка изможденных и изнуренных немецких солдат тащилась от городка к городку. Содрогаясь от боли, эта кишка тем не менее ползла по пыльным дорогам. Песок разъедал раны, а с неба огнем палило беспощадное солнце.

Вечером нас пригнали на очередной луг. Там каждый получил по куску хлеба. Потом мы без сил попадали в мокрую от росы траву. В тот момент мы были не способны ни о чем думать. Слава богу, нам разрешили спать. Около полуночи начался сильный дождь. Промокшие до нитки, мы поднялись и, поддерживая друг друга, пошатываясь, простояли несколько часов до рассвета, словно превратившись в первозданную глину, которую Создатель снова швырнул на землю.

С рассветом мы пошли дальше. Преодолевая боль и усталость, мы с трудом переставляли оцепеневшие ноги с растертыми в кровь ступнями. Некоторые шли босиком. Снова поднялась пыль, которая, опускаясь, слоями ложилась на потные лица, противной коркой хрустела на губах, раскаленным шлаком жгла утомленные глаза.

Во второй половине дня мы дошли до Немецкого Брода. Этот богемский городок стал вторым этапом моей жизни в плену. До наступления темноты мы расположились на летном поле аэродрома, а потом нас погнали в новый лагерь. Но до этого нас снова обыскали. Что у нас хотели найти, для меня навсегда осталось загадкой, но, как злая шутка судьбы, эти обыски регулярно повторялись на всем протяжении лагерной жизни.

Лагерь в городке Немецкий Брод имел уже то преимущество, что в нем были настоящие дома с крышей, да и вообще на первый взгляд условия здесь были несравненно лучше, чем в Пацове. Мы вошли в лагерь через громадные, по русскому обычаю, ворота. Нас встретил небольшой оркестр, игравший легкую танцевальную музыку, так что многим показалось, что мы наконец попали в рай. С огромного портрета на нас взирал сверху Сталин, развевались красные флаги, а на многочисленных плакатах красовались слова о свободе и правах человека. Все воспрянули духом, решив, что все же недалек час возвращения на родину.

Преисполнившись новых надежд, серая кишка втянулась в чрево гигантского лагеря.

В нем уже находилось великое множество наших товарищей, которые с нетерпением ожидали от нас каких-то новостей и сгорали от желания встретить старых фронтовых товарищей среди новоприбывших. Для начала все мы прошли санобработку. Мы выстроились в длинные очереди перед дезинсекционными камерами. До группы, в которой находился я, очередь дошла только к полуночи. Душевые установки были поставлены прямо под открытым небом. Вещи мы сложили в печь для обеззараживания, оставшись совершенно голыми стоять в тусклом свете фонарей под звездным небом. От ночной прохлады наши истощенные тела мерзли немилосердно. Чтобы спастись от холодного ветерка, мы сбились в кучку, тесно прижавшись друг к другу, как овцы в стаде. Потом нас повели в душ. От холодной воды захватило дух. Струи ее хлестали нас, словно плети. Или это было что-то другое? То, чего в тот момент мы не могли ни понять, ни осознать? То, что было чуждо телу и недоступно душе? После того как помывка кончилась, нам пришлось ждать. Мы ждали целую вечность — не меньше часа. Все это время мы простояли голые, мучаясь от невыносимого ночного холода. Наконец из автоклава достали нашу форму. О, наши старые добрые мундиры! Мне часто, с разными вариациями, впоследствии вспоминался тот момент, когда холод и физическая боль были так сильны, что мне хотелось выть от них. Я описываю это событие как одно из многих мучений, которым нас время от времени — то чаще, то реже — подвергали. Можете себе представить, как нас постепенно превращали в животных, и те, кто смог сохранить ясный рассудок, с ужасом наблюдали это страшное превращение.

Под утро нас повели в бараки. Наконец-то свершилось — у нас над головой была настоящая крыша. В доме, куда нас привели, прежде располагался военный лазарет, и нас набили туда, как сельдей в бочку, от пола до самого потолка. Я даже не могу точно сказать, сколько нас там было. Могу только сказать, что в помещении не было такого места, такого уголка, где не лежал или не сидел бы, скорчившись, человек. Бывший лазарет напоминал кишащий насекомыми муравейник. Единственная разница заключалась в том, что все движения и перемещения в муравейнике упорядочены и целенаправленны, а в нашем бараке это была беспорядочная толкотня и суета, сопровождавшаяся руганью и стычками, так как люди постоянно наталкивались и наступали друг на друга. Но зато теперь у нас была крыша над головой! Кто из нас в то время втайне не тосковал по землянкам Пацова? Там мы могли оставаться людьми — во всяком случае, те, кто сохранил стойкость и присутствие духа. Там мы могли свободно перемещаться хотя бы по территории лагеря и, объединяясь в небольшие кружки, в чем-то помогать друг другу. Здесь же масса людей была загнана в тесное ограниченное пространство. Здесь человеческая масса варилась в одном котле, который душил всякое человеческое побуждение. Здесь формировалась мрачная, темная, вялая и инертная душа массы, развернувшаяся во всей своей неприглядной красе. Этот отвратительный дух давил, рос, лишал воздуха. Рано утром нас выгоняли из дома. С нами обращались при этом как со стадом бессловесных скотов. Потом начиналось бесконечное, бессмысленное шествие безучастной серой массы вокруг массивного здания, бывшего нашим ночным убежищем. Вокруг каждого здания образовывалось серое кольцо, топтавшееся на путях, превращавших в безвольную массу некогда свободных людей. Теперь это был замкнутый круг, по которому покорно шли рабы. Да, это были круги, из которых было невозможно вырваться. Они, эти круги, казались жерновами гигантской мельницы. Да! Это и была сатанинская мельница, перемалывавшая наши души.

Вскоре мы столкнулись с явлением, которое начисто отсутствовало в Пацове и которое можно смело отнести к самым отвратительным и, как теперь говорят, позорным для любого немца фактам. Мы убедились, что среди нас нашлось очень много негодяев, готовых поднять плеть на собственных соотечественников. Предатели делали это ради лишнего куска хлеба, ради двойной порции супа. Этот сброд именовал себя лагерной полицией. Самые безвредные действия или любые, самые мелкие нарушения не имеющего никакого смысла «лагерного порядка» карались лишением хлеба или заключением в карцер, где пленных переставали кормить вообще. Стоило кому-нибудь сойти с вечного круга и отойти на лужайку, чтобы пару минут спокойно посидеть на солнце или в тени, как рядом тут же оказывался «полицейский», и наказание следовало неотвратимо: лишение хлеба на сутки. Если кто-то, исхитрившись, покидал свою колонну и присоединялся к другой, такой же, чтобы попытаться отыскать там старого товарища, с которым можно было бы поговорить по душам, и если такого смельчака обнаруживали, то его отправляли в карцер, где он несколько дней голодал. Это что еще больше увеличивало его и без того немалые страдания. Те, кто все это делал, были нашими соотечественниками! Не русские били и унижали нас. Не русские своими издевательствами доводили нас до отчаяния. Нет, это были немцы! Откуда взялись эти уроды? Разве не все мы в течение шести лет, проявляя небывалое боевое товарищество, противостояли всем силам ада? Куда подевалось фронтовое товарищество? Чтобы успокоиться, я говорил себе, что вся эта клика лагерных прихлебателей, горлопанов и бахвалов состояла из тыловых крыс, не принадлежавших фронтовому братству. Как иначе смогли бы мы сохранить спаянность и взаимовыручку перед лицом смерти? Но против воли в сознание закрадывалась страшная мысль: значит, существуют условия, в которых даже такое единство может дать трещину. Наш фронт был железным, и все знали об этом не понаслышке. И здесь, в лагере, стало видно, кто действительно был сделан из стали. Здесь же руководили и задавали тон люди совершенно иного сорта. Людей постепенно лишали основы жизненной силы, без которой слабеет дух. В человеке просыпается дикий зверь. Люди дичают быстро, один за другим. Эта структура начинает воспроизводить самое себя. То, что люди преодолевали в себе тысячи лет, снова взяло верх. В наших душах сохранились все ступени лестницы, по которой мы поднялись над животным царством, но теперь создались условия, в которых эта лестница грозила рухнуть. Голод оказался самой мощной силой! Словно гигантский кулак, голод мял и дробил несчастную человеческую массу. Людьми владело одно желание — получить еду, что-нибудь съесть, насытиться. В результате многие превратились в жестоких эгоистов, забывших о социальных связях и ответственности. Существовал ли вообще когда-нибудь нравственный закон в душах этих отвратительных эгоистичных мерзавцев? Этот вопрос не давал мне покоя.

Эти люди не ведали никаких моральных тормозов. Без зазрения совести наступали они на горло своим товарищам, если за это им обещали лишний кусок хлеба. Они переставали понимать разницу между своим и чужим. Даже суровая расправа не могла ничего в них исправить. Это меня ужасало. Конечно, в нелюдей превратилось меньшинство. Но разве это не страшно? И разве постыдное бессердечие не становится всеобщей болезнью?

Эту голодающую и страдающую массу людей мучили, кроме того, душевные переживания, связанные с оторванностью от родины, от всего, что было в жизни любимым и ценным. Мучила неизвестность о судьбах отцов и матерей, жен и детей, неизвестность относительно собственного будущего. Царил духовный застой. Остались лишь горестные раздумья и неутешительные мысли. Все ловили самые невероятные и разнообразные горячечные слухи и толки, которые с быстротой лесного пожара распространялись по лагерю. К этому прибавлялись все пороки однополой среды, которая угнетала даже нас, солдат, привыкших к подчиненному положению и казарменной жизни. Вынужденное существование в тесной близости с другими мужчинами, многие из которых никогда не знали женщин, создавало душную атмосферу отчуждения, которая еще больше угнетала людей. Я не буду описывать все эти переживания, в которых мешались реальность и фантазии, лишавшие людей остатков человечности. Одно это описание может занять тома руководств по психологии, оно не уместится в рамках моего повествования, поэтому я ограничусь описанием пережитых мной событий.

Время от времени даже там, в Немецком Броде, на мою долю выпала пара-другая счастливых минут. Все началось с того, что в соседнем бараке мне удалось разыскать Феликса. От него я узнал, где находятся Герд и Ганс. Людвиг жил в одном здании со мной, но мы состояли в разных отрядах и поэтому не могли общаться так часто, как нам бы этого хотелось. Правда, в определенные часы мы встречались и проводили в разговорах некоторое время. Это было как глоток чистого воздуха в этой удушливой атмосфере. Феликс сумел раздобыть у Фреймута, который тоже принадлежал нашему пацовскому кружку, том Шекспира, который теперь ходил по рукам. Пожертвовав третью хлебного рациона, я смог добыть книгу Теодора Кернера, чем смог хотя бы немного утолить духовный голод. Да, такая духовная пища была нам нужна, как воздух! Это чувствовали все! Нет нужды описывать, да у меня и не хватит на это слов, с каким пылом мы читали в уголке эти стихи и как они пробуждали наш дух! Именно тогда я понял, что искусство трогает нас даже тогда, когда мы становимся глухи к доводам рассудка. Разумеется, такие переживания доступны не каждому, но у кого в душе есть божественные струны, могут в любой момент их услышать. Мы черпали силы в стихах этого великого поэта. После этого мы снова могли спокойно говорить о вещах желанных, но пока недоступных.

В лагере между тем существовало и «искусство». Под открытым небом была сооружена сцена. Настоящая сцена из досок, приподнятая над землей. Могло показаться, что туда будут сгонять сотни заключенных и демонстрировать им выступление варьете. Но здесь все было не так, как в Пацове. Здесь актеров подбирало русское начальство. Здесь командовали и приказывали. Здесь осуществляли политическое влияние. Режиссер театра с гордостью называл себя коммунистом, по обе стороны сцены развевались красные флаги. Здесь мы впервые что-то услышали об антифашистах. Но пахло все это изрядной гнильцой, это была искусственно сконструированная система. Актеры носили длинные волосы и выглядели вполне упитанными. Они не скрывали, что не хотят иметь с нами ничего общего. Нет, это было не живое искусство Пацова, которое выросло из нашей внутренней потребности и не давало ни актерам, ни режиссерам никаких преимуществ. Но у нас отняли и это! На место подлинного искусства было поставлено очень сомнительное действо. Мне было очень приятно, что никто из моих друзей не стремился попасть на представления этих бесстыдных рабов, этих жалких паяцев. Конечно, мы могли бы при желании пробиться на эту сцену. Феликс был профессиональным режиссером. Людвиг и Ганс были настоящими актерами, Герд — помощником режиссера. Но никто из них не пожелал, как проститутка, играть на этой фальшивой сцене за кусок хлеба. В этом мы были единодушны. Дух нашего товарищества остался непоколебимым, но это стоило нам многих страданий.

Хочу вспомнить еще двух товарищей, которые сохранили верность самим себе и товарищам по оружие в то полное превратностей время. Они показали себя с наилучшей стороны, продемонстрировав, что истинная человечность не прививается образованием, но вырастает в душе из доброго нрава и здравого смысла. Я всегда буду помнить доброго Филиппа и Августа, клоуна из цирка Саразани. Филипп однажды вечером появился рядом со мной и объявил, что знает меня. Выяснилось, что мы с ним земляки. Он жил в том же городке, в котором я провел свою беззаботную юность. Он родился и вырос в том городе, где и я жил и развлекался, не имея ни малейшего представления о том, какой тяжелой может быть жизнь. Я снова вспомнил юность, она живо предстала перед моим внутренним взором, я мысленно перенесся в то счастливое время! Эти воспоминания на несколько часов скрасили убогую и страшную действительность, которая теперь нас окружала. Теперь рядом была одна живая душа, с которой я мог всласть поговорить о доме. Филипп знал о моей родине все. Он знал, где стояла церковь с высокой колокольней, знал все улицы и переулки нашего городка. Он знал все дорожки и тропинки в лесах и полях моего детства, и мы даже выяснили, что у нас есть общие знакомые. Так как мы находились в одном бараке, мы могли часто и подолгу общаться. Мне становится тепло на душе, когда я вспоминаю наши задушевные разговоры. Как хорошо умел ты рассказывать о своей жене, и кто, кроме меня, мог понять, как ты тоскуешь по родному дому и семье. Ты, Филипп, был одним из тех людей, которые помогли мне сохранить в то страшное время веру в людей. Именно ты однажды дал мне крохотный кусочек хлеба, который оторвал от своей пайки, когда я был готов прийти в отчаяние от голода. Я никогда не забуду тебя, Филипп.

Вторым задушевным другом стал Август, клоун. Он был небольшого роста, полноватый и ходил как ходят коверные клоуны по манежу. Редко приходилось мне встречать человека с таким неистощимым добродушием, с таким внутренним теплом. И ты, Август, остался верен своим внутренним убеждениям, и я люблю тебя, как любил немногих людей на свете. Помнишь ли те часы, когда ты рассказал мне всю свою жизнь, позволив мне заглянуть в самые потаенные уголки твоей души?

Это было вечером, когда мы с тобой сидели в углу, стараясь держаться подальше от напиравшего стада. Мы солидно говорили о всякой всячине, но вдруг в твоей груди словно открылись какие-то шлюзы, и ты начал рассказывать. Ты говорил и говорил, а я сидел рядом и молча слушал тебя. Я слушал, стараясь не пропустить ни слова. Ты, должно быть, почувствовал, что небритый твой собеседник ловит каждое твое слово, впитывая его, как губка. Ты родился в бедной семье. Настало время, когда тебе просто нечего было есть. Ты поступил на работу в деревенский цирк. Ты стал клоуном, скоморохом. Ты был снова сыт, у тебя появилась профессия. Вскоре ты познакомился со своей будущей женой — канатной плясуньей. Вы ушли из цирка и стали выступать самостоятельно. Перевозя свой нехитрый скарб на тележке, вы кочевали из деревни в деревню и давали веселые представления для крестьян. Сначала ты собирал свои гроши, а потом выступала твоя жена, и после каждого номера ты обходил зрителей со шляпой в руке. Иногда тебе сказочно везло. К концу представления у вас было достаточно денег, чтобы прожить на них весь следующий день. Я чувствовал, угадывал, что ты, Август, рассказывал мне о том времени, когда ты был счастлив. Ты много рассказывал и о своей жене. Как много открылось нам за час того разговора! Я и сегодня могу утверждать, что это и было счастье, ибо что такое счастье, как не бьющееся рядом верное и любящее сердце? Все, что меня сейчас окружает, — это пустая мишура. Истинная ценность жизни только в любви! Потом ты рассказал, что вам удалось подняться, что твоя жена стала выступать со своим номером в одном из лучших цирков. Пока она грациозно танцевала на канате, ты стоял на арене и угощал публику остротами. «Моя жена идет по дурной веревочке!» — в притворном страхе кричал ты публике, растянув до ушей размалеванный рот.

В этом месте своего рассказа ты весело, от души рассмеялся. Ты весь был в воспоминаниях. Как по-доброму, как искренне ты тогда смеялся!

Потом ты умолк, и между нами повисла тишина. Потом ты снова заговорил, но уже тихо и печально. Прошлое снова начало развертываться в твоей памяти. Твоя жена сорвалась с каната и сломала ногу. Теперь тебе пришлось работать за двоих. Наступили тяжелые времена. Но время милостиво, нужде пришел конец, когда тебя принял под свой купол большой цирк Саразани. Ты стал клоуном, получавшим надежную зарплату. Остряк, плут, шельма — забавная крошечная фигурка на краю манежа. Была уже глубокая ночь, когда ты закончил рассказ об этой части своей жизни. Потом ты снова замолчал, Август, и я понял, что мысленно ты вернулся в то время, когда ты каждый вечер забавлял падкую на зрелища публику своими смешными репризами и остротами. Что сейчас делает твоя жена, Август? Может быть, она снова танцует на проволоке, чтобы вам не было тяжело жить, когда ты наконец вернешься домой из долгого плена? Но разве это зависит от тебя?

Настал день, когда меня отправили в карцер.

В тот раз мне удалось проскользнуть в барак к Феликсу, и я пропустил время раздачи еды. Я слишком поздно вернулся на свое место. Мою порцию уже съели. Желудок громко урчал от голода. Я страшно расстроился, но ничего не мог поделать. Однако сидеть в бездействии я не мог и напустился на подонка старосту, бывшего штабс-фельдфебеля из ВВС. Это было невероятно глупо, но я потребовал свой суп. Я вспомнил о своих правах (как будто они у меня вообще были). Успокоиться я не мог. Я высказал ему в лицо все, что о нем думал, и закончил свою филиппику недвусмысленной цитатой из «Гётца фон Берлихингена». Нетрудно было предсказать, что последовало дальше: бессильная ярость, донос начальнику блока. Вскоре после этого меня схватили. Двое лагерных полицейских потащили меня к начальнику. Им усердно помогал староста отряда.

«Подлец!» — кричал я. Я мог бы многое ему сказать, но в ответ он заорал: «Заткнись!» Полицейские подняли свои дубинки. Произнеси я еще хоть одно слово, они бы просто меня избили. Только когда полицейские снова схватили и потащили меня, я начал понимать, что происходит. Что сказал этот пес? Что он сказал? Два дня и половина рациона! — вот что он сказал. Два дня и!.. Я отказывался верить своим ушам. Меня приговорили! Кто меня судил? Какой-то ничтожный негодяй. По его приказу меня волокли в темную дыру, где голод должен был внушить мне покорность!

И этот ублюдок, этот подонок староста отряда, гнусно усмехаясь, что-то хрюкал себе под нос.

Я лежал на голом бетонном полу без одеяла, без матраца и без хлеба. Рядом со мной лежали еще три товарища, угрюмо уставившись в стены и потолок. Мне дали время подумать над моим преступлением. За те два дня, что я провел в карцере, нас ни разу не вывели на улицу. Нужду мы справляли в поставленное в углу ведро, от которого шел нестерпимый смрад. Параша была переполнена нечистотами, и мы все время старались повернуться к ней спиной. Смотреть из окна было не на что, кроме как на опротивевшую нам дымовую трубу.

Среди нас был товарищ, которого посадили на пять суток без еды. Этого обер-лейтенанта посадили за тот же проступок, что и меня. Утром нам бросали три куска хлеба. Четвертого не давали. У одного из нас должен был язык отсохнуть от голода. Обер-лейтенант безучастно сидел у стены, когда мы вгрызались в хлеб. Мы давали ему по кусочку от своей пайки. Он трижды произносил «спасибо» и снова умолкал. Когда мы получали по полпорции супа, ему давали просто воду. Надо ли мне еще раз говорить о том, что это немцы посадили его и меня в этот вонючий подвал? Надо ли лишний раз будить в себе чувство стыда и гнева? Двое других, возможно, заслужили свое наказание, так как воровали еду у товарищей. Воровали осознанно, даже если учесть страшные условия, в которых мы все находились. Но мы, мы двое, какое преступление мы совершили? Только за то, что мы — с полным на то основанием — дали волю своим чувствам, эта бесчестная и бессовестная клика по собственному произволу на несколько дней заткнула нам рот. Мы должны были прочувствовать, что правом голоса здесь обладают только они одни. О, это презренное семя! Их стоило удушить, сунуть их мордами в вонючую парашу, чтобы они задохнулись в ее отвратительных испарениях! Во мне кипел гнев и страшное возмущение. Но я сумел собраться и взять себя в руки. Обстановка требовала осторожности. В карцере я приобрел ценный опыт и научился обуздывать свои чувства.

Когда через два дня я вышел из карцера, то не мог нарадоваться свежему воздуху.

Снова начались однообразные будни, я ел скудный паек, ходил строем вокруг здания и размышлял о том, что когда-нибудь все изменится к лучшему. Уже тогда я стал подумывать о побеге. Но выскользнуть незамеченным из лагеря было решительно невозможно. Всеобщее настроение было не в нашу пользу. В стране царила ненависть, ненависть, направленная против меня, против любого немца. Мало того, я был истощен, и на мне была немецкая военная форма. Кто даст мне еду? Я не смог бы пройти Чехию, если бы мне даже удалось бежать из лагеря. Нет, разум подсказывал, что бежать еще не время.

Но мысль о побеге прочно угнездилась в моей голове и с каждым днем все больше меня занимала. Я с нетерпением ждал каждого следующего дня.

Но надо отвлечься от бед и горестей того времени и рассказать пару веселых историй из жизни пленных в Немецком Броде. Речь пойдет о мальчишеских выходках. Слева от меня на нарах спал товарищ из Верхней Силезии, отличный парень. Это был старый, проверенный кадр. Война изрядно потрепала его; он участвовал во множестве боев, был трижды ранен. Настоящий фронтовик в полном смысле этого слова. В один прекрасный день лагерной администрации потребовались двадцать человек для уборки главной дороги лагеря. Мы с ним попали в число отобранных для этого пленных. Нам достался участок возле гауптвахты. И что же мы там увидели? Маленький огороженный садик, где росли фруктовые деревья, манившие своими спелыми круглыми плодами. Мы заметили его одновременно. Потом мы сразу посмотрели друг на друга. В наших головах промелькнула в тот момент одна и та же мысль. Слова были не нужны. Мы задумались, прикидывая, что можно сделать. Но это была чистая игра ума. Вывод напрашивался сам собой: надо придумать что-то необычное. Ясно, что садик находится слишком близко от русской охраны, к тому же вокруг этого райского садика лагерные полицейские поставили ограждение. Кроме того, надо было незаметно для охраны выскользнуть из нашего охраняемого блока. Но вдруг нам повезет! Вдруг повезет! Что за крепость перед нами? Как нам полакомиться плодами? Мы же сможем — в кои-то веки — наесться досыта! Прекрасными, сочными плодами, которых мы так давно были лишены! Да! Сегодня ночью надо сделать попытку! Уже сегодня ночью!

Вечером того дня мы не спали. Мы бодрствовали, едва удерживаясь в ожидании самого безопасного часа. Было, наверное, около часа ночи, когда мы незаметно покинули здание. В призрачном свете луны мы пересекли дорогу. Мы ловко обошли все препятствия и без помех добрались до сада. Здесь уже потребовалась предельная осторожность. Русские патрули ходили совсем рядом, а колючая проволока, проходившая в непосредственной близости от садика, была ярко освещена. Но голод упрямо гнал нас вперед. Мы поставили на карту все. И что же? Скоро мы, как ночные призраки, уже повисли на ветвях самой высокой сливы. Мы с невероятной жадностью принялись есть, или, лучше сказать, жрать. Мы напряженно, а точнее, с презрением смотрели на зевающих русских солдат, стоявших у лагерной ограды в пятнадцати метрах от нас и не догадывавшихся о том, что у них под носом двое немецких военнопленных едят сливы их командира. Насытившись, мы набили сливами штанины и карманы форменных галифе и снова скользнули во тьму. Вскоре мы незамеченными вернулись в наше человеческое стойло. Добычу мы положили в мешок, который каким-то чудом сумел сохранить силезец. Этой ночью мы спали как убитые. Утром, однако, наши ближайшие соседи знали о нашей вылазке, но зависть быстро улеглась — добыча была очень велика! Свою долю получили все, посвященные в эту тайну.

Первый опыт оказался удачным!

С того времени мы стали совершать набеги на сад каждую ночь. Они вошли в привычку; мы осмелели, в наших действиях появилась даже дерзость. Сначала мы обчистили все сливы, потом яблони. Каждый раз мы подходили к русским постам на один-два метра ближе. Однако нашим наивысшим достижением стал сбор сочных груш с дерева, которое росло прямо у поста и крона которого была наполовину освещена фонарем ограды. Мы разулись. Ловко и бесшумно мы медленно поползли по земле в тени дерева. Мы ползли осторожно, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Мы внимательно следили за действиями русского солдата, и, когда он, повернувшись к нам спиной, отошел на несколько метров, мой спутник встал, я забрался к нему на плечи и принялся усердно рвать сочные, такие желанные плоды. Как только охранник поворачивался, я тотчас снова прятался в темноту, прежде чем он успевал меня заметить. Эта игра продолжалась до тех пор, пока мы не набрали столько груш, сколько смогли унести. Отступление в блок прошло без сучка и задоринки.

Через восемь дней мы заметили, что сад стали охранять строже, чем обычно. Нам пришлось отступить несолоно хлебавши. С той ночи нам пришлось прекратить вылазки. Очевидно, комендант хотел сам есть фрукты, а кто-то весьма успешно делал это вместо него. Но восемь дней мы были сыты, а это для нас очень много значило. К тому же мы испытывали радость оттого, что смогли хоть что-то безнаказанно украсть у русских. Правда, когда я сегодня вспоминаю об этом, по моей спине пробегает холодок. Сколько наших товарищей было застрелено русскими только за то, что они посмели слишком близко подойти к проволоке. Но пленных гнал к проволоке голод, который в наших условиях был отнюдь не пустяковой мелочью.

В один прекрасный день среди пленных возникло небывалое волнение. Немецкие лагерные врачи объявили о предстоящем медосмотре. Видимо, лагерной администрации надо было найти стариков, отсортировать слабых и больных. Среди нас с новой силой вспыхнула надежда. Пошли невероятные слухи, начались самые разнообразные толки о том, что это признак скорого освобождения! Наконец-то все прояснилось! Стариков и больных, конечно, освободят в первую очередь! Это справедливо и правильно. Остальные, которых большинство, вскоре последуют за ними. Ура, ура! (Кто думал тогда по-другому?) Ни у кого не было ни малейших сомнений!

О, безграничная людская простота! О, человек, ты видишь все вещи в желательном для себя свете, не воспринимая доводов разума. Но я не делаю исключения и для себя. Я тоже подпал под влияние массы и пребывал в прискорбном заблуждении, даже садясь в битком набитый товарный вагон, который покатился не на запад, а на восток. Если и в самом деле нескольким больным товарищам посчастливилось уехать из Немецкого Брода на родину, то я от души желаю им счастья и радуюсь тому, что хотя бы частица мечты воплотилась в явь.

Основную массу пленных, однако, погрузили в вагоны, и многочисленные эшелоны повезли нас навстречу неизвестности. Но даже и там находились люди, твердо убежденные в том, что нас везут в Германию. Но жизнь очень скоро избавила их от иллюзий.

Я оказался в числе сорока шести человек, которых запихнули на соломенные жесткие тюфяки в вагон для скота. Лечь могли не все. Некоторым приходилось стоять. Для сна мы по очереди менялись местами. Плащ-палатки и одеяла, из которых мы пытались делать импровизированные гамаки, не решили проблему. Теснота была ужасающая, страшная и угнетающая. Любое перемещение было страшно мучительным, мы постоянно наступали друг на друга. Свежий воздух почти не поступал через два крошечных зарешеченных оконца. Мы думали, что задохнемся. Как только мы все это выдержали? Ржавая труба, вделанная в пол вагона, служила нам туалетом, которым надо было еще уметь пользоваться. К сожалению, через эту трубу было невозможно одновременно справить и большую и малую нужду. Эту неприятность мы обходили с помощью пустых консервных банок. Но нашелся ли хоть один человек, который ради всеобщего блага был готов поделиться с другими своей жестянкой? Ни в коем случае. Но банки воровали, и счастливый обладатель банки мог наутро стать самым несчастным нищим. Днем мы по большей части стояли, стараясь протиснуться к зарешеченным окошкам, чтобы взглянуть на божий свет и, самое главное, попытаться определить, куда мы едем. Выяснить общее направление было нетрудно. Сначала мы ехали на восток, проехали Братиславу, а потом повернули на юг, и в этом направлении мы — с долгими остановками — продолжали ехать много дней.

Дни шли за днями. Безучастные, погруженные в невеселые мысли, мы лежали, сидели и стояли в темном душном вагоне. Сквозь узкие решетчатые окна перед нами открывался вид на чужой, залитый солнцем мирный пейзаж. Отношение людей, смотревших на нас, будило не самые приятные чувства. Когда мы останавливались на какой-нибудь станции, в вагоне начиналась настоящая свалка. Каждый хотел просунуть нос сквозь решетку, чтобы оживить дух, подавленный пребыванием в запертом опостылевшем вагоне. Мы видели, что происходило на воле: люди свободно расхаживали по перрону взад и вперед, курили сигареты и весело разговаривали друг с другом. Мы живо представляли себе, что они в любой момент, если захотят, могут поесть, а если в данный момент есть было нечего, то могли постучаться к другу и напроситься на обед. Мало того, мы видели на перронах девушек! Здоровых сильных девушек. Они обладали такой притягательностью, что мы буквально прилипали к решеткам. Мы следили за каждым движением девушек. Мы пожирали их глазами. Когда мы видели такое в последний раз? Ха! Место у решетки в такие моменты мгновенно взлетало в цене. Это зрелище было живительным лучом для наших истосковавшихся душ. Но поезд с человеческим стадом неизменно трогался с места и катился дальше. Скрипели оси, скрежетали буксы, и поезд отходил от станции, чтобы потом сутки простоять в каком-нибудь тупике. Распаленная фантазия облегчалась парой непристойностей, а потом все успокаивались и мир погружался в прежний тоскливый сумрак. В полдень и в шесть часов вечера охрана отодвигала засовы и открывала тяжелые раздвижные двери, и двое дежурных с большими баками выходили на улицу, чтобы у вагона с кухней налить в баки перловый суп. После этого обитателям вагона разливали воду — это был момент, которого все ждали с нетерпением всю ночь. Кроме того, пленным давали по куску хлеба, и если была такая возможность, то один из пленных в сопровождении русского конвоира шел к колонке и приносил оттуда в вагон ведро с водой.

Однажды очередь дошла и до меня. Естественно, каждый мечтал о том, чтобы снова оказаться на вольном воздухе, под синим небом, вдохнуть полной грудью и проследить за полетом птиц в небесах. Мне особенно повезло: после того как из каждого вагона вылезла бледная тень с жестяным ведром в руке, русский пересчитал нас и повел к ближайшей деревенской усадьбе. Воду мы брали из старинного колодца с журавлем. Колодезный журавль то поднимался вверх, то опускался вниз, а мы как завороженные следили за его движениями. Венгерский крестьянин, хозяин дома, был во дворе вместе с нами. Может быть, он проникся жалостью к нам, может быть, его сын был в таком же положении, как мы, но в любом случае он, невзирая на присутствие русского солдата, позаботился о нас, поставив перед нами большую корзину с морковью. Мы бросились к корзине и в мгновение ока опустошили ее. Тогда я возблагодарил судьбу с тем, чтобы позже проклясть ее за этот счастливый случай. Оголодавший, падкий на любую жратву, я тут же набил желудок морковью. Морковь, морковь! Это было подлинное наслаждение. Это было великолепно, это было ново, это было так не похоже на ту преисподнюю, из которой я только что выбрался на свет божий. Я дрожал от возбуждения и боялся лишь одного — что это скоро кончится. Я жрал, жрал и жрал. Много, очень много, еще больше. Какое невероятное, какое полное насыщение! Морковь! Морковь! Сочная, хрустящая, красная плоть! Я почти лишился рассудка. Меня толкала какая-то непреодолимая первобытная сила. Я с лихвой поплатился за это наслаждение. Всего через час у меня начался неудержимый понос, от которого мне некуда было деться. Я не могу больше об этом писать. Я сразу начинаю чувствовать во рту вкус моркови, и меня охватывает иррациональный страх. И это всего лишь от одного воспоминания! Всякий легко поймет, какие муки я испытал в нашем бедственном положении. Не знаю, как мне удалось это пережить, честное слово, не знаю. Днем было еще терпимо, так как мы привыкли ко всему. Но ночью, ночью! Это было поистине ужасно. Мне приходилось каждый раз пробираться к трубе, переступая через тела спящих товарищей. На меня орали, меня проклинали, громко желали, чтобы я издох, что до раздачи очередного супа меня просто выкинут из вагона. Был ли я первым? Я ничего не ел два дня, пытаясь излечиться голодом. Моему соседу здорово повезло, потому что моя порция похлебки доставалась ему, но мне голод нисколько не помог. Мои кишки не желали смиряться. «Иди к трубе! — властно приказывал он. — Там твое место». Да, да! Я хочу быть у трубы. Бледный и изможденный, я, как крыса, улегся возле самой клоаки. Сорок пять человек с утра до ночи справляли передо мной свою нужду. Рядом текла моча. Бесконечная вонь испражнений. Но к чему описывать эту безрадостную картину? Я купался в поту, меня тошнило от самого себя и от всего остального мира. Временами я проводил ладонью по своей стриженой голове, корчил гримасу и спрашивал себя: человек ли я? Так прошло несколько недель. Мое состояние улучшалось очень медленно. Однажды ночью в вагоне раздался грохот. Какой-то пьяный русский вставил в зарешеченное окно ствол винтовки и нажал на спуск. Напротив окна в гамаке спал один из наших товарищей. Пуля попала ему в голову. Он умер мгновенно. Никто ничего не сказал. Однажды из вагона умудрились сбежать двое отчаянных — это выяснилось при пересчете. Тогда из несчастного вагона вывели на пути пятерых первых попавшихся пленных. Я не хотел слышать выстрелы, но я их слышал. Никто из нас не сказал ни слова. Стояла мертвая тишина. Я закрыл глаза. В мозгу вертелась одна неотвязная мысль: «Что они сейчас делают с трупами? Что они сейчас делают с трупами?» О том, кого такие же выстрелы могли сразить в Германии, я старался не думать…

Так текло время, о котором нельзя было сказать, что оно было начисто лишено волнующих событий, но, несмотря на это, оно отличалось мрачной и изматывающей монотонностью, душившей нас ритмичным стуком вагонных колес и чем дальше, тем больше отнимавшей то, что в конечном счете и составляет нашу суть, — человечность. Но все наши чувства притупились. Никого не волновали расстрелы, никого не волновала чужая смерть. Мы были опустошены, наши чувства одеревенели, движения души и понятия о нравственности были нам уже неведомы. В таком состоянии люди начинают бредить. В этом состоянии сдают уставшие и надорванные нервы. Переживания перестали доходить до сознания, но, несмотря на это, в душе каждого тлел вулкан.

Однажды в вагоне началась суматоха. Какой-то румын пробрался к вагону и на ломаном немецком языке спросил, не хочет ли кто-нибудь поменять вещи на хлеб. Хлеб! Это слово заставило нас встрепенуться. Вскоре через решетку начались обстоятельные переговоры. У кого-то чудом сохранилось золотое кольцо. Кто-то сумел спрятать авторучку. Эти вещи долго ждали своего часа и вот теперь приобрели невероятную важность. Они стали волшебными палочками, а магическим словом — слово «хлеб». Но как просунуть хлеб сквозь узкие щели между прутьями решетки? Способ был найден мгновенно: надо протащить хлеб сквозь трубу, возле которой я по-прежнему лежал. Вскоре люди принялись проворно протаскивать куски желанного хлеба через сортирную трубу. Счастливые претенденты выстроились в очередь. Остальные смотрели на них с нескрываемой завистью.

Поезд тронулся и пополз дальше. В вагоне стало холоднее, мы ехали теперь по горам. Находились мы где-то в Центральной Румынии. Куда нас повезут дальше? На Украину? Или намного дальше — во внутренние области России, в Сибирь? Куда? Куда?! Временами в глазах одних мелькал страх, неприкрытый страх. Другие продолжали смотреть на мир безучастными потухшими глазами. В Фокшанах поезд остановился, и мы, валясь с ног от истощения, покинули наконец опостылевший вонючий вагон. Мы пробыли в нем четыре недели. Четыре недели провели мы в невообразимой тесноте в темном смрадном вагоне. Это мучение, это отчаяние остались позади. Мы полной грудью вдыхали чистый воздух и жмурились, как звери, вылезшие из темной норы на солнечный свет. Три товарища из нашего вагона не смогли встать — они заболели в пути и теперь остались ждать, когда их заберут. Широкие двери вагонов были открыты. Они зияли, как адские пасти, наконец выплюнувшие нас…

Сколько человек умерло в дороге? Этого я не знаю…

Снова огромная кишка изможденных, исхудавших и грязных немецких солдат двинулась к новой цели — к колючей проволоке, голоду и бедствиям. Идти нам предстояло всего два километра, но мы тащились по дороге очень долго, поддерживая друг друга под руки, — это было больше похоже на шествие мертвецов, чем на марш колонны живых немецких солдат. По пути многие окончательно теряли силы и падали, оставаясь лежать. Позже этих несчастных побросали в телегу и повезли вслед за остальными. Очень скоро мы снова оказались за колючей проволокой. Над новым лагерем господствовала вышка с пулеметом, откуда можно было контролировать каждый наш шаг. Я мог бы здесь описать множество мук и сцен бесчеловечных издевательств, которые начались сразу после нашего прибытия. Но мы теперь были на положении бессловесных скотов. С нами можно было делать все что угодно. Я поспешу дальше, не останавливаясь на воспоминаниях об этом глубочайшем унижении. Боюсь, что эти воспоминания, словно фурии, набросятся на меня и, испытывая сатанинскую радость, снова затащат меня в круг своих мучеников. Как, например, рассказать о том, что по прибытии нас построили и спросили, кто болен. Откликнулись сотни человек, страдавших мучительным поносом. Я оказался в числе этих несчастных. Нас построили и приказали в доказательство правдивости снять штаны. Потом за спиной каждого из нас появились нелюди в образе лагерных полицейских. Эти негодяи с издевкой осмотрели нас и заявили, что мы, должно быть, сошли с ума, так как они не видят следов крови. Тех, кто не вернулся после этого в общую толпу, из которой они вышли, надеясь на смягчение условий, немилосердно били. Каждый полицейский неизменно имел при себе дубинку или палку. Тех же, кто не мог сойти с места, отправляли в лагерный «лазарет», о котором мне придется рассказать позже. Что можно сказать и о том, как нас раздели едва ли не догола и отняли все, что еще каким-то чудом мы сумели сохранить, несмотря ни на что? Нет, я не стану подробно рассказывать об этом позоре. Не хочу я говорить и о товарищах, которые не смогли из-за слабости духа и растерянности противостоять этому кошмару: немцы стали подручными наших врагов! Немцы грабили нас! Немцы били нас палками по спине! Для того чтобы устоять, требовалось сохранить ядро души. Как иначе можно было все это вынести? Но в глубинах моего сознания все яснее выкристаллизовывалась мысль о том, что мы должны были проиграть эту войну.

Не требуется никакого литературного мастерства для того, чтобы описать наш новый лагерь. Это была сплошная колючая проволока и множество бараков, оставшихся здесь со времен Первой мировой войны. Старые, полусгнившие деревянные перегородки. Была здесь и кухня, которую день и ночь охраняли лагерные полицейские. Да, чуть не забыл, администрация организовала здесь и «культурную группу». Люди из этой группы называли себя антифашистами и жили отдельно от остальной массы пленных в несравненно лучших условиях, в отремонтированных бараках, увешанных портретами великих русских, а над крыльцом висел плакат, извещавший нас о том, что обитатели этого барака борются за распространение великой советской культуры.

Всю ночь мы проходили санобработку, избавляясь от насекомых. В невероятной тесноте, под ругань и пинки охраны, мы торопливо снимали одежду и засовывали ее в автоклав. Потом нас погнали в другое место, где у стены сидели какие-то тени, вооруженные ножницами и примитивными бритвами. Здесь скопилась масса голых вонючих, грязных людей. Очередь толчками продвигалась вперед. Нам сбрили волосы на голове и на лобке. После этой процедуры нас загнали в большое помещение, где велели мыться из тазов и шаек, но не дали ни мыла, ни полотенец. Потом мы мокрые и голые стояли целый час в предбаннике и при этом нещадно мерзли. Потом в толпе началась беспорядочная суета. Пронесся слух, что из автоклава доставили нашу сваленную в кучу одежду. Все принялись разыскивать свои вещи. Кто-то остался без штанов, кто-то без гимнастерки. Стоял невообразимый гвалт. Потом охрана открыла двери и выгнала нас на улицу. В баню загнали следующую партию. Мы продолжали ждать на улице, окруженные проклятыми полицейскими, которые внимательно следили за тем, чтобы никто не выходил из толпы. Мы устали до смерти, но вели себя очень беспокойно. Наконец, под утро, все прибывшие прошли санобработку, и нас погнали туда, куда мы уже давно мечтали попасть, — на кухню. Перед палаткой стояли два больших котла. Мы выстроились в очередь к ним. По рядам прокатилось волнение. Пронесся слух о том, что каждому достанется лишь по половине консервной банки супа. К тому же суп был такой жидкий, что его можно было проглотить не жуя, так как жевать в нем было просто нечего. Это было ужасно, мы просто не верили своим ушам, но все пришли в волнение. Действительно, когда подошла наша очередь, мы убедились, что это истинная правда. Слух подтвердился. Он относился к той категории слухов, которые всегда подтверждаются, хотя поначалу их все оспаривают. Но доказательства были налицо, и естественной реакцией на голодный паек стали злоба и раздражение, взаимные упреки, ссоры и драки. Люди теряли контроль над собой, и самая безвредная гримаса казалась коварной ухмылкой дьявола. Правда, в тот день мы были настолько измотаны, что искры гнева скоро потухли сами собой. Мы без сил попадали на землю между бараками.

Устав после изнурительного марша и бессонной ночи, мы уснули как убитые.

В полдень нам дали хлеб. Мы вгрызались в него, как звери, и жевали, извиваясь, как одержимые.

Хлеб! Если бы вы только знали, что означает это слово.

Хлеб! Что вы знаете о тяжелейших муках и наивысшем счастье? Что вы знаете о дневных грезах и ночных сновидениях изнемогающего от голода человека? Что вы знаете о крике отчаяния и о чавкающей радости, охватывающей его, когда вожделенный хлеб наконец оказывается у него в руках? Как могу я описать здесь это ощущение первобытного счастья? Что значил для нас почерневший край плохо пропеченного куска теста? Это была плоть Спасителя, благословенный плод неба и земли!

Я пережил это, эта память живет во мне и никогда меня не покинет… Теперь я точно знаю, что происходит с любой тварью — можете назвать любую, — когда ее лишают еды. Будь это живущая в подвале крыса или тощая уличная собака, которая, жалобно скуля, бродит по городу. Они должны искать и вынюхивать, они должны найти то, что утишит их беспокойство. Они заглядывают во все щели и дыры, они не замечают крови, которая выступает из их раненых лап, они способны думать только о жратве, о том, что может унять их голод. Это влечение непреодолимо, это лишение, которое не может вынести никто и никогда! Оказалось, что в этом лагере в Фокшанах голод был частью дьявольского плана, призванного окончательно расшатать все нравственные устои, вызвать отвращение к человечности. И снова зерна отделялись от плевел. Судьба просеивала людей через очень мелкое сито. Помыслы всех пленных вращались только и исключительно вокруг еды. Все охотились за хлебом. Об этом я расскажу позже. Сейчас же я опишу, как закончился тот день.

Вечером нас загнали в бараки. Здесь была уже не теснота, а нечто гораздо худшее. В бараке должны были разместиться семьсот человек, и если обстановку в Немецком Броде я сравнивал с муравейником, то ситуацию в Фокшанах можно сравнить разве что с селедкой, запрессованной в бочки, с комом шевелящейся биомассы, предназначенной в пищу злому демону. Внутри дощатого барака были установлены трехъярусные нары. Между ними оставалось пространство лишь для двух узких проходов. Люди лежали на этих нарах, тесно прижавшись друг к другу. Лежать на спине было совершенно невозможно. Лежать можно было только на боку, причем только на каком-то одном, на который ты лег, укладываясь спать. Люди спали и на полу, и если кто-то вдруг испытывал ночью потребность пойти в туалет, а таких желающих всегда находилось предостаточно, то поход в нужник превращался в сложный акробатический этюд в полной темноте. Исполнять его приходилось, переступая через тела и головы. Всю ночь не смолкали ругательства и проклятия тех, на кого нечаянно наступили. Запах пота и вонь испражнений душили нас всю ночь, и все мечтали о скорейшем наступлении утра, которое сулило свежий воздух, пайку хлеба и порцию супа. Это была единственная владевшая нами мысль, а все остальное, теплившееся в душе каждого из нас, день ото дня пряталось все глубже и все больше и больше тускнело. Редко и как будто из недостижимого далека меня иногда пронизывали краткие воспоминания о том мире, который стал для меня чужим и непонятным. Наши чувства, наша нравственность гнили и плесневели. Гнилым было всякое наше душевное движение, порок и нечистота проникали во все наши мысли.

Но и здесь блеснул луч света!

В толпе пленных я нашел Герда. Его доставили в Фокшаны следующим транспортом через два дня после нас. Мы, как дети, радовались встрече. После долгих переговоров и просьб нам удалось определиться в одну команду. Теперь у меня был друг, с которым можно было доверительно, по душам поговорить. Отныне мне стало легче терпеть лагерные невзгоды. Но как же ужасно ты выглядел, Герд! Как же изменило тебя это страшное время! Ты стал слабым, ты исхудал, и я с ужасом гадал, что готовит тебе судьба. И где Феликс? Где Ганс? Он попрощался с нами еще в Немецком Броде. Он оказался в числе тех немногих, кому, может быть, посчастливилось отправиться на родину. Но кто мог точно это знать? Не обманывались ли мы, веря, вопреки нашему печальному опыту, этим радостным слухам? Разве не слышали мы разговоры о том, что те, кому мы завидовали, просто раньше нас уже побывали в Фокшанах? Может быть, они теперь были дальше от родины, чем мы? Кто это знал? Кто мог на это надеяться? Феликс точно был уже где-то в России. Его увезли предыдущим транспортом, и он точно был в Фокшанах. Дальше следы его терялись. Нас тоже ожидал дальний путь, но милостивой судьбе было угодно на время оставить нас здесь, дав короткую передышку перед отправлением в страну, перед которой наши изголодавшиеся души испытывали неизъяснимый страх.

В этом месте я сделал перерыв на несколько недель. Я просто физически не мог продолжать рассказ. Каждый раз, когда я брал в руки карандаш, чтобы продолжить свое повествование, мне отказывало мышление, словно защищая меня от страшных оживающих воспоминаний. Я сдался и решил переждать, чтобы успокоиться. То, что побуждает меня теперь писать дальше, можно выразить кратко: прошло уже много времени с тех пор, как я снова стал свободным человеком. Это великое счастье вернуло мне уверенность в себе. Теперь свобода не кажется мне даром, который я поначалу ежедневно получал, просыпаясь по утрам. Теперь она уже не опьяняет меня, не кажется неизъяснимым блаженством. Свобода здесь, она естественна, как воздух, которым я дышу. И все же это осталось! Осталось! Сегодня среди равнодушно идущих мимо прохожих я встретил двух изможденных оборванцев. Они шли шатаясь, как тяжелобольные. Вокруг пояса каждого из них была повязана веревка, на которой болталась консервная банка. И их лица! Их лица! Где я? Бедность, голод, беда, горе — все это неожиданно снова возникло здесь! Я застыл на месте и провел рукой по животу. Ах! Зачем я здесь стою? Почему я прижал руку к животу? Ах! Зачем я это делаю? Я кусаю себя за палец, поворачиваюсь и бегу. Я хватаю этих людей за рукава и что-то им говорю. Да, оказалось, что это мои товарищи по несчастью. Да! Эти двое вырвались из того же ада и теперь, полные беспокойства и тревоги, бредут к своему отчему дому. О, мои любимые верные товарищи, как горячо приветствую я вас на родине. Мое сердце обливается кровью при виде вас и от ваших рассказов. Больные и изможденные, возвращаетесь вы с Урала и из Сибири. Многие умерли в пути, и сколько еще вас осталось в России, чтобы страдать и бедствовать в шахтах и каменоломнях! Не говоря ни слова, я жму вам руки. Я возвращаюсь домой, потому что уже не могу сегодня ничего делать. Я падаю на кровать, раскидываю руки и погружаюсь в блаженное, ни с чем не сравнимое ощущение свободы. Свободы, по которой я столько времени томился, на которую столько времени надеялся и которую наконец обрел!

Какими ничтожными показались мне повседневные заботы и мелочи, которые, надуваясь, омрачают наши дни своими детскими претензиями. Эти мелочи на сегодня повержены, и, чувствуя себя победителем, я пытаюсь прозреть то время, которое потребует чего-то большего, чем нелепые вздохи и пустая болтовня.

Муки Фокшан окутывали меня черным ужасом, и, несмотря на то что я понимаю, что мне никогда не удастся описать их словами, я все же продолжу свой рассказ.

Он по-прежнему стоит у меня перед глазами, этот лагерь с его бесчисленными кривыми суковатыми столбами, обвитыми бесконечными кольцами колючей проволоки. Какое безрадостное зрелище представало перед нашим взором каждое утро, каждый вечер, когда красное солнце плакало над горизонтом. Я помню, как фиолетовые тени, выступая из тумана, изливались на землю, суля ночной отдых проклятым пленникам. Так, слушай, читатель, что я буду рассказывать тебе своими беспомощными словами о той страшной и горестной жизни.

С жестяными банками в руках все были заняты исключительно тем, что высматривали и вынюхивали, где бы найти еду. Все шныряли возле кухни, переворачивали помойные бачки, рылись в остатках. Где бы найти съестное, где оно может лежать? Какие-нибудь остатки, помои, кочерыжки, обрубки. Мы же люди, можешь подумать ты, но мы не гнушались рыться в отвратительной грязи, если подозревали, что под ней находится что-нибудь съедобное. При этом еще надо было соблюдать предельную осторожность: весь лагерь был опутан колючей проволокой, делившей его на участки. Каждый из них бдительно охранялся полицейскими, этим презренным сбродом! Предателями и преступниками. Горе было тому, кого застигали за поисками. Запрещено было практически все. Запрещено было пользоваться чужим туалетом, запрещено было глотнуть у колодца каплю воды. Не разрешалось ничего. Наше пространство было ограничено до немыслимого минимума. Герда уже в первые дни избили кнутом только за то, что он зашел на чужой участок.

Вскоре я узнал, что хлеб в лагерь привозили на тележках из расположенной неподалеку лагерной пекарни. Каждый день я терпеливо ждал, когда меня назначат в команду, перевозившую эти тележки. Моим верным спутником на этот раз был Франц, воспитывавшийся в католической семье. В самом деле, настал день, когда немилосердная фортуна повернулась наконец лицом к терпеливым беднягам и вознаградила нас по-королевски. Мы попали в команду! Мы получили хлеб! Большие, горячие, невероятно пахнувшие буханки хлеба!

Под бдительной охраной мы вошли на территорию склада пекарни. Какое незабываемое зрелище открылось нашим глазам! Совершенно подавленные и растерянные, стояли мы перед полками, заваленными несравненным великолепием. Нет, это было… это было… да, в самом деле, что же это было? Неописуемо! Мой желудок! Ах, мой желудок! Он заговорил со мной громким командным голосом. Это было поразительно. Я видел только хлеб, но мой желудок тотчас принялся работать. Он начал выделять сок, не дождавшись, когда в его зияющую пустоту что-нибудь положат. Мне стало так больно, что пришлось согнуться и прижать кулак к животу, но отвести глаза от хлеба я не смог. Франц ткнул меня в бок, и я с трудом выпрямился. Я слышал голоса, кто-то называл числа, но я был словно одержимым, сознание мое помрачилось от какого-то странного отупения — я потерял способность ясно мыслить. Началась погрузка хлеба. Франц снова толкнул меня в бок, но я продолжал, не отрываясь, смотреть на хлеб. От него шел такой аромат, что я непроизвольно начал жевать. Я жевал, жевал и жевал… Жевал запах. Вдруг мне в руку сунули буханку хлеба. Мы выстроились и принялись передавать хлеб по цепочке. Вскоре руки у меня были в муке, но к ним не прилипло ни кусочка.

Франц — эта продувная бестия, хитрый католический священник — ясности ума не потерял. Он был одет в большую, не по размеру, шинель, которая спасала его во все времена года. Он кутался в нее, как в просторную сутану. Эта шинель больше походила на накидку колдуна. Франц постепенно оказался в опасной близости от полок. Ага! — подумал я и перестал жевать. Ага! — еще раз подумал я и наконец пришел в себя. Я до сих пор явственно вижу, как ты озорно подмигиваешь мне, Франц. У тебя словно прибавилось сил, с такой скоростью покатил ты в лагерь тяжело нагруженную тележку. Никто не пострадал от этой смелой выходки, ибо то, что ты взял на складе, было надежно спрятано под просторной шинелью, а в тележке лежало ровно столько буханок, сколько мы должны были увезти. Но увы и ах! Фор туна, спохватившись, снова повернулась к нам спиной. В конце пути нам, как оказалось, предстоял обыск. Франц, мой дорогой друг, был разоблачен. Возмущению охраны не было границ! Тяжкие обвинения, ругань! Один лишь кошачий инстинкт, приобретенный за время плена, позволил Францу незаметно ретироваться вместе с его просторной шинелью. На том месте, где он только что стоял, осталось только его дыхание, пахнувшее голодом — реальным голодом. Пахло требухой и бедностью. Позже я отыскал Франца в лагере. Он был подавлен и страшно расстроен. Слишком рано мы начали радоваться. Напрасно, абсолютно напрасно ждали мы, словно в засаде, этого шанса. Мы мечтали о хлебе, и мечта стала явью, но явь ускользнула от нас. От мечты осталась только боль.

День за днем мы продолжали рыскать по лагерю. С каждым днем мы обучались все новым и новым уловкам и хитростям, овладевали искусством уклоняться от встречи с лагерными полицейскими. Мы заметили, куда повара выбрасывают кости сваренных лошадей. Мы стали регулярно, соблюдая предельную осторожность, наведываться в эти места. Мы камнями дробили кости и высасывали из них мозг. О, какое изысканное это было блюдо! При этом мы воображали, что питаем свои исхудавшие тела столь необходимым ему жиром. Мы стали псами, волками. Мы глодали вываренные кости, громко чавкая и издавая утробные урчащие звуки. Боль и голод — вот что заставляло нас с упоением вгрызаться в отвратительные кости. Наверное, если бы мы умели, то мы бы шипели, рычали над костями, ложились на них и разгрызали зубами.

Франц стал моим неразлучным спутником на этой охоте. Когда наступила зима и дни стали совсем короткими, мы придумали новую тактику — присоединяться к чужим отрядам по утрам, когда суп раздавали еще в темноте. Несмотря на пересчет и на бдительность полицейских, нам удавалось таким способом удваивать порции супа. Обычно мы не спали всю вторую половину ночи, чтобы, не дай бог, не пропустить первую очередь на раздачу. Время от времени мы выскальзывали из барака, и я по звездам определял, долго ли еще оставалось ждать. Когда же время приближалось, мы начинали свою рискованную игру. Обычно мы стояли в чужой очереди около часа, каждую минуту готовые к тому, что нас вот-вот обнаружат и схватят. Мы мерзли до дрожи, до озноба, но, как нам казалось, награда стоила того. Награда — дополнительная банка капустного супа. Покончив с этой порцией, мы становились во вторую, уже нашу «родную» очередь. Днем мы с Францем тоже, как правило, держались вместе. Он присоединился к нам с Гердом, став третьим в нашей тесной компании. Между нами было много общего, того, чего я никогда не смогу забыть. Я вспоминаю тот вечер, когда мы вместе стояли на улице, прислонившись к стене барака, и делились мыслями, отвлекавшими нас от всех наших горестей и бед. Поводом стала ночь, звезды которой стояли в начале всех рождений и смертей. Эти звезды смотрели на нас, когда мы были детьми, они смотрели на нас в плену, и мы вдруг поняли, что забыть об этом — страшный грех. В этот час на нас смотрел Бог. В глазах Его застыла вечная загадка, уста Его были недвижимы. Нас окружал сильный холод. Думая о родине, мы вернулись в барак, на наши тесные нары.

После мучительной ночи наступило наконец утро. Но ничего нового оно с собой не принесло, все осталось по-прежнему. Начинался новый день в череде тоскливых, одинаковых дней. Правда, он был печальнее, так как в конце осени солнце всходило все позже, описывало по небу все более низкую дугу, а с восточной равнины сквозь колючую проволоку все сильнее дул пронизывающий ветер, от которого дрожали наши истощенные тела. Судьба подобралась к нам угрожающе близко. Ее ледяное дыхание не знало жалости, мы оказались в ее стальных тисках. Как я смогу забыть эти дни голода и холода, эти дни бедствия и нужды? По утрам, когда еще было темно, нас выгоняли из бараков на снег и холод. Там мы стояли и не могли укрыться от мороза, который немилосердно грыз нас сквозь наши жалкие лохмотья и, как волк, заставлял нас с каждым днем сбиваться во все более тесный круг. Руки мы засовывали в карманы или прятали их под лохмотья. Рваная грязная тряпка, которая когда-то называлась шинелью, криво висела на старой изношенной форме. Покрытые бесформенными пилотками или тряпками головы мы втягивали в плечи. И эти жалкие создания, выглядевшие хуже нищих из сказок, брели, дрожа от холода и еле переставляя обернутые мешковиной ноги, по лагерю, мечтая лишь о тепле и хлебе. Трясясь от холода и шатаясь от слабости, мы выстраивались со своими ржавыми консервными банками перед кухней. Ежедневно, один раз в день в нашу окоченевшую ладонь вкладывали кусочек хлеба. Мы были начисто лишены тепла, сочувствия, надежды и утешения. Только вечером, когда нам разрешали вернуться в бараки, толпа горемык испытывала хотя бы какое-то облегчение. Пережит еще один день мучений. Теперь наступал черед ночных мучений. Клопы пили нашу кровь, нещадно кусали вши. Легким не хватало воздуха в вонючем и душном помещении. Стертые до крови ноги ныли на жестких нарах. Кости, словно гвозди, выпирали из-под дряблой кожи, грозя проткнуть ее. Голод! Голод! Это была единственная мысль, единственное потрясавшее нас чувство. И дух и тело корчились в неизбывном мучении. Ах, как я хотел бы написать все это словами на бумаге… Но я не в состоянии это сделать.

* * *

Древнее инстинктивное знание вызвало у меня — в тот период тяжелейших телесных и душевных испытаний — одно глубокое прозрение. Все живое, всякая радость жизни зависит от великого солнца. Еще ребенком я знал, что есть лето, зима, весна и осень. Но как это знание отличается от знания, приобретенного мной в лагере. Раньше я знал, что лето — это время забав и игр на свежем воздухе, что летом зеленеют деревья и жужжат пчелы. Какая радость — в летний день окунуться в море! Какое наслаждение — лежать в траве и щурясь смотреть на солнце! Какая забава — охота на мух! Что я знал о зиме? С неба падают похожие на рождественские звездочки снежинки, поля и сады одеваются в белый наряд. Мороз разрисовывает окна цветочными узорами, а если человек выходит на улицу, то у него сразу краснеет нос. Возвращаясь домой с мороза, я каждый раз получал сморщенное и сладкое печеное яблоко. Став взрослее, я ездил в горы кататься на лыжах. Поэтому я никак не мог решить, какое время года лучше — лето или зима. Весна и осень? Мне нравилось, когда цвели вишни и мама каждый день ставила на стол свежий букет. В октябре начинался листопад. Соседские яблони притягивали меня, как магнит. В небо взмывал воздушный змей, дул сильный ветер, от которого дрожали ветви деревьев и дребезжали крыши домов. Учитель, естественно, рассказывал нам, что белки зимой впадают в спячку, а журавли улетают на юг на то время, что мы играем в снежки. Мы видели, что зимой вороны стараются держаться ближе к деревне. Но мы знали, что так и должно быть, и это не противоречило нашим чувствам, не задевало их, не вызывало чувства протеста. Очень забавно выглядел нахохлившийся воробей, сидевший на телеграфном столбе. Боже, каким прекрасным был тогда мир!

Таковы были мои знания о временах года, так я воспринимал их чувствами. Они сохранились, когда я вырвался из-под материнского крыла и вступил в самостоятельную жизнь.

Но теперь все было по-другому. Что же произошло?

Об этом надо спросить истерзанную душу и измученное тело: новый закон встал перед ними во всей своей страшной наготе. Железной хваткой взял он меня за горло. Ледяными пальцами он вскрыл оболочку и достал сердцевину, явив мне истину и заставив непредвзято посмотреть на нее. Мы уже не были созерцателями одетого в белое покрывало сада. Наши знания перестали основываться на книгах об устройстве мира, которые мы читали вечерами за уютным столом при свете настольной лампы. Выброшенные в жестокий и беспощадный природный мир, мы стали самыми несчастными братьями остальных животных. Так же как им, нам пришлось бороться с извечным и главным врагом всего живого. Но была и существенная разница: мы были лишены даже естественных орудий сопротивления. Мы были похожи на птиц, у которых отняли крылья и на веки вечные заставили есть только то, что кто-то другой бросит им под клюв. Спроси, читатель, у тех, кто страдал вместе со мной, что такое зима, и не удивляйся, если увидишь, как в их глазах появится жуткий страх. Не удивляйся тому, что их сердце начинает радостно биться, когда приходит благодатная весна, и порадуйся вместе с ними, когда солнце все выше и выше поднимается над горизонтом. Ты поймешь, читатель, то мрачное предчувствие, которое охватывает их с наступлением осени, ибо впечатления того времени без труда пробивают тонкий покров самой теплой цивилизации. Да, своим человеческим умом мы прекрасно понимали, как обращается наша планета вокруг солнца, как дрожит любая божья тварь перед лицом этого обращения, но как мало значил для нас тогда этот простейший закон мироздания! Ничто, нуль, пустой звук — вот что такое человек перед лицом природы.

Но меня переполняет благоговение перед родом человеческим, который решился на борьбу с этим бедствием. Не впадаем ли мы в нечестивое заблуждение? Я подозреваю, что Бог просто играет с нами. Хотелось бы мне знать: зачем?

Каждые две недели нас сгоняли на осмотры. Нам писали на спине номер. Эти маслянистые синие номера были свидетельством нашей пригодности и штампом, удостоверяющим качество рабочей скотины. Этот процесс я опишу кратко, но он, как ничто другое, характеризует, что о нас думали и кем нас считали.

Не было ничего особенного в том, что нас — унылую и равнодушную массу — выстраивали в очередь. Это происходило с нами каждый день. Правда, все это происходило в особом бараке, да и сама процедура была не простая, не похожая на другие. Мы стояли не за едой и не в очереди на санобработку. В этой очереди мы ждали, когда нас оценят и рассортируют. Стоять — шаг вперед — стоять. Так, метр за метром мы постепенно приближались к бараку. Дыхание бесправных рабов облачками вырывалось из их груди. Мы стояли терпеливо — нет, скорее, безучастно и покорившись неодолимому жребию. Мы стояли молча, не разговаривая друг с другом. Мы просто ждали. Мне тогда казалось, что к каждому из нас привязана веревка, дергая за которую какая-то неведомая сила рывками тащила нас вперед. В конце концов перед нами открывалась дверь крыльца.

За отдельным столом сидел писарь, положив руки на длинный список. В одной руке он держал карандаш, которым он проставлял в списке номера. Другая рука неподвижно лежала на листе бумаги. Рядом с писарем, за соседним столом сидело одетое в военную форму существо женского пола. Как нам сказали, это — русский врач. Она была молода, большие груди распирали тесную оливково-зеленую гимнастерку. Лицо ее было не особенно симпатичным, впрочем, я в него не вглядывался. Мы раздевались. Голые и стриженные, мы по очереди подходили к столу. Наши имена называл писарь, а русская женщина-врач находила наш «квалификационный» номер. Мы подходили к ее столу и становились по стойке «смирно». Холодным взглядом докторша окидывала нас с головы до ног, а потом следовала команда «Кругом!». Снова холодный взгляд, которого мы не видели. Потом нам раздвигали ягодицы и щупали задний проход. На этом все обследование заканчивалось. Громко произносился номер: один, два, три или четыре. Писарь заносил над листком бумаги карандаш и вносил в список номер. Второй помощник проходил между столами и жирно, синим мелом, ставил на спине осмотренного пленного названный номер. Обследованный становился в строй и натягивал на себя серые лохмотья.

Мы были скотом. Животными, которых сгоняли в стойло, оценивали состояние, мускулатуру и кости, а потом решали, к какой работе кто из них пригоден. Работали мы в Фокшанах немного и нерегулярно, но номер был очень важен в случае, если бы нас решили отправить в Россию. Приказ об этом мог поступить в любой день. Согласно проставленным на наших спинах номерам будут формироваться транспорты. Первые номера, скорее всего, должны будут отправиться в Сибирь или в киргизские степи. Вторые номера мало отличались от первых, и, судя по всему, их ожидала та же судьба. Говорили, что третьи номера будут отправлены на более легкую работу. Но кто мог в это поверить? Поезда отбывали в самых разных направлениях. Четвертые номера освобождались от работы и получали двойную порцию водянистой похлебки в день до исчезновения симптомов пониженного питания. Плохо питались мы все, и у каждого из нас можно было, как говорят в народе, все ребра пересчитать. Но четвертые номера были просто ходячими скелетами и могли бы очень убедительно исполнить средневековую пляску мертвецов, если бы у них хватило на это сил. Этих совершенно изможденных и дошедших до последней степени истощения доходяг помещали в отдельные бараки, которые никоим образом не отличались от наших, если не считать того, что их обитатели оставались в них и днем, со страхом чувствуя, как колеблется в них готовый угаснуть слабый огонек жизни. Там царила жуткая духота. Там рыскающий волк смерти без труда находил себе жертв. Я закрываю глаза, и язык отказывает мне. Ужас и сегодня охватывает меня и заставляет дрожать, словно в лихорадке, когда я вспоминаю эти душераздирающие картины. Среди этих живых скелетов я в последний раз увидел своего лучшего друга. Этого друга я любил, как родного брата, и не мог даже в дурном сне представить, что мне придется с ним расстаться. Иво, мой дорогой дружище, не сердись на меня за то, что я плачу, думая о тебе, ведь ты никогда не любил сентиментальных сцен. Верная душа, мой мальчик, мысленно я все время ищу тебя и, не находя, терзаюсь страхом. Я бы дорого дал за то, чтобы и ты смог вернуться на родину.

Сейчас я хочу описать этого человека и нашу с ним дружбу. Но я прекрасно понимаю, что на свете есть такие переживания, которые невозможно передать словами. Хочу лишь сказать, что с Иво мы прошли и Пацов, и Немецкий Брод и часто с ним там сталкивался. Но там я сторонился и избегал его. Он казался мне мелочным брюзгой и критиканом всего нашего прошлого. Он был велеречив и надменен, и мне казалось, что в голове у него солома, которую он пытается выдать за чистое золото. Как он был мне отвратителен в своих очках в никелированной оправе и писарской душой. Я обходил его десятой дорогой и от всей души ненавидел, когда он пытался со мной общаться.

Потом произошло нечто необъяснимое: он стал другим. Он вел себя совсем не так, как я мог ожидать, вопреки всем моим суждениям о нем. Иво всегда оказывался там, где был больше всего нужен. Он оказался редким самоотверженным человеком, умевшим подниматься над всеми превратностями лагерной жизни. У него действительно была великая и возвышенная душа. Я пришел в ужас от несправедливости моего к нему отношения. Я очень долго пребывал в плену моих заблуждения и в Фокшанах, где всячески сторонился Иво, стараясь не попасть с ним в одну команду и даже отряд. Прошло много времени, прежде чем под скучной и невзрачной поверхностью я разглядел его яркий внутренний свет. Мне ни разу в жизни не приходилось встречать человека, сумевшего сохранить великодушие среди отчаянных лагерных бедствий. С чем сравнить мне сердце Иво? Кто знал его лучше, чем я? Большинство пленных не любили Иво. Но я полюбил его, как можно любить только самого лучшего друга. Нет, невозможно простыми словами описать этого человека. Он не был героем, но не был и трусом. Он не был негодяем, но не был и рыцарем. Он был самоотверженным и одновременно нескромным. Он был эгоистом, но при этом мог отдать ближнему последнюю рубашку. Он был единством противоположностей. Но одно было несомненно: в решающие моменты неизменно проявлялось величие его души. Я думаю, что это величайшее достижение, на которое способно воспитание и образование человека. Читатель, ты услышал от меня несколько слов о моем друге Иво — некоторые из них были сентиментальны, другие преисполнены гордости и признательности, но едва ли я смог что-то внятно тебе объяснить. Только в тесном общении открываются другим такие люди, открываются своими поступками.

Хочу вспомнить еще двух товарищей, ставших в Фокшанах моими верными спутниками. Первым был Бобби, которому посчастливилось попасть на работу в дезинфекционную камеру. Вечерами, возвращаясь в барак, он приносил нам порцию каши. Он трогательно заботился о нас с Гердом, и был рад, что может поделиться с нами своим везением. Мы были знакомы с ним еще в Пацове, потеряли друг друга в Немецком Броде и, к великой нашей радости, снова встретились в Фокшанах. Бобби был простым и цельным человеком, твердо верившим в то, что для нас непременно настанут лучшие времена. Как мне хочется снова встретиться с этими добрыми верными товарищами.

Вторым был Фриц, с которым меня связывало чувство глубокой дружбы и привязанности. В мирное время он был учителем народной школы, но с началом войны пошел в армию и стал пехотным лейтенантом. В боях он был тяжело ранен, но даже не помышлял о возвращении домой, так как был настоящим офицером. Испытывая чувство счастья и благодарности, вспоминаю я о задушевных беседах, которых мне так сильно не хватает теперь. С ним они были возможны. Разумеется, трудно было разговаривать на жестоком морозе, но мы подпрыгивали, топали ногами и ходили, очень быстро научившись немногими словами и жестами выражать свои мысли и чувства. Я вспоминаю странное чувство, которое испытывал, видя появление на синем небе громадного яркого солнца, под которым люди дрожали от страшного холода. Не раз вспоминал я переменчивые цвета неба в горах Румынии, на которое мы смотрели из-за колючей проволоки. Вспоминаю я и огромные стаи ворон, с громким дьявольским карканьем круживших над лагерем. Не одно ли это зрелище могло еще хоть как-то возмутить тупое равнодушие пленных? До какой степени дошло это равнодушие? Но самое важное все же заключалось в том, что не все наши чувства и побуждения умерли. Души, оказавшиеся в плену отупения, погибали. Стаи ворон были, конечно, неотъемлемой частью лагерного пейзажа. Тысячами кружили они над нашими головами, нацеливаясь на трупы забитых лошадей. Никогда не забуду тот момент, когда Фриц вдруг остановился, посмотрел на зловещих птиц, улетавших на северо-запад, и сказал: «Они летят в города, еще уцелевшие на родине…»

Молча следили мы глазами за улетавшими птицами. Черная туча с шумом пролетела над нами и исчезла в сизой мгле над горизонтом…

Вечерами мы часто стояли у входа в барак и смотрели на звезды. Я рассказывал Фрицу о картине звездного неба, а он говорил об устройстве мироздания. Эти разговоры давали нам пищу для раздумий. Так получилось, что между нами почти не было тайн, мы рассказывали друг другу то, что люди обычно склонны скрывать. Фриц говорил о своей жене и детях, по которым сильно скучал, я же рассказывал о братьях, о своей жизни, о своих заветных мыслях. Эти разговоры не только доставляли мне радость, они были важны и в другом отношении — они будили меня, заставляли просыпаться от духовной спячки. Каждый раз эти разговоры заставляли меня встрепенуться, задуматься о тайных планах. Настанет мое время! Настанет мое время! Надо лишь проявить терпение. Я пылко молил небеса, чтобы они явили милость и дали мне дождаться в Фокшанах возвращения солнечного тепла.

Какое-то время все шло хорошо, и мне даже стало казаться, что в таких условиях я, пожалуй, смогу пережить зиму. По чистой случайности я попал в команду, чистившую уборную при кухне. На кухне и в «культурной группе» были свои обустроенные, даже крытые уборные. Эти уборные по ночам часто посещали пленные из соседних бараков, испытывавшие понятный страх перед необходимостью справлять нужду на ледяном ветру в открытую яму. При том жестоком поносе, который косил бывшее воинство, уборные длинноволосых под утро являли собой печальное и, главное, грязное зрелище. Моей обязанностью было приведение отхожих мест в порядок. Киркой и лопатой я откалывал и сгребал замерзшие кучи человеческих экскрементов. Я долбил и копал, благодаря судьбу за такую подходящую для холодной зимы работу. За нее я каждый день получал вторую порцию супа. Если добавить к этому трюк, который мы с Францем проделывали по утрам, то выходило, что в дополнение к обычной порции я получал еще две.

Этим блаженством я наслаждался почти две недели, когда однажды ночью по лагерю пронеслась леденящая душу новость о том, что на следующее утро нас посадят в вагоны и отправят в Россию! Эту новость нам сообщили решительно, громко и беспощадно. Русские начали сколачивать команды в соответствии с номерами на наших спинах. Согнали всех — и первых, и вторых, и третьих. Всего через пару часов после восхода солнца мы уже находились в насквозь промерзших ледяных вагонах. В наш вагон затолкали пятьдесят три человека. Никакой соломы — только голые деревянные топчаны. Не было в этом вагоне и трубы для слива нечистот. Раздвижную дверь наглухо задраили, в щелях свистел пронизывающий ледяной ветер. Вечером принесли еду — жестяное ведро с жидкой похлебкой, которую разделили на всех. Иво был со мной. Это было мое спасение, иначе я бы совсем отчаялся. Страдавшие поносом пленные опорожняли кишечник в углу вагона… Нет, я не могу об этом писать, пусть мой мозг отдохнет, я не хочу снова переживать это даже в воспоминании. Довольно, довольно! Да и кто сможет мне поверить? Но это было! Я утверждаю: все, о чем я говорю и пишу, я пережил лично, на собственной шкуре. Наступила ночь. Тесно прижавшись к Иво, чтобы окончательно не замерзнуть, я чувствовал себя хуже, чем бездомная собака, и впервые в жизни мне захотелось, чтобы все это поскорее кончилось. Жизнь утратила всякий смысл. Желание смерти зародилось во мне, захватило все мое существо — это был единственный способ вырваться из безысходной тьмы, из этой невероятно беспощадной тюрьмы. Сколько из нас пришло в такое же отчаяние, сомневаясь, что смогут пережить это путешествие, и высказывая это вслух.

Прижатые друг к другу, мы отчаянно мерзли над рельсами, ожидая свистка паровоза и толчка, после которого состав покатится в ночь навстречу неизвестности.

Но поезд продолжал стоять на месте. Колеса поезда, казалось, намертво примерзли к рельсам. Мы ждали отправления, но продолжали стоять на месте. Темнота, вонь, хриплое дыхание становились невыносимыми. Скорее бы поезд тронулся, чтобы в нашей жизни хоть что-то изменилось. Но поезд продолжал стоять. Он не двигался, не трогался с места, это наводило ужас бессмысленностью и безнадежностью. Это чувство было знакомо нам по прежним переездам, когда поезд останавливался на день, а то и на сутки. Мы знали безысходное чувство ожидания. В оконцах вагона забрезжил тусклый зимний рассвет. Посинев от холода, мы ждали, когда же нам наконец дадут теплый суп. Но супа не было. Мы молчали, никто не протестовал. Никто не ждал ни утешения, ни надежды.

В полдень двери вагона открылись и нас под конвоем повели обратно в лагерь! Что случилось? Что будет с нами? Что за причина этого возвращения? Почему вдруг такое изменение?

В толпе начали циркулировать тысячи самых разнообразных слухов! Но я не стал к ним прислушиваться. Я шел немного в стороне, поклявшись себе, что любой ценой не дам увезти себя в Россию. Что принес нам следующий день? Бессмысленно об этом спрашивать и бессмысленно об этом писать. Нас одолевал страх и ужас, как заразная лихорадка. Робость и ужасный, непереносимый страх сотрясали наши костлявые тела, их пронизывала дрожь от одной мысли о том, что придется вернуться в прежний кровавый кошмар. Одна эта мысль приводила в трепет притупленные чувства.

Готовиться к маршу! Мы еще должны быть готовы к маршу! В голове царило смятение, мыслей не было, начинался бред, думалось, что лучше бы меня задушили где-нибудь в углу. Но потом я подумал, что все познается в сравнении с самым крайним отчаянием; меня могут застрелить, но сам я не смогу даже удавиться в каком-нибудь промерзшем вагоне… Я думал, что в безлунную темную ночь можно попытаться раствориться во тьме… Я обошел все изгибы лагерной ограды. Я видел только колючую проволоку, за ней еще колючую проволоку и еще колючую проволоку, а за ней рогатки. Не было ни одного прохода, ни одного неохраняемого места! Пулеметная вышка издевательски ухмылялась сверху, ожидая только случая, чтобы пальнуть по мне очередью. Все было безнадежно! Безнадежно! Я не видел пути, не видел ни малейшей возможности бежать от надвигавшейся гибели. Сколько мне было тогда лет? Мне было двадцать четыре года! И я должен был отправиться в Россию? В горные рудники Сибири или в угольные шахты в киргизских степях? Может быть, меня заставят добывать свинцовую руду? Я заболею там, стану инвалидом и умру мучительной медленной смертью? Сталин начертал новый пятилетний план. Пятилетний план, который должны были выполнять миллионы немецких пленных. Не было никаких надежд вернуться на родину раньше чем через пять лет. Мне будет двадцать девять или тридцать лет — если я проживу эти пять лет. Но останусь ли я к тому времени человеком, даже если останусь в живых? Смогу ли я снова начать свою жизнь с того места, на котором был прерван ее ход? Я стану развалиной, больным, никуда не годным стариком! Хуже того: я превращусь в бездушный автомат. Это единственное, что от меня останется. Рабский труд перемелет меня, раздавит, превратит в тупое, равнодушное, лишенное мыслей и чувств животное. Нет!! — кричало все мое существо. Нет!! Никогда и ни за что не соглашусь я на такой жребий — превратиться в равнодушную и грубую скотину. Как я сумел отогнать от себя этот страшный призрак в те ужасные дни, я не понимаю до сих пор, но то, что я убегу, я понял именно тогда, и понял, что время это не за горами. Я не только чувствовал это, я понимал, понимал всем своим существом, всей своей жизнью; об этом кричали все мои нервы, об этом кричала моя измученная и истощенная муками душа.

Как это часто бывало в моей жизни, в мою судьбу снова вмешался счастливый случай, указавший мне способ избежать опасности, указавший мне путь и направление, вселивший надежду и подсказавший образ действий.

Из тысяч пленных я оказался одним из немногих, кого накануне нашего окончательного отъезда из лагеря направили на работу на продовольственный склад, чтобы вынести оттуда мешки со скудным рационом и погрузить их в товарный вагон. Нас было всего пять человек. Пять человек, у которых еще оставались какие-то силы. Из этих пятерых особенно повезло именно мне: один из охранников взял меня за рукав и повел на продовольственный склад, снабжавший многочисленных красноармейцев, расквартированных в Фокшанах. Мне приказали взвешивать мешки с сахаром и складывать в штабели коробки с маргарином и галетами. Сможешь ли ты, читатель, представить себе чувства оказавшегося там человека, который почти год питался лишь водянистым супом и черствым заплесневелым хлебом? Изголодавшегося человека, который был счастлив, если ему удавалось найти в отбросах обглоданную кость? Можешь ли ты представить, какие чувства обуяли этого человека, когда он оказался перед горами масла, ветчины, сала, сахара и хлеба? Хлеба на сотни человек? Перед мешками сахара? Перед ломтями сала?

Я жевал в каждое мгновение, когда на меня не смотрела охрана. Мои челюсти не знали усталости! Не было такого мгновения, чтобы я, оказавшись в темном углу, не засовывал себе в рот что-нибудь! Я вгрызался в ветчину, словно хищный зверь! Я старался не оставлять заметных следов. Делать это надо было быстро, очень быстро! Схватить, откусить, положить на место, скрыв следы! Я действовал рефлекторно, почти инстинктивно. Я хватал руками блок масла и аккуратно откусывал угол. Я заталкивал в себя сахар, как уголь в топку. Раз за разом я откусывал, глотал, снова откусывал и глотал, не в силах утолить жажду этого ни с чем не сравнимого наслаждения. Да, да! Утром нас, наверное, повезут в Россию, и утром всему этому наступит конец! Так почему бы мне не устроить себе пир, звериный пир, жадный и мучительный, в ожидании возможной расплаты!

И судьба расплатилась со мной: на следующее утро, в день нашего отправления, я слег. Я оказался негодным для транспорта. Казалось, все мои кишки переполнились кровью. Мне было легко представить русским доказательства. Лагерные ворота отворились. Колонны голодных, отчаявшихся, безутешных и лишенных всякой надежды людей потащились прочь, в бескрайние русские степи. Я остался один.

Я стоял у ворот, и все мои товарищи проходили мимо меня. Они шли, словно скованные цепью. Все молчали, с их губ не сорвалось ни единого слова. Сколько моих верных товарищей было среди них. Куда вы уходите? Кто из вас вернется назад? Сейчас, когда я пишу эти строки, я уже знаю о судьбе одного из них — Филиппа, который очень скоро умер и упокоился в земле.

Ворота закрылись, я остался один, без товарищей. Грустно поплелся я в лагерный лазарет и упал на жесткие нары, чувствуя, как бурлит у меня в животе и как по ногам стекает струйка крови. Я погрузился в странное полуобморочное состояние, ночь и тьма окутали мой дух и все мои чувства. В лихорадке я слышал голос, который, словно нежная мать, пел: «Время, время, ты смог выиграть время! Время, время, время! Постарайся окрепнуть, цепляйся за жизнь, выживи до весны, до первых теплых лучей солнца! И тогда решись и используй последний шанс! Отсюда ты еще сможешь добраться до родины! Должна же представиться хоть какая-то возможность! Не вечно же будешь ты сидеть за колючей проволокой!»

Только на следующее утро, окончательно придя в себя и открыв глаза, я осознал масштаб беды, в которую попал. На жестких нарах лежали стонавшие и плачущие живые скелеты — едва ворочавшиеся на досках бледные и изнуренные больные. Меня положили в «дизентерийное» отделение лагерного лазарета. Все, кто здесь лежал, доходя до состояния полной прострации, страдали кишечными расстройствами. Больной считался страдающим кишечным расстройством, если из заднего прохода у него шла кровь, и он буквально валялся в жидких испражнениях, удержать которые у него не было сил. Надо ли мне подробно описывать этих несчастных? Надо ли рассказывать, что каждый вдох давался ценой неимоверных мук? Надо ли писать о том, как в первые дни меня все время рвало, как отравленного? Рядом со мной страдал один товарищ, который сначала показался мне толстым и упитанным, но поговорить с ним мне удалось лишь через несколько дней. Он сидел на нарах, не произнося ни слова и уставившись в одну точку. Он смотрел словно в пустоту ничего не выражающими глазами. Еду ему приносили, ибо он так ослаб, что не мог самостоятельно передвигаться. Многое стало мне понятно, когда я узнал, откуда он прибыл. Он провел полгода на рудниках в киргизской глуши, где работал под землей. Работал он по двенадцать часов в день. За эту работу он получал скудную порцию жидких щей и сухарь. У него, как и у многих других, стали появляться голодные отеки, которые постепенно становились все больше и больше, до тех пор, пока все его тело не превратилось в раздутый шар. Этому товарищу повезло, так как его санитарным эшелоном вывезли из киргизского лагеря. В Фокшанах его выгрузили, так как он был при смерти. Здесь он должен был снова стать транспортабельным! Каким образом это могло произойти, так и осталось для меня загадкой; насколько я мог судить, одной ногой он уже был в могиле. От этого товарища я узнал, как живется пленным в азиатских пустынях. Рассказывал он мало, медленно и с длинными остановками. Но я все понял. Вокруг угольных шахт жили ссыльные и вынужденные переселенцы. Там нет ни деревьев, ни кустарников. Кругом одни камни и скудная степная трава — этот тоскливый пейзаж простирается до самого горизонта, насколько хватает глаз. Даже для небольшого стада коров, которое держали около шахты, сено привозили по железной дороге. Я спросил его: много ли наших товарищей находятся там?

— Да, — тихо, едва слышно ответил он. — Многие погибли, заболели, стали инвалидами или влачат там жалкое существование в нечеловеческих условиях.

Я сказал, что оттуда можно бежать — через Китай или Иран! Товарищ улыбнулся — это была жуткая улыбка, похожая на оскал черепа, — и сказал, что можно, если ты заколдован от холода и буранов, если ты в состоянии жить без еды и питья. Этот товарищ рассказал мне, что жили они там в палатках и землянках и по утрам были счастливы спуститься в шахту, так как там, по крайней мере, было тепло. Да, мой любезный товарищ, ты рассказал мне все, но скоро наступил день, когда тебя вынесли из барака и погрузили на тележку, в которой перевозили трупы. Холодно и оцепенело смотрели на меня доски нар, на которых ты должен был выздороветь.

Потом рядом со мной появился Эгмонт, камерный певец из Пражской оперы. Оборванный, грязный, исхудавший, он неподвижно сидел целыми днями на нарах, погруженный в свои мысли. Думал он только о своей жене. В лагере Эгмонт перенес тиф. Я пришел в ужас, когда он показал мне свою фотографию, сделанную до того, как началась беда, — со снимка на меня смотрело круглое, счастливое лицо — лицо настоящего оперного певца. Он изменился до неузнаваемости: впалые бледные щеки, глухой голос — этот человек превратился в глубокого старика. «Я не могу больше петь! — сказал он. — У меня сгнила гортань». Он схватился за горло и ничком упал на нары, чтобы я не мог видеть его перекошенного от горя лица. Иногда его вызывал к себе немец, главный врач лазарета. Мой сосед за кусок хлеба исполнял пару песен. Должно быть, это было очень мучительно для моего соседа. Да, далеко мы зашли! Чего только не сделает человек за кусок хлеба!

Находились здесь и товарищи, переведенные сюда из «камышового» лагеря в Констанце. В декабре им приходилось работать по восемь часов, стоя в ледяной воде и срезая камыш, которым крыли крыши хибар, которые строили на русском плацу. Пленных загоняли в камыши кнутами. В конце концов почти все заболели, а многие умерли. Господи, сколько их еще томится в лагерях, оторванных от родины и запертых в лагеря! Сколько их корчится в муках! Сколько их еще умрет — бессмысленно, в страшных, нечеловеческих условиях, изнемогая от болезней. Это совсем другая смерть, как же она не похожа на смерть в бою или под вражеским огнем! Поймите меня правильно! Я очень хорошо знаю, как отвратительна и эта смерть, но у нее совсем другое лицо. Зачем я, вообще, пишу о времени, проведенном в плену? Почему я не пишу воспоминания о войне? Почему я не пишу о событиях периода упорной борьбы и кровавых сражений? Повторюсь еще раз: я пишу об этом, потому что должен, обязан это сделать! Какая-то внутренняя сила принуждает меня это делать. Я должен освободиться от этого позорного времени, которое парализует меня, от времени, с которым связано все самое страшное и дьявольское, что невозможно сравнить ни с чем из того, что мне пришлось перенести в жизни. Только поэтому я пишу. Раны войны ужасны и переполнены до краев кровью. Но куда хуже гнойная, гниющая рана. Это помойная яма, куда бросают поверженного противника. Мало того, в эту яму льется ядовитая пена предательства.

Но вернемся в дом скорби, на нары, на которых боролись, страдали и умирали люди. Приближалось Рождество. Но что я могу о нем написать? Мы знали, что скоро праздник, но что от этого могло измениться? Придет новая благая весть? Явится знамение? С неба спустится ангел? Мы получим утешение? Мы лежали в собственном дерьме, нас беспощадно кусали вши — как вчера, позавчера и неделю назад. Вши ни для кого не делали исключения. Наступил сочельник: все в тот вечер думали о доме. Перед глазами маячил тусклый призрак рождественской елки. Вот и весь праздник. Многие ограничивались тем, что закидывали руки за голову и грезили о прошлом — о детстве, о маме, о братьях и сестрах. У многих при этом выступали на глазах слезы, и люди отворачивались в сторону, чтобы сосед не увидел этих слез. Потом все пропадало, и уже с сухими глазами мы продолжали вспоминать родину.

После Рождества я познакомился с одним товарищем, знавшим румынский язык! Это было как раз то, что нужно! Надо было каждый день учить румынский! Я должен подготовиться! Подготовиться к решающему часу! Весь день я сидел рядом с ним, с трудом заучивая общепринятые слова и фразы. Puine — хлеб, dormi — спать, va rog — пожалуйста, foame — голод, sete — жажда. Как сказать: я немец? Eu sunt niams! Ага: Eu — sunt — niams, Eu — sunt — niams… Готлиб, так звали этого товарища, скоро понял, что у меня на уме, и прямо мне об этом сказал, предложив бежать вместе. Он был далеко не глуп. Напротив, умен и хитер. Я согласился. Конечно, мы оба были очень слабы, но ничего, скоро все изменится. Мы стали напрашиваться на самые грязные и тяжелые работы, чтобы получить лишнюю пайку супа. Когда мы попадали на хлеборезку, то подбирали все крошки. Мы копались в остатках, выброшенных с кухни, пытаясь найти что-нибудь съедобное. Мы хотели во что бы то ни стало окрепнуть телесно; нам надо было встать на ноги, ибо в том состоянии, в каком мы находились, никакой побег был просто невозможен. Мы это знали и понимали, что надо действовать. То, что мы ели, мало отражалось на нашем внешнем виде, но кровавый понос вскоре прошел, и это был значительный прогресс! Сил должно прибавиться! Руки и ноги обретут былую подвижность.

В начале января мы услышали ужасную новость. Было объявлено о формировании транспорта, которым русские собирались эвакуировать из лагеря всех больных. Многих забирали из барака и перевозили в подогнанные железнодорожные вагоны. Многие уже отправились навстречу неизвестному, но от этого не менее ужасному будущему. Но мы с Готлибом спаслись! О, мы поднаторели в хитростях и сумели прикинуться в глазах русских и их немецких прихвостней самыми несчастными, самыми слабыми из всех больных. Мы можем лишь стоять, да и то шатаясь, лица у нас изжелта-зеленые, а на губах пузырится пена. Мы смотрели в глаза русских и что-то бормотали, хрипя и булькая. Мы представили все нужные доказательства — штаны были полны крови. Но именно в тот день мы впервые ощутили прилив сил: мы не желали отказываться от надежды.

Между тем лагерь почти опустел. Остались лишь самые тяжелые и истощенные больные да бесчестные немецкие функционеры. Однажды утром было объявлено, что требуется сто пятьдесят человек для работы на лесоповале в горах Румынии! Прямые, как свечки, и сразу выздоровевшие, мы с Готлибом отправились показывать русской врачихе свои задницы. Мы получили на спины штемпель «3» — годен к работе! Мы выиграли в лотерею у судьбы. Как приятно было ощущать прикосновение мела к коже. Мел описал две кривые загогулины, и это была удача. Нас отправят в горы! Нас признали годными для того, чтобы отправить из лагеря на работы в румынских горных лесах! Там мы наберемся сил! Там мы найдем трамплин, с которого сможем прыгнуть на свободу! Оттуда, дождавшись теплых дней, мы проложим себе путь на родину! Было же сказано, что команда отправляется в лес надолго, на много недель, а может быть, и на несколько месяцев. Потом придет весна, и нам будет совсем нетрудно исчезнуть и затеряться в лесу.

Во всяком случае, до тех пор, пока мы будем работать на лесозаготовках, мы будем знать, что находимся в Румынии, и нам не придется каждый день дрожать, ожидая отправки в страшные степи.

Мы садились в вагон, полные радужных надежд, твердо зная, что никогда больше не вернемся в этот дьявольский лагерь, ворота которого наконец закрылись за нами. Пусть будет что будет! После долгого переезда мы наконец оказались в горах. Поселили нас в старом амбаре. Там было темно и холодно, по помещению гуляли сквозняки. Мы дрожали от холода, прислушивались к себе, думая, сможем ли мы преодолеть то, что предуготовила нам судьба. Дышать было тяжело, не хватало воздуха, каждое движение отзывалось болью в конечностях. Мы были так измотаны и истощены, что в отчаянии испытывали то сладкую надежду, то мучительный страх. Не много ли мы себе вообразили? Не больны ли мы и лишь обманываем себя, думая, что здоровы, только потому, что поддались соблазну? Так мы думали, страдая от боли, но воля неумолимо толкала нас вперед: теперь или никогда! Мы все выдержим! Разве мы не лучше других? Разве мы не оставили уже своих товарищей? Мы пережили первый день, переживем и второй! И мы действительно его пережили и оставили в прошлом. Утром мы жевали свой горький хлеб, а вечером уже были в горной деревушке. Первый этап был пройден. Нас привезли в здание бывшего технического училища и поселили там. Мы разлеглись по нарам и крепко уснули.

На следующее утро на работу нас не погнали. Нам надо отдохнуть, объявили русские. Что? Отдохнуть? Да, отдохнуть. Мы могли болтаться по двору, делать все что нам было угодно и предаваться мечтаниям. Мы могли растопить печку и посушить ноги. «Бежим! — сказал я Готлибу. — Бежим!» Мы остановились в дверях, мороз щипал нас за щеки. Куда, собственно, идти? Куда, если я еще раз скажу: «Бежим»? Ах да, мы убежим в этот простор! В этот широкий простор. Этот изумительный простор! «Смотри, нигде, насколько хватает глаз, нет никакой колючей проволоки. Смотри, вон там идет румынский крестьянин. Вот еще один!» Сердце бешено забилось, готовое выскочить из груди. Я был готов немедленно пуститься в путь. Но пришлось обуздать себя, смириться и, как говорится, не сходить с ума.

— Счастливого пути, — произнес стоявший рядом Готлиб.

— Да! — согласился я, и мы вернулись в теплое помещение.

Я долго лежал на нарах, глядя в выбеленный потолок. Штукатурка во многих местах обвалилась, обнажив дранки, на которых она когда-то держалась. Дранка казалась мне прутьями клетки, но эти прутья можно легко разорвать. Тогда в потолке образуется настоящая дыра. Надо собраться с мыслями, а не думать о всякой чепухе! — одернул я себя. Я наконец закрыл глаза и немного поумнел. Надо проявить терпение. Надо терпеть до тех пор, пока не прекратятся снежные бури, дождаться, когда начнет пригревать солнце. Надо будет подготовиться, чтобы с гарантией исчезнуть отсюда под покровом темной ночи. Я без устали думал, ломая голову над тем, как приступить к делу со всей возможной осмотрительностью и осторожностью. Мысли мои оживились, как никогда прежде. Но спешить мне не хотелось, нахрапом здесь ничего не сделаешь. Но я должен быть первым! Для меня это безусловная необходимость, я должен затаиться и ждать, украдкой наблюдая за другими. Не может быть, чтобы мы с Готлибом были единственными, кто вынашивал планы побега. Кроме того, надо окрепнуть, набраться сил! Надо договориться с румынами, чтобы тайно получать у них еду. Надо каким-то образом это устроить, я не успокоюсь, пока не добьюсь этого. Мне нужна гражданская одежда, но я побеспокоюсь и об этом. Надо попытаться ночью пробраться в деревню, чтобы там украсть все, что мне нужно, а еще лучше найти лояльного румына. Да, так и будет. Главное — не терять времени даром!

Я размышлял о планах, когда в полдень нас вызвали к русскому коменданту. Он обратился к нам. Переводчик повторял за ним фразу за фразой. Сначала комендант рассказал, какой работой мы будем заниматься. Мы внимательно слушали. Под конец голос русского стал живее, и переводчик прокаркал:

— Господин комендант сказал, что здесь нет ни ограды, ни колючей проволоки. Кто попытается бежать, будет расстрелян перед всеми остальными! Горы, снег и холод лучше любой колючей проволоки. Никакие румыны вам не помогут. Все беглецы будут пойманы, выданы и расстреляны! Понятно?

Пока говорил переводчик, русский стоял неподвижно, сохраняя на лице абсолютно бесстрастное выражение.

Это обращение, естественно, не могло меня запугать. Намерение бежать было твердым, и все угрозы отскакивали от него, как горох от стенки. Никакие разговоры об адских муках не могли поколебать мою решимость. Выигрывает только тот, кто ставит на карту все, и я сделаю это без малейших колебаний и промедления. Смехотворно было все, что говорил этот русский! Он что, не был на войне? Он сам разве не оказывался постоянно в положении «или — или»? Разве не лежали мы часами под убийственным огнем, ожидая, что каждую секунду нас может разнести в клочья? И разве здесь невозможно решиться на прыжок? Нет, это и в самом деле было смешно! Но внешне я согласился с комендантом, скорчил серьезную мину, а потом даже говорил товарищам, что было бы чистейшим безумием пытаться бежать отсюда. О, я знал, что делаю. Я непременно хотел быть первым!

На следующее утро мы вышли на работу в сопровождении русских конвоиров. Нас привели на большую делянку. С делянки в горы уходила железнодорожная колея длиной восемь километров. Часть людей осталась внизу, а остальных погрузили на платформы и неспешно повезли в гору. Поезд остановился на опушке густого леса. Здесь нам и предстояло работать. Когда сегодня я оглядываюсь на прошлое и вызываю в памяти эту картину, снова вспоминаю согбенные фигуры выбивавшихся из сил людей, вспоминаю, как они кряхтели и кашляли, как изо рта судорожно вырывались облака белого пара, я снова переживаю унижения того рабства, в которое я тогда попал. Я снова чувствую невыносимо тяжкое ярмо. За каждой тележкой шли русские конвоиры, кричавшие: «Давай, давай, давай!», видя, что кто-то слабеет и едва держится на ногах. Этот крик до сих пор стоит у меня в ушах и продолжает резать слух. Этот крик преследовал меня во сне. «Давай, давай, давай! Быстро, быстро!» Мы слышали этот крик ежедневно и беспрерывно. Здесь мы были не просто пленными, здесь мы стали рабами, которые должны были вкалывать, работать и пахать до полного изнеможения. Здесь нам показали, почему нам еще давали хлеб и почему вообще оставили в живых: для подневольного труда, который стал единственным смыслом нашего существования. Тем не менее я прошу тебя, читатель, не понять меня превратно: я не хочу проклинать русских. В таких вещах нет правых и виноватых. Кроме невероятно жестоких часто попадались добродушные, все понимавшие и даже сердечно относившиеся к нам конвоиры. Да у нас и нет права за что-либо осуждать русских. Я далек от мысли рисовать русских людей черной краской. Слишком часто наши суждения зависимы, слишком часто способность к ним затуманивается телесными страданиями. Мы, безусловно, должны ненавидеть то, что происходило тогда с нами! Это следствие войны.

Но хуже, бессердечнее, чем самые жестокие русские, были совсем другие люди. Мой рот переполняется слюной, и мне приходится сплюнуть, когда я их вспоминаю. Эти другие были немцами! Теми немцами из Национального комитета «Свободная Германия», которые вскоре стали нашими надзирателями на работе. Они стали водить в горы нашу колонну. Их задачей было доставить нас на работу и гарантировать русским заданную производительность и результат. Заступиться за нас было некому. Никто нам не сочувствовал, когда мы, сгибаясь под тяжестью бревен, которые нам приходилось тащить с гор и из ущелий, едва не падали от измождения. Обеденный перерыв, во время которого мы едва успевали съесть свой кусок хлеба, был ограничен до минимума. Строгое наказание ждало всякого, кто осмеливался во время работы отбежать к костру, чтобы погреть над огнем окоченевшие руки. Сначала мы должны были нагружать два вагона древесиной в течение рабочей смены, потом норму увеличили до трех вагонов. Позже нас заставили работать по шестнадцать часов в сутки — и по воскресеньям и по праздникам. Исключений не было. В лагерь мы возвращались в девять или в десять часов вечера, но нередко и в полночь. Там мы получали водянистый суп и без сил засыпали, чтобы на следующий день в пять утра снова отправиться на делянку. Спотыкаясь о ледяные глыбы, утопая в снегу, мы брели к поезду и через низкие борта забирались на промерзшие платформы и ехали в горы. Там мы таскали бревна, обрубали сучья и были счастливы, когда вечером возвращались в лагерь, получали свой суп и на пару часов валились спать. Многие заболевали, ломали кости, а некоторые даже погибали на работе. Колея шла по горам, то есть спуски чередовались с подъемами, и вагоны часто сходили с рельсов, а иногда и опрокидывались, и тогда бревна погребали под собой сидевших на них людей. Такова оказалась замена Фокшан. Дверь клетки снова захлопнулась.

Как люди превращаются в автоматы, как всякое движение совершается без души, как труд теряет смысл? Кто в таких условиях может помышлять о побеге? Кто думает об избавлении, об освобождении? Кто питал страстное желание бежать, избавиться от неволи, освободиться, уйти в горы, в снега, в леса? Где найти для этого огонь, желание, силы? Разве не угасли в нас все порывы к свободе? Кто еще желал большего, чем получить кусок хлеба, а потом повалиться на пол и уснуть мертвым сном? Стали ли мы такими, какими нас хотели сделать — бездушными и готовыми выполнить любой приказ роботами? Стали ли мы окончательно крошечными колесиками гигантской сталинской машины? Я замечал, что и на меня надвигается этот ужас, и изо всех сил старался не поддаваться ему. Когда у меня слипались глаза, после того как нас привозили в лагерь, я незаметно прокрадывался в деревню, где в конце концов нашел румынскую семью, согласившуюся давать мне еду, если я буду приносить им хорошие дрова. Теперь я хорошо представлял себе свою задачу. Я шел к лагерному дровяному складу, набирал столько поленьев, сколько мог унести, возвращался в деревню и досыта наедался мамалыгой и фасолью. Потом в стоявшем на окраине деревни сарае я украл бочарные клепки и, продав их другим хозяевам, получил за них изрядное количество денег. Вы только представьте себе — я стал вором! Я украл то, что досталось людям ценой нелегкого труда. Я прокрадывался к дому под покровом темноты, потом проникал во двор и брал то, что принадлежало мне по праву дерзкого. Я был вне общества, вне законов. Что мне было делать? Ты скажешь, читатель, что это оправдание всех воров? Но то, что я делал, было очень опасным. В любой момент на меня могла наброситься хозяйская собака! Я был очень осторожным, очень ловким и умным вором. Да, это был я, тот самый человек, который сейчас пишет эти строки, но тогда после каждого удачного набега я испытывал удовлетворение, гордость и чувство одержанной победы. Я потерял всякий стыд, воровство доставляло мне настоящее удовольствие. Румыны в противоположном конце села давали мне деньги за то, что я им приносил. Настоящие, реальные деньги! На эти деньги я покупал хлеб и кукурузную муку и варил себе густую кашу во время обеденных перерывов. Товарищи страшно удивлялись; для них было полнейшей загадкой, как я вдруг стал таким богачом. Да, у меня теперь было неоценимое богатство, и мне было наплевать на зависть других пленных. Да, таким я стал. Я был тогда не таким, каким был до этого и каким стал потом. Я жил тогда как настоящий раб, голодный пария, который день и ночь думает о свободе, одержимый тоской и тягой к свободе. В моей голове окончательно кристаллизовались планы будущих действий, и воровством я был вынужден восстанавливать и поддерживать силы. Хитрость стала моей стихией, темное ремесло оказалось успешным. Я накапливал силы перед решительным броском.

Все это не отменяло работу на лесоповале, но я стал работать обдуманно, с прохладцей, не спешил хвататься за самые тяжелые бревна. Я почувствовал, что выдержу все, я был счастлив, ощущая, что мои жилы и мышцы становятся крепче, перестав слабеть. Свист ветра в лесной чаще заставлял бешено колотиться мое сердце. Скоро, скоро, скоро! Как близка сладкая свобода! Она манила, она звала! Но я сдерживал себя, понимая, что время еще не настало.

Однажды утром получилось так, что во время переклички я оказался последним в шеренге. И этого последнего было решено отправить на русском грузовике в город А., расположенный в шестидесяти километрах от лагеря. В городе надо было загрузиться продовольствием. Как только я забрался в кузов, машина сразу тронулась. Спрятавшись за кабину, я, скорчившись в три погибели, кутался в свои лохмотья, стараясь защититься от пронизывающего ледяного ветра. Шофер вовсю давил на газ. Дорога была отвратительная, неровная, вся в ямах и колдобинах. Меня немилосердно швыряло от борта к борту пустого кузова. Что думает человек в такие моменты? Ничего! Такой человек остается один на один с грубой и беспощадной мощью природы, отрекается от себя, превращается в безвольный объект, лишенный мыслей и чувств камень. Когда мы наконец прибыли в А., я действительно превратился в окоченевший промерзший камень. Сначала машина остановилась перед каким-то кабачком. Русский офицер, сидевший в кабине рядом с шофером, вышел из машины. Он сказал водителю пару слов, и тот тоже вышел. Двери кабины захлопнулись, и оба русских скрылись в питейном заведении. Они решили погреться, и я очень хорошо их понимал. Прошел час, потом второй. Мимо проходили люди. Многие из них смотрели на меня и качали головой при виде жалкого создания, скорчившегося в кузове и бросавшего по сторонам испуганные взгляды. Догадывались ли они о том, как мне холодно? Как я мерз? Потом из кабачка вышел громогласный офицер и водитель, и мы поехали на склад. Наступил полдень, и хотел я того или нет, мне пришлось поработать совершенно окоченевшими конечностями. Я носил мешки, таскал ящики туда, куда мне велели. Когда погрузка была окончена, стало совсем темно. Я с удовлетворением отметил, что большая часть мешков была заполнена сушеным хлебом, который русские именуют сухарями. Это было мне на руку, ибо после вчерашнего супа я ничего не ел. Кишки громко протестовали, а желудок свернулся в тугой болезненный узел. Когда грузовик наконец отъехал от склада, я снова сидел в кузове, но на этот раз в приятной компании. Меня окружали огромные, набитые под завязку, мешки с сухарями. Отъехали мы недалеко. Машина снова остановилась возле кабачка, в котором русские снова надолго исчезли. Много ли времени мне потребовалось, чтобы в свете тусклых уличных фонарей развязать тесемку ближайшего мешка? Это и было сделано — быстро и ловко. Так же быстро я набил сухарями все карманы. Потом я поспешно завязал горловину чудовищного мешка, который, правда, похудел после моего налета, и предался занятию, которое всегда успокаивает и утешает людей. Я погрузился в это состояние с головой — я жевал и жевал, жевал без остановки, совершенно забыв о том, что делаю нечто запретное и что мне стоило бы поостеречься. С небес на землю меня спустили появившиеся у машины русские. Поднялся страшный крик, на меня обрушилась свирепая ругань. Они забрались в кузов и выволокли меня оттуда на землю. Я валялся на булыжной мостовой, елозя по ней окоченевшими руками и ногами. Встать я не мог, так как на меня обрушился град ударов кулаками и прикладами. Меня били по голове и спине, ноги в сапогах пинали меня в бока, и при этом оба моих мучителя выкрикивали немыслимые проклятия и ругательства. Потом они устали и столкнули меня в канаву. Мимо шли люди, глядя — не знаю, с какими чувствами, — на эту постыдную сцену. Но наверняка эти прохожие даже не догадывались, что тот, кто, еле ворочаясь, лежал в канаве, вел с собой нешуточную борьбу. Я испытывал почти непреодолимое желание вскочить и вцепиться этим русским в глотки, такой ярости я, пожалуй, не испытывал никогда в жизни. Что бы произошло, если бы я дал волю своему гневу и негодованию? Ничего особенного — раздались бы один-два выстрела, и все мои планы рухнули бы, не начавшись. Истекая кровью, я забрался в кузов и безропотно, забившись в угол, позволил снова везти себя сквозь тьму и холод в проклятый лагерь.

Я снова стал ходить на работу, снова впрягся в тяжкое ярмо, снова втискивался по утрам на жесткие скамьи открытой платформы. Не ропща, я таскал бревна и сучья на стертых в кровь плечах. Но еще более жгучей стала жажда свободы. Время шло, в полдень солнце начало нежно пригревать с небес наши измученные души. Мы даже сбрасывали часть лохмотьев, так как работать становилось просто жарко. Точно так же грело душу предвкушение, оно волновало и заставляло кровь быстрее бежать по жилам. Неужели весна уже на пороге? Не показалось ли мне, что среди покрытых снегом ветвей деревьев слышится тихое пение птиц? Нет, это была лишь мечта, ибо через пару часов снова становилось холодно, и наши бороды покрывались сосульками, а когда мы вечером возвращались в барак, под ногами скрипел снег и раскалывались кусочки льда.

Был уже конец февраля. Бежать было еще рано, но я уже испытывал радость от того, что срок близок. Иногда я отставал от колонны и одиноко брел в темноте по снегу под ясным звездным небом. В эти минуты меня одолевали самые разные мысли. Я думал о моих погибших братьях, и порой мне казалось, что они идут рядом со мной и мы говорим о родине, о доме. У меня начинало щемить сердце при мысли о том, что и на родине я никогда больше их не увижу, но мне казалось, что Фокке кладет мне руку на плечо, а Герберт шутливо толкает в бок. Так мы шли, весело переговариваясь, навстречу вихрю снежинок, улетавших в долину, и Фокке говорил: «Удачи тебе, старик!», а Герберт добавлял: «Не разочаруй нас!» Ночью все менялось. Мне снился убитый пулей Фокке, я смотрел в мертвое лицо Герберта. Когда же мне хотелось расплакаться и обвинить во всем немилосердную судьбу, дорогие покойники протягивали руки к моим устам и останавливали меня. И тогда являлась другая мысль, другие чувства: Германия! В душе начинали празднично звонить колокола, я чувствовал прилив сил и твердо знал, что я выполню задуманное.

Все следующие дни я говорил с Готлибом. Я с огорчением понял, что он колеблется; я очень хорошо это почувствовал. Он говорил, что надо еще подождать, он даже высказывал предположение, что всю нашу команду скоро отправят на родину — нас давно кормили этой утешительной сказкой. Он что, ослеп? Неужели и его живой ум покрыла свинцовая парализующая пелена? Он что, забыл ужасы Фокшан, он что, не помнит, что эту сказку нам рассказывают уже в тысячный раз? Я оставил его в покое и решил бежать в одиночку.

После долгих поисков мне удалось найти в соседней деревне одного румына, на которого я мог бы положиться. Не без колебаний я однажды вечером раскрыл ему свою тайну. Он рассмеялся, когда я все ему рассказал, и, вместо ответа, поставил передо мной тарелку с дымящейся мамалыгой и положил на стол золотистый кукурузный початок. Мы начали действовать заодно. Румын обещал достать для меня гражданскую одежду, а я взамен предложил ему мой рваный китель, форменные брюки и — самое главное — пару валенок. Мне было известно, что в ближайшие дни нам выдадут валенки, так как многие пленные постоянно отмораживали ноги, а наша обувь, в которой нас привезли из Фокшан, находилась просто в неописуемом состоянии. Отсутствие обуви злило меня больше всего, а новые валенки содействовали бы моей удаче. Я приступил к последним приготовлениям, решив бежать в конце марта. В это время было еще холодно, но я был твердо намерен стать первым, а весна была уже близко. Возможно, мне удастся спрятаться в какой-нибудь заброшенной горной выработке и на какое-то время затаиться. Откладывать побег дальше я не хотел ни в коем случае.

Теперь я принялся мучительно раздумывать, какой путь мне избрать. Думал я и о том, в какое время суток следует бежать, чтобы дать себе как можно большую фору. Время между побегом и моментом обнаружения моего отсутствия должно быть максимально большим, меня не должны хватиться сразу. Надо было продумать все мелочи. После всех этих раздумий мне в голову вдруг пришел великолепный план: нельзя идти туда, где меня, скорее всего, будут искать. Уходить надо в противоположном направлении. Нельзя было уходить по дороге через холодные горные районы, в опасную область на границах между Румынией, Венгрией, Австрией и оккупационными зонами. Этой опасности мне хотелось избежать. Там очень легко погибнуть. Это был действительно очень опасный прямой путь, полный ловушек и неожиданностей. На этом пути меня просто разорвут пущенные по следу собаки. Нет, я выберу направление, где никому не придет в голову меня искать. Надо идти в направлении Констанцы, к Черному морю, попытаться проникнуть на пароход и пересечь Средиземное море, а оттуда, если повезет, попасть в Америку. Мне надо было лишь оторваться от русских. К тому же я знал, что в Констанце сходятся многие морские пути. Самое главное — уйти от русских, тогда передо мной откроются какие-то новые возможности. Здесь, конечно, у читателя может возникнуть вопрос: а чем ты собирался все это время питаться? Этим вопросом я в то время даже не задавался, ибо тогда я бы вообще не решился на побег. Единственной моей опорой было мужество и непреклонная воля преодолеть все трудности и препятствия. Я решил бежать через один-два часа после вечерней переклички. Все уснут, и я получу фору длиной в ночь. Я был готов к побегу. Но его все же пришлось немного отложить.

Так случилось, что мои первоначальные планы оказались вдруг перечеркнутыми: утром 2 марта обнаружилось, что на месте нет трех наших товарищей! Они меня опередили! Они решились на побег первыми! Три товарища, от которых я меньше всего ожидал такой дерзости. Теперь мне пришлось притвориться всем довольным и равнодушным. Я ошибся. Надо признать, что я плохо понимаю людей, я оказался ненаблюдательным и нерасчетливым. Можно считать, что под моими ногами обвалилась первая опора. Реакцию русских на побег нетрудно себе представить: усиление патрулей, постоянный надзор со стороны русских солдат и немецких полицейских. За попытки к побегу нам грозили жесточайшими карами, наказание полагалось даже в случае малейшего подозрения. Для меня это означало, что фора сократится с целой ночи до пары часов. Если же случай будет не на моей стороне, то у меня может не оказаться даже и этого. Ночные переклички проводили нерегулярно и неожиданно, часто среди ночи.

Гораздо хуже всех этих новых трудностей был трусливый страх товарищей, опасавшихся потерять свое жалкое благополучие и принявшихся внимательно следить за всяким, кто пытался отделиться от общей массы. Стоило кому-нибудь задержаться с явкой в барак на четверть часа, как среди боязливых пленных начиналась паника. Многие были готовы донести лагерному начальству об опоздании. Стоило комуто сделать несколько шагов к воротам, чтобы просто размяться, как в помещении тотчас стихал храп и наступало напряженное молчание, которое вновь сменялось храпом, как только дверь хлопала второй раз. Собственно, и сон был наполнен трусливыми предчувствиями, отравлен трусостью и малодушием. Словно жабы лежали они на полу, и меня просто тошнило от их подлой трусости. Конечно, им приказали внимательно следить друг за другом и предупредили, что если кто-то снова сбежит, то отвечать за это придется всем. И им стало страшно, они и в самом деле испытывали страх, унизительный страх, помогавший им сохранить спокойствие, как жабам в стоячем болоте. Хитростью и коварством защищали они свое болото. На полу лежала орда доносчиков, готовых на любую подлость и низость. Ах, как все это было противно, мелко и отвратительно! Не было даже проблеска светлых мыслей, не осталось ни сил, ни порыва к сопротивлению; не было больше чувства локтя, чувства товарищества, никто не желал удачи тем смельчакам, которые решились взять в свои руки собственную судьбу. Почему они не думали об этом, засыпая по ночам? Почему они не могли просто не заметить, если кто-то тихо встал и пошел к выходу? Почему это не приходило им в голову? Разве не самое подходящее время — время смены караула? Разве не могли бы они сказать, что да, кто-то вышел из помещения пять минут назад, но они думали, что он пошел в туалет? Если бы охрана не обнаружила его там, то разве это усугубило бы их вину? Почему они так не думали? Почему они портили мне жизнь, почему я должен был измышлять всякие хитрости против них, против моих товарищей? Этого я не знаю. Это было отвратительное, мерзкое чувство. Я был одинок, но мне было совершенно ясно одно: мне не понадобятся все мои десять пальцев, чтобы сосчитать дни до моего побега.

Так я думал тогда. Сегодня я сижу за чистым столом и записываю свои тогдашние мысли. В своих фантазиях я снова переношусь в то бедственное время, и происходит нечто странное: всевидящий дух заставляет руку замереть над листом бумаги — что сегодня ты думаешь о том времени? О жабах? Об отвратительных трусливых тварях? Действительно ли все они были негодяями, подлецами, скотами, собаками? Мне начинает казаться, что стоит прислушаться более чутко, и — смотрите! — вот рядом со мной сейчас стоит человек, которого не было тогда. Этот некто подходит ко мне все ближе и ближе — вот его уста уже склонились над моим ухом. Потом он тихо, но до ужаса отчетливо шепчет: «Подумай о том, чтобы ты сам стал делать, если бы рядом с тобой не было того другого?» Он протягивает руку в ту сторону, где до сих пор никого не было. Я поворачиваю голову и вижу этого другого и узнаю его. Я хочу окликнуть его, но он удаляется, словно не хочет, чтобы его назвали по имени, потом он снова появляется, но зовут его уже иначе, но это тот же самый другой. И каждый раз, когда я вижу, как он, уйдя, снова возвращается, он носит другое имя, но это тот же человек. Моя кровь начинает кипеть, неведомая сила разливается по жилам, меня буквально разрывает от томления. Другой корчит забавную гримасу и дает понять, что теперь я могу назвать его настоящим именем. Некто, склонившийся к моему уху, отчетливо шепчет: «Теперь ты все понимаешь?» Мне все становится ясно, и я могу произнести: «Ты мой все понимающий дух. Но где ты был тогда?» — спрашиваю я, и он улыбается в ответ…

Но довольно этих умствований; вернемся к превратностям тех волнующих и взрывоопасных дней. Я словно сидел на иголках и не мог найти ни времени, ни покоя, чтобы собраться с мыслями. Я пробрался к моему румыну, я не утерпел — но что вы хотите? Я буквально вцепился в него, я тряс его, я заглядывал ему в глаза и с жаром говорил с ним, лихорадочно подыскивая слова из моего скудного румынского лексикона. Я говорил, что надо спешить, что я не могу, не смею больше терять время! Так как он молчал, ничего мне не отвечая, я пылко обернулся к иконке, висевшей в углу его убогой хижины, и с жаром обратился к Господу на языке моей возлюбленной родины. Это сломало лед. Когда я медленно повернул голову и посмотрел на хозяина дома, посмотрел так проникновенно, так печально, как, наверное, никто и никогда на него не смотрел, то заметил, что в его глазах между длинными ресницами стояли слезы. Я снова подошел к нему и молча остановился. Я почувствовал, что сумел тронуть его за душу. Он позвал плачущую жену и послал ее в кладовую. Вскоре она вернулась. На руках висела румынская одежда. В правой руке она несла пару старых опинчей. Я сбросил рваную серую военную форму и нарядился в сельский румынский костюм. Посмотрев на себя в большой осколок зеркала, я невольно рассмеялся. Кто бы мог распознать в этом человеке немца? Кто бы смог догадаться, что этот человек стремится на далекую родину, при мысли о которой под старой, заплатанной румынской блузой его сердце бьется, как кузнечный молот? Со счастливым замиранием сердца смотрел я в зеркало на свое перевоплощение: остроносые постолы на обмотанных, по обычаю, вокруг голени ремнях; старые армейские коричневые кальсоны, заштопанные во всех местах, домотканое хайнэ, прикрывшее армейский свитер. На остриженной голове красовалась смушковая шапка кэчулэ — символ и гордость любого румына. Под носом висели усы, как у моржа, да и все остальное очень успешно превращало огонь и молодость в медлительность и крестьянскую простоту. Теперь я был снаряжен в путь. Для полноты картины не хватало только валенок. Но валенки были уже получены, и завтра их нам раздадут. А послезавтра? Послезавтра я снова стану полновластным хозяином своей судьбы!!

Эти мысли жгли меня, словно огнем, приводили мою душу в экстаз, заставляли вибрировать каждую клеточку моего тела. Близился заветный час, близился тот момент, о котором я непрерывно думал столько дней и ночей. Послезавтра! Послезавтра ночью все решится. Преисполненный несказанной благодарностью, я сжал руки верного румына, но этого было мало, я обнял его за плечи, но благодарность переполняла меня настолько, что я разразился слезами и бессвязно заговорил. Он не понимал того, что я говорил, ибо у меня не хватало румынских слов для этого — только родным языком мог я высказать все, что было у меня на сердце!

Но этот всплеск эмоций быстро прошел. Сторонний наблюдатель мог бы его и вовсе не заметить, если бы следил за мной не слишком внимательно. Я взял себя в руки — и, как я уже сказал, за пару секунд — сел на низенькую табуретку — непременный атрибут румынского деревенского дома и, подняв глаза, совершенно спокойно произнес слово, которое хотел произнести. Duminică — звучит это слово по-румынски и означает «воскресенье». Сделав короткую паузу, я добавил короткий глагол, наполнивший смыслом и значением первое слово — fugi, сказал я спокойно и непринужденно, и теперь мой друг знал, что в воскресенье я собираюсь бежать и что решение это не может быть изменено.

— Noapte? [1] — спросил он.

— Da [2], — ответил я, и все стало окончательно ясно.

В воскресенье, поздним вечером, я приду к нему с парой валенок и покину его в обличье румына, я уйду в ночь, чтобы уже никогда не вернуться.

Все было так понятно и так просто.

Но силы тьмы, видимо, не желали отпускать меня на свет. Они нанесли удар, вселили в меня чувство леденящего ужаса, заставившего вздрогнуть от страха все мое существо. Во дворе яростно залаяли хозяйские собаки, и через секунду в дверях появились двое немецких пленных — два моих товарища. По их лицам было ясно, что они немало удивились, увидев румына, который только сегодня днем еще был немцем. Они просто онемели от изумления. Молчал и я, изумленный не меньше их.

Они пришли, чтобы обменять старый китель на что-нибудь съестное. Это не была заранее запланированная сделка. Они зашли в первый попавшийся дом, чтобы выменять китель на хлеб или мамалыгу. К этому трюку пленные прибегали часто, и иногда им действительно удавалось что-то получить взамен. Надо же было случиться, что они зашли в дом моего помощника именно в тот момент, когда я проводил генеральную репетицию побега. Первой мыслью было встать и выйти в темноту, не откладывая дело до воскресенья. Но я тотчас отбросил эту мысль: румын мог пустить по моему следу собак — ведь я не принес ему обещанные валенки! Я хорошо его понимал: всякие сентиментальные чувства и благосклонность мигом улетучиваются, когда не исполняются деловые обязательства. Я промолчал, ожидая, когда мне в голову придет какая-нибудь удачная мысль, и она не заставила себя ждать. Это была сумасшедшая мысль, и я с ходу огорошил ею нежданных гостей: скрывать мои намерения было бесполезно, слишком они были явными, и я сказал им о своем плане и призвал присоединиться ко мне. Я лицемерно солгал, сказав, что все это время просто мечтал найти одного-двух товарищей, но, к несчастью, пока не смог их отыскать. Они молоды, заливался я соловьем, и было бы просто смешно, если бы все вместе не нашли способ обхитрить русских. Я призвал на помощь все свое красноречие, с непередаваемым, напыщенным пафосом я обрушивал на их голову хлесткие фразы. Я говорил о нашей презренной, недостойной жизни, рисуя картины возвращения на родину. Я напирал на то, что наша скотская жизнь вытравливает из нас все человеческое, что она отупляет, отнимает простейшую мысль о том, что надо изменить эту жизнь, бежать отсюда, покончить с этим жалким существованием, для чего требуется намного меньше мужества, чем то, которое они тысячи раз проявляли на фронте. И знаешь, читатель, я не промахнулся! Впервые в жизни я понял, что такое сила слова! Они слушали меня внимательно, ловя каждое движение моих губ. Они были ошеломлены, они с такой страстью внимали моим словам, что я понял, что сумел воодушевить их. По лицам этих отчаявшихся созданий я, к вящей своей радости, видел, что сумел покорить их. Они согласились, решив, что стоит в ближайшие дни попытать счастья втроем. Я сказал, что им надо как можно скорее добыть гражданскую одежду, чтобы они видели, что я настаиваю, что я ничего не скрываю, и прониклись бы ко мне доверием. Я ничего не сказал им про воскресенье. Я ничего не сказал про послезавтра. Мне хотелось только одного — чтобы они молчали…

Поступил ли я низко? — задаю я сейчас вопрос себе и тебе, читатель. Бывают в жизни времена, когда мы остаемся одни, когда нам надо защититься от любого вмешательства извне, когда любая хитрость может считаться оправданной. За долгие дни и ночи, что я обдумывал подробности будущего побега, я пришел к выводу, что бежать надо одному, чтобы ни от кого не зависеть. Я не мог, не имел права опереться на непредсказуемый характер спутников. Я не мог наверняка знать, на что они способны и на сколько времени хватит их упорства и воли. Слишком много разочарований пришлось мне пережить, слишком хорошо стал я видеть подноготную людей, чтобы не понимать, насколько переменчивы людские характеры. Из ста пятидесяти своих товарищей я не знал никого, кому бы мог доверять, никого, кто мог бы сравниться со мной своей силой и волей. Может быть, среди нас и были такие люди, но я не знал их и не общался с ними. Следовательно, бежать я должен был один. Дорога домой будет тяжела, и я не мог обременять себя ненужными попутчиками.

Весь следующий день прошел в тревожном ожидании.

Будут ли молчать те двое, что стали невольными свидетелями моей тайной подготовки к побегу и решили, что и они ее участники? Я продолжал носить маску безропотного смирения и лишь время от времени подмигивал этим двоим, чтобы подбодрить их и призвать к молчанию. Согнувшись в три погибели, со стонами и вздохами, мы, как обычно, таскали бревна; рабский труд, подневольный, как на барщине, под кнутом надсмотрщика. Насколько же легче было сегодня этим двоим при одной мысли о том, что скоро все это будет позади. Нет, я больше не сомневался: они меня не выдадут! Они наверняка живут сейчас только одной мыслью — мыслью о возвращении на родину. Как могут они колебаться и сомневаться, если перед глазами вспыхнул факел свободы? Но хватит ли им сил продержаться оставшееся время, не поймут ли они, что им уже нечего терять? Они должны молчать до завтрашнего вечера. Всего-то до завтрашнего вечера должны они сохранить веру в успех побега. До этого времени в их души не должно закрасться сомнение, колебание или подозрение. Они должны похоронить в душе эту тайну, молчать о ней. Мысленно я заклинал их молчать. До завтрашнего вечера, до завтрашнего вечера должны они предаваться мечте, должны оставаться под чарами моей хитрости! Да, после моего побега они почувствуют себя обманутыми, и от одной этой мысли на губах моих начинала играть дьявольская усмешка. Да, это было дьявольски низко, но я был сыт по горло бесчестным и подлым поведением моих же товарищей, с которыми мне приходилось каждый день сталкиваться. Теперь настала моя очередь посмеяться над ними, теперь я помашу им ручкой, и пусть они потом злобствуют сколько их душе угодно!

Наступил предпоследний вечер. Я ликовал: после работы нам раздавали валенки, и я получил свою пару. Теперь у меня в руках был ключ от выстроенного с таким трудом дома: дом готов, а я готов к переезду. Завтра, в это же время я лягу и притворюсь спящим. Потом, когда все уснут, я встану и, соблюдая осторожность, прокрадусь к двери, как призрак, как беззвучная тень, как ловкая кошка, неуловимая, хотя и живая. Никто меня не услышит, а скрипучую дверь я открою в тот момент, когда скрип заглушат громкие стоны и оглушительный храп. Я буду пробираться босиком с валенками в руках. О, я перехитрю этих остолопов, они ничего не услышат и ничего не заподозрят. Пусть спят спокойно! Потом я стрелой помчусь в ночь, словно молния проскочу я опасность и наутро буду свободен!

Но все вышло по-другому.

Перед последней ночью бывает еще предпоследняя. Все было кончено! Мои планы рухнули, развалились, как карточный домик. Мои расчеты не оправдались. Не осталось никакой надежды. Меня предали!

Подлость совершилась быстро и неожиданно. Лицемерие и ложь перестали прятаться, выступили вперед, набросились на меня и нанесли свой удар, требуя жертвы. Предательство и измена жестоко надсмеялись надо мной. Подлость восторжествовала! Среди ночи в нашу спальню ворвались лагерные полицейские и с руганью, избивая меня по дороге, поволокли в кабинет одного типа из «Свободной Германии». Я до сих пор во всех подробностях, очень отчетливо, помню эту картину. Отвращение и тошнота подступают к горлу, когда я снова представляю себе эту позорную и постыдную сцену. Мне хочется плеваться, когда я мысленно вижу, что тогда происходило. Они стояли вокруг стола, на котором горела свеча. Они не были похожи на чертей, эти ничтожества, нет, они, скорее, напоминали мелкую, грязную, гнойную нечисть. Мешок, ком, метастаз старой отвратительной болезни — предательства, низости и измены — вот что направляло их действия. Ужасен был их вид, меня обуял ужас — казалось, в этой тесной комнате собралась вся мирская нечисть. Я стоял перед ними в своей рваной одежде, безвольно опустив руки. Я понимал, что практически стою на эшафоте под петлей, готовой обвиться вокруг моей шеи. Моими палачами были немцы! Скажи мне, читатель, скажи, что я должен был тогда понять и прочувствовать? Я по очереди смотрел на них, моих самозваных судей! «Ты свинья! — говорили они мне. — Ты грязная собака!» — говорили они. Они брызгали слюной, стараясь выведать то, чего не сказал им предатель. Я не отвечал. Они могли сколько угодно на меня напирать, ругаться, кричать, хватать меня за горло, бить своими грязными руками, грозить мне какими угодно карами. Я ничего не говорил, я просто молчал. Я знал только одно: в эти минуты я теряю все. Но при этом не забывал все время смотреть им в глаза, чтобы они знали, как сильно я их презираю, чтобы сами ощутили всю свою несравненную низость. Они это хорошо чувствовали и от этого приходили в еще большую ярость. О происшествии они уже успели доложить русскому коменданту. Взяли они и тех двух товарищей, которые случайно оказались посвящены в мои планы. Один из них не утерпел и рассказал о происшедшем человеку, которого считал своим лучшим другом. Естественно, я был главным виновником, и вся буря обрушилась именно на мою голову. В конце концов было решено, что на следующий день нас отправят в Фокшаны, где нас ждало достойное и примерное наказание. Что это означает, понимал не только я, но и эти два олуха, которых, как выяснилось, я не зря хотел перехитрить. В Фокшанах нас ждала жестокая расправа — помещение в карцер на хлеб и воду, и просидеть в этой камере пыток нам пришлось бы до отправления следующего транспорта в Россию, в Сибирь. Таковы были наши невеселые перспективы, и сами можете судить, каково было в тот момент мое душевное состояние.

Существует ли на небесах Великий и Всемогущий, направляющий ход истории, не гнушающийся вмешиваться в миллиарды отдельных жизней на нашей затерянной в глубинах космоса планете, доходить до нужд и чаяний каждого отдельного человека? Прежде чем ответить, дорогой читатель, послушай, что произошло дальше.

На следующий день, когда мне должен был прийти конец — ибо я бы не пережил его, — на мою долю выпал шанс. Он был невелик, но я должен был им воспользоваться. Что должен делать осужденный на смертную казнь, обнаружив, что тюремщики забыли запереть дверь его камеры? Он, несомненно, выбежит прочь, не думая об охране и опасностях! Именно так случилось и со мной. Однако слушай. Утром следующего дня, а это было именно Duminică, в несусветную рань, появился русский майор, который был обязан следить за работами нашей «бригады». Наш комендант сильно заволновался. Это волнение распространилось по лагерю, как круги по воде. Было приказано выгнать на работу всех — и больных и здоровых. В лес надо было отвезти всех, включая парикмахера, который брил охранников и двух поваров с кухни. Исключение не было сделано даже для предателей из «Свободной Германии», которые в обычные дни предавались счастливому ничегонеделанию. Мой шанс заключался в том, что на работу погнали и меня. Отправку нас троих в Фокшаны отложили до понедельника. Естественно, работать мы должны были там, где с нас не спускали глаз, чтобы не возникло возможности и соблазна бежать. Да и кто мог подумать, что кто-то решится на побег в таком месте? Попытка к бегству означала смертный приговор. Это было бы полнейшей бессмыслицей — пытаться бежать, чтобы быть на следующий день поставленным к стенке. Тем не менее для меня это был шанс! Я снова окажусь в горах, в лесу, и я был преисполнен решимости бежать, если — пусть даже на миг — окажусь вне поля зрения охраны.

Мы зашли в глубь леса; рядом со мной находился русский охранник. Мне приказали работать на большой вырубке. Русский закурил папиросу и выпустил сквозь зубы клуб дыма.

Может быть, магазин его винтовки пуст? Здесь так мирно и спокойно…

Я начал горбатиться над расколотыми стволами срубленных деревьев, время от времени поглядывая на опушку леса. В одной стороне было тихо — не доносилось ни стука топоров, ни голосов. Там никто не работал — там ждала меня свобода! Что, если я просто побегу? Может быть, винтовка действительно не заряжена — эта железяка, что висит у него на плече? Из нее, вообще, можно стрелять? Может быть, она сломана, может, у нее ствол насквозь проржавел? Может, она взорвется в руках стрелка и пуля меня не достанет? Какой же это будет выстрел, если разорвет ствол? Может, мне стоит… Это был полный бред расстроенной нервной системы! Уйти я не мог! Это было невозможно. С равным успехом я мог просто подойти к русскому и сказать: «Застрели меня!» Смятение и хладнокровие, лед и пламя — все смешалось у меня в мозгу! В груди бушевал огонь. Думаю, мое сердце за тот день выполнило свою трехдневную норму.

Стало темнеть. Русский подошел ближе. Работавшие со мной товарищи тоже не спускали с меня глаз. Господи, долго еще? Когда же я сорвусь с поводка, сдерну с себя ненавистный ошейник? Наступила ночь, и нас повели в долину. Но я еще не был окончательно сломлен! Я еще не покорился судьбе. Я могу, я должен схватить ее за глотку. Всеми своими обостренными чувствами я ждал того мгновенья, когда внимание охраны будет чем-то отвлечено. Этот момент должен был наступить, когда мы приблизимся к лагерю и когда прозвучит команда «Разойдись!». Это будет решающий момент, который я не имею права упустить. Как всегда, в этот момент возникнет суматоха, так как все ринутся к лагерю, охваченные одним желанием — скорее получить порцию супа и кусок хлеба. Но прежде чем выкликнут мою фамилию, я успею выбежать из толпы и скрыться за темным углом какого-нибудь строения. Тогда я окажусь под оберегающим покровом ночи, я побегу к моему румыну, потом я вброд перейду речку, чтобы не делать круг до моста. Этим я выиграю время — целых десять минут. Если учесть, что охрана не сразу обнаружит мое исчезновение, что им понадобится время, чтобы найти дом румына, который они знают только по описанию, то я успею переодеться и все же претворить в жизнь свой план так, как я его задумал. Правда, у меня не будет той форы, на которую я рассчитывал.

С этими мыслями я спускался с горы, и чем ближе становилось решающее мгновение, тем меньше оставалось во мне человеческого. Мне казалось, что я превратился в маленькую светящуюся точку без тела и имени, стремящуюся туда, где она либо без следа растворится, либо вновь обретет кровь, плоть и имя.

Так я шел навстречу своей судьбе, и мне удалось сделать то, что мой рассудок, мой ум считали решительно невозможным. Заветная секунда наступила, и я исчез, исчез во мраке темной и опасной ночи. Исчезнув, я побежал. Я бежал как одержимый, бежал за жизнью! Я перелезал через заборы темных, зловещих садов, увязал в кустах и живых изгородях, прокрадывался мимо крестьянских хижин. Ничто не могло меня остановить, и даже когда начинали лаять огромные псы и дворняжки, я не останавливался, а с бешено бьющимся сердцем бежал дальше до тех пор, пока очередной хуторок не оставался позади. Теперь вокруг простирались открытые поля, и мне приходилось перепрыгивать через замерзшую стерню. Я уходил все дальше и дальше! Вот и незамерзающий ручей. Я перешел его вброд по колено в воде. Я задыхался, мне не хватало воздуха, сердце билось так сильно, что, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Вот я добежал до пригорка. Теперь наверх! Потом спуск, и я наконец войду в нужный мне дом. Добежать — вот единственная мысль, которая билась в моей голове, как птица в клетке. Собрав последние силы, я без остановки вбежал на изрезанный выбоинами холм. И вот я стою перед дверью. Я бы сломался, если бы был таким человеком, каким был до плена или каким стал сейчас.

Я помедлил, как мог утишил дыхание, дождался, когда сердце перестанет колотиться, и постучал в дверь.

Конечно, хозяева заметили, что я был весь в поту, что у меня трясутся руки и колени, что я хватаю ртом воздух. Но я спокойно произнес румынское приветствие. Мне, конечно, пришлось солгать, чтобы хозяева не заподозрили, что погоня преследует меня по пятам.

Да, все было в порядке — было воскресенье, наступила ночь, и я пришел с валенками. Мне тут же выдали румынский наряд — куртку, опинчи, кэчулэ! Я торопливо переоделся. Нервы мои были натянуты до предела. Я был вынужден сохранять видимость спокойствия, но ежесекундно прислушивался — не рычат ли на улице собаки. Все, готово. Я натянул на лоб меховую шапку.

Я чувствовал себя как на пороховой бочке, к которой подведен бикфордов шнур.

Мне предложили на дорогу поесть мамалыги.

— Nui!! [3] — воскликнул я с излишней, пожалуй, резкостью и опрометью бросился к двери. Мне хотелось бежать, бежать в ночь — там темно, там не видно ни зги, и кто знает, может быть, мне повезет…

— Ага… Да, да…

Мне сунули в руку небольшой хлеб, я схватил его, сунул под мышку и кинулся прочь.

— Bun drum! [4] — успела крикнуть мне вдогонку жена хозяина, но я с трудом уловил эти слова — их отнесло в сторону порывом ветра.

Лес принял меня в свои объятия, горы приютили. Я был один, совсем один. Я сам это сделал. Теперь моя судьба была в моих руках.

Ты прошел со мной весь этот путь, читатель. Теперь мы остановимся и переведем дух. Сейчас мы снова перенесемся в начало моего рассказа, к костру в заснеженном карпатском ущелье, куда я примчался, как затравленный гончими зверь. Попытайся представить, какие мысли одолевали меня, пока я смотрел на рыжее трескучее пламя.

Над горами начал расползаться белесый свет.

Медленно, словно ощупью, он опустился на леса и начал выталкивать из них застоявшуюся ночь.

Наступил рассвет.

Утро дохнуло холодом в мое убежище. Я встал, но тотчас, скрючившись, опустился на снег. Тянущая боль свела ноги. Я задумался о причине, но в тот же момент понял, что дрожу. Я сразу заметил, что между деревьями посветлело. От догоревшего костра поднимался серый мутный дым — тонкими струйками он медленно поднимался вверх между древесными стволами. Я вгляделся в дым и проследил за ним глазами. Взгляд мой уперся в небо. Сквозь ветви на меня смотрел бледный, только что наступивший и неизвестно что суливший мне день.

Я снова поднялся и остался стоять до тех пор, пока не прошла боль. Засыпав снегом тлевший костер, я побрел дальше.

Такая вот картина. Но было в ней и еще что-то.

Знаком ли тебе, дорогой читатель, тот час, когда ночь и день вступают в борьбу друг с другом? Приходилось ли тебе оказаться в этот час совсем одному? Вокруг ни одного человека, ни одного дома, ни одного клочка знакомой земли, ты не знаешь, что у тебя впереди и что сзади, ты потерял представление о том, где лево и где право. Какая-то сила бросила тебя в это никакое, промежуточное время и забыла о твоем существовании. Тебе знакомо это состояние? Ты отвечаешь: нет! Или ты все же медлишь с ответом? Позволь, я спрошу еще кое о чем: что ты почувствовал бы, оказавшись в этот жуткий, гнетущий час, в это сверхъестественно страшное время, при этом отчетливо понимая, что со всех сторон тебя подстерегают беды и несчастья, грозящие убить, уничтожить, истребить тебя? Как отреагировали на это твое сердце, рассудок, душа? Непреодолимый ужас нахлынул бы на тебя, пронизал бы тебя до мозга костей. У тебя возникло бы такое ощущение, словно ты наткнулся на злого кобольда [5], а не на заячьи норы и узловатые корни деревьев. Этот страх парализовал бы тебя, сделал беспомощным. В полной растерянности ты обратился бы в бегство, стремясь убежать от этих чувств — именно от чувств, — так странно и страшно подействовали бы они тебе на нервы. Растерянность и беспокойство затянули бы тебя в водоворот, поставили бы на грань паники! Так подчас действует природа на представителей рода человеческого.

Признаюсь, воодушевление только что пережитых часов очень быстро поникло ранним утром первого дня свободы, и призрак безысходности грозил разнести вдребезги все мои благие намерения.

Но счастливы живые! Солнце и в это утро поднялось над горизонтом во всем своем величественном сиянии, залив своими лучами гребни гор, омыло пустоту страшного леса и успокоило мою смятенную душу. Солнце утешило меня, влило новые силы в мое тело. В золотом пламени растаяли бесцветные духи отчаяния. Лес ожил и задышал. Его соки оживили и меня, словно я был дитя леса, его зверь, которого он никогда не устанет защищать. Отныне я не был для него чужаком, отверженным. Я был под охраной природы, став ее родным сыном. Солнце преобразило меня.

Вскоре я остановился на краю поляны и всеми своими помыслами отдался молитве. Я молился этому величию, этой красоте, этой власти, которая никогда не покинет свои живые творения. Так я сидел, погруженный в восхищенное созерцание, пока мороз не напомнил мне, что пора идти дальше. Наверху было холодно, на вершинах гор лежал нетронутый снег. Наверное, моя одежда неплохо выглядела со стороны, но на самом деле это были жалкие лохмотья, ничуть не согревавшие и не защищавшие от холода. Заранее я, признаюсь, об этом не подумал. У меня не было кальсон и нижней рубашки. Единственное, что покрывало мое истощенное тело, — это разлезшийся на нитки военный свитер, на который было надето румынское хайнэ. Снизу меня прикрывали еще более тонкие штаны без подкладки. Штаны скоро продырявились, и в дырах проступала посиневшая от холода кожа. Ноги, поверх опинчей, я обмотал парой тряпок. Однако на голове у меня красовалась кэчулэ, которую я надвинул глубоко на уши. Эта шапка была символом моей воли, и всякий раз, когда я касался рукой ее меха, я вспоминал, на что я решился. Эта шапка была для меня как бычий лоб, украшенный грозными рогами. Ничто не сможет остановить меня на пути к свободе!

Я никого не удивлю, если скажу, что все время находился в движении, и моя бедная одежда — как бы я ее ни проклинал, как бы я из-за нее ни мучился — очень неплохо мне служила (при соблюдении осторожности, конечно), так как такого оборванца охотно приглашали на огонек погреться у печки.

Так начался первый день моих долгих странствий. Собственно, это путешествие на самом деле началось с того момента, когда я поднялся с пня на поляне и пошел дальше под восходящим солнцем, не испытывая больше ни тени страха. Свободно и пружинисто шел я навстречу своей цели, ориентируясь по золотому светилу. Я шел на восток. В горах трудно идти прямо. Снег уже осел и не мешал идти, но путь мне преграждали многочисленные ущелья и лесные завалы. Но в ушах моих оглушительно звучала мелодия свободы, я без устали продолжал путь, преодолевая подъемы, перепрыгивая через ручьи и трещины. Вокруг не было ни единой человеческой души, я был один, и меня переполняло ликование, я наслаждался сладостью успешного побега из неволи. Нет, мне не встретился ни один заблудившийся румынский дровосек, за мной никто не гнался! Я стал лесным человеком, и вокруг простирались мои владения. Я чувствовал себя родней Пана, в священном гневе я мог заставить трепетать всякое дерево, каждый сук, я мог смертельно напугать любого, кто посмел бы попытаться накинуть на меня петлю. С такими мыслями я шел и шел, наедине с самим собой, не встретив на пути ни одного человека.

Только один раз встретилось мне живое существо — это был Рейнеке, Рейнеке-Лис, мой рыжий заблудший сотоварищ. Лиса возникла передо мной — в двух шагах — совершенно неожиданно, словно из-под снега. Зверь остановился и принялся в недоумении мерить меня оценивающим взглядом. Лис был непритворно удивлен и всем своим видом, казалось, спрашивал: что ты-то здесь делаешь? Но, не дождавшись ответа, зверь молниеносно скользнул в подлесок и исчез из вида. На прощание мелькнул лишь кончик огненно-рыжего хвоста. На меня нахлынула теплая волна радости, и я сделал два быстрых шага к надломленному ветром буку. Поддавшись неожиданному чувству, я прижался щекой к жесткой коре. Мной владела лишь одна мысль: как мне хорошо, как мне хорошо! Я испытывал невыразимую нежность. Лес, как возлюбленная, дарил мне тепло и ласку.

Я шел, бежал, поднимался в гору, спускался вниз, перепрыгивал через расщелины и трещины, оставляя позади долину, где сейчас бесновались в бессильной злобе мои преследователи. Я чувствовал себя в безопасности — во всяком случае, в тот момент.

Тот первый день вновь обретенной свободы останется в моей памяти до конца жизни во всех подробностях. Вот и сейчас меня вновь уносят мои воспоминания.

Мне преградила путь глубокая расщелина. Я остановился, не зная, как ее преодолеть. Внизу, по ее дну, с шумом протекал ручей, разбухший от талого снега. Сначала я решил обойти неожиданное препятствие. Битый час я тщетно бродил вдоль расщелины, но над ручьем нависали лишь клочья потемневшего снега. В конце концов до меня дошло, что я не найду ни конца этой расщелины, ни ее сужения. Но я не мог терять время! К вечеру я должен быть далеко, там, где мне не придется опасаться погони. Я решил все же рискнуть и спуститься на дно расщелины и принялся искать самое удобное для этого место. Я был страшно раздосадован, начал нервничать и злиться, обзывая себя последним трусом за то, что был готов капитулировать перед этой трещиной. Я прикоснулся рукой к шапке. Я пройду! Медленно и осторожно я начал спускаться вниз, путаясь ногами в корнях и увязая в осыпи. Локтями, как тормозом, я бороздил склон. Скоро я спустился так глубоко, что пути назад уже не было. Надо было спускаться дальше. В раздражении я не смог верно оценить трудность спуска. Теперь мне стало ясно, что положение мое было практически безнадежным. Надо мной возвышалась отвесная стена, взобраться на которую, чтобы вернуться назад, я не мог. Внизу виднелась бездонная пропасть, преодолеть которую, казалось, было решительно невозможно. Прижавшись к склону, я решил обдумать свое положение. Правда, думать я не мог. Может быть, мне всего лишь казалось, что я думаю. Да и что я мог придумать?

— Да, да, — сказал я себе вслух и прислушался к этим словам, как будто в них пряталась спасительная мысль.

Ничего не придумав, я решил рискнуть и спрыгнуть на толстый сук, торчавший из склона. Прыжок был удачным, точнее, он мог быть удачным, если бы кустарник не прогнулся, и я, сжимая в руке выдернутый из склона прут, не покатился вниз по откосу. Я перевернулся вниз головой, потом перевернулся еще раз, скатился еще ниже, ударяясь о камни и сучья, и в конце концов оказался прижатым к стволу поваленного дерева, к развилке сухих сучьев. Это дерево не только остановило мое падение, но и предохранило от травмы. Да и шапка продолжала плотно сидеть на моей голове. Кости были целы, и я мог двигаться.

Самый крутой участок склона остался между тем позади, и теперь я мог — пусть и медленно — спуститься по почти пологому склону до самого дна. Оказавшись на дне, я внимательно себя осмотрел. Моя неосмотрительность стоила мне пары довольно глубоких ссадин и нескольких царапин. На штанах появилась первая дыра — большая и хорошо заметная.

Противоположный склон был более пологим, и я, не теряя времени, принялся взбираться наверх. Самое трудное препятствие осталось позади, я преодолел его.

Я пошел дальше. На мою долю выпало первое испытание. Грядущие дни готовили новые. Все их мне пришлось преодолевать ценой страха и страданий. Но из первого приключения я вынес твердое убеждение в том, что нельзя принимать решения, поддавшись плохому настроению, нетерпению и легкомыслию. Это может в мгновение ока погубить все, что ты сумел достичь ценой неимоверных усилий. Надо быть осмотрительнее. Я должен быть лисой, а не быком. Может быть, моя встреча с ней была вещим знаком? Разве не мог я в этом ущелье сломать себе ногу? Я мог вывихнуть колено или порвать связки. Я мог застрять на склоне и навеки остаться в этой злополучной расщелине. Я бы умер от голода или покалечился бы и замерз, как подраненный зверь. Ущелье стало бы моей могилой. «Будь осторожен, — сказал я себе. — Больше думай и поступай осмотрительно. И горы, и леса могут быть коварными. Будь бдителен!»

Я не буду, дорогой читатель, утомлять тебя подробным описанием своих действий в первый день побега, не стану рассказывать о каждом часе того дня. Твоя фантазия подскажет тебе, как я шел, бежал, полз, покажет, как я брел по глубокому снегу и взбирался на крутые склоны. Покажет, как я временами останавливаюсь, внимательно оглядываюсь и прислушиваюсь. Если тебе уже кажется, что ты сам слышишь шелест и шорох ветвей, если душа твоя видит, как осыпается снег с веток, которые я отгибаю, обходя деревья, то ты и без того знаешь, чего я не могу рассказать, ибо этот рассказ был бы просто сухими словами, не отражающими и сотой доли того, что я тогда чувствовал. Никакими словами не смогу я передать свое настроение, то ощущение вольной и свободной жизни, которое целиком пронизывало все мое существо. Именно это чувство было самым важным в тот первый день моего восхитительного одиночества.

* * *

Когда солнце начало отбрасывать длинные, направленные на восток тени, я понял, что мне надо поискать место ночлега. Неплохо было бы найти и еду, так как с утра я ничего не ел, лишь время от времени я набивал рот снегом. Как ни высоко парил мой дух, возвышаясь над телесными потребностями, измученное тело в конце концов заявило и о своих правах. Я хотел есть и спать, и, мало того, я хотел найти безопасное убежище, что наутро продолжить свой путь. Моя жизнь была теперь обручена со свободой, и это было прекрасное чувство. Если бы я утратил свободу, то потерял бы и жизнь. Но сегодня вечером мне надо поесть, мне надо найти очаг, возле которого я мог бы согреться; мне надо было отыскать безопасное место, где я мог бы подкрепиться, отдохнуть и выспаться. Эта мысль не давала мне покоя, подгоняла вперед. Я начал думать о том, как это сделать, и свернул в долину. Я шел очень долго, и мысли мои становились все более тягостными и печальными. Мной снова овладело беспокойство. Оно росло с каждым следующим шагом. Беспокойство это было двоякого рода: во-первых, я думал о том, что, возможно, мне не удастся найти пристанище до наступления ночи, а во-вторых, я не знал, что меня ждет в случае, если я набреду на какую-нибудь деревню. Может быть, местные жители выдадут меня. Многим ли румынам можно доверять? Не окажутся ли в деревне русские?

Я, наконец, наткнулся на первый признак близости человеческого жилья — на дорогу! На настоящую дорогу в лесу. Я видел четкие следы полозьев, запряженных быками санных повозок. Постояв немного, я вдруг понял, что стою посреди дороги, и быстро углубился в чащу леса. Потом я внимательно прислушался. Ни звука. Ни один шорох не доносился до моих ушей. Только тишина. С бьющимся сердцем я пошел дальше. Я шел вдоль дороги, я должен был идти именно так. Несмотря на страх, несмотря на все опасения, я должен был держаться дороги. Я шел, ежась от страха и прислушиваясь. Нервы были напряжены до предела, все чувства обострились. Я шел, подчиняясь здравому смыслу и рассудку. Разумом я подавлял чувства, гнавшие меня прочь от дороги. Я продолжал идти.

Скоро солнце скрылось за горизонтом, отправившись освещать чужие небеса. На землю пала тень серых сумерек. Пространство между деревьями и кустами почернело. Сучья и ветви превратились в угрожающие руки, в свисте ветра слышались голоса злых духов. Снег потускнел, утратив свой радужный солнечный блеск, и стал похож на саван мертвеца. Дорога кажется мне жуткой и зловещей. Но непреодолимая и такая же сверхъестественная сила продолжала гнать меня по ней.

И вдруг во мне словно что-то взорвалось. Меня вдруг обуял дикий ужас. Я панически бежал с дороги в чащу! Словно безумец, ломился я сквозь ветви и сучья. Я спотыкался, падал, но продолжал свой горячечный бег до тех пор, пока мне стало нечем дышать, и я без сил повалился в какой-то кустарник. В охватившем меня смятении я ждал самого худшего, чего-то ужасного и отвратительного. Головой я упирался в переплетенные корни, руки запутались в ветвях. Я прислушался к биению сердца. Глухие удары отчетливо отдавались в ушах. Сердце билось, я дышал, растапливая дыханием снег, руки мои судорожно вцепились в куст. Но страх, липкий, противный страх, не отпускал.

Так я лежал и как будто оставался человеком. Человеком?

Снег холодил мой разгоряченный лоб, прохлада накинула узду на расходившиеся нервы. Я освободился из хрустящих мороженых ветвей и поднялся. Потом я устало стряхнул с одежды следы лежания в кустах. Кэчулэ повисла на ветках, я снял ее с куста и нахлобучил на голову.

После этого я снова вышел на дорогу.

Но что это? Я потерял всякую уверенность в своих силах. Я знал лишь то, о чем сейчас расскажу.

За спиной, в чаще громко зашумело ветвями какое-то крупное животное. На снегу я увидел свежие следы, видимо свои собственные.

Меня охватила паника. Но где причина? Неужели я сошел с ума?

Я был голоден, но дрожал от необъяснимого ужаса.

Куда делись мои мысли? О чем я думал? Я мог думать только о хлебе.

Где были мои чувства, куда меня тянуло? Меня тянуло к огню в очаге.

Но где я находился в реальности? Я был на дороге, на чужой, неизвестно куда ведущей дороге. И я шел по ней, шел, шел, все дальше и дальше…

Я не ослышался? Нет, точно! Нет никакого сомнения: я уловил собачий лай! Значит, где-то поблизости находится деревня.

Я подошел к ней еще ближе.

День окончательно сменился ночью, когда я подошел к первым домам на околице. Я остановился, сошел с дороги и спрятался в кустах. Я долго стоял там, напряженно вслушиваясь в тишину. Может быть, мне только казалось, что прошло много времени. Часов у меня не было. Было холодно, ночь вступила в свои права, тяжелой черной тенью улегшись в долину. Казалось, что от тяжести этой тьмы стонет земля. Я не слышал этот стон, я его видел. Да, да, я видел этот стон собственными глазами, тонким туманом поднимался он от снега к черному небу. В этом дыму лежали темные комья домов. Окно ближайшего дома было освещено, но этот свет лишь сгущал мрак окружавшей меня ночи. Я старался ничего не пропустить, продолжая всматриваться во тьму и прислушиваться к ней.

Вот раздались чьи-то шаги. Мимо меня по дороге прошел человек. Румын — это я понял сразу. Но я не осмелился выйти ему навстречу. Почему я этого не сделал? Почему? Если бы я сам это знал. Человек нес на плече топор. Это, несомненно, дровосек. Он шел по сжатому полю куда-то… Нет, он шел не куда-то, он шел домой, к горячей печке! По-другому и быть не может! Я почти перестал различать его в темноте.

— Domnule, domnule! [6] — негромко окликнул я его, испугавшись собственного голоса. Кажется, он не услышал. Я окликнул его снова. На этот раз громче:

— Domnule, domnule! На этот раз человек остановился и обернулся. Я молча ждал, но человек, немного постояв, пожал плечами и пошел дальше.

— Domnule! Domnule, stai putzin! [7] — придя в отчаяние, крикнул я ему вслед.

Человек снова остановился, обернулся и пошел на мой голос. Покинув свое укрытие в кустах, я вышел ему навстречу.

На меня растерянно смотрел заросший бородой до самых глаз человек. Я без утайки в нескольких словах описал ему свое положение. «Я немец», — сразу сказал я, и лицо его просветлело, а в глазах вспыхнул интерес. Собственно, в темноте я этого не видел, это было лишь интуитивное чувство. Вообще, в то время все мои чувства были до крайности обострены. Я продолжал безостановочно говорить, и по мере этой сбивчивой и не очень внятной речи я чувствовал, как улетучивается недоверие и подозрительность. Человек слушал меня спокойно, терпеливо и снисходительно. Это был первый человек, встреченный мной с момента бегства из ада. Само присутствие этого бородача было утешением, бальзамом; оно вселяло надежду, и я проникался к нему все большим доверием. От этого человека я узнал, что в деревне русские, и он ругал их, отчего сердце у меня радостно забилось. Я попросил хлеба и ночлега. Человек ответил, что мне придется подождать здесь, пока он сходит в деревню, возьмет для меня что-нибудь съестное и узнает, где можно безопасно пристроить меня на ночь. Потом он ушел — ушел, чтобы помочь мне. Я остался ждать на опушке леса, в надежном укрытии в густых кустах. Несмотря на то что меня трясло от холода, а мороз пробирал до костей, я чувствовал такую радость, словно заново родился на свет. Я освободился от терзавшего меня звериного страха. Есть, оказывается, люди, готовые мне помочь! Конечно, не могло же быть правдой то, что внушали нам в лагере с утра до вечера: будто любой румын за бутылку вина выдаст встреченного беглеца русским. В тот момент мне даже не приходило в голову, что я добровольно лезу в капкан, что сейчас этот добродушный крестьянин докладывает русским, что встретил в лесу беглого немца, чтобы получить свои иудины сребреники. Я не испытывал и тени недоверия, и мысли мои были полны радостного ожидания. Я едва не околевал от мороза, но мысль о том, что скоро я окажусь в тепле, уже согревала меня.

Когда я увидел, как из темноты вынырнул вернувшийся на опушку мой новый друг, я был готов броситься к нему, как ребенок навстречу вернувшейся домой маме. Он принес хлеб, немного мамалыги и кусочек сала, вид и запах которого я давно и, казалось, прочно забыл. Спасибо я промямлил уже с набитым ртом. Я спросил его о ночлеге, и он, по-братски взяв меня за руку, сказал, что здесь есть маленькая церковь — до него полчаса ходу, и там меня с радостью примут на ночь. Идти в деревню слишком опасно, сказал он, и я хорошо понял моего нового друга. Человек немного проводил меня и показал заснеженную дорогу, в конце которой находилась та церквушка. Когда он на прощание протянул мне свою сильную руку, я пожал ее, как брат брату. Я побрел в гору, с трудом переставляя ноги в глубоком снегу. Туман исчез. Ночь подмигивала мне яркими звездами, занесенный снегом молчаливый лес умиротворял и вселял тихую радость. Я чувствовал себя свободным, раскрепощенным. Самый воздух, струившийся между деревьями, ласкал мою измученную душу. Мне было так легко, словно я летел на крыльях. Родина, я спешу к тебе! Я уже иду. Свобода и радость пьянили меня. Вот я — одетый в лохмотья жалкий бродяга, вообразивший себя скачущим по лесу королем, раскланивающимся с вековыми елями. Добрый вечер, добрый вечер, как идут дела? Сегодня чудный вечер. Да вы же деревянные, господа, вы целиком и полностью деревянные. Ну ничего, я тоже деревянный, ха-ха-ха! Но смотрите — я показываю вам свой палец, он живой, по нему бежит горячая кровь! Добрый вечер!

Я находился в каком-то невменяемом состоянии, один только Бог знал, что творилось тогда в моей душе.

Я не помню, сколько времени потребовалось мне, чтобы добраться до церкви. По дороге я успел сбиться с пути, но это ни в малейшей степени меня не испугало, и я все же нашел дорогу к цели. Церковь возникла передо мной неожиданно, проступив сквозь ночной мрак. Я благоговейно застыл перед каменной аркой ворот. Да, в благоговении, как паломник, прошедший наконец свой тяжкий путь. Я никогда не забуду эту картину, вид этого внушившего благоговение маленького дома Божьего. Он стоял передо мной в тишине звездной ночи, окруженный высокими темными елями, тихо шелестевшими на ветру, словно рассказывая мне о Боге и мире. Снег сверкал и блестел в свете ярких звезд, а сверху раздавался хор ангелов, поющих чудесную мелодию.

Я не шевелился, продолжая неподвижно стоять перед аркой ворот. Это было волшебство, как во сне. Оно окутывало меня мягким черным шелком. Меня охватило смирение, я был готов упасть на колени, лечь ничком на снег и благодарить, возносить хвалу, молиться… Потом взгляд мой упал на железный молоточек, висевший на воротах, я взялся за него рукой и тяжелыми ударами возвестил о своем приходе. Тотчас залаяли собаки, а потом я услышал шаркающие шаги. Старческий ломкий голос прикрикнул на собак, заставил их успокоиться, а потом раздался скрежет ржавого засова. Створка приоткрылась, и я увидел густую всклокоченную седую бороду. Старик вгляделся в мое лицо, но не узнал, и спросил, кто я и что мне надо.

— Eu sint niams [8], — сказал я.

— Fugit? [9] — спросил он.

— Да!

Мы не произнесли больше ни одного слова. Старик впустил меня во двор. Собаки вновь принялись бешено лаять — меня поразила мощь их глоток, — они лаяли свирепо, хрипло, как бешеные. Звери были совсем рядом.

— Уймитесь! — срываясь на фальцет, прикрикнул на псов старик, и они повиновались.

Теперь я слышал лишь негромкое сдержанное рычание. С этого момента от ночной темноты леса меня отделяли каменные стены, казавшиеся мне стенами неприступного замка. Старик попросил меня немного подождать. Он снова прикрикнул на невидимых собак. Потом старик отошел от меня и исчез в доме, притулившемся рядом с церковью. Я осмотрелся — всюду взгляд упирался в тяжелые темные камни, из которых были сложены стены. Град Божий, окруженный каменными глыбами, крепостной стеной, неприступное убежище во мраке. Непроизвольно я сделал несколько шагов в направлении, в котором исчез старик. Я оказался у самой стены и вдруг понял, что стою перед дверью. Что пришло мне тогда в голову? Какие мысли роились в моей голове именно тогда, той ночью и на том месте? Я вглядываюсь в каждую извилину, в каждую борозду моего мозга, но не нахожу тех мыслей. Что это были за мысли? О чем я в то время думал? Или те мысли так и не достигли порога моего сознания? Но во мне тогда происходило нечто такое, о чем я никогда не забуду, хотя я и не в состоянии сказать, что это было. Это было нечто, пробуждавшее во мне явственное видение недоступных прежде темных глубин. Может быть, со мной говорили звезды? Может быть, это был голос стен, камней или вымощенного двора? Этого я не знаю, но все мои помыслы, все мои чувства вплелись в какую-то сеть. Что-то парило во мне и надо мной, но я и сам не понимаю, что это было. Я знаю только одно — это нечто было тяжелым, невыносимо тяжелым. Во всем это была какая-то мистическая тайна.

Но перед моим внутренним взором маячили и другие силы, которые я могу описать. Эти силы я сознавал, хотя и они были на грани какой-то мистики. Они обрамляли неведомое, придавали ему контуры.

Дверь, за которой скрылся старик, снова открылась, и моему взору открылось то, что — будь я в тот момент способен ясно мыслить — сохранилось бы в моей памяти до конца дней. Но в тот момент никаких мыслей у меня не было. В тот момент я ощутил лишь пламя, обжегшее мое сознание и охватившее меня против моей воли. Вероятно, в тот момент я производил впечатление обалдевшего тупицы, застывшего с открытым ртом перед дверью. Но в тот миг в моей душе происходила драма, которую я не забуду до самой смерти.

Передо мной, в черном квадрате стены, открылась дверь. Мне показалось, что кусок стены был вырван из нее ярким светом. Во мраке ночи возник ослепительный четырехугольник. От распахнутой двери ко мне хлынул поток яркого света, обозначивший путь. В первое мгновение я просто ослеп. Свет с нестерпимой силой ударил меня по глазам. Я зажмурился, оставив лишь крошечную щелочку между сомкнутыми веками. Теперь на фоне светлого прямоугольника я смог различить какую-то фигуру. Она не шевелилась, производя впечатление чего-то нереального, фантастического, неземного, порожденного странными сверхъестественными обстоятельствами. Мои глаза продолжали между тем бороться с ослепляющим светом, и я разглядел, что тень держит в руке его источник. Я стал различать детали, слепота прошла, и теперь я отчетливо видел, что передо мной стоит облаченный в длинную власяницу священник, настоятель этого маленького храма. Он держал в руке лампу, словно ожидая, что сейчас несчастный путник упадет к его ногам. Он молчал. Пламя лампы подрагивало на ночном ветру. Теперь я мог без помех рассмотреть священника. Но я мог только смотреть, так как был не в силах вымолвить ни слова. Уста мои были запечатаны, губы отказались мне повиноваться — я мог только смотреть.

Ночь непроницаемой черной пеленой окутывала круг света, в котором стояли священник и я, молча смотревшие друг на друга.

Свет в ночи, эта немая встреча вызвали у меня незабываемые, совершенно особые чувства. Я не могу их описать, я могу лишь рассказать о событиях, их пробудивших. Из звезд пролилась капля вечности и упала точно на то место, где мы стояли, молчали и чего-то ждали.

Но вот молчание прервалось, пришло спасение.

— Niams! — произнес священник.

Он произнес это слово с силой, но негромко, скорее, даже очень тихо. «Niams!» — сказал он и больше не произнес ни слова. Его внушавшая почтение фигура не пошевелилась.

Однако произнесенное им слово тотчас вернуло меня в мир реальности. Я увидел перед собой человека из плоти и крови. Я шагнул к нему, и — что было очень смело с моей стороны — не он, а я первым протянул ему руку, которую он крепко и сердечно пожал. Теперь я мог без опаски посмотреть ему в глаза. Это были ясные, добрые глаза, в которых застыло любопытство и ожидание. Под черной сутаной оказался здоровый мужик, который крепко хлопнул меня по спине, когда мы по узкому коридору пошли в его комнату. Мы вошли в непритязательную крестьянскую горницу. Три деревянных стула, массивный стол, шкаф, этажерка, кровать, больше похожая на топчан, — вот и все убранство. К этому следует добавить оштукатуренные голые стены. Керосиновая лампа, которую священник поставил на стол, не забыв прикрутить фитиль, не могла, конечно, осветить всех деталей комнатки. В полутьме я смог разглядеть икону, на полке лежала Библия. В простое, без украшений окно смотрела ночь, от которой мне удалось ускользнуть. В комнатке было тепло, боже, как же в ней было тепло! В углу стояла маленькая раскаленная печка. Мы сели за стол и заговорили. Очень скоро мы уже смеялись. Этот искренний и открытый, не слишком благочестивый пастор объявил мне, что я — его пленник и утром он передаст меня жандармам. Признаюсь в моей глупости — на секунду у меня возникло ощущение, что мне всадили нож в спину, но веселый смех священника заставил расхохотаться и меня — хотя я больше смеялся над собой, а не над его остротой. Ну и хитрец этот пастырь человеческих душ! Он был молод, вероятно, ненамного старше меня. Я понимал отнюдь не все из того, что он говорил, но было видно, что он в превосходном настроении и от души радуется, что я оказался у него, как обрадовался бы крестьянин, найдя в поле свою заблудившуюся овцу.

На столе появились каравай хлеба, две кружки и кувшин вина. В описании это звучит просто и буднично, но вы не можете себе представить, что это тогда для меня значило! Безопасность, защищенность, дружба, хлеб и даже вино! Этого я не могу высказать, не могу выразить никакими словами. Можно лишь догадываться, что все это для меня значило.

Вино мгновенно ударило мне в голову. Я ругал русских, ругал войну, и священник охотно вторил мне. Он неплохо знал жизнь. Какая была для меня радость, что в келье священника я получил вполне мирской приют.

Было уже поздно, когда мой новый друг отвел меня в келью служки, того самого старика, который открыл мне ворота. Мне предстояло разделить с ним его каморку. На столе стояла коптилка. Я получил одеяло и улегся на пол. Уснул я сразу, как только закрыл глаза.

Видел ли я сны?

Нет.

Ночь поглотила все сны. Все страсти, все трудности, все страхи. Теплая кровь бесшумно струилась по моим жилам. Только этим отличался я от бесчувственного мертвеца.

Когда седобородый старик разбудил меня утром, мне показалось, что ночью меня поразил жесточайший приступ подагры. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. На ступнях я обнаружил очень неприятный сюрприз. Ноги распухли и покрылись пузырями, подошвы были стерты в кровь. Но ведь мне надо идти дальше! Да, это было плохо, но на свете есть вещи куда худшие. Святой старец, давно служивший в этом храме, сочувственно следил за моими скованными движениями. Заметив, что я пытаюсь засунуть кровоточащие ступни в опинчи, он посоветовал мне сначала сделать ванну для ног. Он сам принес тазик, налил в него горячую и холодную воду. Я благодарно поставил ноги в воду. Это было нечто большее, чем простое благодеяние. Старик вышел из каморки. Я остался наедине со своими мыслями, больными ногами и наступившим днем.

Где я окажусь сегодня вечером? Что приготовил для меня этот новый день? Я вдруг почувствовал, что время неумолимо подпирает и подстегивает меня. Мне надо идти дальше, я не могу, не имею права медлить ни минуты! Хватит полоскать ноги. Мне пора встать и попрощаться с гостеприимными хозяевами. Надо спешить. Меня обуяло страшное нетерпение. Я встал и направился к священнику, надеясь, впрочем, получить в дорогу что-нибудь съестное.

Но добрый человек не собирался меня отпускать.

В немногих словах он смог умерить мое беспокойство и убедить остаться еще на один день, чтобы отдохнуть. Он уговорил меня не действовать опрометчиво. Попутно он осведомился, что делается с моими ногами. Так я и остался. И нисколько в этом не раскаялся. Лишь один раз в тот день мое сердце сильно забилось от страха — когда из деревни пришли двое мужчин и две женщины, чтобы поработать в храме. Правда, подозрения и страхи вскоре рассеялись. Все эти люди выказывали мне свое расположение и верность. В течение дня из деревни продолжали приходить все новые люди, чтобы добровольно поработать в церкви, движимые трогательной и искренней верой. Из всех в церкви жили только Пэринтеле — старый служка и один молодой парень, который ухаживал за быками и овцами.

Я тоже решил, насколько это было возможно, помочь этим добрым людям. Самое подходящее место было в хлеву. Вместе с тем парнем я принялся убирать и грузить в телегу теплый навоз. Во время этого непритязательного занятия со мной снова произошло нечто чудесное и необъяснимое.

Я стоял возле духовитой кучи навоза и, воткнув в нее вилы, оперся на них, решив немного передохнуть. Наступил полдень. Солнце ярко светило над лесом. Оно уже пригревало, ласкало и веселило. Как мне хотелось лечь и праздно вытянуть уставшие ноги. Из хлева доносилось блеяние овец. Глухо мычали быки, терпеливо переступая с ноги на ногу и позвякивая цепями. Потом я услышал, как меня окликнул чей-то звонкий серебристый голос. Я не пошевелился, мне показалось, что я просто ослышался, что теплое солнце сыграло со мной невинную шутку. Но голос прозвучал снова. Он звал какого-то Фрица. Фриц! Фриц! Я осторожно обернулся. Слушай, читатель, что я увидел: передо мной стоял ангел, спустившийся с горних высот, и, смеясь, протягивал мне кружку, полную темно-красного вина. Молодая, красивая женщина, если бы ты только знала, что для меня значил твой вид, то, что ты — стоя во плоти и крови под солнцем — протягивала мне вино! Я перелез через кучу навоза и, подойдя к тебе, взял из твоих рук кружку, но, прикоснувшись к ее краю губами, я продолжал пить глазами твой образ. Я до сих пор вижу перед глазами твои светлые волосы, твое юное лицо, твою улыбку. Какое пленительное мгновение! Какой был в нем глубокий смысл! Как могла ты протянуть мне кружку вина, мне, заросшему щетиной, грязному, почти потерявшему человеческий облик бродяге? Ты была такая чистая, такая свежая, такая светлая. Как осмелилась ты протянуть мне руку? Ты подняла кувшин и еще раз наполнила кружку. И я осушил кружку до дна. Потом ты, смеясь, пошла прочь. Я остался стоять на месте, оглушенный и онемевший. Меня охватило чувство неизъяснимого счастья, казалось бы давно мной позабытое.

Если предыдущий первый день побега запомнился тем, что меня разрывало между диким страхом и оглушительной радостью от обретенной свободы, то второй день прошел под знаком удивительного человеческого тепла, переполнившего меня покоем. Все страсти рассеялись, словно по мановению руки Божьей Матери. Добрые люди окружили меня заботой и любовью. Я был тронут до глубины души. Священник, проходя мимо, приветливо кивал мне, старая крестьянка, смеясь, вытащила застрявшую у меня в шапке соломинку. Всюду я ощущал льющееся на меня добро, чувствовал плечо, на которое мог опереться, чувствовал любовь, внимание и сострадание. Этот островок божественного блаженства, устоявший посреди взбесившегося горящего мира, возвратил меня к жизни, вернул меня к самому себе. Теперь я отчетливо, как никогда прежде, представлял себе свою цель, она стала понятной и определенной, я освободился от страха и подозрений — этот монастырь подготовил меня к любым грядущим испытаниям. Эта остановка в пути сыграла немалую роль в успехе моего предприятия; безумная спешка и суета первого дня уступили место трезвому расчету и спокойному осмыслению.

Вечером мы с настоятелем снова сели за стол. На этот раз мы обсуждали будущие детали моего дальнейшего бегства. У священника была карта, которую он расстелил на столе, и я, при мигающем свете керосиновой лампы, посвятил его в свои замыслы. Когда я пальцем прочертил предполагаемый маршрут, он покачал головой и сказал, что в этих местах полно русских и дорога будет сопряжена с большими опасностями. Священник был первым, кто раскрыл мне глаза, рассказав, какие именно области оккупированы врагом. Он хорошо ориентировался в обстановке и сказал — ни в коем случае не желая повлиять на мое решение, — что как раз в той долине, которую мне надо пересечь, преодолев сотни километров, чтобы добраться до Констанцы, наиболее велика концентрация русских войск. Он вполне разумно указал на то, что население в тех местах живет в страхе, и поэтому мне будет трудно рассчитывать на помощь. Говорил он и о возможном предательстве. Напротив, он считал, что путь через горы безопаснее и к тому же он короче. Мы говорили долго. Я скрупулезно взвешивал все за и против. Решение я должен был принять сам и нести за него ответственность, понимая, что только от меня зависит, каким будет окончательный исход. Я напряженно думал, а настоятель молчал, не желая мне мешать, и только ночной ветер без устали стучал в окна и двери. Этот ветер был вестником гор; он что-то хотел мне сказать. Потом я принял решение: я пойду на родину пешком, через горы. Услышав эти слова, священник облегченно вздохнул. Добрый друг, что подвигло тебя проявить такое участие к моей судьбе? Ты знаком со мной всего лишь один день, и тебе уже не безразлично, куда она меня занесет? Что это, почему ты проявляешь обо мне такую заботу? Это было мне абсолютно непонятно и сильно меня трогало.

Священник встал, открыл дверь и громко позвал кого-то по имени, которое я не смог разобрать. Голос священника отозвался в доме громким эхом. Я не сразу понял, что все это значило. Все происходившее казалось мне бессвязным и спонтанным. Что вдруг пришло ему в голову? Он посчитал дело исчерпанным, и сейчас мне придется отправляться в путь? Потом до моего слуха донеслись торопливые шаги, и в комнату неожиданно вошла молодая женщина. Во мне вспыхнули самые противоречивые чувства, но священник тут же все разъяснил. Оказывается, за моей спиной уже составили дружественный заговор. Мой друг был с самого начала уверен, что мне придется и дальше идти по густым лесам, и он уговорил эту уроженку гор сопровождать меня часть пути. Дом ее родителей находился в том же направлении, куда и я должен был направить свои стопы. Накануне эта женщина пришла в монастырь, чтобы вернуться домой с большим кувшином доброго монастырского вина, которое очень нравилось ее отцу. Видно, я родился под счастливой звездой, которая вела меня верной дорогой. В эту ночь я снова спал в одной келье с суровым худым стариком, и во сне у меня было видение: мне показалось, что я заблудился в густом дремучем лесу. Я плакал, в отчаянии воздевая руки к небу, и вдруг услышал ангельский голос. Ко мне легкой походкой приблизилась лесная фея. Своими длинными светлыми локонами она вытерла мои слезы и нежно прижала меня к себе. Потом она бережно взяла меня за руку и вывела из чащи на открытую дорогу. Я от всего сердца поблагодарил ее, и фея стремительно исчезла в лесу. Я заснул, а звезды, смотревшие в окно кельи, продолжали смеяться, глядя на старика и молодого человека, мирно спавших в теплой каморке.

— Уповай на Бога, Фриц! — сказал святой отец наутро, когда я собрался в путь. — Привет твоей родине! Старик, похожий на святого Петра, тихо бормотал молитву.

Доброго здоровья! Вскоре я — бок о бок со своей прекрасной провожатой — шагал по дороге в сияющие снегом горы. Какое-то время рядом с нами бежали, играя и кувыркаясь в снегу, собаки. Одну из них я даже отругал, схватив за лохматую холку. За два дня пес этот привык ко мне и стерпел мою грубость, признавая во мне друга. На опушке леса я остановился и обернулся, чтобы еще раз посмотреть на обитель, у ворот которой все еще стояли две фигуры. Я сложил ладони рупором и прокричал: «Доброго здоровья!» Я видел, что они помахали мне в ответ, но не услышал их голосов. В тот миг боль и радость были неразделимы в моей душе. Но времени на размышление мне не дали. Чья-то рука ухватила меня за рукав и потянула на лесную дорогу, уходившую в чащу затянутого туманом леса. Служка и священник исчезли из вида, и во всем мире остались только два человека — моя спутница и я.

Мы бодро зашагали по дороге. Снег, лес, буквально видимый вокруг покрытых инеем ветвей чистейший воздух — все это быстро вытеснило из души все ее заботы и опасения. Меня охватило восхитительное чувство радости жизни. Мы шли по утреннему морозцу навстречу наступающему дню. У меня появился провожатый! Провожатый противоположного пола, указывавший мне путь. Мы шли, дыша в унисон, не говоря ни слова, шли, быстро шагая рядом. Солнце пригревало все сильнее, и туман начал клочьями расползаться под его лучами. Сквозь облачка тумана проступил светлый лик земли. Когда тропинка становилась узкой, моя спутница шла впереди, и я без устали, с наслаждением, ее рассматривал. За ее спиной в мешке раскачивался кувшин вина. Крепкие здоровые бедра покачивались в такт походке, которая не становилась менее грациозной от неровностей лесной дороги. Обтянутые шерстяными чулками ноги ловко перепрыгивали через лежавшие на дороге ветки и даже стволы поваленных деревьев. Из-под платка выбились пряди пышных светлых волос и игриво раскачивались в такт шагам. Я почувствовал, как в моих жилах неистово заиграла кровь. Мне с трудом удалось сдержать этот порыв жизненной силы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Марта.

— Пэринтеле называл тебя как-то по-другому.

— Да.

Она рассказала мне, что ее называют прозвищем, прилипшим к ней еще в детстве, и она привыкла к нему, как к имени.

— Почему ты все время называешь меня Фрицем?

— Мы всех немцев зовем Фрицами. Это нехорошо?

— Нет, ничего, но, правда, меня зовут Райнхольд.

— Как?

— Райнхольд.

Она попыталась произнести мое имя, и мы громко рассмеялись. Ей было легче говорить Фриц, и мы остановились на этом имени.

Так мы шли. Шли и часы, но я этого не замечал. Время стало подчиняться иному закону. Существовало лишь настоящее — густое, плотное, пульсирующее, живое настоящее. Прошлое и будущее превратились в ни о чем не говорящие, пустые пространства. Было только теперь, здесь и сейчас.

Снег, лес, горы, мерный шаг, солнце, бегущая по жилам кровь, удары сердца в висках — это все, что теперь имело значение в нашем мире.

Поэтому я был немало удивлен, когда моя спутница решила устроить короткий привал, энергично объяснив мне, что уже наступил полдень. Но я не ощущал бега времени. Марта смела снег со ствола поваленного дерева, и мы сели. В тот момент я вдруг очень остро почувствовал, что вечером Марты уже не будет рядом. Но что было мне до того? Ведь сейчас она сидела рядом. Она отдышалась, пошарила в кармане юбки и вытащила пригоршню круглых коричневых орехов. Она разгрызала орехи и смеялась, дыхание ее пахло живой плотью. Мы молча грызли орехи, раскалывая их зубами. Я чувствовал себя каким-то оглушенным. Рука непроизвольно потянулась за хлебом. Я достал кусок и сунул его Марте в рот. Она рассмеялась. Так мы сидели и ели. Но я был сыт, и еда не приносила мне удовольствия. И все же я был готов сидеть и есть дальше, без конца, лишь бы Марта оставалась рядом. Но очень скоро нам пришлось встать — впереди нас ждал еще не близкий путь. Горы, снег и лес лежали под солнцем в чувственной истоме, как сытое животное. С ветвей капала влага. Стало по-настоящему тепло. На коже выступил пот. Марта шла на два шага впереди — тропинка снова сузилась. Походка Марты, ее движения завораживали меня ритмом — в нем было что-то манящее, что-то первобытное. Часы между тем шли неумолимо.

На том месте, где мы с Мартой простились, не было ни креста, ни камня — была просто развилка дороги. Одна тропинка вела в долину, но мне надо было выбрать вторую — в горы. Если я пойду быстрым шагом, то до наступления темноты приду в деревню, где мне ничто не будет угрожать. Так сказала мне на прощание Марта.

На околице деревни, словно поджидая меня, стояла мрачная группа обветренных лесных жителей. Они остановились, случайно увидев меня, и я прекрасно понимал, что был единственной причиной их остановки — и в этом не ошибся. Они насторожились, увидев в такой поздний час какого-то незнакомца, приближающегося к деревне. Чужаки редко забредают сюда даже при ясном свете дня. Тем более что этот чужак шел не очень уверенно, и все его поведение было таким подозрительным, что люди решили посмотреть, кто это такой. Может быть, это вор, разбойник или бандит? Он пришел ночью, чтобы заняться своим кровавым ремеслом. Но сейчас, увидев людей, он остановится и не решится идти дальше.

Удивительное дело, почему-то этот бродяга не остановился и продолжает идти!

«Там все люди очень добрые», — сказала мне Марта. Эти слова были моим единственным оружием против растущего страха, который я испытывал, все ближе подходя к тем мрачным людям. Суровые глаза смотрели на меня с дубленых обветренных лиц. Но разве румын, направивший меня в монастырь, выглядел по-другому?

Несколько напряженно, но уверенно я прикоснулся к шапке и произнес:

— Salutare! [10]

Я тут же понял, что Марта меня не обманула. Этим людям не потребовалось много слов, чтобы решить мою участь. Очень скоро я уже был гостем одного из этих пятерых крестьян, лица которых сперва показались мне такими дикими и суровыми. Его хижина стояла на краю деревни, немного на отшибе. В дом мы вошли, когда на небе появились первые звезды. В кругу семьи этого человека я встретил дружеский и приветливый прием. Какое это было счастье! Какое невообразимое, невероятное счастье — после целого дня скитаний снова оказаться под крышей, успокоиться, отдохнуть и набраться сил для завтрашнего путешествия. Когда мы пришли, хозяйка уже помешивала на огне душистую мамалыгу, и вскоре мы уже сидели на низеньких табуретках вокруг низенького стола и ложками, из общей миски, ели крутую, освежающую простоквашу из овечьего молока. Золотистая, исходящая паром мамалыга крошилась на губах, и периодически кто-нибудь выплевывал неразмолотое кукурузное зернышко, которое упруго отскакивало от глинобитного пола. Лился нескончаемый разговор — мы вспоминали о войне, я рассказывал о плене и вслух мечтал о родине. В конце старший сын хозяина, черноволосый румяный парень, достал бутылку настойки, и после вкусного ужина огненная влага обожгла наши глотки. Мы, не стесняясь, рыгали — значит, все наелись. Никто не смотрел на это косо, и я сам от души рыгал.

Это был чудесный вечер. Уставшие за день люди говорили о жизни, обсуждали свои дела. Вскоре всеми овладела сонливость — у каждого позади был трудный день, и все понимали, в чем больше всего нуждается сейчас их гость.

Noapte bună! [11]

Господи, как же проста и непритязательна жизнь румынских крестьян! Но какая она настоящая, мирная, какая прекрасная жизнь течет под этими бедными крышами. Деревня — это мир румынского крестьянина, и какое ему дело до бурь, бушующих за ее околицей. Я думал об этом, когда улегся на теплую печку, прислушиваясь к мерному дыханию лежавших рядом мужа, жены и ребенка. Я думал о том, как фальшивый блеск мишуры затмевает истинные ценности жизни. Наши души выгорают дотла. Они одеваются в железную броню, приспосабливаются к прогрессу техники, лишающему нас остатков человечности. В дикой пляске, с завязанными глазами несется человечество навстречу своей гибели. В конечном счете оно само себя уничтожит! По земле расползается страшный полип, своими щупальцами он хватает живых и высасывает из сердец горячую кровь. Но вот здесь, рядом со мной, лежат люди, до которых не докатился этот вал грязи и нечистот. Если бы я был крестьянином! Таким же крестьянином, как они! Я даже застонал от нахлынувшей тоски по земле, по плугу, по колосящемуся хлебу. В это мгновение сон сморил меня.

Я проснулся утром от того, что на меня забрался хозяйский котенок. Протянув руки, я взял его и прижал к груди. Этот мягкий теплый комочек замурлыкал, и этот вибрирующий звук едва слышной барабанной дробью отдавался у меня в легких. Вся семья была уже на ногах.

Кто-то засмеялся:

— Ха-ха! Он, кажется, проснулся! Buna diminiata! [12]

Я ответил на приветствие и осторожно поставил котенка на пол. Потом я встал, подошел к ведру с водой и, набрав в рот воду, несколько раз прополоскал зубы. Выйдя на крыльцо, я выплюнул воду в подставленные ладони и протер лицо. Я уже успел понять, что именно так умываются по утрам в румынских деревнях. На столе уже дымилась мамалыга; все уселись завтракать. Снова все были за столом, снова был общий разговор, за которым меня заставили описать мой последующий маршрут. Потом прозвучали традиционные пожелания здоровья. Проскользнув мимо лающих собак, я пустился навстречу новому дню.

Мой путь лежал к Ковасне, небольшому городку, расположенному за высоким горным массивом. Я накрепко запомнил ориентиры этой местности, Пэринтеле показал мне ее на карте. Сегодня вечером я должен добраться до подножия горы, а завтра мне предстоит обогнуть холодную обледенелую вершину. Чем ближе я подходил к горе, тем страшнее мне становилось при взгляде на исполинский гребень, между зубьями которого я шел. Но я был уверен, что смогу преодолеть все препятствия. Я чувствовал в себе такие силы, что какая-то там гора была мне просто нипочем! Но мне предстояли немалые трудности, о которых, дорогой читатель, ты сейчас узнаешь.

Дорогой мой читатель, я понимаю, что тебе было бы невероятно скучно следовать за мной шаг за шагом до самого вечера, хотя моя память услужливо подсовывает мне эту картину во всех подробностях. Многие подробности, какими бы мелкими они ни казались, высвечивали крупные и значимые события на моем пути. Но как мне описать все эти мелочи?

Но вот что я придумал. Мы поступим следующим образом: ты будешь мысленно следовать за мной в те часы, о которых я здесь умолчу, ты будешь вместе со мной блуждать по снегу сквозь леса и горы, будешь пугаться каждого шороха, будешь мучиться от одиночества и вздрагивать, заслышав человеческие голоса или стук топора. Но не стоит пугаться слишком сильно, ведь ты уже накопил немалый опыт блуждания по лесу, не так ли? Так что если ты действительно наткнулся на дровосеков, то не смущайся, уверенно и равнодушно иди к ним. Скажи «Ziua!», что значит «Добрый день!». Скажи это слово невнятно, в бороду, но не старайся произнести его отчетливо, ибо в этом случае в тебе немедленно распознают чужака. Между тем они и так поймут, что ты не румын, но это возбудит у них не враждебность, а, скорее, любопытство. Прояви терпение, расскажи им все без утайки. Иногда этот легкий разговор будет вознагражден. Добрый человек пороется в котомке и, достав оттуда кусок хлеба, отдаст его тебе. Спроси у этих людей, правильно ли ты идешь, и не падай духом, если ответы разных людей не будут совпадать. Пусть твоим самым надежным поводырем будет солнце, и помни, что тебе надо держать путь на северо-запад. Но всегда старайся разузнать, где находятся русские, избегай заходить в большие деревни — там тебя почти наверняка выследят и схватят жандармы. Если же человек ни о чем тебя не спрашивает, то не вступай с ним в разговор и проходи мимо. Зачем лишний раз светиться? До сих пор все шло хорошо, но в один прекрасный момент все может пойти и по-другому! Иди непрерывно — с утра и до вечера. Один раз можешь сделать небольшой привал, чтобы утолить ставший невыносимым голод. Можешь съесть немного хлеба, который дала тебе румынская женщина. Думай о том, что тебе надо вопреки всему попасть на родину, пусть даже тебя ожидают непреодолимые препятствия, а тяжкие трудности не раз будут приводить тебя в отчаяние. Тогда вспомни Фокшаны и поклянись: лучше умереть, чем сдаться! Вот о чем подумай: если меня выдадут и поймают, то я непременно убегу снова. Если мне не удастся новый побег, то, значит, такова судьба, и я испытал ее до конца. Казнь русскими или милостивая отправка в Сибирь — в тысячу раз хуже смерти во время побега, это была бы смерть труса! Только так ты сможешь укрепить свою волю, так вооружишь ты себя против любой опасности. Но наступит момент, когда неизбывное одиночество начнет тебя изматывать. Тогда попытайся рассмеяться. Если не получится, то скажи чтонибудь. Скажи: «С добрым утром», скажи это громко, и ты рассмеешься, потому что уже наступил вечер. Потом скажи себе: «Всего тебе доброго! Всего доброго! Счастливого Нового года! Интересно, сохранилась ли у жены бородавка под носом?» Теперь-то ты точно рассмеешься и пойдешь дальше. Если у тебя замерзли и промокли ноги под опорками и опинчами, то вслух поинтересуйся: долго ли может человек выдерживать эту сырость? Не падай духом, иди вперед и без страха стучи в дверь в поисках ночлега.

В эту ночь я нашел пристанище в избе лесоруба. Этот человек обнаружил меня на опушке леса, когда я внимательно и задумчиво рассматривал дома деревни. Он подошел ко мне, как к старому знакомому. То, что я немец, он понял сразу.

— Unde mergi? [13] — спросил он, и, прежде чем я начал рассказывать, ему уже все было ясно.

Своими большими мозолистыми руками он свернул две самокрутки — одну себе, другую мне, — потом достал из кармана зажигалку — кремень с фитилем, запалил трут и дал мне прикурить. Потом прикурил сам. Лесной человек, что тебе не подвластно? Вместе с дымом я вдохнул уверенность в том, что и этот день закончится на удивление хорошо. Попыхивая синеватым дымком, мы пошли в деревню, и лесоруб привел меня в свою избу — небольшой деревянный дом, спрятанный в расщелине горы. Какой же сердечный прием ожидал меня здесь! Молодая женщина, жена хозяина, окружила меня поистине материнской заботой. Вопросы, которые она мне задавала, были продиктованы не любопытством, а простым человеческим сочувствием. В колыбельке спал младенец, а за подол цеплялись два краснощеких бутуза, которые то хныкали, то весело смеялись. Женщина согрела для меня в духовке большую пшеничную лепешку — роскошь, которую жители гор позволяют себе только по праздникам. Мало того, она угостила меня яичницей на сале — это было уже вообще что-то из ряда вон выходящее. Я хорошо это понимал, ибо уже знал образ жизни и достаток румынского крестьянства. Такое самоотверженное гостеприимство наполнило меня чувством любви и благодарности к этим людям. Правда, это не помешало мне беззастенчиво им лгать. Я, не краснея, рассказывал им о моей жене и детях, чтобы тронуть их за душу. В моих фантазиях семейная жизнь приобрела почти библейскую красоту. И эту идиллию прервали лишь война и плен. Речь моя лилась безостановочно, прерываемая лишь тяжкими вздохами по оставленной дома жене и ребенку. Женщина сложила руки, прижав их к губам, и едва не плакала, а я так вжился в роль, что продолжал лить на мельницу жалости воду все новых и новых трогательных подробностей. Старания мои не пропали даром. У жены глаза были на мокром месте, а муж несколько раз громко высморкался.

Каким бы недостойным ни было мое поведение, я извлек из него полезный урок на будущее. Я понял, как легче всего взять за живое этих простых людей, как надо вести себя, чтобы склонить их на свою сторону. Я понял, что давить надо на жалость, а самым надежным способом это сделать был сентиментальный рассказ о жене и детях. Рассказ о женщине, которая в печали ждет мужа, не зная, жив ли он и если жив, то когда вернется. При этом надо выказывать неподдельную заботу о жене, здорова ли она, как справляется с детьми. Ах, дети, дети… О тоске по жене и детям надо говорить всегда, и тогда смягчаются самые черствые души, люди становятся дружелюбными, начинают сочувствовать и делиться последним — хлебом и салом. Рассказывать, что ты холостяк — это стратегия, обреченная на неудачу. Было бы безумием полагать, что эти добросердечные люди ценят так же высоко заботу родителей. В конце концов, перед ними сидит мужчина, а не дитя, плачущее по родительской ласке. Разум подсказывал мне самый надежный обман: несчастная жена, голодные дети, ждущие возвращения кормильца. Я был кормильцем, мужем, просящим убежища всего на одну ночь.

Конечно, рассказывая это, я предстаю отнюдь не в радужном свете. Нужда внушила мне эту мысль, и новое поведение сильно помогло мне в моих замыслах.

Наступил день. Впереди высилась исполинская гора, похожая на жестокого великана, лениво подставившего спину лучам благодатного солнца. Я вышел из дома, и мои новые друзья убеждали меня в опасности задуманного мной предприятия. Но я должен был преодолеть эту гору! Мне надо попасть в Ковасну, находившуюся за вечными снегами, в лежавшей за горой долине. Стоявший рядом человек еще раз попытался отговорить меня от этого безумия. В горах холодно, там лежит глубокий снег, и штурм вершины — страшно рискованная затея.

— Не ходи туда! — говорил он. — Не ходи! Тебе понадобится два дня, чтобы добраться до ближайшей деревни за хребтом, но если ты не найдешь ночлега в первую ночь, то ты пропал! В горах ты не встретишь сейчас ни единой живой души. Лесорубы появляются там только летом.

Я задумался и еще раз все взвесил. Осмотрев свою тонкую одежду, я заколебался. Но если я откажусь от мысли преодолеть гору, то мне придется обходить ее по равнине. Но там много русских. Пэринтеле очень убедительно мне об этом рассказывал. В обход мне придется пройти лишнюю сотню километров. Будь проклята нерешительность, будьте прокляты колебания! Я хотел рискнуть. Я принял твердое решение. Пощупав спички в кармане и прижав к телу засунутый под мышку хлеб, я все же направился в горы. Ничего тебе не грозит, нет никаких препятствий, говорил я себе. Солнце скоро поднимется высоко над горизонтом, и в горах будет тепло. На ночь у меня есть спички. Кроме того, там, наверху, находится хижина. Целая хижина, предоставленная в твое распоряжение! Хо-хо, какой я удачливый парень!

Вскоре меня поглотил лес.

Белое заснеженное безмолвие оглушало. Я шел сквозь сплошной рыхлый снег. Неужели ночью был снегопад? Нет, этого не могло быть. Снег лежит здесь уже давно. Рыхлый, вязкий снег, нападавший с елей в морозные ночи. Дорога стала круто забирать вверх, и я ускорил шаг. Мне стало жарко — солнце победило рассветные сумерки. Меня охватило состояние, не имевшее ничего общего ни с мужеством, ни со страхом. Сейчас мной двигали ожидание и вера. Я шел, взбираясь на гору, и грезил наяву. Что скажет отец, когда я неожиданно предстану перед ним во плоти и крови? Что скажут мама и моя добрая тетушка? Как округлятся их глаза, когда я начну рассказывать о моих похождениях! Как мне лучше всего преподнести им сюрприз? Может быть, мне просто постучаться в дверь и неожиданно, как снег на голову, войти в дом? Нет, я придумал кое-что получше! Я найду телефон-автомат и позвоню. Если связь работает, то я скажу совершенно будничным тоном, как нечто само собой разумеющееся: «Я приехал, приготовьте что-нибудь поесть, а то я очень голоден!» Великолепно, здорово! На другом конце провода раздастся возглас изумления, в доме начнется полный переполох! Папа схватится за шляпу — нет, о ней забудет — и бросится меня встречать, и никто не посмеет его остановить! Мама разобьет на сковородку пару яиц и будет бегать от плиты к окну и обратно, от окна к плите, пока не увидит, что я обогнул угол дома толстяка Шульце. Тогда мама бегом спустится по лестнице, чтобы обнять меня у ворот! О да! О да, именно так я и сделаю. Это будет очень весело, и мне не придется бояться, что мама упадет в обморок, увидев меня, потому что первое потрясение она уже переживет после моего звонка. Какая это будет встреча, сколько будет рассказов! Мы всю ночь проведем в библиотеке, не в силах насытиться разговорами, а потом мама не успокоится до тех пор, пока я не улягусь на свою старую перину, и будет почти до утра сидеть рядом, глядя на спящего сыночка, тихо шушукаясь с отцом. Они оба будут без устали благодарить Бога за нежданное чудо.

Как хорошо сознавать, что есть на свете люди, которые с нетерпением и любовью ждут этого грязного изможденного оборванца. Я надену хороший костюм, гладко побреюсь, чисто вымоюсь. Ха-ха, да я же после этого и выглядеть буду совершенно по-другому! На следующий день я пойду в гости к Маллю и немало удивлю это семейство, когда тихо войду к ним на кухню.

Такие вот мысли кружились в моей голове. Потом я немного отрезвел и горько над собой посмеялся. «Идиот, — сказал я себе. — В твоем городе русские. Домой тебе возвращаться нельзя». Мне придется пробираться в английскую зону оккупации, к свояченице. Оттуда я напишу открытку родителям. Я все сделаю по-хитрому, чтобы никто не подкопался. Напишу что-нибудь совершенно идиотское. Например, поздравлю с днем рождения. Или: «Я вернулся из путешествия и был бы очень рад…» Родители сразу все поймут, ха-ха, они сразу догадаются, кто прислал открытку! Они обязательно приедут, они же захотят меня навестить. Наверное, им будет нелегко перейти границу, но они что-нибудь придумают. Жизнь начнется сначала, и это будет новая, совсем новая жизнь!

Я предавался мечтам о своем недалеком радужном будущем, а горы между тем все надежнее брали меня в свой снежный плен. Я не видел ни одного человеческого следа — только мои ступни оставляли все более глубокие отпечатки в рыхлом вязком покрове. Меня стали одолевать сомнения — правильно ли я иду? Дорога много раз ветвилась и меняла направление. Горные тропинки никогда не бывают прямыми — они прихотливо вьются и часто разветвляются. Солнце оказывается то с одной стороны, то с другой. Ты идешь то на запад, то на восток и очень часто становишься в тупик: куда идти дальше? Но я все время поднимался вверх, и эта мысль утешала меня.

Я поднялся в гору не меньше чем на тысячу метров, и, судя по положению солнца, время перевалило уже за полдень. В этот момент я неожиданно увидел чей-то след. Следы показались из леса. Эти следы страшно меня обрадовали, я был почти в восторге, хотя и не смог понять, кому принадлежали эти отпечатки в снегу. Следы явно не принадлежали человеку. Они больше напоминали собачьи следы, но для пса они были, пожалуй, слишком велики. Может быть, это следы сенбернара? Но есть ли собаки этой породы в Румынии? До сих пор я не видел ни одной, и я ни разу не слышал о них от румын. Да и, наверное, у сенбернара тоже не может быть таких громадных следов. Да и что может собака делать в лесу одна? Как я ни старался отыскать рядом следы человека, мне это не удалось. Следы не на шутку меня заинтриговали. Загадочные следы бежали по дороге, и я мог идти по ним, не отклоняясь от моего маршрута.

Вскоре я начал проваливаться в снег по колено. Чертов безрассудный глупец! Ты что, не видишь, что гора не желает, чтобы ты ее покорил? Она больно ударит тебя, накажет тебя за дерзость! Вскоре мне уже приходилось буквально ползти сквозь снежный покров, достигавший груди. Псих ненормальный! Идиот! Даже сегодня, вспоминая тот день, я не могу подобрать себе более подходящее определение. Снега становилось все больше, а вершина маячила все так же далеко впереди. Найду ли я вообще ту хижину? Где был мой ум, мой критический рассудок? Какой бес меня попутал?

Я миновал уже множество развилок, и кто мне сказал, что тот путь, по которому я упрямо тащусь, приведет меня к убежищу? Верно ли я, не знающий языка иностранец, понял описание пути, которое пытался втолковать мне лесоруб? К вершине вели и другие тропинки, которые были не у́же и не шире, чем та, по которой пошел я. Глупый человек! Ты, видимо, потерял остатки разума и сегодня ночью окажешься в объятиях медведя, по следам которого ты потащился при ясном свете дня, окончательно утратив рассудок. Я задыхался, кашлял и ругался, но в моем мозгу ни разу не шевельнулась мысль о возвращении. Вскоре мягкий ветерок превратился в настоящую бурю, и ледяные снежинки немилосердно принялись жечь и колоть мне лицо. По обе стороны дороги скрипели и стонали под ветром вековые ели, все глубже проваливался я в плотный слежавшийся снег, который громоздился впереди нескончаемой громадой. Я был в отчаянии и лишь вглядывался вперед воспаленными глазами, безумно надеясь, что вот сейчас, за следующим деревом, начнется твердая земля. Моя воля, мое ослепление продолжали гнать меня по неверному пути. Я потел, я просто обливался потом, от меня шел пар, несмотря на мороз. Над головой завывал ледяной ветер. Куда ты лезешь? Зачем? Это же сумасшествие! Тебя ждет верная гибель! Куда тебя несет? Впереди снег. Снег, снег и ничего, кроме снега! Все было занесено толстым слоем снега. Все — камни, ветви елей, — все вокруг потонуло в безбрежном снежном море. Но я рвался вперед, не желая понимать, что скоро сгину в этой белизне. Да и есть ли у меня силы, чтобы преодолеть всю эту массу равнодушного снега? Не отрезал ли я уже себе путь к отступлению? Я бессмысленно растратил силы, и теперь у меня нет их даже на то, чтобы вернуться назад. Я то и дело запрокидывал голову, и взгляд мой неизменно упирался в иссиня-серое небо, по которому летели клочья белых облаков. Я был как зверь, искавший спасения, помощи, искавший плечо, на которое смог бы опереться. Скорее прочь отсюда, из этой снежной ловушки! Я снова собрался с силами. Во мне вскипело бешенство! Я рванул вперед, не думая о последствиях. Работая руками и ногами, я продолжал упрямо продвигаться вперед. Снег, проклятый снег! Он хочет меня поглотить, сожрать! В голове закружились мысли о прошлом. Мама и папа остались невероятно далеко, мысли мои путались, они превратились в нескончаемый внутренний вопль. Я дрался с горой, яростно вгрызался в нее. Колени мои подогнулись, лишившись последних сил, я ничком упал в снег, зарывшись в него лицом. Я лежал на склоне — уничтоженный, раздавленный, сломленный.

Ты же голый! — говорил мне ветер. У тебя жар! — говорил снег, и они были правы.

Но солнце пока еще светило с неба. Оно не допустит, чтобы эти демоны сожрали меня. Солнце, которому я молился у пня, солнце, которое всегда было моим надежным и верным проводником, не обмануло меня и на этот раз. Оно любовно обняло меня и привело в порядок расстроенный рассудок. Я перестал бредить. Я стал отступать — пока светило солнце!

Надо было спешить, если я хотел до наступления темноты добраться до человеческого жилья. Обессиленный и до предела утомленный, я стал спускаться от одной снежной ямы к другой. Я все отчетливее понимал — и эта мысль все больше и больше меня пугала, — что мне надо спускаться еще быстрее, чтобы к наступлению ночи оказаться в безопасности. Это понимание придало мне сил, и я продолжал спускаться, забыв об усталости.

Я пробирался по глубокому снегу, вглядываясь в оставленные мной следы. Я, задыхаясь, двигался по тому пути, который привел меня сюда. Вниз, вниз! С горы! Ты повернул вспять, ты сдался! Но мне было уже все равно. Но гора снова напугала меня, показав свои хищные клыки. Началась снежная буря, обрушившаяся на меня со всей своей слепой первобытной яростью. Буря началась внезапно, и положение мое в мгновение ока стало безнадежным. Я оказался в белом аду — ураган хлестал меня, пронизывал насквозь, сотрясал ознобом! Я прикрыл руками глаза, чтобы защитить их от летевшего снега. Смотреть было бессмысленно, ибо теперь вокруг не было видно ни зги. Снег проникал сквозь мою тонкую одежду, прилипал к коже. Вокруг все свистело, выло и скрежетало! Бешеный вихрь кружился непроницаемой пеленой, наскакивал на меня, сдирал кожу со спины. Беспощадная природа хотела убить меня, уничтожить холодом. Я скрючился за стволом поваленной сосны. Гора окончательно взбесилась. Ветер завывал, как обезумевший берсеркер. Это был победный клич жестокого великана. Но я еще дышал, сердце мое билось, а ледяная корка, которой я покрылся с ног до головы, не мешала, как это ни странно, мне ясно мыслить. А мыслить пришлось! Запертый в снежную ловушку, я был беспомощен перед лицом навалившейся на меня силы и — поскольку она была не на моей стороне — мог противопоставить ей только свой ум. Меня окружал ледяной холод, и такими же холодными были мои мысли. Что делать — это всего лишь ветер. Просто на небо набежала туча. Все это скоро пройдет. Ничто не говорило о стойком изменении погоды, потому что с неба продолжало светить солнце. Это всего лишь миг, короткая вспышка природной ярости. Только так, только так. Иначе и быть не может! Так я лежал в снегу и слушал, как ураган, завывая, говорил мне: сейчас все кончится! Сейчас все кончится! Держись! Держись! (Да и что мне оставалось делать, как не держаться?)

Все случилось так, как я ждал и надеялся. Страшные серые сумерки рассеялись, небо снова стало синим, все стало как прежде. Я перестал чувствовать сырость, пропитавшую мою жалкую одежду, и снова пустился в путь, ориентируясь по своим собственным следам, которые были теперь ясно видны в снегу. Отступал я тяжело, но упорно. Какое облегчение вновь ощутить под ногами твердую почву, а не зыбкий снег. У меня было такое чувство, как будто я избавился от тяжких оков. Это освобождение придало мне сил. Теперь я был на сто процентов уверен, что обязательно найду какое-нибудь убежище. Быстрым шагом я устремился в долину. Меня охватило какое-то бесшабашно-веселое настроение. Пару раз я даже расхохотался вслух посреди тихого угрюмого леса. Даже солнце раздуло свои пухлые щеки и слегка порозовело, словно радуясь вместе со мной.

Но что это?

Наступала ночь, а путь оказался длиннее, чем я предполагал. Моими проводниками стали звезды.

С самого рассвета я шел не останавливаясь, без отдыха. За день я израсходовал все силы. Я устал настолько, что иногда мне казалось, что я не смогу сделать ни одного шага дальше. Эйфория давно оставила меня. Я перестал кричать и смеяться. Все чаще меня охватывало — сначала смутное, а потом все более осознанное — желание остановиться, улечься в снег и уснуть, прекратив борьбу, прекратив это непрерывное сопротивление. Перед каждым препятствием у меня теперь подгибались колени; звезды над головой утратили прежний блеск. Я продолжал идти, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Я был один, совершенно один, в этом темном, мрачном и враждебном мире. Шаги мои становились все короче и короче, ноги отказывались повиноваться. Может быть, я спал на ходу? Может быть, мой мозг устал сопротивляться и сложил оружие? Какая сила продолжала толкать меня вперед? Твое положение безнадежно, шептала мне ночь. Ты не встретишь здесь людей. Здесь просто никого нет. Все бесполезно; ляг, отдохни. Так шептала мне ночь, соблазняя покоем и отдыхом. Я мерз, я ничего не соображал и ничего не чувствовал. Я не испытывал ни страха, ни надежды, ни веры — я просто тупо продолжал идти. Зачем? Так надо. Ничего не понимая, сам по себе, машинально, как часовой механизм, у которого пока не кончился завод, я продолжал двигаться. Усталость, сырость, голод, ночь — все это вынуждало меня идти. Идти не важно куда и зачем. Такого странного состояния я не испытывал никогда в жизни.

Но я продолжал держаться на ногах. Меня безжалостно хлестнула какая-то ветка. Дорога оборвалась. Она закончилась тупиком. От этого пробудился мой мозг. Я выбрал не ту дорогу! Я заблудился! До меня тотчас дошло, в какой опасности я оказался! Надо срочно искать людей, иначе я погибну! Я порылся в кармане и понял с ужасающей ясностью, что коробок спичек безнадежно промок. Значит, огонь развести я не смогу. Но без костра я не выдержу ночного холода и замерзну насмерть. Меня переполняли мрачные предчувствия. Все мое существо восстало против такой безнадежности. Я должен выдержать и это испытание! Назад! У этой тропинки должно быть ответвление, которого я просто не заметил в темноте. Я снова направился в гору. Наступила настоящая ночь. Ясная ночь, светившая с неба мерцающими звездами. Вскоре я обнаружил ответвление дороги, дошел до него и стал спускаться по крутому склону.

Мне кажется, что я расплакался, услышав собачий лай. Откуда-то издалека, из ночного мрака, приглушенно лаяли собаки. Потом он раздался снова, на этот раз ближе и громче. Этот путь приведет меня к человеческому жилью. Спасение было близко.

Теперь я, наверное, должен живописать, как из темноты ночи перед моим взором вдруг выступила деревня. Описать хатки, уютно прижавшиеся к склону горы, тепло и покой, которые эти домики излучали. Огоньки в окнах манили обещанием отдыха и сна. Но я не хочу лгать — ничего подобного я не видел и не чувствовал. У меня было только одно желание — спать. Забраться на печку и спать. Ни о чем другом я просто не мог думать. Я не думал ни о русских, ни о жандармах. Я просто хотел спать. Без малейших колебаний я постучал в первую же дверь.

Раздался собачий лай, потом послышался визгливый женский голос:

— Cine acolo? [14]

— Eu sint niams! Eu sint niams! — прорычал я в дверь и взялся за ручку, чтобы ее открыть. — Вы меня понимаете? Eu sint niams!

–

Cine e acolo? — снова проскрипел голос, напомнивший мне воронье карканье.

— Niams! Niams!

Собаки выли, как черти в аду. Я слышал яростный шепот, какие-то стоны. Потом раздался детский плач.

— Убирайся! Пошел прочь, бродяга, разбойник! — Теперь женщина кричала, стоя у самой двери.

Я не ожидал такого приема и остался стоять перед дверью. Я стал униженно просить и умолять — насколько мог в том состоянии.

— Vă rog ajutatzi pe mine! [15]

— Убирайся прочь! Бродяга!

— Мне нужен уголок, где бы я мог немного поспать, поспать, ну, пожалуйста! Я не мог уйти. Я не мог взять и просто так уйти!

— Ты один? — спросила женщина, и в ее голосе мне внезапно послышалось любопытство.

— Да, да, да! — поспешил я заверить ее. Конечно же я один!

Дверь заскрипела; в проеме стояла страшная, как смертный грех, цыганка с лампой. Она осмотрела меня, наклонив голову, похожую на голову хищной птицы. Мне даже показалось, что она сейчас меня клюнет. Однако лицо ее сразу подобрело, и она посторонилась, впуская меня в дом. Я вошел. Это был не дом — это был хлев, сарай, к тому же в нем ужасно воняло. Я обнаружил в углу печку и очень обрадовался — мерзнуть мне не придется. На полу вповалку лежали дети самых разных возрастов, уставившиеся на меня любопытными взглядами. Цыганка начала расспрашивать меня о том о сем и вела себя с гнусным подобострастием. Мне же страшно хотелось лечь, я просто засыпал на ходу. Из ржавого котелка женщина выудила два куска холодной мамалыги, которые она покровительственно и при этом хихикая протянула мне. У нее были в общем довольно красивые, но жирные и неухоженные волосы — черные как вороново крыло. Сколько ей могло быть лет? Она увяла, раздавленная жизнью, незнакомой и чуждой для нас жизнью. Но и она когда-то цвела. Но что я пишу? Тогда ничего подобного в моей голове не было! Я хотел только одного — спать, спать, спать! Она звучно высморкалась на пол, вытерла пальцы о юбку.

— Aicit! [16] — сказала она, ткнув рукой в угол, и я наконец понял, где я буду спать.

Я тотчас улегся и, несмотря на то что мне надо было поесть, чтобы восстановить потраченные за день силы, уснул мгновенно, не донеся до рта кусок мамалыги.

Спал я крепко и без сновидений, что неудивительно после перенесенных мной злоключений. Я не замечал даже мокрой, липнувшей к телу одежды.

Но ночью меня потревожили. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что происходит. Я схватил женщину и оттолкнул ее от себя. Она хотела меня, как мужчину, и именно поэтому рискнула впустить меня в дом. Последовала короткая суматоха, вскрики детей, стоны и ругательства. Потом снова наступила мертвая тишина. Мой сон был нарушен, но тем не менее я не проснулся, пребывая до утра в каком-то расслабленном сомнамбулическом состоянии.

С первыми лучами солнца я встал, тихо прокрался к выходу и отправился в путь. Ни одна собака не тявкнула мне вслед.

* * *

Страх бывает человеческим или животным.

То, что я чувствовал, идя на рассвете по деревне, можно с полным правом назвать чистейшим животным страхом. Смехотворно узкий воротник румынского хайнэ я поднял и одной рукой придерживал его в стоячем положении, а другую руку засунул глубоко в карман штанов. Я торопливо шагал мимо деревенских хибарок. Их было мало, но вполне достаточно для того, чтобы в любой момент оттуда на меня обрушилось какое-нибудь несчастье. Мне казалось, что я иду между веревками спрятанного под снегом капкана, который грозил вот-вот захлопнуться. Мне виделось, что от каждого дома к этому капкану протянута бечевка, за которую каждую секунду могут дернуть. Я затравленно озирался по сторонам. Морозный воздух проникал сквозь ноздри в кузнечные мехи легких и вырывался назад. Дышать стало труднее — дорога начала подниматься в гору. В долине, словно огромный призрак, лежал туман. Исполинский язык выползал из леса и лизал открывшуюся передо мной дорогу. Я — вор! Что я украл? Ничего! Но я был вором, я был объявленным вне закона скитальцем, бродягой, в котором каждый встречный мог подозревать преступника! Я непроизвольно съежился, когда в одном из дворов залаяла собака, и с трудом подавил приступ кашля, рвавшегося из груди от морозного воздуха. Меня заботило только одно: чтобы никто, ни одна живая душа, меня не заметила и не увидела. Так, значит, я вор?

Я испытал невероятное облегчение, достигнув леса. Мне сразу стало лучше. Но теперь я почувствовал голод. Чертовский, дьявольский голод! Я испытывал его весь предыдущий год — сегодня, вчера и позавчера, — целый год!

Идите, мои ноги, идите! Куда?

Ах, если бы я знал!

Я остановился как вкопанный, не зная, куда мне идти. В самом деле, куда? Где север? Где запад? Я топтался на месте, как последний идиот. Когда-то меня учили, что с северо-западной стороны деревья сильнее всего защищаются от непогоды — на обращенной к северо-западу стороне ствола толще кора, больше мха и кривые ветви. Да, сейчас я это проверю!

Простодушный воспитанник гитлерюгенда! В этом смешанном лесу из буков и елей ветер дул со всех сторон, и деревья одинаково защищались от него со всех направлений. То, что не устояло, упало, разложилось и сгнило. Вся моя мудрость оказалась совершенно бесполезной. Теперь я забыл о голоде, так как стал невыносимо мерзнуть. Я мерз, как бездомная собака! Я уже давно засунул в карманы обе руки. Мне было очень плохо. Было только начало дня, а я уже полностью утратил присутствие духа и был совершенно обессилен. Не видать мне родины. Но все же надо подумать, откуда я сюда пришел, определить направление. Если я это пойму, то смогу верно сориентироваться. Да, ведь откуда-то я сюда пришел. Но я шел ночью и никак не мог определиться. Все было чужим, только лес по-прежнему оглушал своей тишиной, только лес был мне знаком, как и его заброшенность, неслышная мелодия замерзших ветвей. Только ей, этой мелодии, мог я довериться. Все было понятно. Надо ждать, когда станет светлее, когда рассеется белесая мгла, окутавшая туманную долину. Только после этого появятся надежные ориентиры. Надо понять, в какой стороне прячется за горизонтом солнце, где оно взойдет. Только оно подскажет мне ответ, только у него смогу я спросить совета. Солнце, ах, солнце! Я произношу это слово, как произносят слово Бог, когда не на кого больше уповать.

Задыхаясь, я продолжил свой путь. Я не мог больше стоять на месте, мне надо было двигаться, иначе я бы замерз, пропал бы, как искусанный собачьей сворой голодный волк.

К восходу солнца я понял, что иду правильно. Мне не надо сворачивать с этой дороги. Конечно, если разобраться, то я шел без всякого плана, шел куда глаза глядят, надеясь на случай. Но я все же думал. Мои мысли были полны маленьких надежд и расчета на авось — это типично для людей, попавших в очевидно безвыходное положение. Но во всяком случае, направление, которое я выбрал, вело меня вперед, и с каждым шагом я приближался к родине. Время покажет, прав я или нет. Пэринтеле знал многое, но никто не может знать всего. Я был твердо уверен в том, что через горы существует и другой путь, не тот, на котором я потерпел неудачу. Должен существовать лучший путь, не комфортный, конечно, но хотя бы проходимый. По равнине, безлесной местности, мне идти не хотелось. Инстинкт подсказывал мне: не покидай гор! Оставайся в лесу! На карте в монастыре я видел, как далеко простираются Трансильванские Альпы, как труден будет путь через них, но я понимал, что лучше сделать крюк, чем выходить на равнину. Мне не хотелось проявить легкомыслие. Пусть уж я лучше немного позже попаду в Германию. Речь шла о моей безопасности! Впереди у меня целое лето, за это время я доберусь и до края света! Так я решил, стоя у подножия суровых скалистых гор. Надо идти точно на север, может быть, мне удастся найти более удобный перевал, и я скоро окажусь по ту сторону хребта.

Но это были лишь мои предположения. Но я руководствовался ими, когда двинулся дальше, успокоив кипевший разум.

Я тащился по извилистой лесной дороге, когда взошло благодатное солнце. Мне снова стало тепло. Чувство безнадежности, будь оно навеки проклято, покинуло меня, оставшись далеко позади.

Здесь мне пригодился опыт работы на лесоповале. Я наткнулся в лесу на дикую яблоню. Знаешь ли ты, читатель, о существовании такого дерева? Надо разгрести снег под облетевшей кроной. Там лежат опавшие осенью яблоки. Я разгреб снег и поел яблок. Какой я молодец! Я нашел решение! О, как они хрустели, как вкусны они были! Но их не хватило, чтобы насытиться. И все же мне удалось отыскать еще пару яблок. Я съел полтора, а половину второго яблока просто сунул в рот, зажав между зубами. Оно было такое маленькое, такое крошечное в сравнении с садовыми яблоками. Я перемещал кусочек яблока во рту, закладывая его то за правую, то за левую щеку. Так я шел, все время ощущая во рту чудесный аромат редкостного деликатеса. Это яблочко, избежавшее попадания в желудок, стало моим приятным спутником. В конце концов оно потеряло всякий вкус, стало отдавать кожей, и я проглотил его.

Я шел целый день, не встретив ни одного человека.

Иногда над головой пролетали вороны, которые, раскачиваясь, усаживались на ветки. Иногда они садились и на снег. В лесу кипела жизнь. Тишина была обманчивой. Но людей я не видел. День шел своим чередом, подчиняясь непреложному закону природы. Стало холодать, начали сгущаться сумерки. На подходе была ночь. Я был готов провести ночь в лесу. Спички мои были сухими. Я высушил их на печке у цыганки, и теперь они снова были готовы к употреблению. Да, об этом я подумал; значит, рассудок еще не совсем мне изменил! Спички! Это так важно! Без спичек здесь пропадешь и погибнешь. Я берег их, о, как я их берег! В полдень я их проверил. Я подержал их на солнце и окончательно высушил. Я прикасался к ним почти с нежностью. Намазанную серой часть коробка я выломал и, предосторожности ради, положил в шапку. Туда же я положил и три спички. Время от времени я проветривал это сокровище.

Теперь мне надо развести костер. Это искусство я постиг в совершенстве и нисколько не сомневался, что мне это удастся. Для начала я выбрал подходящее место — защищенное от ветра и богатое валежником.

Но мир полон счастливых случайностей! Внезапно до моего слуха донесся человеческий голос. Кто-то говорил, говорил громко, хотя голос показался мне приглушенным — люди находились довольно далеко от меня. Но человек, несомненно, говорил громко. Я пошел на голос. Конечно, пошел. Меня гнал голод, и к тому же я вовсе не был одержим страстью к одиночеству. Вскоре я стал различать отдельные голоса, услышал ругательства и смех. Я напрягся. Голоса теперь раздавались совсем близко. Вскоре в глубине лесной чащи я различил красный отблеск костра на стволах деревьев. Напряжение нарастало. Я крадучись, как зверь, подошел еще ближе. Да, это были лесорубы. Они устроили здесь свой лагерь. Недалеко от костра стояла палатка — убежище на ночь. Да, это были лесорубы! Боже, как это здорово! От радости и восторга у меня по спине пробежал холодок. За этим грандиозным открытием должна была последовать какая-нибудь шутка, каверза или проделка! Здесь требовалась некоторая толика сумасбродства. Тихо, как призрак, я пробрался в круг света, падавшего на снег от костра. Облитый светом трескучего огня, я прислонился к дереву и ждал возгласов удивления, широко распахнутых глаз и открытых ртов.

Картину, представшую перед моим взором, я не забуду никогда. Четыре здоровых парня сидели вокруг гигантского костра и по очереди помешивали в подвешенном на узловатый сук над огнем котле какое-то варево. Один из них — он до сих пор стоит у меня перед глазами — повернулся ко мне спиной и лег на бок, подперев голову кулаком. Он непрерывно выкрикивал какие-то ругательства, относившиеся к остальным трем лесорубам. Те, однако, так громко хохотали в ответ, что их смех, наверное, слышали даже небесные ангелы. Наконец, один из них, тот, кто мешал похлебку, стремительно встал и шлепнул того, кто ругался, длинной мокрой ложкой по туго натянутым штанам. Раздался громкий и отчетливый шлепок. После этого вокруг костра началась веселая кутерьма и свалка. Вот в этот-то момент я отошел от дерева и буквально прыгнул к костру. Действительно, вряд ли я мог придумать более удачную шутку, чтобы удивить этих ребят. Словно по мановению волшебной палочки возня тотчас прекратилась. Все вскочили, подтянулись и уставились на меня во все глаза. Ух, моя шутка удалась на славу. Они что, никогда в жизни человека не видели?

— Откуда идешь? — по-румынски спросил наконец тот, кто хлопнул друга ложкой.

— Я немец, — ответил я.

— Немец?!

— Да.

Пауза! Немая сцена. Но глаза этих людей вспыхнули приветливым огоньком.

Они — все четверо — обступили меня и принялись горячо жать мне руку. Потом меня усадили перед костром и начали расспрашивать. Но первое, о чем они подумали, выразилось в том, что мне сразу предложили еду. Они стали рыться в своих торбах и очень обрадовались, найдя там хлеб.

— Вот!.. Вот!.. Ешь!

— Спасибо!

Мне со всех сторон совали хлеб, а ведь я ни слова не сказал им о том, что я голоден. Мне стало тепло и уютно. О, как же мне повезло! Лесорубы снова принялись помешивать фасолевый суп, который я узнал по запаху. В костер то и дело подбрасывали сучья, и горячее блюдо скоро должно быть готово. Рядом, возле огня, был поставлен котелок с мамалыгой. Пока готовился ужин, мы утоляли свое любопытство. Я рассказал о своих приключениях, и они живо кивали и отпускали замечания, которые могут отпускать только старые испытанные товарищи. В груди у этих четырех человек, сидевших вместе со мной вокруг костра в ночи, в горной глуши, бились горячие сердца настоящих друзей. Это были молодые люди, сами прошедшие войну, и вскоре они сами начали рассказывать, подкрепляя слова жестами, о своих воспоминаниях военных лет. Для меня это была сплошная тарабарщина, но пляшущий огонь придавал убедительность и силу сказанному. Я все понимал, рассказы были такими же отчетливыми и осязаемыми, как деревья, как красный отблеск пламени на суровых, мужественных, но таких добрых лицах. Мы хлебали суп, ели мамалыгу, чавкали и плевались в огонь так, что он шипел. Разговор то стихал, то вновь оживлялся. В лесу звучали громкие проклятия в адрес русских. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Приятная истома разлилась по всем членам. Теперь я узнал, что было причиной того шумного спора, благодаря которому я услышал этих людей и вышел к их костру. Дело в том, что в результате неловкого движения кто-то разлил над костром котелок кислого овечьего молока. Виновником был тот, кого шлепнули ложкой по заду. Это само по себе печальное событие было, однако, лишь продолжением услышанной мной истории. Три дня назад виновник похвастался, что устроит всем пир и притащит с собой кувшин молока, что вообще-то противно всем обычаям выходящих на работу лесорубов. Так как он недавно женился, то жена, по слухам, давала ему с собой кружечку в мешочке. Естественно, эта кружечка стала предметом шуток и соленых острот. Все говорили о том, что же произойдет в ту ночь, когда они вернутся из леса. Да, сердце у этих ребят было на месте! Я с удивлением узнал, что завтра снова наступит воскресенье и что мне сказочно повезло, что они сегодня не спустились в долину, а остались на делянке, закончить недоделанную работу. Счастливый случай не оставил меня своей милостью! Насытившись, мы закурили крепкий душистый табак. Мне было хорошо и покойно. Я был сыт, находился в безопасности, и нас было пятеро — я был не один! Наконец, кто-то произнес: «Всем в люльку и спать». Мы перетащили костер в шалаш, снабженный отверстием в пологе для выпуска дыма, подложили в огонь дров и улеглись вокруг костра. Один из лесорубов дал мне свою куртку, чтобы я укрыл спину, обращенную к стенке шалаша. Вскоре наступила полная тишина. Казалось, что она разговаривает сама с собой треском и шипением огня. Прежде чем смежить веки, я осмотрел маленькое пространство, в котором находился, — задержал взгляд на потухающем костре, с благодарностью скользнул взглядом по лежавшим вдоль стен спящим лесорубам, взглянул на сложенные из травы и сучьев стены, потом посмотрел на отверстие, через которое из шалаша уходил дым. С удивлением смотрел я на тонкие перекладины, качавшиеся на ветру, но выдерживавшие его напор. Я ждал, когда ко мне придет сон, и вдруг я узрел звезды! Дым на мгновение рассеялся, и стало видно отверстие в островерхой крыше шалаша. Отверстие было небольшим, размером с шапку, но я увидел звезды, прежде чем глаза мои закрылись и я уснул.

На следующее утро, как ты догадываешься, дорогой читатель, настроение у меня было преотличное. Я выспался и наелся и чувствовал себя так, словно совершаю запланированную долгую прогулку. Добраться до цели — это лишь вопрос времени. Надо было запастись терпением и просто жить! Я направился к деревне, втайне рассчитывая на вкусный ужин. Аппетит разыгрался быстро, а ведь я шел всего каких-нибудь два часа.

Русский вырос на дороге словно из-под земли. Выбора у меня не оставалось. Винтовка висела у русского на плече, он не снял ее и не поднял, увидев меня. Голова моя слегка закружилась, но я продолжал механически переставлять ноги, идя ему навстречу. Откуда он только взялся? Ах да, он вышел с боковой тропинки. Удастся ли мне разыграть равнодушие? Разыграть? Ужас был так силен, что ничего играть я не мог, я мог только тупо идти вперед и положиться на случай. Если он снимет с плеча винтовку, то я брошусь на него и задушу!

Русский не спеша поднял к шапке правую руку, затянутую в перчатку, и буркнул приветствие. «Добрый день», — невнятно ответил я по-румынски и прошел мимо. Пройдя мимо русского, я ускорил шаг — я просто не мог с собой ничего поделать.

Мне повезло, что густая борода скрывала мимику, а надвинутая на лоб кэтчулэ оставляла глаза в тени. Как только русский скрылся из вида, я стремглав убежал с дороги в лес, чтобы спрятаться в чаще. Аппетит и предвкушение сытного ужина улетучились в мгновение ока. Это было предостережение. Да, предостережение свыше! Никогда не выходить на исхоженную дорогу, внимательно прежде не осмотревшись! Покидать спасительные горы можно только в случае крайней необходимости. Я чувствовал, как бешено стучит сердце по ребрам: бум, бум, бум! Оно было право. Я действительно ни бум-бум не соображал! Здесь, у подножия гор, тоже были русские. Теперь я знал это на собственном опыте. Что говорили мне сегодня лесорубы? Они не слышали о русских, и они говорили чистую правду. Горизонт их мира был очень узок, он ограничивался несколькими соседними деревнями. Об этом мне стоило подумать! Некоторое время я пребывал в полной растерянности, но потом сумел взять себя в руки. Я углубился в лес и продолжил путь в одиночестве. У меня с собой было немного хлеба, погода стояла отличная.

С наступлением ночи я развел костер, спрятавшись в глубоком ущелье. Спал я урывками, то и дело просыпаясь. Иногда я разговаривал вслух. Я произносил: дерево, снег, ветер. Наверное, я произносил и слово «ночь». Я обращался к себе на ты. Теперь я слился с лесом, я стал его частью, его диким зверем.

Следующий день начался очень тяжело.

Солнце не светило с неба. Еще ночью начался мелкий противный снегопад. Словно тонкая ткань, снег дрожал над костром, покрывал мою одежду нежной пленкой. Ничего не изменилось, когда я тронулся в путь. Снег продолжал идти. Снегопад был не сильным, но он не желал прекращаться, и солнце по-прежнему было скрыто за темными облаками. Я потерял ориентацию и шел по лесу наугад. Я продолжал идти вперед, приблизительно определяя нужное направление. Это было невероятно, чтобы я вместо того, чтобы идти вперед, шел назад. Но полной уверенности в этом у меня не было: узкие тропинки ветвились и перекрещивались в самых разнообразных направлениях, никогда не шли строго прямо, поэтому могло случиться всякое. Сомнения не покидали меня, но я решил положиться на удачу. Ветер усилился, я начал мерзнуть, меня стал донимать голод. Теплее не становилось, наоборот, с каждой минутой становилось все холоднее. Да, мне пришлось несладко. Но надо было идти, идти вперед. Жизнь беспощадна, она требует от тебя всего, на что ты способен, — она требует физической силы, крепости духа. Ты снова становишься первобытным человеком, живущим на краю ада. Ты становишься зверем, когда идешь так, как я шел по горам сквозь лес.

Ветер превратился в бурю, надо было искать деревню, и к полудню я ее нашел. К горе прилепилась пара домишек. Это был заброшенный в глушь маленький хуторок. Ветер дул мне в спину, подгоняя к ближайшей хатке. Я постучался. Никто ни о чем меня не спросил. Дверь бесшумно открылась, и я вошел в сени. Хозяева сразу распознали в незнакомце немца. И опять эта радость, это сердечное понимание! Муж, жена и четверо детей наперебой старались чем-нибудь мне угодить. «Niams! — то и дело слышалось в комнате. — Niams!» Не успел я сесть на табуретку, как с меня стянули опинчи и обмотки; ноги мои тотчас погрузили в таз с холодной водой, а потом добрая женщина растирала мне ноги до тех пор, пока они не потеплели. Потом меня покормили: супом — горячим супом, мамалыгой, да еще не пожалели пары яиц с салом, пожарив мне яичницу! Мне было тепло изнутри и снаружи, я до отвала наелся, набив свой ненасытный желудок. Обед увенчала огненная зуйка. Такие вот люди живут в горных деревнях. Как же они были добры к жалкому, оборванному, голодному немцу! О, христиане нашего отечества, вам следовало бы устыдиться. В этой хатке скоро случилось то, что сильно способствовало счастливому исходу моего побега.

Во второй половине дня в дом вошел какой-то человек.

— Доброго здоровья! — произнес он на чистейшем немецком языке.

Я, немного растерявшись, рассмеялся в ответ. Нетрудно сказать по-немецки «доброго здоровья».

— Как дела? Как ты сюда попал? — спросил человек на безупречном немецком и уселся за стол. — Ты немец?

— Я вырос на Буковине. Да, я немец. Если угодно, но и румын тоже. Ха-ха! Ему налили самогон, он тотчас опрокинул стакан, и ему налили еще.

— Так выходит, что мы, можно сказать, земляки, — сказал я, не веря своему счастью.

Он снова поднес стакан к губам, выпил и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Мы братья, понимаешь ты? Братья!

— Да, мы братья, — поддакнул я, и глубокое значение этого слова наполнило радостью мое сердце.

Человек сам взял со стола бутылку и налил самогон в стакан.

— Добро пожаловать! За тебя! — Он в мгновение ока опорожнил стакан. Все присутствующие приветливо посмотрели на меня.

— Спасибо, спасибо тебе! — ответил я и в знак приветствия и благодарности поднял руку.

Откуда появился в доме этот немец, этот румын с немецкой кровью в жилах? Оказывается, его привела — тайком от меня — старшая дочь хозяев. Его звали Франц. Судьба давно забросила этого человека в эти глухие места. Он был оригинал и чудак, можно сказать, космополит, старый коняга, на котором, видимо, изрядно покатался черт. Да и смех его был больше похож на лошадиное ржание, и губы он оттопыривал, как лошадь, открывая длинные желтые зубы, окаймленные красными деснами. В узде он точно никогда не ходил!

Семья с живым интересом приняла участие в нашем разговоре, в разговоре, в котором они не понимали ни одного слова, но они все равно внимательно следили за нашими интонациями и модуляциями голоса, угадывая смысл сказанного. Мы говорили о плене, войне, Германии, родине. Звуки родной речи заполнили маленькую комнатку. За стенами были горы, снег, лес. Ветер, завывая, бился в стекла окон, сотрясал дверь. Этот теплый уют, этот вольный разговор со старым Францем на языке родины — это было неслыханное счастье, это была награда, дар богов! Самые интересные места нашей беседы Франц переводил на румынский.

— Ах да, да, это был разбой! Настоящий разбой! — эхом отзывались хозяева, широко раскрыв глаза. Им было любопытно знать, о чем мы говорим, и они благодаря Францу могли, как равные, участвовать в разговоре.

К вечеру разговор принял оборот, ставший поводом к моему бесстыдному бахвальству. Рассказанная мной история сделала меня центром внимания, которым я совершенно бесцеремонно наслаждался. Франц спросил о моей профессии.

— Я медик, — ответил я.

Почему это пришло мне в голову, я до сих пор не знаю. Я добавил, в виде объяснения, что у меня больная жена и двое детей. Впрочем, об этом я уже рассказывал.

— Medizine?! — Лошадиные губы Франца сложились трубочкой. Он еще раз переспросил: — Медик? Ты учился на врача?

— Да, — ответил я и тотчас понял, что сказал нечто замечательное.

В комнате произошло какое-то неуловимое движение, все заволновались, начали о чем-то спрашивать. Франц перевел, и я явственно почувствовал в его голосе неподдельное почтение. Все онемели, они не просто удивились, они были ошарашены, потрясены и огорошены.

Действие моих слов превзошло все мои ожидания.

Здесь, перед ними, сидел доктор, ученый человек! Этот беглый немец, оказывается, доктор, медик! Значение этого факта не могли умалить дыры и пятна моего нищенского одеяния. Это проклятая война сделала уважаемого человека оборванцем. Нет, в этом что-то было! Это было прекрасно!

Я вдохновенно врал, но превосходно себя чувствовал. Мной восхищались. У меня не было никаких причин и желания их разубеждать, это было так приятно, так полезно, особенно в этой ситуации. Я перестал быть в их глазах бродягой и побирушкой, я стал почетным гостем! И я воспользовался их простодушием, воспользовался без стыда и совести! Я плутовал, как последний негодяй, как подлый мошенник! Но как мог я теперь разрушить это впечатление? Меня бы просто не поняли. Нет, я — доктор, я ученый человек, прочитавший массу толстых книг! Я — персона, внушающая почтение и уважение, и они должны благодарить судьбу за то, что им выпала честь помочь мне в беде. Я искренне проникся свалившимся на меня уважением и даже напустил на себя покровительственный вид. Меня принялись засыпать совершенно иными вопросами. Для каждого у меня находился вразумительный ответ, да и попробовал бы я его не найти! Они жаловались, что ближайший врач живет в сорока или пятидесяти километрах отсюда. Единственный человек, к которому можно обратиться, — это бабка-знахарка. Мнения о ее врачебных достоинствах разошлись. Мне тут же показали первого пациента. Это было первое испытание! Мне показали мокрую покрасневшую детскую попку, принадлежавшую младшей дочке.

Я положил ладонь на попу, придал лицу сначала задумчивое, потом знающее выражение. Это экзема! Экзема! Ее надо подсушить.

Все согласно закивали.

Но экзамен на этом не закончился. Теперь от меня потребовали большего. Франц состроил озабоченную мину и начал рассказывать о своей жене. Она болеет уже целый год. Она совсем измучилась, сильно похудела. Целыми днями она лежит в постели, сильно кашляет и зовет смерть. Мне стало его очень жалко, и мы пошли к нему домой. На ночлег я должен буду остановиться у пастуха, сына тестя Франца. Потом он намекнул, что хочет сказать мне что-то очень важное, но не стал вдаваться в подробности. Когда мы с Францем вышли из дома и яростный ветер обжег лицо снегом и морозом, я подумал, что было бы неплохо остаться у добрых хозяев до весны, а потом, когда наступит настоящая весна, отправиться дальше. То, что мой спутник собирается предложить мне этот вариант, я тогда еще не знал.

Ветер дул нам в лицо, все тепло немедленно улетучилось из моей рваной одежды. Наклонив вперед голову, мы шли к дому Франца.

Как мне себя вести? Что делают врачи у постели больного? Сначала надо спросить о самочувствии, да, да, потом пощупать пульс. Что потом? Ах да, надо посмотреть язык. Потом… Да, потом надо исследовать грудную клетку. Простучать пальцами вдоль позвоночника, потом приложить ухо и послушать. Все это проносилось у меня в голове, пока мы шли сквозь завывающий ледяной ветер.

Войдя в сени, мы стряхнули снег с опинчей и потерли руки, чтобы согреться. «Bună seară, добрый вечер», — сказал я и увидел в углу кровать, на которой лежала бледная, изможденная женщина. Она лежала на боку и смотрела на нас запавшими глазами, обрамленными темно-синими кругами. Она поминутно сильно кашляла.

— Вот мы и пришли, — с деланой бодростью объявил Франц.

Женщина с горестной улыбкой протянула мне свою исхудавшую руку. Я задержал ее в своей руке немного дольше, чем требовалось для приветствия, — ведь я же врач! Странно: здоровых моя мнимая профессия страшно поразила, но на эту тяжелобольную женщину это не произвело заметного впечатления. Присев на край кровати, я испытал сильное душевное волнение. Передо мной лежала женщина, отмеченная печатью смерти и терпеливо ожидавшая освобождения от мук. Она безропотно несла свой жребий и даже находила в себе силы улыбаться. Для того чтобы понять, что дела ее плохи, не надо было быть врачом. Женщина не говорила по-немецки, а мой словарный запас для предстоявшего разговора был слишком мал, и я обратился за помощью к Францу.

— Как у нее аппетит?

— Очень плохой.

— Спит ли она по ночам?

— Она все время кашляет.

В подтверждение его слов грудь женщины свело судорогой, она приподнялась, склонилась вперед и в приступе неистового кашля выплюнула на пол слизистую пробку. Обессилев от такого напряжения, она снова упала на подушку. Моя растроганность уступила место жуткому страху. Я испугался болезни. Весь пол перед кроватью был покрыт следами таких приступов кашля.

— Вот так все время! — сказал Франц, и по его тону я понял, что он ждет объяснения.

Я бы с радостью признался в своей мистификации, но дело зашло слишком далеко и отступать было уже поздно. Я взялся за руку чахоточной больной и пощупал пульс.

— Пульс слабый! — сказал я с многозначительным видом.

Франц молчал.

Я взял со стола керосиновую лампу и принялся рассматривать язык. Гм! Гм!

Кончиками пальцев я поискал на ее шее железы. Мне было не важно, где они находятся, мне надо было сделать вид, что я их ищу. Я вдруг вспомнил, что так делают все врачи. Я уверенно вошел в роль. Больную надо приподнять, и Франц послушно посадил жену, взяв ее под руки. Я прижался ухом к спине больной и внимательно выслушал ее дыхание. Потом, согнув палец, я простучал ей грудную клетку. Все! Больную можно уложить. Я задумался, потом задал еще пару вопросов о течении болезни. Потом я объявил диагноз. При всем этом маскараде диагноз, скорее всего, был верным.

— У твоей жены туберкулез, — сказал я.

Было похоже, что это не произвело на него большого впечатления. Но я еще раз повторил диагноз, в котором был почти на сто процентов уверен.

Естественно, Францу захотелось знать, что делать, и я дал советы, которые, по моему разумению, не могли ни в коем случае навредить больной. Прежде всего, объяснил я Францу, эта болезнь заразная, прилипчивая.

— Твоей жене ни в коем случае нельзя выплевывать мокроту на пол — поставь здесь ведро. Таз, чан, миску, стакан! Она выплевывает бациллы, понимаешь ты, бациллы! Они могут перекинуться на тебя, и ты тоже заболеешь. О бациллах он имел очень смутное представление, и, кажется, они не сильно его напугали.

— Она должна пить молоко, много молока — в молоке сила! Ей нужны витамины, свежий воздух. Это обязательно. Ее легкие нуждаются в свежем воздухе. Надо периодически открывать окна. Холод ей ни в коем случае не навредит. Надо делать дыхательные упражнения. Вот так!

Дышать надо глубоко. — Я пару раз вдохнул, подняв руки и картинно выпятив грудь. — Лекарство? О чем ты говоришь, какое лекарство? — Я порылся в пустых карманах. — Лекарство? Конечно, лекарство есть, оно существует, но откуда я могу его взять? Я — нищий, у меня вообще ничего нет. За лекарством надо послать к ближайшему врачу.

— Но как называется лекарство?

Теперь я попал в по-настоящему затруднительное положение.

— Хм. — Я замялся, но тотчас нашел выход. — Сначала надо сделать анализ крови, а потом решить, какое лекарство надо ей назначить. Да, все дело в анализе. — Я снова обрел под ногами твердую почву. — Она поправится? Я наморщил лоб, изображая задумчивость.

— Я надеюсь, что да, но тебе все же придется привезти сюда врача — твоей жене надо непременно сделать анализ крови. Франц ничего больше не сказал, и мы сели за низкий стол. Женщина снова закашляла. Франц налил в стаканы зуйку: буль-буль-буль.

— За здоровье! — провозгласил я, обратившись к больной, и поднес стакан к губам. Женщина лежала, как труп. Только легкое движение руки говорило, что она еще жива.

Мы выпили и перестали говорить о ней. Зуйка согрела нас, лампа отбрасывала свет на бутылку, она была опустошена только наполовину. Вот волшебное лекарство!

Что хотел сказать мне Франц? До этого он только на чтото намекнул, и мне было интересно узнать на что. Я вспомнил о том, что завтра мне снова придется идти дальше, и мне снова стала небезразлична моя собственная судьба. Я ждал, но Франц болтал о всякой всячине, и я начал сам:

— Ты хотел мне что-то сказать!

— Да!

— Ты сказал, что это важно!

— Очень важно!

— В чем дело?

Франц вытянул под столом ноги, выпил и выдохнул мне в лицо облако перегара.

— Ты не пойдешь завтра в горы, туда не надо ходить в это время года. Ты там сдохнешь.

— Что ты хочешь сказать? — спросил я, чувствуя, как бешено забилось сердце в груди.

— То, что ты делаешь, — глупость и сумасшествие! Ты погибнешь или попадешь к русским.

— Так что же мне делать?

— Остаться здесь! До весны, потом пойдешь дальше. Пауза! От удивления и растерянности я не сразу нашелся что

ответить. Но только потому, что я и сам от всего сердца желал того, о чем только что сказал Франц. Остаться здесь! Остаться в надежном безопасном месте до весны, до того, как растает снег, до наступления теплого времени года! Остаться здесь! Он сказал: остаться здесь! Мне не придется из последних сил тащиться по колено и по грудь в снегу, драться за жизнь. Я смогу сидеть здесь, в тепле и безопасности. Ах, ну конечно, я хочу остаться. Если я останусь, у меня все получится. Я увижу родину! Франц понял мое душевное состояние и сразу все мне объяснил:

— Тебе, конечно, нельзя оставаться в деревне. Здесь ходит много всякого народу, это опасно. Ты пойдешь к господину Шинье. Ничего не понимая, я уставился на Франца, и он детально описал мне дорогу, по которой я завтра доберусь до затерявшейся в горах лесопилке, которая принадлежит хорошо говорящему по-немецки венгру, упомянутому господину Шинье. Нет никакого сомнения, что я смогу там остаться до весны. Я буду работать, а за работу получу стол и кров.

— Господин Шинья тебе поможет, а потом сможешь уйти, если захочешь! Это была суть, самое важное, что я мог узнать. Это была благая весть, подавившая все сомнения, наполнившая меня темным, опьяняющим вином.

— Она умрет? — спросил Франц без всякого перехода, вернув меня к действительности. — Твоя жена?

— Кто же еще? — прорычал он в ответ, оскалив желтые зубы.

— Сколько ей лет?

— Пятьдесят три.

— Она совсем не старая.

— Это с какой стороны посмотреть. Не так уж она и молода.

— Да, но многие доживают и до семидесяти, и даже до восьмидесяти лет.

— Гм! Но большинство умирает раньше.

— Врач может ей помочь, — попытался возразить я.

— Ты врач. Ты можешь ей помочь?

— Нет. Я не могу взять у нее кровь. Но ей надо исследовать кровь! (Как будто это что-то могло изменить!)

Он налил себе еще и выпил. Оконное стекло звенело от ветра. Я смотрел на лампу, на хлопья сажи, вылетавшие из ее горловины. Франц, помолчав, произнес:

— Кто бы мог подумать…

Это относилось не ко мне. Скорее, ко всему страшному и непонятному в этой жизни. Я же молчал и думал о свалившемся на меня счастье — пережить зиму у господина Шиньи.

Никогда, до самой смерти, не забуду я следующую ночь.

Сквозь ветер и снег, в кромешной тьме Франц отвел меня к сыну своего свояка, молодому пастуху. Он жил в маленьком, скудно обставленном домике рядом с хлевом, к которому примыкал загон для скота. Из-за темноты я не могу припомнить все детали местности в момент нашего прихода, но я очень отчетливо помню впечатление, которое произвела на меня темная масса животных, когда мы закрыли за собой ворота двора и пошли к дому. Огромный, живой организм стада лежал в ночи — в ограде, но свободный. Это было единство, слияние, одна порода: я не мог различить баранов и овец, валухов и производителей, все слилось в одну неразличимую массу, терпеливо шевелящуюся в ночи. Здесь было не меньше сотни голов.

В доме оказалось неожиданно очень уютно. В комнате стояли два топчана. Они стояли напротив друг друга — вдоль правой и левой стены, если смотреть от двери. На фоне темного окна выделялся косой оконный переплет.

Под окном стоял стол. Стол из неоструганных досок стоял криво, но прочно. Думаю, целая рота могла бы отбить себе кулаки об этот стол! На вбитом в стену гвозде висела чадящая лампа, настолько тусклая, что едва освещала помещение. Воздух был спертым, пропитанным запахами скотного двора, — между топчанами, на которых расположились я и пастух, лежали две овцы с ягнятами. Лохматые мамаши никли к нам. Они обе окотились сегодня днем. Ягнята тыкались мордочками в животы овец. Эта сцена произвела на меня неизгладимое впечатление. У пастуха был неправдоподобно длинный нос. Я видел его в профиль, так как парень лежал на спине. Если бы нос был короче, то картина, пожалуй, была бы неполной. Картина была поистине буколическая. Своего апогея она достигла, когда пастух принялся издавать своим носом невероятную мелодию, при этом нос его шевелился в такт, как одиннадцатый палец. Я лежал на боку, глядя на это замечательное представление. Сентиментальная простота этой жизни поразила меня. Я действительно был растроган этой деревенской картинкой и засыпал с чувством умиления. Какие же мы, люди, подчас забавные создания! Но очень скоро мне пришлось столкнуться и с обратной стороной медали этой деревенской простоты. Среди ночи я проснулся от ужасной боли, которую причинили мне укусы целого полчища клопов. Весь искусанный с головы до ног, я проснулся и сел, изрыгая ругательства. Меня не раз в жизни кусали клопы, но такого нашествия мне не приходилось переживать за всю мою жизнь! Пастух сонно спросил со своего топчана, что случилось, но по моему поведению сразу все понял и без моего ответа. Я чесался как полоумный, срывая с себя лохмотья. Пастух зажег лампу и посветил мне. Клопы бросились врассыпную прятаться по щелям. Я попросил пастуха не тушить лампу. Он без возражений выполнил мою просьбу и при этом от души расхохотался. Да, этот человек смеялся надо мной и моим несчастьем! Смеялся он по-доброму; сам он был нечувствителен к таким пустякам. Я же, как воплощение горя, всю ночь просидел на деревянном топчане, поджав ноги, и неистово чесался. Все тело нестерпимо зудело и свербело, я не мог найти покоя. Очевидно, на меня напали клопы какой-то особой породы, злобные, как цепные псы. Я чувствовал себя так, словно меня изнутри надули, как воздушный шарик, я весь покрылся волдырями. Как же я был счастлив, когда эта проклятая ночь наконец кончилась! Прощание было скорым и ранним. Веселый пастух дал мне с собой кусок хлеба и сунул в карман пару луковиц. Вперед! Я пошел к месту назначения. Моей целью была незаметная лесопилка на речке Путна, затерянная между белыми вершинами гор.

Этот пастух стащил у меня 10 тысяч лей! Это были припасенные на черный день деньги, вырученные торговлей ворованными деталями бочек во время работы на лесной делянке. Пропажу я обнаружил только на следующий день! Да, я еще плохо разбираюсь в людях. Всегда узнаешь что-нибудь новенькое. Непонятное должно становиться понятным. Во мне тоже дремали способности, о которых я не подозревал. Разве я сам добыл эти деньги честным путем?

Начинался ясный погожий день.

Ветра не было, и солнце одарило синеву неба своим жарким поцелуем. Пружинисто, едва не вприпрыжку, шел я по дороге, которую так хорошо описал мне Франц. Клоповый яд перестал действовать. Кожа снова стала гладкой, припухлости на лице прошли без следа, и я не испытывал ни малейшего желания почесаться. И вообще чувствовал я себя на удивление хорошо! Солнце слепило глаза, отражаясь от девственной белизны снега. Меня затопило чувство ничем не сдерживаемой любви! Мне было тепло, а ведь день только начался. Я снял кэтчулэ и пошел дальше с непокрытой головой. Я посылал небу воздушные поцелуи. Вольность леса и гор окружила меня, где-то недалеко находилась и моя цель, к которой я стремился всей душой, — деревянная мельница на Путне и лесопилка — мой приют, мое убежище от зимних невзгод и бедствий. Пока все шло по плану. В такой погожий, ясный, просто золотой день со мной не могло случиться ничего плохого. Около полудня я должен добраться до убогого кабачка в глуши, где обычно собирается всякая шваль — так сказал мне Франц. «Проходи мимо и поторапливайся, не вздумай там задержаться», — наставлял он меня. Потом я должен буду увидеть полуразрушенную водяную мельницу. Мельница не работает. К ней ведет узкая тропинка. «Иди по ней», — сказал мне Франц. Наступил полдень, и я действительно услышал лай собак и увидел кабак, больше похожий на разбойничий притон. Должно быть, здесь замышлялись злодейства! Кабак отбрасывал на снег длинную темную тень. Я обогнул кабак десятой дорогой, потом после мельницы свернул налево. Все шло как по писаному. Правда, иногда тропинка оказывалась под снегом, и я не сразу понимал, куда мне идти дальше. Я шел по лесу практически без дороги, но ориентировался по колеям. За время скитаний я стал более наблюдательным, и моя уверенность в этот день меня не подвела. Снег прочерчивали многочисленные, обрамленные льдом роднички и ручейки, вытекавшие, видимо, из Путны, горной речки, на которой стоит лесопилка. Эти ручейки были предвестниками. Франц, конечно, предупредил меня, что идти придется долго — весь день, но желание попасть к цели было так сильно! Я почти бежал вперед, не думая об отдыхе. Путна! Путна, где ты? Я начал сходить с ума, как и всегда, когда надолго оставался один. Иногда я перепрыгивал через небольшие водопады, хотя вполне мог бы перейти через них по перекинутым бревнам. Но ни Путны, ни лесопилки пока не было.

Всякий раз, когда лес становился реже, а дорога начинала подниматься в гору, во мне вспыхивала надежда, тотчас сменявшаяся разочарованием. Ничего, кроме снега, деревьев, долин и гор, — вблизи и вдали. День между тем клонился к вечеру. Меня окружала безмолвная нетронутая страна. Местами, как выброшенные на берег корабли, высились сугробы. Их изъеденные солнцем остовы отбрасывали на снег длинные синеватые тени. Да, день подходит к концу, солнце скоро закатится за горизонт. Меня постепенно стало одолевать беспокойство, приподнятое настроение улетучилось, я начал лихорадочно размышлять, мои мысли пошли по пути, на котором нет места надежде. К лесопилке ездят на санях, к ней ходят люди, а потом возвращаются. Не может же она быть совершенно отрезанной от внешнего мира! Несмотря на то что была ветреная ночь со снегопадом, кто-то же должен был побывать на этом работающем предприятии! Но я не видел никаких следов. Может быть, я пошел не тем путем? Может быть, я свернул, не дойдя до мельницы? Нет ли другой дороги? Точно ли я усвоил описание дороги? Не слишком ли сильно я волновался, обходя зловещий кабак? Я так радовался, что мне удалось незаметно для собак пройти мимо него! Не допустил ли я в спешке какую-нибудь ошибку? Неосмотрительность, за которую мне теперь приходится расплачиваться?

О, эти проклятые сомнения! Эти страхи и сомнения, одолевающие при тусклом свете сумерек уходящего дня. Солнце уходит, уходит безвозвратно, его невозможно ни задержать, ни остановить. Скоро опустится ночь со своим ледяным дыханием, а ты один, и ум твой начинает мутиться. Большие надежды сменяются чувством жалкой безысходности. Мне хотелось есть, я мерз, я ничего не мог понять. Я уже должен быть на лесопилке, ведь Франц так мне сказал! Но ночь неумолимо приближалась, а она не знает милосердия!

Спички!

Я вздрогнул и начал лихорадочно рыться в пустом кармане! Спичек не было! Они остались у пастуха, я даже точно вспомнил место, где они были. Ночью я курил сигареты, которые дал мне Франц. Спички я положил на топчан, возле стены. Да, там они и остались лежать! Я не мог тогда ни о чем думать, кроме клопов! Какой же я дурак! О чем я только думал? Что же теперь будет?

Забытый у пастуха коробок спичек означал для меня почти смертный приговор. В какие только ситуации не попадает человек! Жизнь стоит пять пфеннигов, но я был сейчас настолько беден, что не мог купить даже спичек. О чем я только думал, когда сегодня ночью держал в руках коробок спичек!

Я пошел дальше. Собственно, что еще мне оставалось делать? Плакаться звездам? Устроить самому себе спектакль, разыгрывая сцену отчаяния? Нет, ничем не смог бы я разжалобить равнодушную природу; надо было противостоять ей, напрягая все силы, пока они меня окончательно не покинули. Я должен вести себя, как зверь, без истерик и не ожидая сочувствия. Выбор был невелик: жить или умереть.

Естественно, до лесопилки я дошел, так сказать, в последнюю минуту. Отличная работа, я вышел точно к ней — глаза мои уже успели привыкнуть к темноте. Из ущелья мне улыбнулись два освещенных окна, а вскоре до моего слуха донеслось журчание Путны.

— Ты дошел! — сказал я вслух.

Что сказать еще, я не знал. Надо было помолиться? Возблагодарить судьбу? Об этом я тогда не думал. Ты дошел! Да, ты дошел! Больше я ничего не сказал. Думаю, что если на меня в тот момент смотрел кто-то свыше, то этот кто-то был удовлетворен и этим.

Я замедлил шаг, хотя дорога поднималась в гору. Из трубы вьется дым! Я разглядел его на фоне ночного неба. Конечно, из трубы шел дым, что же еще могло из нее идти? Но тогда это показалось мне чудом — из трубы вертикально вверх шел дым. Его столб был похож на поднятый хвост пушистого кота. Я вышел на большую площадку, загроможденную всякой всячиной, но мне было не до нее. Я видел только дом, откуда струился свет. Я подошел к крыльцу и открыл дверь. Должно быть, обитатели его сильно удивились. Четверо дюжих обветренных мужчин поднялись со своих мест, вопросительно глядя на меня. В их глазах я прочел: «Кто такой? Вор? Разбойник с большой дороги? Кто ты такой?»

— Откуда ты взялся? — строго и резко спросил меня господин Шинья.

Это мог быть только он.

Я ответил ему на ломаном румынском.

Господин Шинья снова уселся на табуретку и, смеясь, стукнул себя по бедру.

— Говори со мной по-немецки! Говори по-немецки, дорогой мой товарищ. Откуда ты идешь?

Последние остатки страха улетучились неведомо куда. Этот грубый, сильный человек с высокими, как у монгола, скулами излучал прямоту и надежность. В нем не было ничего фальшивого и наигранного. Я без утайки рассказал ему о себе, и все четверо здоровяков от души радовались и смеялись, когда узнали, что мне удалось бежать от русских.

— Дорогой, дорогой ты мой товарищ, — повторял он, положив руку мне на плечо, как самому дорогому гостю.

Меня надо было накормить, и из кладовой притащили груду съестного — сыр, сало, хлеб. Это было великолепно.

— Дорогой ты мой товарищ!

Я чавкал и рассказывал. Господи, это было счастье, радость, блаженство! Франц был немногословен, сказал, что Шинья мне поможет, а потом я смогу делать что захочу. Мы проговорили до поздней ночи, ведь завтра мне не надо было идти снова на мороз в заснеженный лес. Я был у Шиньи и приобрел нечто большее, чем одну ночь.

— Первые восемь дней ты будешь отдыхать, понял? Потом чуток поработаешь, но немного, совсем немного. А потом, когда начнется весна, когда распустятся цветы, ты легко пойдешь дальше, пойдешь на родину, — так сказал Шинья и подтвердил сказанное энергичным жестом.

Рабочие незадолго до полуночи ушли к себе — в маленький домик возле склада. Каждый из них не преминул крепко пожать мне руку и похлопать по плечу. Я остался в доме с господином Шиньей.

С этим человеком мы быстро стали друзьями. Мы курили и долго беседовали, и я не мог отделаться от мысли, что эта дружба так скоро возникла от неисповедимого пересечения судеб. Наконец-то я нашел твердую опору в своих непредсказуемых скитаниях. Теперь я надежно спрятан и могу спокойно прийти в себя, собраться с силами и подготовиться к своей главной цели — к пути на родину, в мое отечество!

Когда мы наконец улеглись, я впервые за много месяцев почувствовал себя в полной безопасности. На столе горела лампа с привернутым фитилем, в печи гудел огонь, и мне теперь не нужны спички — совсем не нужны! На соломенном тюфяке мне было уютно, как в лоне Авраама. Мне не надо было представляться врачом. Теперь я говорил только чистую правду!

— Доброй ночи, дорогой товарищ, — сказал Шинья.

— Доброй ночи, — ответил я ему.

* * *

Теперь я должен описать то место, где я пробыл почти четыре недели, место, где я был защищен от зимних холодов и от преследования. Когда мы с Шиньей на следующее утро вышли из дому, я впервые увидел его при свете дня. С этого я и начну, ибо я никогда не забуду произведенного на меня впечатления. Редко мои глаза с такой жадностью впитывали самые незначительные детали, упивались и восторгались ими. Лесопильня и пять человек, заброшенных в неведомую горную глушь, бог знает куда. Зачем? Понял я это много позже, но прозрение началось именно в то утро. Здесь был настоящий лесной склад. Брус! Бревна! Горбыль! Целые стволы, деревья с обрубленными сучьями. С некоторых стволов еще не сняли цепи, на которых их сюда приволокли занятые на трелевке бычьи упряжки. Некоторые стволы были очищены от коры и лежали на тележках пилорамы. Пилорама находилась в низком длинном сарае. Она была готова начать работу. Два человека уже открывали ворота. Древесина! Горы досок! Планок! Чурбаков! Все эти предметы заполняли двор, а между ними в беспорядке валялись на изрытом снегу куски темной коры. Пахло только что спиленными деревьями, смолой, свежими опилками. Дом, перед которым я стоял вместе с хозяином предприятия Шиньей, находился на возвышении у края поляны, откуда было хорошо видно всю округу. Двое рабочих окликнули третьего, который вышел из домика на противоположном краю двора с каким-то инструментом на плече. Размеренным шагом направился он к пилораме через гигантский двор.

— У тебя только трое рабочих? — спросил я Шинью.

Мне не верилось, что с этим громадным хозяйством могут управиться всего три человека. В ответ Шинья рассмеялся:

— Это сегодня их трое, а две недели назад было шестеро. Летом будет больше.

Я многое узнал о предприятии, о доставке стволов, о пилах, о двигателях. Узнал я также, что к лесопилке подъезжают не с той стороны, откуда пришел я, а по другой, широкой дороге. Я был за долгое время первым, кто пришел сюда той узкой тропинкой. Я невольно вспомнил свое отчаяние на последнем отрезке пути.

— Далеко ли отсюда до деревни? — спросил я.

— Один дневной переход… зимой, — ответил Шинья, и я нисколько не сомневался в его правоте. Почти всюду взгляд упирался в непроходимую лесную чащу и стену гор. В лесу было проложено всего несколько просек, по которым из леса доставляли древесину.

— Но как вывозят отсюда готовую продукцию? — поинтересовался я.

— Ты это еще увидишь. Вечером сюда приезжают заказчики на санях. Они ночуют во-он там, где ты видишь золу и уголья. На следующее утро они грузят заказ и уезжают. Может быть, и сегодня вечером кто-нибудь приедет. — Так рассказывал мне Шинья на своем ломаном немецком.

Я смотрел и никак не мог насмотреться. Настоящим крепостным валом ограждали горы это уединенное место. Путна, пенясь, неслась вниз вдоль опушки леса, падала в створ плотины и бежала дальше, на равнину. За домом Шиньи находилась безлесная поляна. Здесь горы немного отступали. Фактически это была обширная равнина, большое заснеженное пространство, которое пересекала Путна. Отсюда же был основной подъезд. Через поле к дому вела хорошо утоптанная, утрамбованная дорога. Но край этого поля был хорошо виден. Был виден край леса, в котором пропадала дорога. Что это значит? Это значит, что любой человек, вышедший из леса, будет сразу заметен на фоне снега, как маленькая черная точка. Мне достаточно лишь бросить взгляд в заднее окошко дома, чтобы успокоиться и ничего не бояться. Наметанный глаз заметит на снежном поле любое, даже самое незначительное движение, любой, даже очень небольшой предмет. Кроме того, с наступлением сумерек там вообще едва ли кто-то мог появиться. По тому пути, по которому пришел я, не ходил практически никто из тех, кто знал местность. Впрочем, и эта дорожка неплохо просматривалась из дома. Следовательно, если вдруг на поле появятся русские или жандармы, то я успею произнести прощальную речь, а потом не спеша исчезнуть в лесной чаще. Есть ли на всем свете место более подходящее для преследуемых и гонимых, где бы они могли прийти в себя, отдохнуть? Лично я в этом сильно сомневаюсь.

Солнце выплыло на бескрайнее синее небо. Не было ни облачка, ни дымки — только синева и солнце. Ты мое своевольное светило! Только вчера ты едва не отняло у меня жизнь, а сегодня как ни в чем не бывало припекаешь с вышины! Я снимаю кэтчулэ и подставляю голову под твои благотворные лучи. Я живу, и как прекрасна жизнь! Поднимись выше, солнце мое! И оно конечно же поднялось!

Пилорама уже заработала — вжик-вжик-вжик. Из трубы, торчащей, словно палец в боковой стенке пристройки, вырываются густые клубы мелких, как пыль, опилок. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, во всяком случае, никогда об этом не задумывался.

— Что приводит в действие пилораму? Путна? — удивленно спросил я у Шиньи. Он в ответ громко рассмеялся.

— Путна — двадцать лет назад. Теперь пар, понимаешь? Пуф-пуф-пуф! Так лучше! Пошли! Я тебе покажу! Он схватил меня за руку, и мы пошли к мельнице, которая, как я понял, была уже не мельница. Но Шинья тем не менее показал мне снятое с вала полусгнившее колесо с лопатками. Выглядело оно как безобразная сосулька под крышей дома.

— Теперь пилорама приводится в действие паровым двигателем. Но вода все равно нужна, потому что рабочее тело машины — пар, и сила пара приводит в действие пилы. Пилы! Ты когда-нибудь их видел? Пилу, которая распиливает древесный ствол? Эти пилы распиливают ствол вдоль по всей длине на доски.

Мы подошли, я стоял у самой пилорамы. Да, это была настоящая многопильная рама. Рама тряслась и вибрировала, нас сразу осыпало летящими из-под полотен опилками. Полотна ритмично двигались — вверх-вниз, вверхвниз. Стальные зубья вгрызались в поющую древесину, вырезая из середины ствола брус — все остальное становилось досками, горбылем, планкой. Пилы обнажили ствол так, что было видно его анатомическое устройство.

— Великолепно! — смеялся Шинья.

Рабочие засуетились, вынося из сарая доски и складывая их в штабели. Вот они подтащили следующее дерево.

Ствол уложили на тележку, закрепили. Запищали приводные ремни, и ствол пополз навстречу зубьям пил.

— Я тоже хочу что-нибудь делать! — крикнул я Шинье. Мне было тягостно стоять без дела. — Ты не работаешь! Он вышел из помещения пилорамы, таща меня за собой.

— Ты должен отдыхать, понимаешь? Тебе сейчас вредно работать. Ты только ослабнешь от работы, а толку никакого не будет. Я же сказал, восемь дней ты работать не будешь.

Но я не поддался соблазну; я не чувствовал себя обессиленным и не мог просто сидеть, ничего не делая. В конце концов Шинья дал мне работу: я должен был следить за уровнем воды в котле паровой машины и, если нужно, доливать воду. Вода кончалась довольно быстро, и доливать ее приходилось часто. Я черпал воду ведром в Путне, наливал воду в резервуар, соединенный с котлом, а потом открывал вентиль. Работа мне нравилась. Она была нетрудной, но я чувствовал свою полезность — Шинья нашел мне применение. Иногда я мечтательно смотрел на воды Путны. В них отражалось пляшущее солнце, а когда я бросал в воду кусочки коры, их уносило так быстро, что у меня пропадало всякое желание провожать их взглядом. Там, где когда-то был сток мельницы, торчала громадная балка, о которую, пенясь, разбивались волны, сверкая на солнце нестерпимым блеском. Шум пилорамы меня не беспокоил.

Время от времени ко мне подходил Шинья. Каждый раз нам было о чем поболтать. Мне очень нравились наши разговоры. Он был жуткий хвастун, но отличный парень. Он называл себя директором лесопильной фабрики, и ему очень нравилось ощущать себя в этой важной должности. Он, само собой, рассказывал о своем доме, о своей красивой и воспитанной жене и даже о корове, которой очень гордился.

— Здесь у рабочих нет ничего. Ах, бедные собаки! Только и есть у них, что надевают на себя, несчастные поросята.

Говорил он об этом отнюдь не снисходительно, а просто констатировал факт. Таков этот мир, но сам он принадлежит к классу господ. Лохматая шапка, которую он практически никогда не снимал, издалека подчеркивала это обстоятельство. Надо сказать, что он был неплохой господин. Иногда он бросал взгляд на водомер и тащил меня в дом, где принимался кормить. Обычно он угощал меня сыром и хлебом.

— Тебе надо поправиться, — повторял он всякий раз, когда я говорил, что больше не могу съесть ни кусочка. Потом снова начинались длинные разговоры о войне. В самый первый день знакомства он достал из шкафа немецкую винтовку девяносто восьмого года и, лукаво усмехаясь, ждал, что я скажу по этому поводу.

— Черт возьми! — воскликнул я, не в силах скрыть удивления.

— Черт возьми! — повторил он, подошел к окну и вскинул винтовку к плечу. — Если появится какой-нибудь русский, я уложу его на месте, — объявил он и прицелился в воображаемого русского.

Чудесный парень был этот Шинья! Мне еще есть что о нем рассказать.

Об этом дне я, пожалуй, не буду больше рассказывать. Основное я уже обрисовал. Вечером никто не приехал. Мне было уютно и покойно. Все тревоги и страхи были позади.

На следующий день, на заходе солнца, к нам пожаловал гость.

Господин Лемнаринте прибыл на четырех санях. Это говорило о богатстве и высоком положении. Шинья узнал своего друга издалека и сказал, что мне не надо прятаться. Сам Лемнаринте гарцевал на коне возле саней, и вскоре послышался его начальственный голос, каким он обращался к своим работникам. Это было величественное зрелище: караван, пересекающий огромное заснеженное поле. Последний отрезок пути Лемнаринте проскакал галопом и картинно спрыгнул с храпящего коня прямо перед крыльцом. Он отряхнул с лохматого полушубка снег, которым его, наверное, осыпало с какого-нибудь дерева в лесу, и, раскинув в стороны руки, пошел навстречу Шинье.

— Salut, ha-ha! — Кэтчулэ была лихо сдвинута на затылок, на лоб падала челка черных как вороново крыло волос. Этот человек буквально излучал радость и удаль. — Ха-ха, Шинья! Они долго трясли друг другу руки, словно меряясь силами. Я стоял рядом, не в силах скрыть восхищение таким приветствием.

Теперь Шинья представил меня гостю.

— Niams? Ha-ha, excellent! [17]

Он с силой хлопнул меня по руке, осчастливив и меня своим рукопожатием. В дом нам пришлось протискиваться, так как Лемнаринте вел за собой нас обоих, держа за руки, — коренной и пристяжные! Прежде чем мы сели за стол, Шинья достал из шкафа бутылку зуйки. На счастье! Бульканье, отрыжка. Потом мы уселись вокруг стола. Было слышно, как во двор въехали сани.

С господином Лемнаринте я подружился мгновенно. Он не говорил по-немецки, но мы прекрасно друг друга понимали, а если возникали трудности, то на помощь приходил Шинья. Мы могли говорить свободно обо всем, что только приходило нам в голову. Какими приятными были проведенные нами вместе часы. Мы были в превосходном настроении, это настроение пронизывало нас до самых глубин нашего бытия. Речи наши были просты. Мы ругали русских и рассуждали, как мне лучше всего добраться до Германии. Иногда в разговоре возникали длинные паузы, тогда было слышно лишь, как потрескивают в печке дрова, и видно, как к потолку поднимается дым наших сигарет. В этом молчании было сочувствие друзей. Именно сочувствие, а не сострадание. Сострадание выставило бы их в ложном свете, да и меня поставило бы в неловкое положение. Это были сильные люди. Они не жалели, они ругались и помогали. За жалобы я бы, пожалуй, получил от них хорошего пинка! Это было незабываемо, я не могу описать свои чувства, охватившие меня в тот день.

Было уже поздно, когда я вместе с господином Лемнаринте вышел из теплого дома на улицу и мы направились к стоянке его работников, которые, приткнувшись к своим быкам, дремали, сидя вокруг большого костра. Пламенеющий красный остров среди ночи. Головы животных были повернуты в темноту, а люди прижимались к лохматым животам, облитые мерцающим раскаленным светом.

Лемнаринте убедился, что все в порядке, и мы отправились спать. На этот раз я спал на одеяле у печки, тюфяк достался господину, и это было в порядке вещей.

На следующее утро Лемнаринте не уехал.

Вероятно, он хотел купить у Шиньи много пиломатериалов. Всю первую половину дня они ходили между штабелями досок, что-то измеряли линейкой, потом подходили к следующему штабелю. Лемнаринте, казалось, интересовала только древесина: бревна, брус, обрезанные доски. Работники перетащили в сани целый штабель. Несколько досок отложили в сторону. О, этого Лемнаринте не проведешь! Ручаюсь, что он погрузил в свои сани только самую лучшую древесину! Не должно быть ни одной трещины, не говоря уже о подгнивших досках. Ему был нужен материал только высшего качества! Без косослоя и коры.

В тот день я получил урок научного ведения лесопильного производства.

Следующий рассвет мы встречали с серыми, как пепел, лицами. Пламя с такой быстротой охватило лесопильню, что спасти ее не было никакой возможности. Железная станина пилорамы, как эшафот, возвышалась над обгоревшими остатками строения. Обгорелые несущие балки свисали к земле в предрассветной мгле.

Непостижимо!

Что случилось?

Среди ночи мы услыхали крики, топот, страшную суету. Мы втроем выбежали из дома. Ночь осветилась кровавокрасным пламенем! К пилораме со всех ног бежали работники Лемнаринте! Господи! Господи! Боже! Уже слишком поздно! Все сгорит дотла! Пилорама! Лесопилка! Ах! Ах! Ее уже не спасти! Всепожирающий огонь трещал и шипел, уничтожая пристройку. О, о! Рухнула кровля! Мы бегали вокруг пожара, подбегали к огню и отбегали назад, не выдерживая невыносимого жара, останавливались, беспомощно глядя, как раскаленный огонь уничтожает плоды человеческого труда.

Сделать мы ничего не могли. Мы были обречены беспомощно стоять и смотреть, как торжествующий огонь величественно пожирает лесопильню. Огонь расплавленным золотом отражался в реке — украшение дьявольского зла. Это было зрелище ужасное и прекрасное одновременно! Если бы ветер не записался к нам в союзники, то неминуемо сгорел бы и склад. Но он уцелел.

Я не в состоянии описать все подробности той страшной ночи. Мы находились как в параличе, мелочи уже не играли никакой роли; ущерб был страшен. Каждый из нас потерял свое от гибели маленькой фабрики. Когда пилорама превратилась в груду горячих углей и стало ясно, что за судьбу склада можно не беспокоиться, мы вернулись в дом.

Я и сейчас явственно вижу доброго Шинью, как он сидит на краю кровати, обхватив голову руками, беспрерывно повторяя:

— Gata fabrica! Gata fabrica! O, o! Gata fabrica? Gata, gata, gata!

Это означало: все, фабрике конец, она погибла, что теперь делать? Все это напоминало трагикомедию, но никому из нас не хотелось смеяться. К тому же я понимал, что моему безбедному отдыху на лесопилке, по-видимому, пришел конец. Пятнадцать лет стояла здесь и бесперебойно работала эта лесопилка — сначала на энергии воды, потом на энергии пара. Но стоило мне прийти, чтобы дождаться здесь теплых дней, как она тут же сгорела дотла! О чем я тогда, собственно, думал? Я думал о том, что от судьбы нигде не спрячешься, где бы ты ни находился.

Причину пожара, как я понимаю, выяснить так и не удалось. Возможно, это был обычный поджог, потому что работники поговаривали, что перед рассветом видели уходящих в горы людей. На свете много негодяев и завистников! Такими словами люди комментировали свое наблюдение. Думаю, что на самом деле никто не видел никаких поджигателей. Но вопрос о виновнике так и повис в воздухе. Эти люди и в несчастье держались друг за друга. Наверняка искра залетела из открытой дверцы топки паровой машины. Вероятно, кочегар после работы не полностью затушил пламя, может быть, он вообще забыл закрыть дверцу. Ее в принципе только прикрывали, так как постоянно вносили и выносили пиломатериалы и бревна. Я еще днем удивлялся такому легкомыслию: сухое дерево лежало в непосредственной близости от колосника. Но что толку говорить об этом? Задним умом все крепки. Что случилось, то случилось, назад ничего не вернешь. Надо начинать все сначала.

Без пилорамы присутствие здесь людей теряло всякий смысл. До деревни было далеко, поэтому в путь собирались основательно. Люди укладывали свои пожитки в заплечные мешки. Лемнаринте со своим караваном уже отбыл. Я стоял у окна и смотрел на заснеженные горы. Паковать мне было нечего. Что со мной теперь будет? Мне было ясно, что после этого прискорбного происшествия людям будет уже просто не до меня и моих бед. Мне придется продолжить странствие, снова вступить в борьбу за жизнь.

— Ты, дорогой товарищ, останешься здесь с рабочими, понял? Охранять! Сторожить внимательно! Древесину могут украсть! Здесь мамалыга, немного хлеба. Сыр и сало! На восемь дней вам хватит, а через восемь дней я вернусь.

С этими словами Шинья пожал мне руку и вышел за дверь. Я проводил его до задних ворот, где его уже ждали уходившие с ним рабочие. Я хотел было на прощание еще раз пожать ему руку, но они так быстро ушли, что я не успел этого сделать. На белом заснеженном поле долго виднелись две тонкие темные цепочки, но потом исчезли и они.

Я прекрасно поладил с двумя оставшимися рабочими, хотя разговаривать мы практически не могли. Это были трансильванские венгры, которые сами кое-как изъяснялись на ломаном румынском. Мои познания в венгерском языке равнялись нулю.

Я попытался все же узнать, что собирается делать Шинья.

Он расскажет обо всем владельцу фабрики. Это богатый господин, у него в горах много лесопилок. Ущерб скоро возместят. Наверное, Шинья вернется с каменщиками и плотниками. Это все, что мне удалось понять из нашего разговора. Ну что ж, положение, кажется, не вполне безнадежно!

Как мне описать это время, когда мы втроем праздно бездельничали на пепелище? Я не могу описать эти дни!

Наверное, их стоило бы назвать днями откровения. Никогда еще у меня не было столько свободного времени, чтобы обдумать все, что переполняло мою голову и мою душу. Было абсолютно тихо. Разговаривали мы мало и редко. Забот не было никаких. Была только природа — ее неизменность, ее истина, ее порывы. Природа молча взирала на меня, ожидая моих вопросов. Мне открылся совершенно новый мир. Я часами лежал на штабеле досок, закинув руки за голову, и смотрел в синее небо. Я люблю тебя! — думал я. Я люблю тебя за то, что ты есть, за то, что я жив и могу невозбранно смотреть на тебя! Я мог погладить дерево и сказать: я люблю тебя, потому что ты выросло, и я могу тебя погладить. Когда становилось холодно или поднимался ветер, я уходил в дом, становился у окна и благодарил дом за его тепло и защиту от мороза. Я размышлял о животных, которые мерзли в лесу, и думал, насколько мне лучше, чем им. Все предметы говорили со мной, и все требовали работы мысли. Да, это было настоящее откровение! Я был человеком! И это не сам собой разумеющийся факт! Я мог бы быть оленем, птицей или деревом. Я мог бы быть всем — или ничем! Почему я явился в этот мир и явился именно человеком? Это было чудо, это была загадка, и то, что я об этом задумался, было еще большим чудом. У моей любви больше не было границ. Все, все на свете заслуживает поцелуя. Это откровение?

Моей единственной обязанностью было нарубить дров ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы топить печку, и носить из Путны столько воды, сколько требовалось для питья и приготовления пищи. Это была не работа, скорее, приправа, развлечение в этом благословенном уединении.

Кокош!

Кто такой Кокош? Кокош — это петух. Великолепный, сильный петух с пестрым хвостом, стоявшим прямо, как епископский посох. Кокош, чье предназначение было сугубо плотским и мирским, вел здесь жизнь отшельника. Естественно, не по своей воле, а подчиняясь высшей силе. Его когда-то привез сюда Шинья. Единственной задачей петуха было просто находиться здесь! Других обязанностей у него не было. Для Кокоша этого было мало, но Шинья считал, что и этого уже больше чем достаточно. Он любил смотреть, как петух взлетает на штабели, он любил слушать, как петух кукарекает по утрам. От этого Шинья неизменно приходил в хорошее настроение. Так появился здесь Кокош. Я должен был кормить его в отсутствие хозяина. Мне было приятно также по вечерам запирать его в пустующей собачьей конуре, чтобы петушка, не дай бог, никто не украл. Да и сам петух привык к конуре, как к своему законному владению. Каждое утро он заявлял о себе громким «кукареку», не услышать которое мог разве что только глухой. Для меня это был сигнал открыть конуру и выпустить птицу на волю. Я хорошо понимал, почему Шинья держит здесь этого петуха. С ним было веселее в этой несусветной глуши. Я упомянул здесь Кокоша, потому что он и позже не раз потешал нас, да и вообще доставлял всем радость одним своим присутствием.

«Через восемь дней я вернусь!» — сказал, уходя, Шинья.

Но восьмой день наступил, и мы напрасно прождали его до вечера. На следующий день он тоже не вернулся. Мои запасы кукурузной муки подошли к концу, и теперь я был вынужден просить еду у рабочих. Nui vine Sinja! — «Шинья не вернулся», — говорили они. Настроение наше впервые за последние дни начало портиться. Разочарование, непонятное поведение хозяина вызвали у рабочих горечь. Они сказали немало неприятных слов в его адрес. Я не понимал, что они говорят, но по их тону понимал, что ничего хорошего про Шинью они не сказали. Непросто ждать в таком месте! Ожидание действует на нервы. Со второй половины дня мы садились у окна и принимались смотреть на поле. Наступала темнота, но Шиньи не было. Мы раздражались, сильно раздражались. Шинья не вернулся. Мука между тем подошла к концу. Пришлось ввести жесткий рацион. Мы начали голодать. Люди перестали сдерживаться и громко ругались. На пятый день Кокош не получил свою порцию зерна. То, что предназначалось ему, мы сварили для себя. Ничего, это был жирный петух. К тому же пусть приищет съестное между досок. Шинья должен, обязан приехать завтра. По-другому просто быть не может. Он непременно приедет. Но он не приехал. Вместо этого у нас погасла лампа, потому что кончился керосин. Мы сидели в темноте и открывали дверцу печки, чтобы видеть хотя бы самих себя. Ключи от кладовой он (умышленно?) унес с собой. В кладовой были сыр и мука, сало и керосин в избытке! Внушительный замок висел на железном засове, преграждая вход в кладовую. Nui vine Sinja! Nui vine Sinja! Еще печальнее этот припев звучал по-венгерски: Nem jö Sinja! Nem jö! Nem jö! Это были уже раскаты грома, в голосах рабочих слышалось мрачное возмущение. Шинья просто не вернулся, и все. У нас оставалась всего пара пригоршней кукурузной муки. Рабочие решили ждать еще один день, а потом вернуться в родную деревню. Другого выхода не было.

Я страшно испугался, хотя и должен был предвидеть такой поворот дела. Это решение становилось неизбежным, когда закончится мука. Теперь ее едва хватит до следующего дня. Мешок с мукой был как песочные часы, показывавшие, сколько времени мы еще можем здесь оставаться. Нам был дан еще один день. Возможно, я мог бы задержаться еще на пару дней, но потом и мне пришлось бы снова выйти навстречу зимним опасностям, столкнуться с коварством, бедами и жестокостью, которые не преминет обрушить на меня безжалостный и беспощадный мир. Я очень плохо спал в ту длинную ночь перед решающим днем. Я часто просыпался, думая о том, как мне выдержать то, что мне предстояло. Я не хотел терять то, что у меня теперь было. Нет, нет, ни за что на свете! Я не желал уходить из тепла и уюта в холод горной зимы. Я должен остаться здесь до наступления настоящей весны! Мне надо дождаться тепла, дождаться, когда в лесу созреют ягоды. Мы же договорились! Все было решено! По-другому просто не может быть! «Ты замерзнешь, ты пропадешь, околеешь, как собака, — говорил мне Франц. — Шинья тебе поможет», — обещал он. Да, Шинья мне помог, но где теперь этот Шинья? Что, если мне взломать кладовую, когда уйдут рабочие? Поймет ли меня Шинья? Я возьму только немного муки, ровно столько, чтобы поддержать силы и не умереть от голода. Это будет немного. Я не возьму ни сала, ни сыра. Мне даже керосин не нужен! Никто не сможет меня за это осудить! Надо подумать и о Кокоше. Такие вот мысли вертелись у меня в голове всю ночь. Иногда мне просто хотелось кричать от тоски.

В первой половине дня я наколол дров на неделю. Я просто не мог сидеть без дела. Мои мысли путались, помогала только тяжелая работа. Такая, как рубить топором дрова.

— Придет ли Шинья сегодня? — спросил я старшего рабочего. Он что-то ответил и выразительно пожал плечами. Вероятно, это должно было означать: кто же знает?

Я понимал, что веду себя как сумасшедший, но ничего не мог с собой поделать. Уже в полдень я сел у окна и принялся смотреть на поле во все глаза. Я не отрывал глаз от долины, от того места на опушке леса, где в нем исчезала проходившая по полю дорога. Оттуда должен появиться Шинья! Только оттуда может он выйти, чтобы вернуться к нам по широкому заснеженному полю. Рабочие, глядя на меня, язвительно шутили. Иногда они смеялись и что-то мне говорили. Потом я тоже смеялся, и, видимо, это был лучший ответ, какой я мог им дать. Шинья все не шел, но было еще рано. Может быть, он уже идет? Но шли часы, а не Шинья. Надвигались сумерки. Nui vine Sinja! — в один голос твердили мои сотоварищи. Nem jö! Мысли мои словно оцепенели. Я сидел у окна и сверлил взглядом темнеющий ландшафт.

Опушку леса уже поглотила ночная мгла. И тут я заметил два силуэта, показавшиеся на дальнем краю поля. Люди шли быстрым широким шагом.

— Vine Sinja! Vine Sinja! — заорал я.

Мы едва не прыгали от радости, не веря этому чудесному возвращению. Вот они уже у крыльца. Мы замахали им руками, и они помахали нам в ответ. Только теперь мы поняли, что Шиньи с ними нет. Один из двоих был рабочий, который ушел вместе с Шиньей, а второй был незнакомец, которого не знали и мои сотоварищи. Содержимое их заплечных мешков, вероятно, положит конец нашим бедствиям. Наверное, они принесли кукурузную муку, новые распоряжения, а может быть, даже и керосин.

Незнакомец оказался немцем.

Его звали Бернд Вольтман! На этом месте, дорогой читатель, мне хотелось бы отложить в сторону перо и призвать тебя подумать. Подумать о том, что произошло до этого события, ибо ни один момент моего бегства не имел такого большого значения, как тот, о котором мы сейчас говорим, ибо это был, по моему глубочайшему убеждению, решающий момент. Как это могло получиться? Поразительны все же цепи случайностей складывающиеся в судьбу, когда при этом кто-то теряет, но в результате кто-то другой и находит.

Из-за пожара на лесопилке Шинья был вынужден до намеченного срока вернуться в свою деревню. После того как он по почте отправил печальную весть в ближайший город, ему пришлось в течение какого-то времени сидеть дома и ждать распоряжений из Бухареста. В это время случилось так, что к его соседу, кузнецу, попросился на ночлег преследуемый немецкий солдат. Кузнец, конечно, знал, что Шинья говорит по-немецки и находится сейчас дома. Кузнец немедленно позвал его к себе, так как хотел поговорить с солдатом. Собственно, рассказывать мне больше нечего, ибо не надо обладать большой проницатель ностью, чтобы предугадать конец этой истории. Два дня спустя Шинья отправил Бернда Вольтмана на лесопилку вместе с одним из своих рабочих. Им было дано указание доставить сторожам, то есть нам троим, муку и сказать, что господин прибудет через три дня. Так эти двое оказались на лесопильне.

В тот момент, когда я тем сумрачным вечером впервые пожал руку Бернду, в бесконечных глубинах космоса встретились две звезды. Звезды судьбы — моя и Бернда. Как покажет дальнейшее мое изложение, ни один из нас не смог бы в одиночку добраться до родины. Только вдвоем, как братья, связанные кровными узами, смогли мы проложить себе дорогу домой. У меня появился спутник, товарищ, которого я не смог найти в плену, и вместе мы преодолели все беды и несчастья, вскоре обрушившиеся на нас.

Я не стану здесь описывать Бернда. Картины наших дальнейших злоключений настолько выпукло обрисуют его характер, что я считаю излишним вступительное описание. Я лишь немногими словами коснусь его недавнего прошлого, тех событий, которые привели его на лесопилку.

Ему, как и мне, пришлось пережить ужас русского плена; он точно так же голодал в Фокшанах, а потом его включили в состав команды, отправленной в горы на лесозаготовки. Его команда работала недалеко от того места, где трудились мы. Бернд знал это место, так как успел поработать и там. Приблизительно через восемь дней после моего побега Бернд с товарищем бежали с лесозаготовки. На следующее утро их обнаружили и обстреляли. Товарищ был убит, но в Бернда пули преследователей не попали, и ему удалось скрыться в густом лесу. Так же как и я, Бернд без устали шел по заснеженному лесу на северо-запад, пока не попал в руки разбойничьей цыганской банды. Бернд сказал, что до этого он был одет в нормальную гражданскую одежду, которую ему дал один добросердечный румын, но разбойники раздели его до нитки, одели в какое-то рванье, отняли опинчи, дали вместо них какие-то рваные сапоги и прогнали прочь. То есть ему еще крупно повезло! Два дня спустя он едва не попал в руки жандармов, но спасся, постучавшись в дом кузнеца.

Я улыбался, слушая его повествование. Бернд рассказывал мне мою собственную историю. О лучшем спутнике я не мог и мечтать! У нас обоих был бесценный опыт, поэтому нам будет вдвойне легче продолжать путь вдвоем, опираясь друг на друга.

Вместе с Берндом мы дождемся здесь весны.

Каждый день был подарком. Как стучали наши сердца, когда под полуденным солнцем начиналась капель, а во дворе, среди бревен и досок, образовывались лужицы. Они сливались в шелестящие, журчащие ручейки, воздух был напоен пряными ароматами весны. Мы слышали, осязали, обоняли: скоро! Скоро зима будет окончательно побеждена! Вечерами подмораживало, и утром над дверями и окнами повисали длинные сосульки, на штабелях досок поблескивала корочка льда. Но солнце каждый день радостно его слизывало. Вскоре нам уже не приходилось носить воду из Путны. Рядом с домом проснулся родничок. Мы стали пить чистейшую прозрачную воду с гор! Заветный момент приближался с каждым днем! Но все это было потом. Пока же нас интересовало одно: где Шинья? Господин Шинья обещал вернуться через три дня. Три дня прошли, но его не было. Nui vine Sinja! Nem jö!

Он не вернулся ни на четвертый, ни на пятый день. Вернулся ли он на шестой или седьмой день? Нет, не вернулся. Nui vine! Nem jö! У Шиньи в запасе было много времени, и он заставлял нас ждать. Досада и недовольство вновь овладели рабочими. Срок договора истекал через пару дней. Они должны вернуться в свои деревни, к женам и детям. Но Шинья им еще не заплатил, поэтому приходилось ждать. Запас кукурузной муки неумолимо таял. Керосина не было. Воцарилось уныние. Настроение у всех было отвратительным. Каждый раз, когда сумерки делали тусклой поверхность заснеженного поля, а Шинья не показывался, в домике начинало накапливаться разочарование и раздражение. В воздухе уже попахивало серой.

Но у нас с Берндом вопреки всему было отличное настроение! Мы стали настоящими товарищами, и теперь нас не покидало хладнокровие.

Чем мы тогда занимались, как проводили время?

Мы рассказывали о себе, строили планы, говорили о будущем и фантазировали.

Но можно ли этим заполнять весь день? И даже не один день, а их бесконечную череду?

Нет, это совершенно невозможно. Но можно безмолвно беседовать с горами, лесами, снегом, досками и ручьями. Можно стоять во дворе или присесть на штабель и предаваться чистой любви к природе. Любовь не знает скуки, любовь помогает превозмочь даже голод.

— Какое счастье, что мы здесь! — говорил Бернд.

— Да, нам здорово повезло, — говорил я в ответ.

То, что Шинья до сих пор не появился, тревожило нас мало. Он вернется, когда придет время. Мы не разделяли отчаяния и злобы рабочих. Нас никто не преследовал, нам не надо было никуда и ни от кого бежать. Нам нравилось это место!

Никогда не забуду те вечера, когда мы сидели в доме, в темноте, у открытой печки. В такие моменты мы забывали о времени.

— Ты спишь? — спрашивал один из нас.

— Нет, — отвечал другой.

Тогда мы вставали с топчанов, пододвигали скамейки к печке, подбрасывали в нее дров и принимались рассказывать о том, о чем душа не рассказывает при свете дня. Мы говорили о родине, о родителях, о братьях и сестрах. В такие моменты мы не стеснялись откровенно говорить о своих чувствах. Иногда мы подолгу молчали, глядя на огонь, на шевелящиеся языки пламени, прислушивались к потрескиванию смолистых сосновых поленьев.

— Как зовут твою младшую сестру?

— Мария, — ответил Бернд.

— Ты любишь ее больше других?

— Нет. Они у меня все хорошие. Почему ты спрашиваешь?

— Почему-то пришло в голову. Хотелось бы познакомиться с твоими сестрами.

— Познакомишься.

— Интересно, что они сейчас делают?

— Не знаю. Надеюсь, с ними ничего не случилось и они живы. Пауза.

— Знаешь, чего мне хочется, Бернд?

— Чего?

— Потанцевать с твоими четырьмя сестрами, если мы сумеем вернуться. Хочу посмотреть, какая из них самая красивая и стройная.

Мы сдержанно посмеялись, глядя на огонь. Мы еще могли смеяться! Мы еще не стали слезливо сентиментальными!

Тепло печки часто удерживало нас перед ней едва ли не всю ночь. Два блудных сына говорили в это время о самом сокровенном.

Бог мой, беда настигла нас и здесь! Да еще какая беда! Она вселила в нас ужас. Что я могу по этому поводу сказать? Мы разленились и расслабились. Мы почувствовали себя в безопасности, перестали волноваться и остерегаться опасностей. Мы ждали Шинью. То, что раздражало и злило рабочих, нисколько нас не расстраивало. В крайнем случае мы могли поголодать день-другой, а потом пойти в деревню к Францу, наесться и вернуться обратно. Но кукурузной муки у нас было еще на два обеда. Но это нас нимало не тревожило. Вдвоем нам было все нипочем.

Так точно, нипочем! До тех пор, пока на краю заснеженного поля не появился русский!

Петер, так звали самого молодого из рабочих, увидел его первым! Как раз во время обеда!

— Русский! Русский! — закричал он.

Мы повскакивали с мест, как будто мимо нас просвистел нож и воткнулся в стенку. Да, к нам шел русский! Мы видели его из окна, к которому бросились тесной гурьбой. Рослый, загорелый русский солдат с винтовкой на плече шел к дому! На солнце блестели золотистые пуговицы шинели. Через считаные минуты он будет здесь!

Когда он дошел до лесопилки, мы уже спрятались в лесу и с напряженным любопытством следили за тем, что там происходило.

Это был не русский! Это был не менее опасный для нас жандарм! Он пришел сюда из-за нас? Не слишком ли много Шинья болтал в своей деревне? Нас выслеживают? Нет, очень сомнительно! За нами бы не прислали одного жандарма. Сюда ночью нагрянула бы целая свора. Мы скоро поняли, что повод для посещения был совершенно безобидным. Рабочие повели вооруженного жандарма к сгоревшей пилораме. Он походил между обгоревшими балками, что-то записал, а потом вошел в дом — очевидно, для того, чтобы съесть свой паек. Было совершенно ясно, что он явился сюда по приказу, чтобы составить протокол о пожаре и о размере причиненного ущерба. Это была инспекция на месте. Бдительное око закона бросило пристальный взгляд на происшествие. Теперь где-нибудь в теплом кабинете подпишут соответствующий акт и поставят печать. Жандарм в данном случае был просто подневольным служивым, а его винтовка в этой ситуации мало чем отличалась от ручки с пером. Нам с Берндом нечего бояться. Эта винтовка стреляет только чернилами. Но страх все же проник в наши души, пронизал до костей. Мы были обескуражены и неприятно удивлены.

Не прошло и часа, как жандарм вышел из дома. Он направился к тропинке, по которой я совсем недавно явился на лесопилку. Жандарм торопливо пошел по тропинке, оставляя в снегу свежие следы. Очевидно, он хотел до наступления ночи попасть в придорожный трактир. Может быть, там его ждала лошадь. Как иначе мог он попасть сюда днем? Если бы он шел пешком, то ему надо было встать до петухов и ранним утром, в темноте, идти сюда. Но что толку было гадать и считать? Наша иллюзия безопасности рассеялась, как дым. Здесь, в этом идиллическом месте, мы тоже находимся в постоянной опасности. Теперь нам придется все время, проявляя бдительность, смотреть в окно! Бдительность и еще раз бдительность! Покою и созерцательности пришел конец.

Рабочие смеялись, когда мы вернулись в дом. О нас они не сказали ни слова. Они тоже были не слишком высокого мнения о жандармах.

Ночью у печки состоялся следующий диалог:

— Как ты думаешь, не остался ли этот простофиля в трактире на ночлег?

— Очень может быть.

— Значит, утром он оттуда уйдет?

— Конечно, не останется же он там жить.

— Тогда, может быть, нам совершить вылазку туда? Если повезет, мы сможем запастись какой-нибудь едой. Думаю, рабочие послезавтра разойдутся по домам, если Шинья не вернется. Мука, между прочим, кончается.

— Хорошая идея! Давай попробуем, — сказал Бернд. Когда Кокош прокукарекал, мы покинули лесопилку. К вечеру мы рассчитывали вернуться…

Солнце поднялось не скоро. Белая нежная дымка клубилась между небом и землей, окутывая лес тонким покрывалом. Целомудренно и стыдливо лес отвергал всякие посягательства солнца. Но солнце непременно взойдет, и еще как взойдет!

Мы шли по снегу и немилосердно мерзли. Шли мы по тропинке. Следы жандарма были таким отчетливыми, что порой нам казалось, что мы слышим скрип его сапог. Как же прекрасен лес! — думал я, несмотря на то что мороз пробирал меня до костей. В лесу мы были дома и ничего не боялись. Само движение и надежда чем-нибудь поживиться делали холод вполне терпимым. Небо, погода и воздух были нашими надежными спутниками, нашими старыми добрыми знакомыми. Мы знали, что вот-вот взойдет жаркое милостивое солнце. Мы еще попотеем! Долго этот холодный густой туман не продержится. Нам еще станет тепло, пот выступит на коже, а голове будет жарко под шапкой. Само это осознание грело нас, позволяло почти наслаждаться холодом. Так мы и шли, с трудом переставляя ноги в снегу.

— Вот здесь, — сказал я Бернду, — здесь я подумал, что никогда не попаду на лесопилку.

— Если бы ты и в самом деле заблудился, то пережил бы ты ту ночь?

— Не знаю. Но что об этом говорить? Ведь все кончилось хорошо, а это главное. Иногда должно и повезти!

Мы шли, шли и шли, и вместе с нами шла уверенность, а с веток на нас падал комковатый снег. Но вот и свершилось! Над заснеженной землей разлился красноватый свет восхода.

Мы вышли к ручьям. Они стали более полноводными, чем в тот день, когда я шел здесь из деревни в обратном направлении. Ручьи проснулись, стали шире и длиннее. На их берегах появились промоины. Солнце, играя, обнажило губы и поры земли. Мы с восторгом вглядывались в эту картину: весна! Ты видишь? Весна! Ослепительно, волнующе, прелестно! Она опьяняет! Земля лежит перед нами, бесстыдно обнаженная. Ее можно потрогать. Какая она чувственная и теплая! Мы не смогли перейти ручьи, не замочив ног. На нас были опинчи, а не как у жандарма сапоги. О, эти потоки, о, эта капель с деревьев! О, этот конец зимнего оцепенения и спячки! О, эта готовность природы проснуться! Мы шли, шли, шли, и сердца наши бились в унисон нашей радости. На пути стоял кедр. Мы набрали множество мелких, пахнущих миндалем орешков. Они лежали на снегу, словно чья-то заботливая рука рассыпала их здесь специально для нас. Да, это было целое событие! Да, да, событие! Плоды в апреле! В снегу! Горьковатый лесной деликатес на зубах. Я вгляделся в пространство между сучьями. На зеленых, покрытых снегом ветках висели плотные шишки. Чешуйки были раскрыты, и с шишек падали орешки. О, как же ты прекрасно, голосеменное чудо! В твоих цветках нет нектара, только ветер — твое наслаждение! И теперь ты, не дождавшись конца зимы, разбрасываешь по ее савану свои семена. Ты зрелое, сильное создание, и каким же тебе быть, если ты стоишь здесь в полном одиночестве. Я мог бы еще долго описывать наш поход в свете рождающегося дня, описывать хруст наших шагов по покрывалу уходящей зимы. Из-под снега уже обнажились участки голой душистой земли. На некоторых склонах, подставленных жаркому солнцу, зияли пятна черного перегноя. По стеблям растений уже начали циркулировать живительные соки. Мы нашли подснежник! Он тянулся вверх, как знамение грядущих радостей!

Это настроение мы донесли до придорожного трактира. Еще не наступил полдень, когда мы услышали собачий лай. На пороге трактира стоял пес и лаял. Мы ударили его по морде и прогнали от двери. Мы не стали стучать в окно, не стали никого звать — мы просто вошли. Солнце померкло. В кабаке было полутемно. Воздух в зале был спертым, воняло тошнотворным табачным перегаром. В помещении не было ни одного человека. Трактир был пуст. На нас смотрела только лужа перед стойкой.

— Эй! Хозяин!

Господи, куда мы попали? Что мы делаем? Зачем мы сюда пришли, что за глупость? Но это были вполне естественные мысли, посетившие двоих людей, попавших со свежего весеннего воздуха в этот вонючий кабак. Но даже здесь, в этой затхлой конуре отметилась наступающая весна: о стекло вечно закрытого окна с жужжанием билась старая волосатая муха. Несчастный, уродливый ошметок жизни! — подумал я. Обитательница грязных щелей. Ты пережила зиму. Ты тоже чувствуешь то, что ощущаем мы. Ты ничем не отличаешься от нас, ты — такая же, как мы! Ах, эта грязная, никому не нужная, всеми презираемая муха! Я не смог бы ее убить, во всяком случае в тот момент!

— Cine acolo? [18]

Это появился хозяин. Грязный, неопрятный человек с кривой ухмылкой на лице.

— Puine! [19] — произнесли мы в один голос и протянули к хозяину руки. Пауза. Холодный, злобный взгляд.

— Cersetor! [20] — прошипел он сквозь гнилые зубы. — Пошли вон! У меня ничего нет!

Не было никакого смысла продолжать этот разговор, что-то объяснять, рассчитывая на понимание. Мы спешно ретировались.

На улице нам пришлось даже прищуриться от яркого света. Что дальше? Ждать, когда на дороге покажется дружелюбный лесоруб? И тут меня осенило.

— Идем к Францу! — воскликнул я. — Он нас не выгонит. Там нас накормят и оставят на ночлег. — А если завтра утром рабочие уйдут, как собирались? — возразил Бернд.

— Ну и не велика беда! Шинья скоро вернется. В случае чего мы разведем костер и переночуем, как возницы, во дворе.

— Ты прав! — сказал Бернд, влажно дохнув мне в лицо.

Как же мы избаловались! Избаловались! — понимаешь, дорогой читатель. Сырой снег, в котором утопали ноги, был для нас возбуждающим средством, погнавшим нас вперед по дороге. Это был какой-то зуд! Земля раскрыла свое лоно перед наступавшей весной. С неба жарко светило солнце. Надо было действовать, что-то делать! Проклятый кабак, это омерзительное гнездо, осталось далеко позади и скрылось из вида. Наша цель — Франц, и мы устремились к этой цели широкими торопливыми шагами. К вечеру мы уже были в деревне. Но моего друга не было дома. Он зарабатывал свой хлеб трудом каменщика и печника. Видимо, сейчас он был на работе. Жена его была еще жива, но глаза ее запали еще глубже, она исхудала еще сильнее с тех пор, как я — мнимый врач — видел ее последний раз. Рот ее превратился в узкую, едва заметную полоску. Она с трудом и едва слышно произнесла несколько слов. Мы недолго пробыли у ее постели. Я не уверен даже, что она меня узнала. Было ясно, что долго она не протянет.

Что делать? Нам нужно где-то переночевать, нам нужно что-то поесть! К обокравшему меня пастуху идти мне не хотелось. Где находился дом, где меня так радушно приняли, я не знал. Сейчас я его просто не найду. В тот раз я наткнулся на него в снежную бурю, а потом, в кромешной тьме, шел оттуда с Францем, наклонив голову и не глядя по сторонам. К тому же в голове у меня тогда царила полня сумятица. Но в доме Франца была только смертельно больная женщина, которой скоро предстояла встреча с вечностью. Между тем начало холодать. Краски дня растворились в вечерней дымке. Нас охватило чувство безысходности, оно незаметно подкралось с издевательским Bună seară. Весна только подступала к земному лону, она была еще слишком юна и слаба, она могла лишь опуститься на колени перед зимой, дрожа от нетерпения и страсти. Она не могла пока слиться с землей в неистовом, всепобеждающем экстазе. Весна со своим нежным ароматом отступила, прилегла отдохнуть до следующего утра. Стало холодно, а ночь сулила мороз.

Мы наудачу постучались в первую попавшуюся дверь. Нам повезло, мы выбрали нужную дверь. В доме жила добрая вдова, приветливо нас встретившая. Она окружила нас нежным сочувствием. Она досыта накормила нас и уложила спать возле печки. Да благословит ее Бог!

Ты думаешь, дорогой читатель, что утром мы пошли к лесопилке на Путне? Нет, случилось по-другому.

На дороге мы встретили старого румына. Было еще очень рано, день только начинался. Природа остекленела под тонким слоем намерзшего за ночь льда. Под ногами хрустели замерзшие лужицы. Мороз немилосердно щипал, не располагая к дружеским чувствам. Старик, однако, приветливо нам улыбнулся и повел за собой. Мы встретили его довольно далеко от деревенской околицы. Черт знает, откуда он там взялся. Должно быть, какой-то лесной дух спозаранку выгнал его из дома! Кэтчулэ его была похожа на громадную еловую шишку, а речь была медленной и тягучей, как смола. Он повел нас обратно в деревню. Мы узнали, что он много лет был солдатом, и мы сразу поняли, что общение с нами доставляло ему огромное удовольствие. Он изо всех сил старался вплести свои воспоминания в наши. И помимо всего ему страшно хотелось вернуться в свою молодость. Он хотел привести нас к себе и показать, каким замечательным парнем он был. Несомненно, с его помощью мы могли выиграть еще один день! Эта старая, просмоленная еловая шишка хотела привести нас к себе домой, тряхнуть стариной и накормить своими запасами!

Так оно и вышло. Но его жена оказалась настоящей бестией. Увидев нас, она начала ругаться на чем свет стоит, когда старик отправился в кладовую снять со стены шматок сала.

— Хлеба! — крикнул он своей взбесившейся фурии.

Она наконец замолчала и положила на стол хлеб. Тогда старик бросил на стол нож и потребовал зуйки. Только теперь я заметил на лице его жены огромную бородавку, этот жуткий нарост красовался у нее на носу. Бородавка была похожа на неуместный третий глаз из безобразного дикого мяса, угнездившийся прямо на кончике носа. Он был настолько безобразен, что я бы на месте жены попросил старого солдата его отрезать. Бородавка была настолько мне неприятна, что я старался не смотреть в сторону женщины.

— Франц-Иосиф? Ха-ха! Конечно, мы его знаем. Это император Австрии! Он носил усы и длинные бакенбарды. За едой разговор несколько оживился. Мы уписывали за обе щеки сало с хлебом. От такой вкусноты слюна текла рекой. Мне стало так хорошо, что даже уродливая жена старика стала казаться мне красавицей. Я перестал замечать бородавку на ее носу.

— Да, да! Франц-Иосиф! Да! Да! Чудо! Отличный был кайзер! Вояка! Артиллерист! Грандиозно!

Мы едва понимали, что он говорил, но зато хорошо понимали, что надо показать, с каким вниманием мы слушаем его россказни. Глаза старика горели, он без устали разливал самогон по стаканам и восклицал: «За здоровье!»

Когда зуйка хорошенько ударила его по мозгам, старый солдат вспомнил, что Франц-Иосиф однажды лично пожал ему руку! Кажется, это было в четырнадцатом году. Как это произошло, мы так и не поняли. Ясно было одно: «В те времена всем нам было хорошо!» Старуха в разговор не встревала. Она вообще замолчала и за все время, что мы сидели за столом, не произнесла ни слова. Вечером она расщедрилась и угостила нас яйцами. Теперь мне было ее даже жалко.

Среди ночи сон покинул меня, и я долго лежал в темноте с открытыми глазами. Тьма казалась мне сетью, и меня начали мучить какие-то странные фантазии. На меня неотступно смотрели чьи-то сухие глаза, глаза человека, который с радостью бы расплакался, но не мог.

На следующее утро старый солдат проводил нас до опушки леса. Скрипел снег, из-под ног в разные стороны разлетались мелкие льдинки. Когда мы прощались, старик пожелал нас счастья и назвал товарищами. Мы были очень ему благодарны. Он был добр к нам и отменно нас накормил. За щекой у меня лежал ком мамалыги, который я был уже не в состоянии проглотить. Я был просто набит золотисто-желтой кукурузой. Меня даже подташнивало. Кишки, желудок и пищевод были забиты мамалыгой. Она стояла у меня в глотке. Я постарался срыгнуть, чтобы избавиться от неприятного чувства. Тщетно! Кукурузы в глотке от этого меньше не стало. Я чувствовал себя отвратительно. У Бернда дела шли не лучше. Мы — как два горшка мамалыги — шли по лесу, распространяя вокруг себя дух вареной кукурузы. Если бы мы были жвачными — как коровы или овцы! Но мы были всего-навсего люди. Кукуруза накрепко засела в нас! Мы сами, по доброй воле затолкали в себя неимоверное количество этого злака, и теперь нам предстояло справиться с ним по-человечески. Вот что случается, когда пытаешься наесться впрок и теряешь разумное чувство меры!

Но мы справились. Пищеварение заработало, и мы удобрили лес до того, как дошли до трактира. Нам надо было отблагодарить хозяина за приветливую встречу. Мы прибавили шагу. Собака залаяла, как часы. Мы приблизились к кабаку. Вот он!

Ого! Мы дружно присвистнули, увидев у входа двух привязанных к крыльцу оседланных коней. Кажется, мы не вовремя? Надо разузнать — не жандармы ли это? Да, ладно, пошли. Мы пройдем мимо и как бы невзначай заглянем в окна. Сытость сделала нас отчаянно легкомысленными. Мы направились к лошадям, похлопали их по крупам, приподнялись на цыпочки и заглянули в окно.

— Какие-то отчаянные парни! — шепнул я Бернду.

— Да, — выдохнул он в ответ, — но не жандармы.

Двое диковатого вида субъектов сидели за столом, пили водку и закусывали хлебом. За ними стоял хозяин в грязном фартуке.

— Войдем? — спросил Бернд.

Я удивленно посмотрел на него и ответил «да», хотя мое бешено заколотившееся сердце с радостью сказало бы «нет». Это было чистой воды сумасшествие, но мы это сделали. Может быть, этот заход окажется удачным? Может быть, здесь нам удастся разжиться едой, которую мы не нашли в деревне.

Мы поднялись по ступенькам крыльца и толкнули завизжавшую на ржавых петлях дверь. Вот мы уже стоим в сенях на грязном заплеванном полу. Гав, гав, гав! На нас бросился верный хозяйский пес. Я дал ему пинка, а Бернд отворил дверь в зал.

— Buna ziua! [21] — говорит Бренд и входит в зал.

— Buna ziua! — говорю я и вхожу вслед за ним. Я с треском захлопываю за собой дверь. Мы пришли. Двое незнакомцев вскочили с места и бросились к нам.

В этот момент они были похожи на застигнутых на месте преступления бандитов! Один из них заорал что-то так громко, что едва не оглушил нас — как будто из ружья выстрелил! Подскочив, он набросился на Бернда, словно хотел схватиться с ним врукопашную! Но нет, нет! Он обнял Бернда!

— Товарищ! Камрад! — хрипло продолжал орать он, прижимая Бернда к груди. — Товарищ! Камрад! Товарищ! Я смотрел ему в лицо, пока он неистово хлопал Бернда по спине. Я ничего не мог понять, не соображал, что происходит, — я видел лишь радостную улыбку этого дикого зверя. Все произошло так неожиданно. Из луженой глотки разило водкой, табаком, старым перегаром.

— Товарищ! Товарищ! Я стоял как столб и чувствовал себя последним идиотом. Я не мог связно объяснить себе, что произошло.

Но очень скоро все объяснилось. Правда, и сам Бернд побледнел как полотно. Он всего лишь на секунду раньше меня понял наконец, что все это значило. Этот парень был из той же деревни, что и Шинья, и успел дружески поговорить с Берндом, когда тот был у кузнеца. Они были знакомы. Знакомы! Вот это случай! Прямое попадание! Это был выигрыш в безнадежной лотерее. Какой поднялся шум! Мы пожали парню руку, и второй румын тоже поздоровался с нами, протянув руку, которую мы с радостью пожали.

— Присядем! Мы с Берндом упали на табуретки. Наши лица постепенно приняли свой обычный цвет.

Хозяин шмыгнул за стойку.

Нам принесли бутылку, и мы, не откладывая в долгий ящик, сделали по паре добрых глотков. А-а-а-а! Как хорошо пошло! Вчерашняя кукуруза была окончательно побеждена. Мы что-то кричали друг другу, смеялись, мы стали наилучшими друзьями!

Какие это были ребята! Плевать они хотели на все законы! Отъявленные преступники! — думал я. Настоящие висельники. Сегодня вам, видимо, крупно повезло! Иначе не сидели бы вы здесь за бутылкой водки. Ваши ножи еще дымятся от крови. Но вы расслабились.

Один — мощный, коренастый — все время широко улыбался. Он был похож на кабана, дикого вепря, которому по недоразумению водрузили на башку кэтчулэ. Это он, зарычав, как зверь, бросился обнимать Бернда. Второй был худощавый, можно сказать, тощий субъект. Лицо его напоминало решето. Во всяком случае, именно такое впечатление создавали веснушки, густо обсыпавшие его физиономию. Они были похожи на крошечные отверстия, на странный вентиляционный механизм, на фильтр. Смотреть на него было забавно, но мне было непонятно, зачем у этого парня в голове столько дырок? Возможных объяснений было много, но, наверное, в тот момент у меня было что-то не в порядке с головой.

Мы узнали, что эти двое только что удачно вернулись из очередного воровского рейда. Ага, значит, я был прав! И теперь они расслаблялись за бутылкой. Хозяин — скупщик краденого. Естественно, кем еще он мог быть? Этот трусливый червь жил в своей грязной норе, как таракан, складывая добычу в самом дальнем ее углу. Я правильно все понял. Кажется, я начинаю умнеть. Этот трактирщик, этот шинкарь был, так сказать, задним проходом, конечной стадией воровских набегов. Собака! Грязная тряпка! Ты ничем не рискуешь! Ты лишь складываешь в тайник деньги, набиваешь ими свой необъятный кошель! Я бросил взгляд на хозяина: словно мерзкий плевок, прилип он к своей стойке. Два свирепых разбойника заметили этот мой взгляд. Они что-то сказали и грубо расхохотались. В их смехе я безошибочно почувствовал пренебрежение и презрение. Эти парни мне нравились. Они были вылеплены из крутого теста. Шинкарь был в их глазах полным ничтожеством. Если бы он рискнул им перечить, они могли бы раздавить его двумя пальцами, как навозную муху. Так я, во всяком случае, тогда думал.

Нам было пора идти. Нас ожидал неблизкий путь. Но тот, который был похож на кабана, вдруг закричал:

— Подождите!

Он встал, подошел к двери за стойкой, открыл ее и исчез в кладовой. Конопатый заговорщически нам улыбнулся. Сейчас мы получим сухой паек на дорогу, подумал я. В глазах Бернда я прочитал ту же мысль. Да, мы получим еду! Разбойник ногой распахнул дверь кладовой и вышел в зал, неся с собой какую-то освежеванную дичь. Он бросил тушку на стол, отчего на руки его брызнула кровь. Да, парень был уже основательно пьян. Кулаком он трижды шмякнул тушку и при этом прокричал что-то, вероятно: жрите, рвите мясо зубами. Не знаю, правильно ли его понял. Но по крайней мере, он трижды ударил тушку кулаком и при этом что-то задиристо прокричал.

Мы взяли мясо и душевно поблагодарили разбойника. Хозяину пришлось, скрипя зубами, принести бумагу, в которую мы завернули подаренное нам мясо. Эта жалкая крыса, как он засуетился и забегал, когда небритый кабан потребовал принести бумагу для упаковки. Теперь-то мы видели, чего он стоил! Побирушки! Так он нас обозвал. Как я его ненавидел! Мне было очень хорошо оттого, что я мог так его ненавидеть! На прощание я бы с удовольствием пнул его в толстую жирную задницу! Но он был сделан из студня, и моя нога застряла бы в нем, как в дерьме, или он рассыпался бы на части, как трухлявый пень. Бррр! Ну его к черту! — подумал я и повернулся к нему спиной.

Парни проводили нас на улицу. Там стояли их лошади. Они ржали нам вслед, когда мы свернули на дорогу, ведущую к лесопилке.

* * *

И снова перед нами раскинулась глушь и бескрайний снег…

Кровь капала сквозь бумагу, в которую была завернута тушка. Тушка была немаленькая — с голову ребенка. И она была такой же невинной, как голова ребенка. Темно-красные капли падали на снег, который жадно впитывал их своими ноздреватыми губами. Бумага полностью промокла и в некоторых местах лопнула, обнажив переплетения мышц и сухожилий. Мясо было темно-красным, сочным и аппетитным. Мы с наслаждением принюхивались к его запаху, предвкушая вечер у костра. Лес молчал как заколдованный, ни плача, ни воспоминания об убитом здесь животном. Небо заволокли тучи, скрывшие солнце, под кедром не было ни одного зернышка. В ручье я смыл кровь с мяса, бумага окончательно разлезлась. Тушка стала очень скользкой, и мне пришлось буквально вонзить пальцы в мясо, иначе я бы упустил его в ручей. Руки у меня окоченели, и я в конце концов бросил мясо на снег. Словно огромный сгусток крови, тушка лежала на снегу, источая аромат свежайшего мяса. Я растер руки и, присев, зажал их между ног, чтобы согреть. Было похоже, что я сейчас закричу: «Смотрите! Смотрите! Что это за чудо?» Тушка лежала на снегу, как большой красный цветок. Снег немного просел в том месте, где я ее положил. Наш подарок лежал у меня в руках совершенно обнаженный. Бернд сломал две сосновые ветки, стряхнул с них снег и соорудил что-то вроде сумки. Я положил в эту импровизированную сумку тушку, и теперь Бернд нес эту драгоценность.

Чем ближе к лесопилке мы подходили, тем сильнее нас охватывало волнение. Но ни один из нас не желал вслух называть его причину.

Вернулся ли Шинья? Ожил ли дом на лесопилке? Или ее уже покинули все и нам предстоит сегодня ночью, одним, как бродягам, коротать ночь перед костром, жаря на нем мясо?

Если бы можно было это узнать!

Мы ускорили шаг. Скоро мы все узнаем, до цели нашего путешествия осталось совсем немного. Мы приумолкли и пошли еще быстрее. Шинья, Шинья, Шинья — это был такт, который отбивали в унисон наши сердца. Это было так странно: только в конце дня мы полностью осознали важность того, что ждет нас в конце пути. Будет брошен жребий, который определит нашу дальнейшую судьбу. Мы хотели знать, что нас ждет, и, кашляя и задыхаясь, почти бежали по снегу в гору, к лесопилке. В конце мы и в самом деле перешли на галоп. Это было, конечно, безумие так себя вести, так бездарно тратить силы, так волноваться, словно речь шла о жизни и смерти. Над нами начала смеяться даже тушка, которую Бернд тащил между двумя сосновыми ветками. Мы остановились и взяли себя в руки. Мы прислушались: на фоне ветра слышалась какая-то жужжащая песнь, низкий рокот, приглушенный горами и деревьями.

Нет сомнения! Вернулся Шинья со своими людьми. Лесопилку запустили! Это же поет пила! Пила! Она восстала из пепла. Люди празднуют день ее возрождения, заранее радуясь успеху. Это действительно был большой праздник!

Благословенное мгновение! Благословенный ветер, благословенный снег, на котором мы стояли!

Дальше мы пошли медленно, наслаждаясь каждым своим шагом. Мы больше не спешили, теперь мы были уверены, твердо уверены, что доживем в нашем убежище до теплых дней!

Когда показался двор и склад, мы остановились. Стало темнеть. Из трубы дома Шиньи шел дым, слышался приглушенный расстоянием гул множества голосов.

— Вот оно, счастье! — сказал Бернд.

— Да, — согласился я. Мы вприпрыжку помчались по склону к дому. В доме творилась настоящая вакханалия, пьянка шла полным ходом! Она поглотила нас, как только мы открыли дверь. Люди кричали, орали, рычали! Мокрые губы и влажные усы и бороды.

— Камрады! Вернулись? Ха-ха! Где вас носило?

Опрокинутая скамья, нам в рот суют горлышки бутылок. Мои губы разбиты в кровь. Мне это не нравится, я обиженно, как женщина, складываю губки бантиком и отталкиваю Шинью, который, кажется, вознамерился заглянуть мне в глотку.

— А-ах! В чем дело?

— Не надо! — Я отнимаю у Шиньи бутылку и сам прикладываю ее к губам, делаю глоток. Полощу — громко, так, чтобы все слышали, — рот и глотаю смесь водки с кровью. Кадык дергается, а я округляю глаза от удовольствия. Все смеются, да и почему им, собственно, не смеяться! Губы мои складываются сердечком. Действительно, что за глупости?

О, эти парни! Они выглядят как отравители колодцев и отпетые головорезы! Но на самом деле это честные, порядочные, прекрасные парни! Лесные люди! Охотники и горячие головы! Бродяги и задиры, но не разбойники! Здесь появились новые люди — уважаемые ремесленники — плотник, каменщик и кузнец. Приехал и еще один. Его называют не по имени, а почтительно величают Domnu inginer, господином инженером. Но пьет он так же, как и все остальные.

Что здесь, собственно говоря, празднуют? Где повод для такого безудержного разгула?

Все очень просто: празднуют то великолепное событие, что люди собрались вместе, и только для того, чтобы совместными усилиями восстановить лесопильню. И они сделают это — быстро и споро! Но все знали, что рабочий день короток, а вечер длинный. Поэтому народ загодя запасся гомерическим количеством водки и закуски. Притащили даже двух баранов. И теперь здесь началось такое, о чем не догадываются оставленные дома жены!

Это была на самом деле беспримерная пьянка. Но этих людей не так-то просто свалить с ног. Они кричали, ругались, смеялись и с грохотом колотили кулаками по столу. Когда они хрипло запели, задрожали бревна и стропила дома. Нам было нелегко выдержать такой разгул. Я видел, как Бернд, делая вид, что пьет водку, осторожно проливал ее себе за воротник. Должно быть, она сейчас ручейками струится у него по груди. Ага! Это он верно делает! Водкой он травит не свой ум, а вшей! Это умно! Очень умно! Я усваиваю его хитрость и тоже прибегаю к ней. Когда мне наливают, я подаюсь в тень и незаметно выливаю водку под хайнэ. Волосы на груди пропитались алкоголем, словно губка. На животе скопилась целая лужа. Нельзя сказать, что мне это неприятно, но ощущение все же очень странное. Я думал о том, что теперь поселившимся на мне насекомым точно придет конец, и это была приятная, даже — осмелюсь сказать — упоительная мысль. К тому же при таком способе питья мы оставались относительно трезвыми. Нет, столько водки, сколько выпили эти ребята, нам с Берндом не одолеть. Это было весьма прискорбно, но нам приходилось об этом думать. Несмотря на это, периодически приходилось глотать. Не всегда удавалось уклониться. Не получалось.

К полуночи зарезали первого барана. Вот здесь мы не отстали! Столовыми приборами служили только руки и зубы! Жир стекал на бороду. Кто так жрет?

Последний кутила, обжора, гений пищеварения, сибарит! Именно такими мы и стали в тот момент! Да-да! Мы стали ненасытными обжорами. Мы рвали баранину, грызли ее зубами, глотали мясо, не жуя. О хороших манерах мы забыли напрочь. Кто мог в такой момент о них думать? Все манеры были отброшены и забыты. Аромат свежего мяса и наша жадность слились в экстазе и вместе создали то, на чем всегда держался мир. Человек — хищное животное! Я чувствовал, как вибрирует моя глотка, я рычал, как пес. Я кусал и глотал, кусал и глотал. Единственное, чем мы отличались от зверей — так это тем, что мясо не было сырым!

Наевшись до отвала, мы руками вытерли жирные губы. Хищники в последний раз разевают свои пасти, чтобы языком облизнуть морду. Этого мы делать не стали, вместо этого мы удовлетворенно поглаживали себя по животам. Обглоданные кости бросали в печку, и они громко трещали в огне. Это сильно нас веселило.

Мы опрокинули еще по стаканчику водки.

Пьянка продолжалась.

Народ только теперь разгулялся вовсю. Фундамент был заложен, а ночь еще не закончилась. Это был угар, восторг, сумасшествие, теперь началось такое, что поставило бы на уши всю деревню, если бы это происходило там. Откуда только бралась водка. На столе снова и снова появлялись полные бутылки. Алкоголь лился рекой, как будто сам собой. Его пили, потом снова пили, потом еще пили. Шнапс правил бал. О, наконец зазвучали выстрелы. Шинья принялся стрелять по звездам, выбив в окнах стекла.

Что такое?

Гости заблевали всю комнату. Но об этом не говорят и тем более не пишут.

Напрасно Кокош на следующее утро драл глотку. Никто не проснулся.

Все были пьяны в доску и спали на полу вповалку. В разбитые окна проникал свежий воздух, и это было хорошо. С улицы доносилось журчание Путны, но его никто не слышал.

Был уже почти полдень, когда Бернд толкнул меня в бок. Пора вставать! Мы поднялись первыми. Перед дверью лежали замерзшие комья блевотины. Мы взяли лопаты и похоронили все это под снегом. Мы любили свое временное пристанище и решили ему послужить. Где мы тогда были, Бернд? Мы были на свободе! Мы были тогда счастливейшими на свете людьми!

В полдень все проснулись и начали выползать на улицу. Люди терли снегом лица, жадно, в огромных количествах пили воду. Рабочие с инженером с пустыми мешками отправились домой. Алкоголь выветрится, когда они предстанут перед своими женами. План восстановления лесопилки был уже готов, и они крепко держали его в голове. Мероприятие прошло на высшем уровне, в его необходимости были убеждены все. В течение месяца привезут сани с известью и песком, доставят чаны для цемента. Каменщики и каменотесы должны приступить к работе. Плотники решили возвести новое строение на прочном фундаменте. Все были готовы к упорной и долгой работе. Детали, впрочем, меня не касались. Днем мы пожарили принесенную нами из лесного кабака тушку и с аппетитом ее съели.

Но Шинья! Господи, бедный Шинья!

Отчего это он бедный?

Он страдал и мучился. Сейчас я расскажу об этом.

Сначала о страданиях.

Да, фабрика его будет отстроена. Но предстояло второе рождение заслуженной бабушки. Вместо паровой машины, этого чуда современной техники, приводить в движение пилораму снова будет колесо с лопаточками, погруженное в Путну. Огонь сильно напроказничал и по решению высшего руководства был изгнан с пилорамы. По мнению Шиньи, это было неумное решение, это регресс, возвращение в пещеру! Из директора фабрики он снова превратится в обычного пильщика. Работа лишится былого блеска. Не будет котла, сухопарника, вентилей, не будет цепной решетки с колосниками, не будет топки. Исчезнут трубки, не будет слышно волшебного шипения пара. Не будет дрожать стрелка манометра. Останется только запруда, плотина, колесо, и Путна снова начнет приводить в действие полотна пилорамы. Это же возврат в средневековье! Все снова будет зависеть от горного ручья и его капризов, которым придется подчиняться. Боже, как это жалко и унизительно! Он, Шинья, из полновластного короля превратится в жалкого регента. Он станет рабом, подчиняющимся диктату дикой водной стихии.

Бедный Шинья! Не поэтому ли ты так остервенело стрелял по звездам?

Теперь о мучениях.

Они начались после ухода мастеров, но, слава богу, были непродолжительны. Но мучился он сильно от какой-то внутренней болезни. Я скажу, что всякое зло возникает изнутри. На этот раз оно, так сказать, поразило внутренности Шиньи. В животе несчастного директора-погорельца началась настоящая буря, и я даже не знаю, смогу ли я ее описать. Иногда думаешь, что вот, все уже прошло, но, оказывается, ничего не прошло, а только на время затаилось, и когда это понимаешь, то не хочется жить дальше. Но человеку не дано знать будущего, поэтому он остается в живых и даже выздоравливает. Шинья успевал отойти от двери всего на три шага. Каждый раз, натягивая штаны, он думал, что все, наконец. Прошло. Но неудержимый понос продолжался. Это был ураган, торнадо, и после каждого такого приступа наш друг бледнел как полотно. «Ах, — стонал он, — мне конец. Ах, ах! Что делать? Ох, ох, ох!»

Мы заварили ему дубовую кору, и он послушно, как ребенок, пил отвар. Но это не помогло положить конец его мукам. Его продолжало немилосердно нести, болезнь не давала ему передышки. Но приходилось терпеть, тем более что в его болезни виноват был только он сам. Три метра от двери, потом назад. Это был уже привычный, выверенный маршрут. Но он никак не мог привыкнуть — об этом красноречиво говорил его страдальческий взгляд. Прежде чем усесться, он вертелся как волчок, и мы с Берндом всерьез спрашивали себя, не разорвет ли его сейчас. Дело было плохо. Ой как плохо!

Только на следующее утро Шинья упал на лежанку и заснул беспробудным сном. Мы рассмеялись, взяли лопаты и привели двор в порядок. Снова наступил мир в долине.

Шинья был настоящий мужчина.

На лице его не было никаких следов перенесенного страдания, когда он встал со своего одра и вышел из дома. Он раскинул руки, обнял нас за плечи и притянул к себе. Как три неразлучных звезды, мы неподвижно стояли и смотрели на величественные горы.

По двору прошли двое рабочих с фланцами на плечах.

— Пошли! — сказал вдруг Шинья, повернувшись к Бернду. Мы пошли в дом. Не спеша, с таинственным видом, Шинья открыл шкаф, вытащил оттуда какой-то предмет и с быстротой молнии повернулся к нам. Лицо его расплылось в широкой улыбке, в руке он держал маленький завязанный мешочек. Никогда не забуду, как этот рослый, грубо скроенный и крепко сшитый человек, как благонравная девица, сделал церемонный книксен.

— Это от Ма-а-арии! — пропел он дрожащим от восторга голосом.

— Спасибо, — смущенно и растроганно пробормотал Бернд.

Мария — это девушка, которая не отходила от Бернда ни на шаг в тот день, когда он появился у кузнеца. Бернд много говорил о ней во время наших ночных разговоров у печки. Один раз она перегнулась через стол, и ее груди прижались к руке Бернда. Может быть, это произошло случайно, но Бернд придерживался иного мнения на этот счет, и, черт возьми, он был прав! Во всяком случае, девочка о нем помнила! У меня на языке вертелся вопрос, но я его так и не задал. Какая чушь. Мы оба были до крайности истощены до того, как попали на лесопилку.

В мешочке оказались сладкая булочка, две сигареты и записка с приветом, написанная на немецком языке! Она говорит по-немецки? Нет, но она сумела написать несколько немецких слов. Наверное, она очень старалась, и письмо далось ей с большим трудом. Мы были растроганы и тут же закурили сигареты — сигареты от Марии. Шинья улыбался. Мы тоже.

Думая о времени, проведенном на лесопилке, я вспоминаю еще один случай.

— Старик должен подстрелить медведя, — сказал однажды утром Шинья, достал свой старый немецкий карабин и широким шагом направился к домику рабочих.

Там он вручил ружье Пардо, самому старшему из поденщиков. Мы пошли за Шиньей и стояли рядом, когда он давал рабочему указания. Это было великолепное зрелище, несмотря на то что мы не понимали ни слова. Речь шла о том, что медведь должен быть застрелен. Пардо, прищурив глаза, обеими руками прижимал винтовку к груди. Этот человек был одержим охотой, это было заметно с первого взгляда. Теперь перед нами стоял не смирный поденщик, а дикий охотник, горный бродяга. Шинья хорошо знал своих людей. Он знал их силы, их добродетели и, в не меньшей степени, их тайные страсти. Никто, кроме этого худого пильщика, не мог знать, где сейчас можно было найти медведя, никто, кроме него, не мог бы этого медведя застрелить.

— Сервус, — сказал Пардо и пошел прочь.

Мы, улыбаясь, смотрели ему вслед. Зажатый в правой руке карабин блестел на утреннем солнце.

— Где прячется медведь? Где Пардо его встретит? — спросил я Шинью.

— Это знает один только Пардо, — ответил Шинья.

— Ты думаешь, он его убьет?

— Ха-ха, кто же может знать это наверняка? Но если кто и убьет, так это Пардо. Посмотрим, он вернется сегодня — днем или к вечеру.

— Но он же не сможет дотащить сюда убитого медведя один!

— Нет. Ты видел у него длинный нож. Он разделает медведя в лесу. Завтра мы пойдем и возьмем его.

— Нас не опередят лисы и дикие кошки или другие хищники?

— В первую ночь нет, особенно если Пардо точно знает, где находится медведь, и если он находится на снегу.

— Вот такие дела! Я волнуюсь, — сказал Бернд.

— Я тоже, — согласился я. Жгучее ожидание оживляло. День стал интересным. В прекрасном настроении мы пересекли двор и вернулись к дому. Я несколько раз оглянулся и посмотрел в том направлении, где исчез в лесу Пардо. Сейчас он ищет медведя! — подумал я. Сейчас он его находит! Или медведь живет выше в горах? Медведи очень сильные животные, у них мощные лапы и когти, как кинжалы. К тому же они рожают зимой детенышей. Пардо! — думал я. Пардо! Какой же ты замечательный старик! Но меня очень скоро отвлекли от мыслей об одиноком охотнике и буром гиганте. В середине двора начли происходить интересные вещи. Кокош снова яростно протестовал против своего вынужденного монашества. Это всегда было очень весело и очень смешно, Шинья получал от этого такое озорное удовольствие, что потом долго смеялся и острил, вспоминая проделки Кокоша. Как он протестовал? Делал он это так: с достоинством, почти тяжеловесно, выходил он во двор. Спектакль он мог устроить в любом месте, но предпочитал свободное пространство, где было меньше штабелей, стволов и чурбаков. Кокошу требовалось много места. Он выходил важно, как вельможа, которому есть что поведать миру. Епископский посох хвоста был обычно вертикально задран в небо. Это означало: внимание! Внимание в двояком смысле — как проявление интереса и как проявление почтения к благородной особе столь высокого ранга. Он медленно поднимал ногу, потом так же медленно ее опускал, делая при этом небольшой шаг вперед. «Пык-пык-пык», — приговаривал он почти неслышным утробным голосом. Следующий шажок он делал быстрее. Снова раздавалось: «Пык-пык-пык». Гребешок его начинал вздуваться. Теперь Кокош раздувал зоб, издавая при этом непередаваемый горловой звук. Потом он яростно поднимал клюв и изо всей силы клевал кусок коры под ногами. Это был не просто клевок, это было больше похоже на трепку, которую он задавал гнусному, омерзительному противнику, образ которого являлся в этот момент его распаленному воображению. Это укрощение заканчивалось с быстротой молнии, а потом начиналось то, что мы называли протестом, возмущением, бунтом, невообразимым и донельзя веселым представлением Кокоша: он начинал носиться по кругу, кудахтал, бил крыльями, взметая с земли облака снега, коры, песка и щепок, он бросался на воображаемых кур — на великолепных, жирных, красивых кур, прогибавшихся под ним. В своих фантазиях Кокош топтал весь птичник, не забыв ни одной курочки. Каждый год он брал на мушку всех своих воображаемых кур. Он делал это с такой страстью, что мог бы вдохновить и любую настоящую курицу. Этот танец заканчивался только после того, как петух выбивался из сил. Бедный Кокош! Но мы от смеха держались за животы. Шинья отпускал остроты, которые я здесь не стану повторять, так как это может кому-то показаться неприличным. Но остроты были хороши, поверьте мне на слово. Мы были не слишком сдержанными на язык парнями.

Полный огорчения и разочарования, осмеянный и изможденный Кокош исчезал за ближайшим штабелем. «Пык-пык», — раздавалось в последний раз, и наступала ти шина.

Вечером вернулся Пардо. Как выяснилось, в винтовке кончились все патроны.

Между тем дни шли за днями. Зима теряла силу, на крышах домов окончательно растаял снег, из лесов потянуло теплом и свежестью.

— Когда мы пойдем дальше? — спросил я как-то раз Бернда. Он лежал рядом со мной на широкой доске и следил взглядом за пролетавшей в вышине большой птицей.

— Какое изумительное животное! — сказал он мне вместо ответа.

— Да, — согласился я. — Ты когда-нибудь думал, что над самой твоей головой будут летать орлы? Дома нам никто не поверит. Когда мы пойдем, Бернд?

Молчание. К первому орлу присоединился второй. Вместе они стали описывать над землей гигантские круги.

— Нам надо уходить, Бернд, — не отставал я. — Мы должны вернуться в Германию! — Да, — сказал он, закрыл глаза и замолчал.

— Когда? — настойчиво спросил я. От этого вопроса мне самому стало больно.

— Ты сам скажи когда.

Теперь и я на мгновение закрыл глаза и несколько минут лежал, не произнося ни слова. Этот двор, эта лесопилка крепко держали нас в своих объятиях. Ни я, ни Бернд не хотели отсюда уходить, но мы оба понимали, что это неизбежно, что мы должны уйти. Была уже середина апреля. Горы стали безопасными. Позавчера даже шел дождь. Ласковый весенний дождь прикоснулся к долине, мягко постучал по бревнам и доскам во дворе. В такую погоду уже можно сеять, таким мелким был дождь, таким теплым был воздух. Крестьяне уже наверняка были в полях.

Мы решили, что пойдем дальше 1 мая.

Но на самом деле мы покинули дом Шиньи уже через несколько дней.

Почему? Что подвигло нас на это внезапное решение? Благодарность! Благодарность Шинье, благодарность человеку, который пригрел нас зимой, дал нам кров и хлеб, который подготовил нас к тому, что нам предстояло.

Шинья ждал нашего ухода, мы это хорошо чувствовали. Мы ничем его не обидели, не оскорбили, но невольно мы одарили его очень неприятной вещью — вшами, мы принесли в его дом злых, голодных вшей. До этого у Шиньи никогда их не было, и сейчас он думал о том, как навсегда от них избавиться. Ни один упрек ни разу не сорвался с его губ, но мы видели, что он постоянно чесался и перестал спать на соломенном тюфяке, а ложился на узкий жесткий топчан. Часто он даже не мог перевернуться на нем на другой бок, и мы слышали, как он вставал, а потом снова ложился. Иногда он тихо что-то ворчал, видимо думая, что мы этого не слышим. Но ночами мы отчетливо слышали его негромкое ворчанье. Шинья с нетерпением ждал 1 мая, нам это было совершенно ясно. Он нас не выгонял, он продолжал нас кормить, но делал это без прежнего удовольствия. Этот человек сделал для нас очень много, так много, что теперь была наша очередь ему помочь, и мы сказали ему:

— Господин Шинья, завтра мы уходим. Весна наступила, мы можем идти дальше. Мы не можем больше ждать! Он недоверчиво посмотрел на нас, сдвинул свою лохматую шапку на затылок и сказал:

— Вы, мои любимые камрады, уже хотите уходить? Я не могу вас задерживать. Но идите медленно, очень медленно, осторожно, очень осторожно, и всегда будьте начеку. Я дам вам с собой муки и хлеба.

Он сложил еду в мешок.

Наступила последняя ночь на лесопилке. Мы с Берндом снова сидели и курили возле открытой печки и обдумывали предстоявшую нам с утра дорогу. Нам будет трудно, это мы хорошо понимали. Но нас связывала клятва, и мы сможем преодолеть все!

19 апреля 1946 года. Время: перед восходом солнца.

Земля клубилась туманом, дом и двор уже исчезли из вида, когда мы нырнули в лес. Мы снова были в пути. Мы шли домой, в Германию.

Сегодня мы должны были дойти до горной деревни, расположенной в тридцати километрах от лесопильни, до родной деревни господина Шиньи. Как ты догадываешься, дорогой читатель, мы шли в ту самую деревню, где Бернд уже побывал, и вечером мы надеялись остановиться на ночлег у дружелюбного кузнеца. Путь был неблизкий. Для первого дня тридцать километров — больше чем достаточно. Мы все обсудили с Шиньей и несли с собой многочисленные приветы его родным и друзьям.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я Бернда, когда лес сомкнулся вокруг нас.

— Хорошо! — ответил он. — И вдруг спросил, схватив меня за руку и заставив прислушаться: — Слышишь?

Фюить-фюить! Это были зяблики. Они сидели в ветвях и пели песню солнцу. Да, наступила весна! Снежный покров стал совсем тонким и сырым. Земля умывалась, приходя в себя после зимней стужи. Во многих местах она уже сбросила с себя белую рубашку. Сегодня вечером возле нас будет сидеть Мария!

Так мы шли через лес.

Мы шли по тропинке, которая шла не так, как путь, по которому зимой тащились сани. Мы шли по тропинке, которую знали только местные лесники, но она была короткой и позволила нам сэкономить несколько часов. Бернд знал эту тропинку. Он уже однажды шел по ней вместе с рабочими. Я почти не сомневался — да что там, я вообще ни в чем не сомневался и бездумно шел следом, во всем положившись на Бернда. Почему я об этом рассказываю? Ну, во-первых, потому, что ничего больше в это время не происходило, потому что мы заблудились, потеряв тропинку, и потому что это очень обидно — в такой ясный чудесный день, в первый день долгого пути, когда думаешь, что у тебя сегодня не будет никаких проблем, вдруг оказаться в густом лесу, в горах, среди ручьев и валежника, и не иметь ни малейшего понятия о том, куда идти дальше. Солнце перестает ласково улыбаться, улыбка превращается в издевательскую ухмылку, а природа — и та, что вокруг, и та, что внутри тебя, — становится твоим злейшим врагом. Я без обиняков высказал Бернду все, что думал:

— Надо было слушать меня! — Я все ему припомнил — что я предлагал не спешить, что я предлагал идти по санному пути, потому что он надежнее. — И смотри, что получилось! — кричал я. — Хотел поскорее попасть к своей Марии? В этом причина твоей торопливости? Или нет? Так что сегодня мы заночуем по твоей милости в лесу! Чудесно!

Мои слова отскакивали от Бернда, как горох от стенки. Вот это было чудесно! Именно это! Вскоре я был вынужден это признать. Бернд не потерял присутствия духа, он остановился и принялся напряженно осматриваться, потом выбрал направление и пошел через лес, а я за ним, и очень скоро мы снова оказались на тропинке. Теперь мы шли с небольшим опозданием, но к вечеру все же дошли до нужной нам деревни.

Я положил руку на плечо Бернда и с чувством произнес:

— Слава Богу!

— Слава Богу! — ответил он.

В долине снег уже сошел. Низко над нашими головами порхали овсянки. От опушки леса тянулись поля. От земли шел непередаваемый аромат. Крестьяне были уже в поле. Один начал пахать. Мы без страха вошли в деревню.

Первой нам встретилась какая-то старуха. Она обратилась к нам, видимо желая узнать, кто мы такие и откуда пришли. Мы ее не поняли, так как она говорила по-венгерски.

— Мы немцы, немцы! — ответили мы. — Из русского плена! Ей все стало ясно, и я никогда, до самой смерти не забуду ее лицо, на котором, как в зеркале, отразилось понимание и сочувствие.

— Istenem! Istenem! О Боже милостивый! О Боже милостивый! — воскликнула она, и ее старческие глаза по-моло дому заблестели. — Софус, Солфус! — сказала она, давая понять, что хочет отвести нас к какому-то Софусу.

Кто бы это мог быть?! Старушка покрутила пальцем перед губами, и мы поняли, что это человек, знающий немецкий. Это был, конечно, не Шинья, но, значит, в деревне был еще один человек, с которым мы могли поговорить. Мы без дальнейших рассуждений пошли за старой крестьянкой, она нас заинтриговала. К кузнецу мы еще успеем. Вскоре мы остановились перед мельницей. Софус оказался дородным рослым мельником. Он оказал нам поистине сердечный прием.

— Спасибо! — поблагодарили мы старую женщину.

Так мы оказались гостями в доме Софуса и его жены. Оба бегло говорили по-немецки. Было ясно, что в деревне это уважаемые люди, обстановка и сам дом выказывали достаток и хороший вкус. В течение всего нашего дальнейшего путешествия мне ни разу больше не пришлось оказаться в таком большом и чистом доме. Сначала нам дали поесть, а потом начался разговор. Рассказывать об этом было бы совершенно неинтересно, если бы хозяин не поверг нас в неописуемое удивление. Софус внезапно напустил на себя таинственный вид, понизил голос и заговорщическим тоном сообщил, что знает еще о двух немцах, которым удалось бежать из русского плена. Он перегнулся через стол и жарко зашептал:

— Это недалеко отсюда, на лесопилке! Они живут там уже давно!

Мы с Берндом переглянулись. Ах!.. Софус между тем продолжал:

— Один из них врач, специалист по глазам! Наверное, известный доктор! Второй — инженер!

Он умолк, выпрямился и откинулся на спинку стула. Уши его горели от волнения. Мы тоже были сильно взволнованы, и Софус, видимо, на это и рассчитывал. Но мы не просто были взволнованы, мы оторопели от неожиданности. Мы были в полном недоумении. Что нам отвечать?

— Да-да, — сказали мы едва ли не в один голос.

Пусть они прячутся на лесопилке и дальше, если им так нравится, но мы отправимся домой, в Германию. С этими словами мы поспешили покинуть гостеприимный дом мельника. О Шинье мы, естественно, упоминать не стали. В надвигавшихся сумерках мы скоро отыскали дом кузнеца. Ну, Шинья! Ну, каналья! Вот болтун! Он мгновенно превратил нас в гонимых ветром бродяг. Он ничего не понял из того, что мы ему рассказывали о себе. Я рассказал ему, что мой отец — глазной врач и что я тоже собирался стать врачом. Бернд рассказал, что он землемер. Шинья ничего не понял, и Бернд принялся ему объяснять, как измеряют участки земли. Шинья принес эту потрясающую новость в свою деревню. Как это на него похоже!

— Добрый вечер!

Мы вошли во двор дома кузнеца. Он стоял во дворе и занимался починкой телеги. Хозяин сразу узнал Бернда. Обо мне он тоже слышал. Здесь, слава богу, никто не называл нас великими специалистами. Да благословит Бог это семейство за его бесконечную доброту. Нас приняли, как добрых старых знакомых. Где же Мария? — подумал я. Ее не было. Но нам все равно было хорошо — сытно, тепло, уютно. Подробно поговорить с хозяевами мы не могли. Венгерский язык труден, и мы не успели научиться на нем изъясняться. Но кое-что мы смогли выяснить по-румынски, так как местное венгерское население в какой-то мере владеет этим языком. Что для нас важно, что нам нужно? Нам важно все, что поможет нам идти дальше. Вот нам и понадобилась карта из школьного атласа. Атлас принадлежал сыну кузнеца, который ходил в среднюю школу в соседнем городке. Мы склонились над картой, составляя маршрут, который привел бы нас на родину в Германию. Путь нам предстоял нелегкий. Надо было многое обдумать и взвесить. Нам придется обходить стороной крупные города и оживленные шоссе — они для нас слишком опасны. Самое правильное — это как можно дольше идти в горах, которые надежно нас спрячут. Но даже для того, чтобы проложить такой маршрут, надо было крепко подумать. Та часть Трансильвании, по которой нам предстояло идти, населена преимущественно венграми, территорию которых когдато насильственно захватила Румыния. Румыны и венгры терпеть не могут друг друга, и нам было важно передвигаться по местностям с однородным населением, то есть по местам, где живут либо только румыны, либо только венгры. Нам надо избегать приграничных областей, где взаимная неприязнь двух народов могла сыграть с нами злую шутку. Так подсказывал мне какой-то темный инстинкт. На эту опасность нам проницательно намекнул еще Шинья, который очень не советовал нам появляться в деревнях со смешанным населением. Не стоит рассчитывать на самоотверженную любовь людей. Передвигаться надо обдуманно и осторожно. Где, в каком месте нам лучше всего спуститься на равнину? Наступит момент, когда нам неизбежно придется спуститься с гор в обширную Пусту. В каких местах лучше всего преодолевать водные преграды — Мирш, Самош, Тису, Дунай? И это не считая рек, текущих между ними, которые тоже не перепрыгнешь и вброд не перейдешь. Где нам пересечь ру мын сковенгерскую границу? Выше или ниже Кереша? Как нам проскочить мимо Будапешта, чтобы поскорее оказаться в Альпах, в надежном укрытии гор и лесов? Как нам пробраться в Штирию? В Земмерингском проходе наверняка стоит какая-нибудь русская рота. Как вообще охраняется граница между Австрией и Венгрией?

Раскрасневшись от напряжения, мы сидели над картой. Твердо убедились мы только в одном: осторожность и осмотрительность отныне должны стать для нас непреложным законом. Нам ни в коем случае нельзя выходить на дороги, какой бы пересеченной и труднопроходимой ни была местность. Нам ни в коем случае нельзя искать гостеприимства в деревнях. Надо идти по глухим горным лесам и стучаться только в одиноко, на отшибе, стоящие хатки.

В комнату вошла Мария. Мария! У меня во рту тотчас появился привкус сладкого яблока. Все мысли о будущем походе мгновенно улетучились из головы. Мария!

Девушка села рядом с нами. Это сон? Нет, это настоящая, живая женщина! Молодая, цветущая, налитая. Я смотрел на нее во все глаза. Она улыбнулась в ответ, обнажив безупречные белые зубы. Ах, подумалось мне. Что же будет дальше? Думать об этом было с моей стороны, конечно, непроходимой глупостью, ибо никакого продолжения просто не могло быть. Но мне все равно его хотелось. Мне хотелось произвести на нее впечатление, чтобы она сделала и мне какой-нибудь подарок. Как же все это было глупо, каким же дураком я тогда выглядел. В голове вертелась пара выученных мной венгерских слов, но я не знал, как ими воспользоваться, чтобы высказать то, что было у меня на уме. Да они и не годились для этого. Что я мог сказать на ее языке — хлеб, пожалуйста, я голоден, спать? Произносить эти слова было полнейшее безумие, и к тому же Мария могла меня неправильно понять. Правда, один раз я все же сказал köszönöm — спасибо. Я произнес это слово просто так, без всякого смысла. Слово вырвалось само собой, совершенно неожиданно, повергнув меня в немалое смущение. Мария рассмеялась, внимательно посмотрела мне в глаза и что-то очень быстро сказала. Если бы она подошла поближе и прикоснулась ко мне грудью! На женщине была простенькая тиковая блузка, застегнутая на все пуговицы, кроме самой верхней, которая свободно болталась на короткой нитке. Я устремил взгляд на эту пуговицу и не мог оторвать от нее взгляд. Как это было глупо. Все мои венгерские слова пропали даром, зачем я их только учил? Я начал совершать какие-то совершенно идиотские телодвижения. Я прихватил зубами нижнюю губу, наклонил голову вбок и искоса посмотрел Марии в глаза. Мария еще раз рассмеялась и обратилась к Бернду. Я сунул указательный палец в ухо и от смущения принялся чесать его. Господи, я вел себя как Кокош. Я сдался. В конце концов Мария пришла к Бернду. Этот парень говорил с ней просто по-немецки.

Она не понимала ни слова — в этом не было никакого сомнения, — но это, наверное, было ей и не нужно. Время от времени Бернд гладил девушку по коротким светлым волосам и что-то вполголоса напевал. Он кокетничал с ней очень спокойно, достойно и благородно — в отличие от меня, а я не понимал, какую радость он в этом находит. Наверное, Мария предпочла Бернда, потому что у меня слишком темная борода. Да и, в конце концов, Бернд получил от Марии не больше, чем я. Думаю, мы оба слишком многое себе вообразили. Лучше бы мы думали о своих вшах и грязных ногах под столом.

Мария задержалась у нас недолго. Сколько она пробыла — полчаса? Да, не больше. «До свидания», — произнесла она на венгерском языке и протянула нам обоим руку. «До свидания, до свидания!»

Она ушла…

Куда? Мы были ей абсолютно не нужны. Ей просто было интересно на нас поглазеть. Я снова вспомнил Кокоша.

Дверь открылась. Неужели Мария вернулась? Никоим образом. В комнату вошел какой-то мужчина лет сорока с аккуратно подстриженными усами. Он не походил на крестьянина, так как был одет по-городскому, строго и со вкусом. Волосы его были напомажены и тщательно причесаны. Мы, естественно, посмотрели на него по-доброму, но он не ответил нам улыбкой. Он даже с нами не поздоровался. Кузнец и его жена были явно напуганы. Бернд придвинул свою ногу к моей. Это означало: внимание! Как быстро все может измениться! Мы чувствовали, что нам грозит нешуточная опасность. С незнакомцем заговорил кузнец. Мы слышали слово nemetök. Кузнец повторил его несколько раз. Человек от этого отнюдь не подобрел, в глазах его застыло хищное и коварное выражение. Мужчина уселся на самый дальний стул и обратился к жене. Голос его звучал резко и властно. Похоже, это был допрос. Мы напряженно вслушивались в разговор, в котором не понимали ни слова. Мужчина то и дело окидывал нас презрительным взглядом.

Кто был этот человек? В любом случае он представлял для нас опасность. Мы подумали, что едва ли что-нибудь случится, пока он сидит здесь. Хуже будет, когда он уйдет. Вот тогда-то нам придется поостеречься. Мы решили уйти сразу же после его ухода, чтобы скрыться в ночной тьме и запутать следы. Тон разговора постепенно смягчился. Субъект с тонкими усиками получил стакан водки и бутерброд с большим куском ветчины. Мужчина выпил, закусил, потом достал из кармана носовой платок и вытер губы. Носовой платок! Нет, он точно был не крестьянин! Носового платка не было даже у господина Шиньи. Мужчина вышел. Мы тут же поднялись и знаками объяснили кузнецу, что уходим.

— С вами ничего не случится, — ответил он нам. — Можете спокойно оставаться на ночлег.

Можно ли было ему доверять? Жена кузнеца выглядела испуганной, видимо, она до сих пор не могла прийти в себя. Помедлив, мы все же пошли за кузнецом, который пересек двор и подвел нас к сараю, который запирался изнутри на щеколду. Кроме того, в сарае был другой выход, через который, в случае необходимости, мы могли выйти прямо в широкое поле. Там мы и остались. В дом мы больше не вернулись. Правда, мы поинтересовались, кто был тот человек.

— Коммунист, — ответил кузнец.

Я вспомнил слова старика Софуса, который говорил нам о фанатичных коммунистах, которых можно найти во многих деревнях, в том числе и в этой.

— Берегитесь! — сказал он. — Берегитесь, чтобы не попасть к ним в руки! Они ненавидят и преследуют немцев.

Видимо, только авторитет кузнеца уберег нас от задержания. Если вдруг залают собаки, то мы выберемся через дыру в задней стене сарая и окажемся на свободе. Жандармов в деревне не было — об этом нам сказал Шинья.

Немного успокоившись, мы закрылись на засов и улеглись на солому. Кузнец попросил нас уйти на рассвете, пообещав разбудить.

Мы быстро уснули. Наверное, Бернду снилась Мария. Мне же всю ночь снились кошмары — у меня на груди непрерывно вальсировали огромные, тяжелые, душившие меня горы, а в голове носились бурные шумные потоки. Слишком внимательно изучал я вечером карту.

* * *

Мы оставили деревню далеко позади задолго до рассвета. Справа, как большой спящий зверь, раскинулся какой-то город, который мы обошли стороной. Мы шли по полям. По пути нам пришлось преодолеть глубокую котловину. Я до сих пор явственно вижу перед собой тот ландшафт. Я вижу засеянные поля, деревья и кусты; вижу следы телег и лежащие вдали деревни. Я вижу краски утра, его серебристую свежесть. К нашим опинчам липла крутая черная грязь. Мы шли тяжело, но уверенно переставляя ноги. Впереди была наша цель — горы. Мы достигли этой цели до того, как первый крестьянин успел впрячь в плуг быков. Но отдыхать мы не стали. Мы шли, шли и шли до тех пор, пока не наступил полдень. У какого-то родника мы остановились, сели, сняли обувь и портянки, перекусили хлебом, немного отдохнули и пошли дальше. День был дан нам для одного — для того, чтобы без остановки идти, идти вперед и только вперед. Мы оставили нашу зимнюю квартиру. Борьба началась! Перед нашими глазами маячила лишь одна цель — Германия! Я не стану сейчас задерживаться на подробностях, рассказывать об ущельях, которые нам пришлось преодолевать, о ручьях, перейденных нами вброд, о многочисленных опасностях и препятствиях, с которыми нам пришлось столкнуться. Надо двигаться дальше, дальше, ибо стремление вперед и сейчас подталкивает меня. Мимо пролетают картины былого. Проклятье, какой крутой склон! Его придется обойти. Сколько времени мы потеряем. А там ручей! Нет, это не ручей, это маленькая речка, узкий бурлящий поток! Ни мостков, ни бревна! Мы сбрасываем опинчи, закатываем штанины. Ледяная вода доходит до середины бедра! Мы промокли до нитки, но зато препятствие осталось за плечами. Санаторий! Ты помнишь этот санаторий, Бернд? Санаторий среди глухого леса. Он возник в отдалении внезапно, как призрак. Нас охватило неуемное любопытство, и мы поспешили к нему. В санатории было пусто. Здесь не было ни одного человека. Стекла в окнах выбиты, дома на одной стороне разрушены. Мы медленно пересекли извилистую дорогу, которая вела сюда из долины. Санаторий был мертв. В лесу мы увидели сгоревший танк. Повсюду валялось заржавевшее оружие, осколки снарядов и гранат.

Здесь шли жестокие бои. Под буками мы обнаружили ряд крестов. Сколоченные из суковатых ветвей, они косо торчали из земли. Дерево уже начало подгнивать. Могильных холмов не было. Недалеко от крестов я нашел заржавевшую немецкую каску. Я поднял ее и увидел пулевое отверстие.

— Смотри, Бернд! — сказал я другу и показал ему отверстие.

Мы подошли к одному из крестов и надели на него каску.

Остановлюсь лишь на двух картинах, двух воспоминаниях того дня. Собственно, день уже закончился, на землю опустился вечер. Где провести ночь? Вопреки всем нашим планам и предостережениям добрых людей, мы решили переночевать в деревне. В деревне, где стояли русские! Но так уж вышло: темнота наступила очень быстро, застав нас почти врасплох. Рядом не было ни одного домишка, но недалеко находилась деревня. Нам повезло, по дороге мы встретили крестьянина, между прочим румына, доброго, простодушного парня. Объясняться с ним нам было легко. Благослови Бог этого милого человека! Он так искренне ругал русских, которые увели у него последнюю скотину, что мы не раздумывая пошли с ним. Он привел нас в дом родственников своей жены, в дом, стоявший у самой околицы. Сам он жил в центре, но туда он отвести нас не мог, так как мы наверняка напоролись бы на русских. Мы очень хорошо поняли эту предосторожность.

Мамалыга! Золотисто-желтые зернышки пахнущей кукурузой восхитительной мамалыги! Как же много любви все же осталось в людях! Сытые и согретые, мы безмятежно заснули у печки.

Венера только что взошла, когда мы, осторожно открыв ворота, вышли в дышавшие прохладой поля. Широко шагая, мы устремились вперед по мокрым от росы лугам. Надо было спешить; надо было до рассвета перейти через мост. Нам сказали, что мы дойдем до него через полчаса. Нам надо было непременно попасть на мост, потому что широкая река, через которую он был переброшен, запирала нам дальнейшее продвижение. Возле моста располагалась лесопилка, и русские с утра начинали возить отсюда древесину на своих машинах, которую затем увозили неизвестно куда. Русские воруют древесину, жаловались крестьяне, но никто не может с этим ничего поделать. Мы и спешили, чтобы не столкнуться нос к носу с русскими. Ох уж эта грязь, которая тяжелыми комьями липла к ногам! Снова утренние сумерки, снова холод под тускнеющими звездами! Но вот и мост! Мы замедлили шаг и осторожно приблизились к мосту. На лесопилке было тихо, над рекой стлался туман. Вперед! Медленно, крадучись, почти на цыпочках шли мы по бревнам настила. Отчего этот мост такой длинный, думал я, отчего он такой длинный? Но он не был длинным, и вскоре мы уже были на противоположной стороне реки. За спиной залаяла собака, стерегущая лесопилку. Больше ни звука. Стояла оглушительная тишина.

К восходу солнца мы снова углубились в поля. Без всяких происшествий мы преодолели это препятствие, большое, значительное препятствие! Мы удачно перешли реку, которую невозможно было перейти вброд, и при этом не потеряли ни минуты драгоценного времени. Мы буквально перелетели через реку — как на крыльях! Я не помню названия той реки, да, собственно, не знал его и тогда. Она не шире Нейссе в Бранденбурге, но не была такой спокойной и плавной. Между нами и Фокшанами возник первый серьезный барьер. Это был наш действительно настоящий успех, невероятно нас вдохновивший.

Но уже утром нас отрезвили поднявшиеся на нашем пути непроходимые горы. Мы потели и пыхтели, взбираясь на крутые склоны, как две запряженные в плуг клячи. С этим можно было бы смириться, если бы этот труд окупался быстрым продвижением! Каждое ущелье, каждый крутой подъем и не менее крутой спуск, каждая задержка в незнакомой местности отнимали у нас массу драгоценного времени и страшно нас огорчали.

— Чего мы этим добились? — спросил как-то раз Бернд, когда мы добрались до очередной вершины и смотрели на раскинувшуюся внизу равнину. — Ничего мы не добились! Ни-че-го! Надо было идти по равнине — мы впятеро сократили бы путь!

Он был прав. Может быть, мы проявили излишнюю осторожность? Это была уже не осторожность, а страх.

И что же мы сделали? Мы проявили преступное легкомыслие, поддались соблазну и спустились на дорогу. Мы были одержимы стремлением проходить каждый день внушительный отрезок пути и уже прикидывали, когда достигнем границ Германии. Здравый смысл улетучился вместе с потом. Как же хорошо идти по дороге — легко, быстро, без задержек и остановок. Деревни мы обходили, но недалеко. Делая крюк, мы слышали кудахтанье кур в курятниках.

Смейся, Бернд, смейся! Тогда ты еще не подозревал, что нас ждало. В двадцати шагах от нас, на дороге вдруг — неизвестно откуда — появился русский! Мы побледнели как полотно. Это был не просто русский. Это был, наверное, одиночный патруль. Русский спокойно ждал, когда мы подойдем. Сейчас будет проверка документов и короткий допрос.

— Что делать? Назад! — шепнул я Бернду одним углом рта, схватил его за рукав и потащил за собой. — Что случилось?

— Пока ничего. Пока ничего, идем скорее, идем же… Ну вот, дождались.

— Стой! Мы идем дальше, ускоряя шаг.

— Стой! Стой! Слова, как выстрелы, били нам в спину.

— Только не оборачиваться! — прорычал я, не разжимая губ.

— Стой! Стой!!

Мы бросились бежать, петляя, как зайцы, и принялись стремительно взбираться вверх по склону, чтобы укрыться в лесной чаще.

— Он бежит за нами, — задыхаясь, выдавил Бернд.

Оглянувшись, мы увидели, как русский бежит за нами по дороге.

— Стой! Стой! Мы бегом поднимались по склону, задыхаясь и теряя силы.

Русский не полез за нами в гору. Он даже не стал стрелять. Какой добродушный русский! Наверное, он просто смеялся над нами. Собственно, какое ему было дело до двух румынских бродяг? Стрельба добавила бы ему лишних хлопот.

Как две загнанные собаки, мы, углубившись в лес, упали на землю. Мы и в самом деле перестали быть людьми, превратившись в затравленных зверей. Один из нас сказал:

— Никогда больше мы этого не сделаем!

Второй промолчал, почесываясь.

В тот день мы хорошо отдохнули. Я и сейчас отчетливо представляю себе эту лесную полянку. Рядом журчал ручей, с неба жарко светило солнце. Мы напились, смыли с лиц пот и улеглись на траву. Славки и дрозды смотрели на нас с веток сквозь свежую листву. «Да мы уже позеленели, — говорил я им, — разве вы не видите, что мы тоже распустились и позеленели? Вы что, сомневаетесь — да нет же, смотрите внимательно — я же вижу», — тихо, вполголоса, отвечал я на их безмолвный вопрос. Ноги гудели, им нужен был отдых, и я снял опинчи. Бернд последовал моему примеру. Ах, теперь стало еще лучше — трава, смеясь, щекотала нам пятки. Мы опустили ноги в ручей. Чудесно! Холодная вода, журча, уносила усталость и боль. На солнце ноги быстро высохли. Но, попытавшись снова обуться, мы выяснили, что ноги отказываются влезать в опинчи. Ноги сильно отекли, а подошвы во многих местах покрылись пузырями, отзываясь болью при малейшем надавливании. Дальше мы пошли босиком, держа обувь в руках. Но хватило нас ненадолго, и вскоре мы, кряхтя, снова натянули на ноги опинчи.

По дороге мы справлялись у крестьян, правильно ли мы идем к нашей сегодняшней промежуточной цели. Я записал на клочке бумаги название населенного пункта, найденное в атласе сына кузнеца. Конечно, это были города, но крестьяне показывали путь через близлежащие деревни, и так нам удалось сохранить верный курс. Конечно, мы спрашивали людей довольно часто, чтобы избежать ошибок и при надобности скорректировать маршрут. При этом мы всегда спрашивали, где стоят русские и где много жандармов. Подходили мы только к одиночным крестьянам, когда поблизости не видели других людей. Мы не встретили ни одного человека, который был бы к нам недоброжелательно настроен. Ненависть к русским была очень велика, люди радовались нашему успешному побегу, желали нам счастья, говорили: «Bun! Sănătate!» — и при этом приветливо смеялись. О вы, добрые румынские крестьяне! Вы, люди в кэтчулэ и опинчах! Познакомившись с вами, мы полюбили вас на всю жизнь!

Ночь мы провели на сеновале какой-то стоявшей на отшибе усадьбы. Но знаете, что дала нам крестьянка, пустившая нас на ночлег, что она сунула нам в руки, прежде чем мы отправились в сарай? Она дала нам отличный белый хлеб — это был даже не хлеб, а большой сладкий пасхальный кулич! Крестьянка только что его испекла — он был свеж и невероятно вкусен. Да что там, он был еще теплый. Господи, да ведь через несколько дней Пасха! Мы и забыли о ней.

Сидя в темноте на чердаке сеновала, в сушилке, мы с наслаждением жевали кулич. Благочестие пошло нам на пользу — в ту ночь мы спали как убитые.

На следующий день — это была Страстная пятница — рассвет застал нас возле города Одорхея. Туман размывал и сглаживал его контуры, придавая мирному городку облик устрашающий и угрожающий. Мимо него мы едва ли не ползли. Но на пути мы не встретили ни единой живой души. На растущих в пригороде деревьях важно сидели вороны. Было по-утреннему прохладно. Город мирно спал. Мы сэкономили много времени, пройдя непосредственно рядом с городом, и вскоре он уже остался далеко позади. В тот день мы прошли около сорока километров. Потом был следующий день, а потом наступила Пасха. Пасха! Святой день, праздник любви, праздник нашего Господа! Я хочу спросить тебя, Бернд, чувствовали ли мы когда-нибудь еще всю глубину и значимость этого праздника с такой силой, как тогда в Румынии? Разве не поняли мы тогда впервые, что по-настоящему значит Пасха? Что было, когда мы, протаскавшись весь день на стертых в кровь ногах, свернули с тайных лесных тропинок в долину? Мы увидели людей, шедших в храм Божий, они шли из своих бедных домов, спускаясь по склонам, — мужчины в праздничных хайнэ и девушки в ярких платьях. Размеренным или скорым шагом шли они по полю в деревню, к церкви. Мы прислушались к колокольному звону. Чем отдавался этот бронзовый звон в наших сердцах? Мир стал красивее, засияв новыми красками. Мы стали видеть то, чего раньше просто не замечали. Разве это случайность, что ты вдруг разглядел львиный зев или сорвал красный кольник? Внизу, на равнине буйствовали краски лугов. Луга стали белыми от цветов. Это цветы, Бернд, цветы! Снег сошел, это же настоящая Пасха!

Мы спускались вниз, чувствуя прилив сил: князья в лохмотьях и опорках. Мы вернемся на родину, сегодня мы окончательно в этом удостоверились. Все будет хорошо, мы преодолеем все беды и препятствия. Вечером мы присоединились к компании лесорубов. Мы ели куличи и запивали их молоком.

Следующий день был не хуже. Над равниной снова поплыл колокольный звон. В глазах рябило от ярких женских нарядов.

Пройдя за день приличное расстояние, мы вечером спустились в одну деревню, где располагался пост жандармерии. Ставшая уже обычной история: большое село, где невозможно найти уединенную избу. Мы крадучись двигались вдоль околицы. Надо сказать, что мы снова изрядно осмелели. Нами овладел какой-то зуд — нам уже приходилось ночевать в трех шагах от русских. Ладно, была не была! Главное, не трусить. Эй! Нас заметила темноглазая молодая цыганка и проворно подбежала. Какая она была смуглая и красивая. Ни в коем случае нельзя ее отпугнуть. Сколько ей лет? Семнадцать? Меньше? Одета она была в белое платье. Или это была ночная рубашка? Какие груди! Как они упруго раскачиваются! Когда она перескакивала через кочки, груди просто выпрыгивали из низкого выреза. Эти черные как вороново крыло волосы! При каждом движении они волной спадали на плечи. От девушки исходил удивительный аромат, от которого у меня раздулись ноздри.

— Bună seară! — приветствовал я ее.

— Bună seară! — ответила она и рассмеялась. Я решительно взял ее за руку.

— Ха! — удивленно воскликнула она и снова рассмеялась.

Я протянул руку и оттянул еще ниже соблазнительный вырез платья. Груди выпрыгнули наружу. Показались черные соски. Она ударила меня по руке и спрятала груди под платьем, не переставая смеяться, обнажая при этом ослепительно-белые зубы. Ах ты, маленькая бестия! С характером, кусачая! Несмотря на усталость, я чувствовал невероятное возбуждение. Неужели такое возможно после многокилометрового марша?

— Прекрати! — сказал Бернд.

Его голос отрезвил меня. Я отступил на шаг, я окинул взглядом околицу. Никого. Ах…

— Немцы! — сделала вывод малютка. Она сразу это подумала. Как же она была хороша! Ноздри мои продолжали раздуваться от вожделения. «Она любит немцев», — сказала цыганка. A iubi значит любить, или мне просто это показалось? Dormi — спать, mănca — есть, объяснили мы ей. Она торопливо заговорила, что да, конечно, но только у нее. Конечно, конечно, кто же против, подумал я, вдыхая ее аромат, стоя напротив этой черноволосой девушки. Разве можно пропустить такой случай!

— В деревне жандармы! — предостерег меня Бернд.

Да, она это знает, но их дом стоит не в центре деревни. Надо дождаться темноты, а потом она вернется и отведет нас к себе домой. Нам нечего бояться, в их доме мы будем в полной безопасности. Мы все еще раздумывали, когда она, прищурив глаза, как рассерженная кошка, прошипела:

— А-а, жандармы! Потом она сказала, что сейчас принесет нам что-нибудь поесть, и с этими словами повернулась и побежала прочь. Мы стояли, ощущая вечернюю прохладу, и продолжали раздумывать. Нас грызли мрачные подозрения. У нас обоих были не слишком радужные воспоминания о встречах с цыганами. Одно только их любопытство и громкая ругань могли взбудоражить всю деревню. Но в конце концов мы все же решили подождать. Путь к отступлению был открыт, а околица прекрасно просматривалась. Мы отошли от деревни, спрятались в кустах и стали ждать.

— Возьми себя в руки! — строго приказал мне Бернд. Он, вероятно, догадывался, что я в этот момент думал о двух грушах, упруго торчавших под ночной рубашкой юной цыганки.

— Не болтай глупостей! — раздраженно ответил я. Я и сам не понимал, что меня раздражало длительное ожидание.

Не прошло и десяти минут, как я различил у околицы две человеческие фигуры. Внимание!

Это — две девушки. Одна из них была уже нам знакома. Они подошли к тому месту, где мы расстались. Они пришли к нам и, кажется, были разочарованы тем, что мы ушли. Мы тихо окликнули их и помахали руками. Девушки подошли, сияя улыбками, и протянули нам руки. На смуглых ладошках лежали два крашеных пасхальных яйца. Мы были безмерно тронуты. Спасибо, спасибо. Мы взяли яйца — они были еще теплыми. О, девушки цыганского племени, теперь я понимаю, почему весь мир поет ваши печальные песни. Девушки сказали, что, когда станет совсем темно, придет их отец и отведет нас в дом. Теперь мы нисколько не сомневались, что сегодняшнюю ночь проведем в надежном убежище, да и приветливость девушек не казалась нам наигранной. Хихикая, они убежали прочь — эти два отнюдь не робких пасхальных ангела! У них были голые ноги, и, вероятно, платья были единственным, что отличало их от настоящих ангелов. Может быть, нам все же стоило их раздеть?

О, эти прекрасные крашеные яйца! Наверное, их надо было долго разглядывать, но мы вместо этого мгновенно их проглотили. Какой чудесный вкус!

С наступлением ночи за нами действительно пришел старый цыган. По-воровски крадучись, он неслышно подошел к нам. За ним шла его дочь. Сердечное приветствие, безмолвный кивок. Мы последовали за ним. Смуглая девчонка тут же убежала, исчезнув из вида. Мы трое осторожно шли мимо заборов и кустов, углубляясь в деревню. Стоп. Наш провожатый издал короткий резкий свист. Цыган прижимает нас к колючей изгороди.

— Внимание! — шепчет он.

Мы прислушиваемся… Мерно стуча сапогами, мимо нас проходят двое вооруженных людей. Лиц их мы не видим.

— Жандармы! — тихо бормочет цыган и протягивает руку в ту сторону, откуда доносятся гулкие шаги.

Мы напряглись, но понимали, что попали в руки настоящего мастера ночных дел — уж этот-то доставит нас домой в целости и сохранности!

Ах, старая цыганка! Какой радостный спектакль устроила она при нашем появлении! Она трещала и болтала без умолку, нам было весело ее слушать, хотя мы не понимали ни одного слова. Была здесь и еще одна старуха, дряхлая, узловатая, морщинистая, как старая сушеная слива, как выяснилось, бабушка. Ее беззубый рот тоже не закрывался ни на минуту. Да, еще куча маленьких грязных детишек и тетушка. Бернд, ты помнишь тетушку, эту цыганскую тетушку с болезненно перекошенным ртом? У нее точно были не все дома, потому что все над ней смеялись, когда она начинала говорить. Она произносила что-то совершенно невообразимое — как будто терла железом по стеклу, и мы никак не могли понять, откуда происходит звук — из носа или изо рта. Какая шумная и бурная жизнь кипела в этом крошечном, тесном пространстве! Ни стола, ни стула, ни шкафа — только убогая кровать, на которой спали отец с матерью. В ногах у них пристраивалась орда дерущихся детей. Все остальные вповалку ложились на глиняный пол, устланный соломой. В наших краях скотина в стойлах живет чище. Но эти люди встретили нас сердечно и гостеприимно. По-цыгански, конечно, но как они могли принять нас по-другому? Все, что эта отчаянная банда сумела выпросить или украсть, было предоставлено нам. Это были очень милые люди, ничего другого я про них сказать не могу. Мы с истинным удовольствием смотрели на двух старших дочерей. Это были два прекрасных цветка среди колючек и сорняков. Но и у сорняков красивые цветы. Но где же мы будем спать? Здесь же нет ни одного свободного уголка! Надо надеяться, нас не положат рядом с двумя стройными девушками. Нет, это было исключено! Глава семейства был начеку, это разумный человек. Он не желал еще одного благословения своему дому, Бог и так благословил его многочисленным семейством. Впрочем, мои ноздри уже давно перестали раздуваться, скорее наоборот. Теснота, солома, тяжелый, спертый воздух, испарения от молодых и старых тел — это не запах свежескошенной травы или вечерней луговой росы. Нам указали место в углу, где мы послушно улеглись. В полуметре от меня угнездилась сморщенная старуха, а за этой баррикадой поместились две милые стройняшки. Некоторое время я прислушивался к шороху, шепоту и смешкам. Рядом со мной оглушительно захрапела бабушка. Доброй ночи!

* * *

Еще до рассвета глава семейства вывел нас за околицу деревни. Мы поблагодарили его, приложили руки к кэтчулэ и пошли дальше — к горам и лесу. Пасха закончилась, нам предстоял далекий и трудный поход. В тот день мы решили добраться до города Совата, до которого оставалось двадцать километров. Как заведенные и поставленные на нужный курс машины, мы безостановочно двигались к цели, быстро переставляя ноги. Мы шли по полям и лугам, по горам и лесам, по чащам, обходя оживленные дороги и населенные пункты. Мы шли молча — разговоры мешают идти, нарушая ритм работы машины. В полдень впереди показался город Совата. Привал. Мы улеглись на солнечной полянке. Стебли, травинки, листочки. Поют птички, с ясного синего неба ярко светит солнце. Мы сбросили обувь. Господи, какое блаженство! Пузыри зажили, на их месте образовались твердые мозоли. Пока мы ели хлеб, я думал о цыганах.

— Бернд, ты бы смог так жить?

— Что ты имеешь в виду?

— Жить как цыгане, спать на соломе и не знать, что ты будешь есть завтра? Бернд молчал. Почему он не говорит ни да ни нет? Я проглотил кусок хлеба и спросил еще раз.

— Если бы ты спросил у меня об этом в Фокшанах, я ответил бы не задумываясь.

Я размышлял об этом до тех пор, пока не доел хлеб. Солнце и свобода — вот что нужно человеку для жизни, думал я, и больше ничего! О разных точках зрения и мнениях речь заходит только тогда, когда есть свобода.

Было тепло, как на родине в июле. Мы пошли дальше. Город надо обойти стороной. Справа или слева? Как обойти его быстрее, незаметнее и безопаснее? Мы решили, что обойдем Совату справа, ибо нам показалось, что влево город простирается дальше. Кроме того, у правой окраины города была более лесистая местность и было недалеко до подножия гор. По их лесистым склонам, как нам казалось, мы скорее всего обогнем опасное место и сократим путь. Итак решено, мы берем немного вправо.

Мы приблизились к пасти чудовища и под острым углом повернули вправо от крайнего ряда домов. Да, мы по-прежнему шли по лесу, но вскоре нас напугало оживленное движение, засасывающая сила города. Нам пришлось пересечь множество дорог, и дороги эти отнюдь не были пустынными. Мы были вынуждены то и дело прятаться, останавливаться, дожидаться удобного момента и перебегать дорогу. Нам приходилось все время быть начеку, прислушиваться и присматриваться. Надо было всеми силами избегать встреч с людьми. С напряженными донельзя нервами мы добрались наконец до рокадной дороги, огибавшей город. И тут настал момент, когда мы поняли, что попали в настоящую беду! У нас еще было время для отступления, но отступить мы не могли и не хотели. Все наше существо рвалось вперед и только вперед. Мы не можем терять время, мы не можем отступать — каждый наш шаг должен приближать нас к цели, а не уводить от нее! Нас влекла неведомая, почти магнетическая сила. С места привала мы не могли видеть, что к северу от города нам преградит путь широкая река. Словно пораженные молнией, мы стояли в кустах и оторопело смотрели на узкую долину. Если мы не хотим потерять целый день, то нам остается только одно — спуститься вниз и перейти реку по мосту, на котором мы неминуемо кого-нибудь встретим. В лесу на холмах нам то и дело попадались спрятанные среди деревьев постройки — виллы, маленькие замки, загородные дома и тому подобное. Все это явно принадлежало не крестьянам, выглядело для нас чуждым и будило неприятные чувства. Очень неприятные. Но мы продолжали упрямо спускаться вниз по склону! Мы не могли позволить себе потерять даже один день! Но чем ниже мы спускались, тем больше мы нервничали, тем сильнее становился страх. Впереди неожиданно возникал дом, потом другой. Эти дома находились в лесу, и мы не видели их из-за листвы. Теперь нам стали попадаться идущие навстречу люди. Они не обращали на нас внимания, как и принято у настоящих горожан — в этом не было никакого сомнения. Да, это были не крестьяне. Как они носили кэтчулэ! Некоторые были даже в шляпах. Мужчины гладко выбриты, женщины с белыми лицами. Да, эти женщины не знают, что такое работа в поле! Нет, нет, они живут в городских домах и, наверное, неограниченно пользуются мылом. Но мы уже спустились в долину, устремились к мосту и с беззаботным видом ступили на него. Но сердца наши бешено стучали от страха. В конце моста нас остановили. Мы столкнулись там с большим цыганским семейством, которое двигалось по мосту нам навстречу. Как нарочно, именно здесь, на окраине города! Естественно, эта галдящая орда не могла не остановить двух таких бродяг, как мы с Берндом. Вероятно, они угадали в нас родственные души.

— Откуда идете? — закричали они, окружив нас плотным кольцом.

Не отвечая, мы попытались молча проскользнуть мимо них, но просчитались; цыгане нас не пропускали, и нам волей-неволей пришлось с ними заговорить. Ситуация сложилась критическая. Того и гляди, эта толпа черноволосых забубенных мужиков и баб, в гущу которых мы так неудачно попали, могла привлечь к нам внимание прохожих. Это было чрезвычайно опасно. Цыгане и цыганки во все горло заорали:

— Niams!!

Вокруг нас прыгали дети и тоже кричали:

— Немцы! Немцы!

— Да, да, нямс, нямс, — не сдержавшись крикнул я, — немец, поцелуйте меня в задницу, черт бы вас побрал!

Я оттолкнул какого-то сопляка и ринулся прочь в образовавшуюся брешь. Сбежав с моста, мы со всех ног бросились в горы, под спасительную сень леса, прежде чем на нас обратят внимание.

Бернд на бегу оглянулся.

— Знаешь, — прокричал он, — какая-то старуха перекрестила нас!

Мы думали, что сейчас быстро доберемся до склона горы, но выяснилось, что мы сильно ошибались. Не знаю как, но вместо этого мы углубились в лабиринт городских дворов и переулков. Мы всюду наталкивались на дома, сады, сараи, заборы и монументальные беседки. Нам приходилось обходить эти препятствия, и мы были вынуждены блуждать между строениями, попадая в тупики, откуда, возможно, просто не было выхода. Наконец, мы выбрались на настоящую улицу. Справа и слева стояли дома — городские дома с занавесками на окнах. Перед фасадами ровным рядом стояли аккуратно подстриженные деревья. За деревянными заборами зеленели кусты. Теперь под ногами у нас была каменная мостовая. О, дорого бы мы дали в тот момент за возможность снова оказаться в полях! Ради этого мы бы охотно пожертвовали не то что днями, а и неделями!

— Спокойно! — то и дело повторял Бернд. — Не нервничай.

Но я слышал, что голос его предательски дрожал, когда он произносил эти слова. Рядом с нами внезапно остановился какой-то гладко выбритый человек и во все глаза уставился на нас. Не обращать внимания, дальше, дальше, мимо! Мы чужаки на улицах города, мы отверженные, и каждую минуту на нас могла обрушиться какая-нибудь беда. Куда мы идем? Что ждет нас в конце улицы? Оказавшись на городской улице зажатыми между домов, мы потеряли всякую опору: мы лишились путей отступления и прикрытия с тыла. Не было ни одной лазейки, ни одного выхода на свободу. Была только улица, стиснувшая нас домами, и наша полная беспомощность. Мы были предоставлены воле случая. Мы страшились горожан. Люди шли нам навстречу, не обращая на нас ни малейшего внимания, как бездушные куклы, проходили мимо. Но в каждом прохожем мы видели дьявола. В городе, конечно, стоит русский гарнизон — это было ясно. Хуже того, здесь полно полицейских, а кроме них есть еще коммунисты, фанатики, соглядатаи и предатели! Это будет величайшей удачей, если нам удастся благополучно выйти из города. В какую же ловушку мы попали по собственной глупости! Если бы мы пошли другим путем, нам не пришлось бы спускаться в долину и переходить реку по оживленному мосту! Но что толку предаваться этим бесполезным мыслям? Пути назад все равно нет. Только бы все кончилось хорошо! Только бы нам удалось пройти! Мы надели на лица маски безобидных горожан, равнодушных, сытых, ничем не интересующихся. Безобидных горожан? В наших-то лохмотьях? С нашими всклокоченными бородами? Неужели мы сами в это верили? Да самый нищий крестьянин выглядел лучше, чем мы. Все же сразу видели, что мы бродяги, бездомные нищие. Мы были с ног до головы вымазаны глиной, к которой прилипли хвоинки. На шапках скоро начнет расти плесень. И мы воображали, что можем сойти за мирных добропорядочных горожан. Мы все поняли, когда за нашей спиной начали вопить и улюлюкать какие-то мальчишки, которых родители, вероятно, мало пороли за провинности. Цыгане, цыгане! Ха-ха-ха! Ху-ху-ху! Цыгане, цыгане! Мальчишки орали, свистели и показывали на нас пальцами. Нас держат здесь за цыган! За цыган, подумать только! Если на шум нагрянет какой-нибудь жандарм и вздумает проверить наши документы, нам конец, это было ясно как день. От страха нас пробил холодный пот. Эти малыши могли каждую минуту подставить нас под удар. Что делать? Делать было нечего, надо было просто идти дальше. Естественно, мы не могли их разогнать, пригрозить им, вступить с ними в перепалку. Мы выбрали правильный способ. Мальчишки вскоре потеряли к нам всякий интерес и вернулись к своим играм, но мы все еще шли по этой нескончаемой страшной улице. Минуты казались нам часами. Но наконец, наконец-то впереди показался просвет, дома расступились, и мы снова увидели лес и горы. Улица в этом месте делала поворот и вела вниз, в самое сердце города. Но мы направились к горе и стали взбираться вверх по лесистому крутому склону. Правда, здесь на нашем пути то и дело попадались укрывшиеся за деревьями дома и небольшие виллы. Возле одного из этих домов нам снова милостиво улыбнулась судьба. Это была еще одна непостижимая удачная случайность. На лесной дороге мы вдруг заметили коляску, в которой сидели двое мужчин. Мы сразу, по их виду, поняли, что здесь нам нечего опасаться. К тому же нам было жизненно важно сориентироваться и узнать дорогу. Один из мужчин натянул поводья. Тпру! Лошадь замедлила шаг и остановилась.

Нам попались очень милые охотники. Они тотчас нам все объяснили. Но при этом сказали еще одну вещь, очень нас заинтересовавшую.

— Mergi acolo pe drum [22], — сказали они нам и при этом сильно оживились. — Сначала идите направо, потом свернете налево, увидите маленький павильон. Остановитесь около него и позовите хозяина. Там живет немец, он вам поможет!

— Спасибо! Мы сердечно поблагодарили охотников. Мужчина хлестнул лошадь, и коляска покатилась дальше.

«Немец! — сказали они. — Здесь поблизости живет какой-то немец!» Надо ли нам туда идти? Что это за немец? Мы все еще были очень близко от города. Собственно, это была его окраина. Крестьян здесь не было. Может быть, нам не надо никуда заходить, а просто бежать подальше от этого неприветливого места, не теряя драгоценного времени? Каждая проведенная здесь минута лишь увеличивает опасность.

— Ты голоден? — спросил я Бернда. Он тотчас ответил:

— Нет. Я заранее знал его ответ.

— Но давай хотя бы взглянем на этот дом, — предложил я, и Бернд, подумав, согласился.

Во дворе дома занимался цветами пожилой человек лет шестидесяти. Это и есть тот самый немец? Путей к отступлению здесь было много, и поэтому я обратился к хозяину:

— Добрый день!

Человек удивленно посмотрел на меня и подошел к забору:

— В чем дело?

— Добрый день! — повторил я по-немецки.

— Добрый день. Вы немцы?

— Да.

— Ах! — воскликнул он и улыбнулся. Но я не понял, была ли эта улыбка проявлением радости или это была улыбка смущения и растерянности.

— Откуда вы идете? — спросил он.

— От русских.

— Как это — от русских?

Я незаметно толкнул Бернда в бок: что за простофиля? Но я не стал грубить.

— Нам удалось от них сбежать! Нам не понравилось у русских, и теперь мы идем в Германию, домой.

— Так вы что, военнопленные? Ну как можно быть таким непроходимым тупицей?

— Нет! — ответил я, пожалуй, слишком громко.

— Нет? Но как тогда прикажете вас понимать?

— Мы были военнопленными, но теперь мы свободны.

— Ах вот оно что, ха-ха!

Он захихикал, как слабоумный. Потом он принялся рассказывать, что хорошо знает Германию, потому что ходил там в школу. Он много чего рассказывал, но я уже не помню, о чем он говорил. В дом он нас не пустил. Мало того, он даже не открыл нам калитку в сад.

Из дома вышла его жена и протянула нам по сладкой лепешке. Видимо, она стояла у окна и слушала наш разговор. Эти крошечные лепешки даже не пришлось жевать. Женщина повернулась к мужу и начала возбужденно чтото ему говорить. Разговор шел по-венгерски, и мы ничего не понимали. Но никакого знания венгерского и не требовалось, чтобы понять, что речь идет о нас и что женщина в чем-то оправдывается. Это показалось нам странным, и мы поинтересовались у хозяина: может быть, ему неприятно, что мы подошли к его дому и стоим у калитки?

Он откровенно сказал:

— Да, — и принялся торопливо объясняться.

Три дня назад к нему в дом пожаловали трое русских, которые тщательно обыскали в доме каждый угол. Хозяину объяснили, что его подозревают в укрывательстве двух беглых немецких военнопленных, которые недавно вломились на расположенную недалеко лесопилку, а затем исчезли оттуда в неизвестном направлении. (По поводу того, что мы «вломились» на лесопилку, мы с Брендом позже много смеялись.) Эти два сбежавших немца, объяснили хозяину русские, не просто обычные солдаты. Один из них инженер, а второй — глазной врач! Черт возьми! Только теперь мы поняли, откуда растут ноги у этой истории. Болтовня Шиньи каким-то образом дошла до русских, а те в свою очередь поставили об этом в известность службу розыска, которая принялась искать беглецов у немцев и людей, говорящих по-немецки. Разве нам не повезло, что мы так вовремя покинули дом Шиньи? Спасибо вшам! Да, каждая медаль имеет две стороны. Странные фигуры выписывает порой судьба. Что сделали русские Шинье? Что с ним? Мы не осмелились об этом спросить. Благодаря чистой случайности мы узнали об этом и теперь поняли, что должны соблюдать чрезвычайную осторожность. Мы ни словом не намекнули перепуганному человеку, что разыскиваемые стоят перед ним собственной персоной. Мы торопливо распрощались и, к его невероятному облегчению, быстро ушли. Мы и сами понимали, в какое неприятное положение мы его поставили. Мы сошли с дороги и бегом углубились в лесную чащу. Прочь от города! Прочь, прочь! Мы выбросили из головы всякие мысли об обходных путях и потерянном времени. Какие же мы неосмотрительные! Какие же мы слабоумные дураки! Как мы вообще смогли забрести в город, да еще по собственной воле? Как же быстро забыли мы собственные заповеди! Единственное подходящее для нас место, место нашей свободы — это густой молчаливый лес, где можно идти часами, прежде чем встретишь хотя бы одного человека. Мы отважно шли по лугам и полям, а вечером на всякий случай обошли стороной какую-то тихую деревню. Что мы себе позволили? Но, собственно, ничего страшного с нами не случилось, и мы с открытыми глазами продолжали идти навстречу своей судьбе. Мы, кашляя и задыхаясь, продолжали подниматься все выше и выше, спеша уйти от городской суеты и опасностей. Мы шли без отдыха, ни на минуту не давая себе расслабиться. Наши легкие были готовы лопнуть, разорваться от напряжения. Но подъем и не думал заканчиваться. Бернд упал и сказал, что не может идти дальше. Я наорал на него, он поднялся, и мы снова поплелись вверх. От наших потных тел поднимался пар, в глотках пересохло, как в растрескавшейся каменистой пустыне. Нигде ни родничка! Мы зло и упорно, невзирая на жажду и усталость, продолжали карабкаться вверх. Наконец, Бернд действительно скис.

— Стой! — крикнул он. — Стой!

Совершенно обессилев, он упал на землю и сбросил опинчи. Ноги его распухли, открывшиеся волдыри кровоточили. Что делать, ведь нам нельзя останавливаться! Мы должны, обязаны добраться до вершины горы! Мой товарищ преодолел боль и усталость, встал, и мы двинулись дальше. Мы не могли позволить себе отдых, мы должны как можно скорее перебраться через гору между собой и городом. Я никогда в жизни не забуду это безжалостное восхождение. Нами овладело сладострастное упрямство, мы были оглушены собственной волей.

На хребте до сих пор тонким белым покрывалом лежал снег. Мы бросились к нему, упали на него ничком, прижались к нему разгоряченными лицами. Мы лежали неподвижно, благодаря Бога за дарованную нам свободу.

Потом мы поднялись и зашагали дальше. Был уже вечер, когда мы спустились в долину. Теперь гора отделяла нас от города. Смертельно уставшие, мы без сил рухнули на землю у костра одинокого пастуха, который пас свое стадо под бескрайним небом. Да благословит Бог этого человека и его овец.

Лозунгом следующего дня стал марш на Засс-Реген, один из городов Семиградья, или, как называют эту область румыны, Трансильвании. О Семиградье мы слышали еще в школе. В городе мы вполне могли бы встретить немало немцев. Но нам было ясно, что город мы обойдем десятой дорогой. На это нам потребуется не менее двух дней. Все зависело от того, надолго ли задержит нас река Марош, или, по-румынски, Муреш.

Мы шли по бесконечному дубовому лесу. Под ногами шуршала рыжая прошлогодняя листва. Солнце припекало, и от земли поднимался теплый пьянящий аромат. Нам попадались бесчисленные улитки или их скользкие следы. Откуда-то кричала кукушка. Теперь мы преимущественно спускались вниз. Гора утратила свою крутизну, и теперь нас окружали мягкие пологие холмы, поля с выросшей по колено пшеницей и кукурузой.

Мы проголодались. Крестьяне дали нам еду и кров.

На следующий день мы вышли к Марошу. Река оказалась широкой и бурной. Вода, пенясь, журчала в зарослях прибрежного тростника. Ветер доносил до нас запах ила, влажных корней и травы. Издалека было слышно, как гортанно и оглушительно квакают лягушки, время от времени с бульканьем шлепаясь в воду между камышами. Взлетела какая-то водяная птица, оставив рябь на прибрежной траве. Но где мост? Такую бурную и широкую реку вплавь мы не одолеем. Это было слишком рискованно, а утонуть нам совсем не хотелось. Что делать? Посмотреть, нет ли моста в соседней деревне? Выше по течению находился Засс-Реген, но туда хода нам не было. Мы пошли вдоль берега вниз по течению реки. Естественно, никакого моста в деревне не оказалось. Да и на какие средства могли бы крестьяне построить мост через такую широкую речку? Вообще, наверное, мост есть только в городе. Но по реке курсировал паром, на котором с берега на берег перевозили мелкие грузы и людей. С безопасного расстояния мы принялись рассматривать это мирное сооружение, людей, переправлявшихся на другую сторону, считали, сколько их было, прикидывая, стоит ли нам рискнуть и тоже попытаться переправиться на этом пароме. Денег у нас не было, и это казалось нам единственным препятствием. Но от нашего внимания не укрылось, что пассажиры расплачивались с паромщиком уже во время переправы. Едва ли паромщик повернет назад, если два пассажира не смогут расплатиться. Он, конечно, будет ругаться на чем свет стоит, но что за беда! От крестьян мы не ждали более крупных неприятностей.

Решившись, мы в нужный момент подошли к парому, в последний момент прыгнули на борт и уселись среди других пассажиров, ни одним жестом не выдавая своего волнения. Любопытные взгляды не могли вывести нас из равновесия. Паром отчалил. Паромщик и помогавший ему молодой парнишка начали закручивать канат. На середине реки со всех потребовали деньги. Обратились и к нам. «У нас нет денег, мы немцы, немцы-беглецы». Все обернулись к нам с таким энергичным любопытством, что едва не перевернули паром. «Ха-ха, немцы! Откуда вы взялись?» Нас расспрашивали, смеялись, что-то говорили. Противоположный берег между тем приближался. Какое приятное чувство мы испытали, когда паром наконец причалил к берегу. Мы сняли шапки и поклонились: «Спасибо».

Марош остался позади…

Мы сошли с дороги и пошли по полям и лугам, чтобы обогнуть Засс-Реген. По дороге мы встретились и поговорили с двумя немецкими крестьянками. Они с горечью рассказали нам, что дела в немецкой Трансильвании идут плохо, что усадьбы грабят, а скот отбирают и угоняют. Мы не стали задерживаться и углубились в безлюдную местность. Здесь было красиво, с неба ласково припекало солнце, лившее свой милостивый свет на нас и поля.

На смятой бумажке, лежавшей в кармане моих штанов, значилась следующая промежуточная цель — Клуж (Клаузенбург). Естественно, Клаузенбург не был нашей целью — он был всего лишь вехой на пути к дому. Для того чтобы обойти этот город, нам, наверняка потребуется много сил и терпения. Кузнец сказал, что это очень большой город, в Румынии больше его только Бухарест. Помнится, в какой-то брошюре я читал, что город много столетий тому назад был основан немцами. Я помнил, что в городе есть университет, епископство, церковь Святого Михаила. Да, огибать город придется по большой дуге, по очень большой дуге! История и готические церкви нас сейчас совершенно не интересовали. Да над нами посмеялась бы последняя мышь! Какая еще история, мы сыты по горло собственными историями! Здесь, в полях, на пашнях и лугах, история была живее, чем в камнях, памятниках и церквах! Наверное, здесь, на этих полях, сражались за своих властителей римляне и готы, побывали здесь турки и татары. Наверное, все они чесались, ведь вши существовали и тогда! Трансильвания! Семиградье! Ты здесь, на этом самом месте, где мы сейчас идем на родину. Ты пшеница, ты кукуруза, ты — земля, ты землепашец, работающий под палящими лучами солнца! Ты — прекрасная земля! Не бастионы и соборы твоя история! Твою историю рассказывают посевы в полях и стада на лугах. Твой крестьянин — вот твой собор, это самое лучшее из всего, что у тебя есть! Здесь, где мы идем, бьется твое сердце, живет твоя история! К чему мне твои города? Они всего лишь мелкие завитушки на твоем лице, серые точки, по которым мы намечаем свой маршрут.

Сколько дней понадобится нам, чтобы обогнуть Клуж? Если бы я это знал! Три, четыре, может быть, пять дней? Мы перешли несколько мелких притоков Мароша, перебрались через воды Желанды и вышли наконец на широкое шоссе, ведущее к Клужу.

Мы пошли дальше, держась на некотором отдалении от полотна дороги. Направление движения выдерживать было нетрудно, мы споро продвигались вперед, так как гористая местность осталась далеко позади. Приблизительно на полпути до Клужа мы остановились на отдых невдалеке от дороги. Название маленького городка до сих пор звучит у меня в ушах: Оэрменинес. Я могу ошибиться, но мне кажется, что это случилось именно возле Оэрменинеса, когда мы решили прилечь на отдых очень близко от дороги. Как нам вообще пришла в голову эта мысль? Очень просто. Мы обнаружили там родник, а солнце стояло еще высоко, только что миновал полдень. С дороги это место не было видно — неглубокий овраг и густые кусты представляли собой очень неплохое укрытие. Отчего нам было не прилечь там и немного отдохнуть? С дороги нас никто не увидит. Значит, решено. Мы, как нам казалось, нашли безопасное место, сняли опинчи, сбросили рваную верхнюю одежду, умылись, пожевали сало и хлеб, а потом улеглись на землю, закинув руки за голову. Солнце сильно пригревало, навевая сонливость. Мимо нас с ревом проносились машины, тарахтели подводы. Мы блаженно улыбались: в пятидесяти метрах от нас по пыльной дороге проносились мимо черти и смерть, но только солнце и небо знали, что мы лежим здесь в кустах и безмятежно отдыхаем. Все вокруг казалось тихим и безобидным, мирным и спокойным — чего мы, спрашивается, так сильно боялись?

— Слушай, Бернд, — сказал я, — а не остановить ли нам машину? Может быть, сумеем доехать до Клужа.

— Что это ты придумал? Так мы, пожалуй, сами попадем черту в лапы.

— Ну, это маловероятно. До сих пор нам попадались только дружелюбные румыны. Разве не так? Представляешь, мы сможем сэкономить целый день! Ну-ка, покажи мне свои ноги! — С этими словами я многозначительно ткнул его ногой в бок. Бернд согнул ногу и снова ее выпрямил, ничего не сказав. — Нам надо рискнуть! — снова заговорил я. — Да, собственно, чем мы рискуем? Нас удерживает только страх. Понимаешь, страх, и больше ничего!

По шоссе одна за другой мчались машины, искушение не оставляло меня в покое. Ффухх! Ффухх! Машины продолжали нестись мимо.

— Пошли, Бернд! Кто не рискует, тот не выигрывает! Может быть, сегодня мы уже минуем Клуж! — Я потянулся за опинчами, готовый решиться на безумное предприятие.

— Нет!! — сказал Бернд.

Я удивился неподдельной резкости его тона. Он не шутил. Его «нет» было твердым, как сталь. Он решительно отказался идти.

Тогда я не понял тебя, мой верный товарищ, но сейчас я бесконечно тебе благодарен за твое тогдашнее решение; ты был последователен и оказался прав. Ты отвел от меня соблазн, не дал поддаться искушению; если бы ты тогда послушал меня, то едва бы мы добрались даже до Клужа. Ноги твои сильно болели, но ты стоял на ногах намного тверже, чем я; боль не сломила тебя. Лучшего попутчика, чем Бернд, я не смог бы найти никогда в жизни. Мы очень удачно дополняли друг друга, так что судьба была милостива к нам, сведя нас вместе. Он обуздывал мою излишнюю горячность и торопливость, а я побуждал его к действию, когда он был готов расслабиться и задержаться в каком-то удобном месте. У нас обоих была несгибаемая воля — в этом мы были едины, а разница во мнениях вынуждала нас искать и находить золотую середину, чтобы сохранить так необходимое нам единство. Но мы делали это с большим трудом. Мы держались вместе не из холодного расчета и голой целесообразности. Вместе нас удерживало чувство товарищества. Не было такой силы, которая могла бы разделить нас. Разлучить нас могла одна только смерть.

Я улегся в траву и разочарованно протянул:

— Ну что ж…

Да и что еще мог я сказать? Солнце умиротворило меня — мы были свободны, здоровы и сыты. Слушать жужжание пчел было куда приятнее, чем рев автомобильных двигателей. Я начал потихоньку засыпать. По руке прополз жук, по пальцам ноги пробежала муха… Как это приятно… Я уснул.

Я резко открыл глаза от толчка в плечо. «Что… что случилось?» — хотел я спросить, но Бернд зажал мне рот ладонью.

— Тсс! Жандармы! — Лицо Бернда исказилось от страха. Он принялся лихорадочно собирать наши пожитки, готовясь к бегству. Я среагировал мгновенно: схватил его за руку и вынудил залечь. Я осторожно выглянул из лощинки и посмотрел сквозь листву кустарника. У меня душа ушла в пятки. Двое жандармов с винтовками на плече шли прямо на нас. Но они не могли увидеть нас с дороги! — тотчас пронеслось у меня в мозгу. Это исключено! Это какая-то случайность. Они идут сюда не из-за нас. Они подошли ближе, и мне пришлось приникнуть к земле.

— Ждать! — шепнул я Бернду, и мы буквально вжались в землю, боясь пошевелиться.

Жандармы не могли знать, что мы здесь! Сколько до них осталось? Три, четыре, пять метров? Мы прислушались и поняли, что жандармы остановились. Они стояли, громко разговаривая, но вполне мирно, как нам, во всяком случае, показалось… Видят ли они нас? Разговор шел о воде, роднике… Потом жандармы рассмеялись и пошли дальше. Они протопали мимо нас и пошли дальше.

Шаги стихли, и я осторожно приподнял голову, всматриваясь сквозь листву им вслед. Я увидел их спины. Они шли к дороге, у обоих за плечом забавно болталась винтовка. По моему лицу расползлась широкая улыбка.

— Ты идиот! — прошипел я Бернду. — Как ты мог подумать, что они нас увидели? Не надо терять голову, мой милый!

Я прилег на бок, чтобы поспать еще четверть часа. Но спать я не мог и просто лежал с закрытыми глазами. Должно быть, я казался Бернду самым хладнокровным на свете человеком, у которого нервы как веревки. Злодеям просто захотелось пить, и они свернули с дороги к роднику. Но это была невероятная случайность, и нет ничего удивительного, что Бернд потерял голову.

Сейчас я задумался.

В моей памяти образовались пробелы, настоящие дыры. Многое улетучилось из переполненной воспоминаниями памяти. Мы почти бежали, стараясь поскорее пересечь страну. Мы торопились так, словно за нами гнался злой дух, готовый набросить лассо нам на шею и на ноги. Это был забег к свободе, и мы должны были его выиграть! Пот тек по нашим лицам, заливая покрасневшие воспаленные глаза. Иногда нам являлись мимолетные видения, краткие, но мучительные и страшные. Тогда нам казалось, что в лица наши врезается колючая проволока, а чьи-то жадные руки поднимают над нами окровавленный бич. Это были страшные фантазии. Бернд страдал от них не меньше, чем я. Я видел это по его измученному взгляду, по его тоскующим глазам. Иногда было видно, как на его виске бьется артерия, и это не только от сильного физического напряжения — в этом я был уверен.

Клаузенбург находился слева от нас. Путь нам преградили воды Самоша. Но где наши не пропадали! Что мы, не гусары? Нам все было нипочем, мы не будем медлить ни минуты! Мы должны идти вперед, и идти быстро! Нечего раздумывать. Мы схватим удачу за загривок! Мы не будем долго слоняться по берегу, а воспользуемся первой же возможностью! В поле мы увидели какого-то крестьянина, который показался нам заслуживающим доверия. Был вечер, и тот человек уже собирался домой. Он изъявил нам свою дружбу и выразил готовность перевести нас на другую сторону по мосту в предместье города. Мы пошли за ним не раздумывая, доблестно отогнав невольный страх. Нам надо перейти Самош, только это имеет для нас значение! Словно по минному полю, шли мы между идущими нам навстречу людьми. Улицы, дома, удивленные взгляды. Вон там стоит русский! Бог с ним, с русским, он же на нас даже не смотрит. Здесь идем мы, это важно, все остальное ничего не стоящая чепуха! Мы шли рядом с верным румыном, который честно хранил доверенную ему тайну и довел нас до моста. Вот мы уже вступаем на него. Добрый вечер, старик Самош! Ты молчишь и удивляешься? Ты обрадован нашему приходу? Ты слышишь, как стучит мое сердце? Мы идем в Германию, до свидания, старина…

Только после того, как мы ступили на глинистый берег, старый крестьянин протянул нам руку. Мы сердечно, но торопливо пожали ее и двинулись дальше, в поля, на которые уже пали вечерние сумерки.

Теперь нам предстояло обойти Клаузенбург. Для этого нам потребуется много сил, поэтому сейчас надо найти ночлег, чтобы отдохнуть и набраться сил перед трудным переходом. Мы нашли приют в стоявшей на отшибе избушке, приютившейся среди пригородных холмов. Хозяин оказался скупым, жадным и брюзгливым человеком. Накормил он нас весьма скудно. Вся его семья была больна. Это была, наверное, проказа, мне всегда казалось, что именно так должна выглядеть проказа — эта отвратительная болезнь, упомянутая уже в Священном Писании. Вся кожа у жены и детей была покрыта гнойниками и пузырями. Я испытывал тошнотворный страх при взгляде на них. Мамалыга, которую нам дали, не лезла нам в горло. Руки женщины были настолько ужасны, что нам хотелось встать и немедленно уйти. Но ночь была темна, и мы не видели поблизости других домов. Мы остались и были очень рады, когда наконец смогли выйти из дома и улечься на ночь в хлеву. Хозяин заботливо постелил нам солому. Это было очень любезно с его стороны, и хлев навел меня на религиозные мысли. Под рогатыми головами быков и коров мы с Берндом спали как убитые. Наш Господь в Вифлееме тоже спал на желтой соломе, вдруг пришло мне в голову. Честное слово, именно об этом я тогда думал.

Под утро один бычок лизнул меня в лицо своим жестким шершавым языком. «Спасибо!» — поблагодарил я его и оттолкнул в сторону его влажную морду. Я растолкал Бернда и сказал, что нам пора идти.

Приютивший нас бедняк, наверное, сильно удивился. Мы ушли до того, как пропели первые петухи. Мы тихонько открыли дверь хлева и вышли навстречу новому дню. Над головой серело предутреннее небо, кое-где еще мерцали не успевшие погаснуть звезды. Надо было случиться такому, что именно в этот предрассветный час, когда люди еще спят и только птицы и дикие звери начинают свой день, мы, взобравшись на вершину высокого одинокого холма, увидели перед собой панораму Клаузенбурга. Впечатление потрясло нас. Робкий утренний свет постепенно заливал старинный город, а мы, застыв на месте, не могли оторвать от него взгляд. Этот город построили немцы и мадьяры! Он завораживал, от него исходила волнующая нас сила. Это невозможно описать, у меня не хватит для этого ни слов, ни таланта. Но мы с Берндом испытывали неизъяснимое томление, тоску по родине, по ее церквам и соборам, по ее замкам и крепостям. Думали мы и о руинах и пепелищах, о раненых и мертвых…

— Идем, — поторопил я Бернда, — идем же! Этим я хотел сказать ему, что нам надо скорее вернуться домой, вернуться в Германию.

Мы снова двинулись в путь, нас было невозможно остановить. Вечером мы, как дети, радовались тому, что нам удалось пройти еще один изрядный кусок долгого пути. Улыбаясь, мы с наслаждением растирали уставшие ноги.

На дороге от Даля до Зомбара мы попали в страшный ливень, от которого наши жалкие лохмотья промокли до нитки. Укрыться от дождя нам было негде — местность была совершенно безлюдной. Так как через несколько секунд на нас уже не было ни одной сухой нитки, мы не стали сокрушаться, а просто продолжили путь. И знаешь, дорогой читатель, это было прекрасно! Мы принимали душ под открытым небом! Ливень ручьем поливал нас. Но мы были благодарны нашей спасительнице — черной туче. Она как следует умыла нас, и нам не пришлось даже останавливаться для того, чтобы помыться. Разве это не здорово? Когда из-за туч снова выглянуло солнце, оно быстро высушило наши лохмотья. Собственно, много влаги в этом рванье и не могло задержаться! Вечером мы улеглись спать у печки в крестьянском доме. К сожалению, ливень не смог прогнать вшей. Они устояли! Какие же они живучие! Но, несмотря на это, спали мы хорошо.

Речку Альмас мы перешли без всяких затруднений — по шатким мосткам, а после того, как мы не менее успешно форсировали более широкую реку Эгредьи, перед нами снова выросли величественные горы. Теперь за день мы снова стали проходить меньше километров. Это было огорчительно, но изменить мы ничего не могли, потому что и без того напрягали последние силы. Мы по-прежнему проявляли осмотрительность и осторожность, но себя не щадили. Мы снова карабкались по склонам, переползали через ущелья и продирались сквозь лесные чащи, без отдыха то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз. Родина становилась все ближе и ближе. Скоро мы доберемся до венгерской границы! Но для этого нам придется как-то преодолеть Пусту — широкую полноводную реку. Мы пересечем Венгрию быстрым маршем, не жалея сил, мы пройдем по ее полям. И наконец впереди забрезжит австрийская равнина, а это уже родина. Мы считали, что Австрия — это уже Германия. Если мы сможем перейти Пусту, если окажемся в Бургенланде, если поднимемся в Альпы, то наша победа будет обеспечена. Можно будет считать, что мы выиграли! Эти мысли придавали нам сил, подгоняли вперед, заставляли забывать об усталости и утомлении. Вся наша жизнь теперь состояла из движения вперед и желания во что бы то ни стало продолжать это движение.

Скоро мы добрались до Силаха, городка, спрятанного в горах. Один румынский крестьянин проводил нас, показав путь через непроходимые места. Между прочим, очень сентиментальный парень. Я рассказал ему трогательную историю о жене и детях, и он едва не прослезился. За Силахом горы стали более пологими. До венгерской границы оставалось не больше ста километров. Мы миновали Надьфалу и Жованьи. Очень живо помню ночевку на одиноко стоявшей мельнице, которую мы совершенно случайно обнаружили в сумерках. Сын мельника хорошо говорил по-немецки, и от него мы узнали множество важных для нас вещей. Но мельницу я запомнил не поэтому. Я помню дивную красоту этих мест. Там нам было не просто уютно — там царила мечтательная, романтическая атмосфера, окружавшая нас во время ужина с семьей мельника за столом, освещенным светом масляной лампы. Мы говорили, говорили, говорили без конца. Иногда было слышно, как в углу скребется мышка, иногда в пламени лампы обжигал себе крылышки мотылек. За окном был лес, ручей и звезды. Вокруг мельницы простирался тихий безлюдный пейзаж. Сейчас, рассказывая об этом, я снова чувствую непреодолимое желание снова оказаться на той мельнице, в том доме — ибо именно там я понял, что такое счастье. Никогда не забуду тот вечер. Он был для меня очень важен. Как хорошо ощутить прикосновение руки Божьей!

Бернд спал со мной на кровати хозяйского сына, который устроился на ночлег на складе, среди мешков с мукой. Какое невероятное гостеприимство! Во время своего путешествия мы не раз сталкивались с его поразительными проявлениями.

На следующее утро этот добрый парень сделал нам потрясающий подарок — компас и карту Румынии и Венгрии. Незачем объяснять, что означал для нас этот дар. С этого момента мы больше не зависели от солнца. Кроме того, мы теперь могли не спрашивать каждого встречного крестьянина, куда мы идем и где мы находимся. Теперь нам грозила куда меньшая опасность. Теперь мы могли идти без посторонней помощи. Мы могли отныне сами прокладывать себе курс.

На лесопилке в Путне мы перезимовали, на этой мельнице, где мололи зерно, мы получили инструмент, почти равный оружию. С этим оружием мы стали более боеспособными. С тех пор, стоит мне увидеть одиноко стоящую мельницу, я сразу вспоминаю Румынию. Когда мне становится невмоготу, то я живо представляю себе ту мельницу, и мне хочется, чтобы, когда я умру, на мою могилу положили мельничный жернов с надписью «Трансильвания».

Потом мы быстро дошли до Шиладьи-Шомлё, обогнули город с юга и остановились в одном дневном переходе от венгерской границы. На ночлег мы остановились в доме какого-то свинопаса. В ту ночь, несмотря на все перипетии трудного пути и страшную усталость, спал я очень беспокойно. Я часто просыпался от тяжких мыслей, связанных с предстоящим утром. Следующий день обещал быть особенно трудным, это я знал точно. К концу дня мы должны были выйти к самой границе. Мы решили перейти ее ночью. Становиться на ночлег в чьем-то доме у границы было очень опасно, поэтому мы решили, что будем ночевать в лесу или в поле, найдя там подходящее укрытие. Долго испытывать этот кошмар мы не собирались. Все надо было сделать как можно скорее, чтобы никто в этой опасной зоне не успел обратить на нас внимание. Мы знали, что вдоль границы полно румынских военных, а пограничные леса непрерывно патрулируют румынские жандармы, охотившиеся за контрабандистами. Кроме того, были еще и пограничные посты, охранявшие саму границу. Но мы должны ее перейти! Прорыв мы назначили на следующую ночь. К северо-востоку от города Орадя-Маре (Гроссвардейн) находится крошечный городишко Маргита. В нескольких километрах от него начинается Венгрия. Там мы и решили попытать счастья. Оттуда мы должны быстро, но осмотрительно попасть в страну мадьяр. Сколько я передумал в ночь накануне решающего броска!

Утром, в состоянии величайшего напряжения, мы отправились в этот решающий поход. Мы из предосторожности обходили стороной каждую улицу, каждый дом и с величайшим вниманием пересекали поля и луга, где не было никаких естественных укрытий. Солнце вскоре начало немилосердно палить с неба, и мы потели, как запряженные в плуг лошади. Это был изнурительный бег по беспощадной жаре. Мы не стали отдыхать, как делали это обычно, когда солнце достигло полуденной точки на небосклоне. У нас не было времени, и мы продолжали упрямо идти вперед, невзирая на невыносимый зной. Чем быстрее мы пойдем, тем меньше риск. Для нас было очень важно к вечеру достичь границы, чтобы ночью ее перейти. Но только быстрота вкупе с осторожностью могла помочь нашему торжеству. Мы прекрасно это знали, не раз обсуждали и были твердо в этом убеждены. Только в Венгрии, в другой стране, мы сможем немного отдохнуть.

Впереди показалась Маргита. Мы обошли ее с севера. Совершенно неожиданно, посреди широкого поля мы, что называется, нос к носу столкнулись с отрядом румынских солдат.

Только не паниковать! Только не паниковать! Ледяное спокойствие. Почесываем бороды и идем, не пряча глаз. Мы крестьяне, бедные крестьяне — и больше никто.

Загорелые солдаты прошли мимо, не обратив на нас ни малейшего внимания.

Потом мы поговорили с одним крестьянином. Он сказал нам, что город забит солдатами.

— Но не бойтесь, — сказал он нам. — Солдаты вас не тронут. Жандармы опасны, а солдаты — нет.

Его слова нисколько нас не успокоили, напротив, напряжение наше только возросло. Если бы у нас был хотя бы один пистолет на двоих! Это придало бы нам мужества, а сейчас каждый вооруженный человек становился для нас грозным призраком, от которого нам надо было обязательно скрыться.

Вскоре Маргита осталась позади. До границы осталось всего двадцать километров. Я отмерил травинкой это расстояние по карте. Но тут перед нами возникло серьезное, даже страшное препятствие — болото.

Все начиналось вполне безобидно. Под мокрой травой при каждом шаге начала хлюпать вода. Почва стала мягкой и прогибалась под нашими ногами. Вскоре нам стали попадаться лужи, небольшие переливающиеся всеми цветами радуги кляксы. Мы огибали их, надеясь, что скоро снова выйдем на твердую почву. Но вместо твердой почвы началась трясина, которая грозила нас засосать. Нам пришлось остановиться. На нас обрушились полчища комаров. Мы не успевали их бить. Кровь смешивалась с потом, заливавшим глаза. Мы поняли, что попали в большое болото, в бесконечную трясину. Идти дальше было немыслимо; пришлось отступить и искать обходной путь. Мы нашли его, и нам ничего не оставалось делать, как идти по нему до опасного приграничного района. В эту отвратительную ситуацию мы попали совершенно неожиданно, и она не прибавила нам бодрости духа. Дорога ветвилась на множество тропинок. Нужное направление мы выбирали по компасу. Все наши чувства до предела обострились; мы вели себя, как две дикие кошки, пробирающиеся по лабиринту дорожек среди страшного болота. Иногда нам приходилось вброд перебираться через стоячие лужи. При этом нам в ноги тут же вцеплялись пиявки. Но это было не самое худшее, с кожи они отпадали сами. Хуже было то, что тропинка вывела нас в деревню, а свернуть и обойти ее не было никакой возможности. Мы остановились и задумались: пересекать деревню — пусть даже такую крошечную — в приграничном районе было крайне рискованно. Очень велика была вероятность натолкнуться на жандармов. Что же нам делать? Мы продолжали в нерешительности топтаться на месте. Не разумнее ли будет отступить и поискать другую дорогу? Но и другая дорога могла привести нас в деревню. Наверное, вообще все дороги ведут в деревни. Не стоит ли нам прикинуться простыми селянами и устало и медленно пройти сквозь деревню? При этом ни одному, ни другому не пришла в голову простая мысль, что мы вовсе не похожи на местных крестьян. На кого мы были похожи? На бродяг, разбойников с большой дороги, на нищих — на кого угодно, но только не на местных жителей. Кэтчулэ и опинчи не делали из нас крестьян! Но мы об этом не подумали.

Мы решили идти напролом — через деревню. Кроме того, нас обнадежила одна женщина, с которой мы столкнулись на околице. В ответ на наши вопросы она сказала, что в деревне нет ни жандармов, ни русских. Ближайший полицейский участок находится за много километров отсюда, и она не помнит, когда жандармы в последний раз заглядывали в их затерянную среди болот, богом забытую деревню. Мы поблагодарили ее и вошли в деревню…

Крайние дома деревни тянулись к нам, как добрые руки, готовые принять нас в свои объятия. Было тихо. Крестьяне ушли на работу — в поля, на луга, выгнали скот на пастбища. Вскоре мы миновали деревенскую площадь и увидели противоположную околицу. Сердца наши радостно забились. Может быть, в той стороне болото уже закончилось?

— Ну что, Бернд? Завтра в это время мы будем уже в Венгрии!

Но Бернд не успел мне ответить, так как в тот же миг мы получили удар в спину.

— Стой!

Меня словно парализовало, но я продолжал, машинально переставляя ноги, двигаться вперед.

— Стой! Стой!

Да, этот окрик относился к нам. Я взглянул на Бернда. Он побледнел как полотно, но тоже как ни в чем не бывало продолжал идти рядом со мной.

Все оказалось напрасным: все беды, страхи, переживания, надежды — все это оказалось перечеркнутым одним махом, в течение доли секунды.

Нет! Нет! Мы сделали еще несколько шагов, делая вид, что окрики преследователей не имеют к нам никакого отношения. Мы ничего не слышим, мы каменные изваяния, а не люди! Прыжок в сторону, и мы, распахнув калитку, оказываемся в каком-то дворе. Взлетают испуганные куры, с цепи, остервенело лая, рвется здоровенный пес. Жандармы врываются на соседний двор, чтобы отрезать нам путь к отступлению.

— Стой, стой!

Ну, теперь кто быстрее! Я забираюсь на дощатый забор, повисаю на нем, подтягиваюсь, спрыгиваю. Я не успеваю сделать и шага, когда раздается выстрел. Я оборачиваюсь. В пяти метрах от меня стоит жандарм со вскинутой к плечу винтовкой. Я поднимаю руки.

Бернд опередил меня, и я вижу, что его преследует другой жандарм. Хлопают два выстрела — оба мимо! В погоне охотно участвуют и крестьяне. Далеко Бернд не ушел. Его вытащили из болота, в котором он успел увязнуть по грудь. Когда он в сопровождении жандарма подошел ближе — мокрый и грязный с головы до ног, — у него было очень серьезное и расстроенное лицо. Таким я еще ни разу не видел своего друга и спутника. Я просто, по-товарищески улыбнулся ему, словно говоря: «Ты и в самом деле думаешь, что это конец». Он поднял голову, и наши взгляды встретились. Мы рассмеялись — немного натянуто, но рассмеялись. Именно в этот момент мы оба поняли, что стремление к свободе в нас не угасло, оно возрастало и становилось только сильнее с каждым ударом сердца.

Рука Бернда была в крови — он порезался о болотную осоку. Он озабоченно смотрел на текущую кровь, когда жандарм ударил его палкой по пальцу. Мне захотелось кричать: «Мы не бродяги!» — но я лишь еще крепче стиснул зубы. Уткнув стволы винтовок нам в спину, жандармы вытолкали нас назад, на деревенскую улицу, и привели в дом какого-то чиновника.

Здесь выяснилось, что мы не контрабандисты и не бандиты, а бежавшие из лагеря немецкие военнопленные. С точки зрения закона разница была невелика, мы все равно остались под арестом, жандармы были тверды как кремень, и ни на какое снисхождение рассчитывать нам не приходилось. Правда, крестьяне проявили к нам больше милосердия — они непрестанно заглядывали в дверь, протягивали нам сало и хлеб. Жандармы были очень недовольны. Они прогнали сердобольных, но разрешили нам взять еду. Нас обыскали, обнаружив при этом солдатские книжки и удостоверения личности. Компас и карту у нас, естественно, отобрали.

Пришел местный учитель. Он должен был исполнять роль переводчика, ибо жандармам не удавалось нас как следует допросить. Мы не понимали их вопросов. Мы решили молчать, а в ответ на все вопросы лишь недоуменно разводили руками.

— Пусть они себе спрашивают, — сказал я Бернду. — Пусть приведут того, кому мы сможем задать вопросы.

Они привели учителя. Но что это за тип? Он и сам не знал немецкого. Мы что, французы? Учитель заговорил с нами по-французски! Мы снова развели руками. Зазвучали отдельные, до неузнаваемости исковерканные немецкие слова. В ответ я старался говорить быстро и сложно, изо всех сил вспоминая язык немецких канцелярий и присутственных мест:

— Насколько я могу судить, вы принадлежите к персоналу местной средней школы. Для нас представляет несомненный интерес узнать, насколько ваша компетенция позволяет вам проводить дознание вообще и дознание в отношении немецких военнопленных в частности? Хочу заметить, что мы оба — немцы и находились под юрисдикцией лагерной администрации русской армии. Но я надеюсь, что об этом вас уже поставили в известность. Не могли бы мы получить какую-либо информацию по этому поводу? Учитель едва не задохнулся. Он ничего не смог нам ответить. Было видно, что мы ему не нравимся. Смотрел он на нас недобрым взглядом и, видимо, был заодно с жандармами.

— Позвольте, однако, задать вам еще один вопрос. Мы были бы очень вам обязаны, если бы вы утвердительно ответили на наш предыдущий вопрос. Учитель капитулировал. В ответ он лишь притворно покашлял.

— Прошу меня извинить, — сказал я и незаметно толкнул Бернда в бок. — У вас в голове творог или, как здесь говорят, белый сыр? Могу предположить, что вы вообще ничего не соображаете.

Бернд улыбнулся, и это было как раз то, чего я от него добивался.

Но мы наконец получили настоящего переводчика.

— Добрый вечер, — поздоровался с нами местный священник. Он и в самом деле бегло говорил по-немецки. Его привели крестьяне, а не жандармы, которые были недовольны его появлением, это мы почувствовали сразу. Мы рассказали священнику все и многое сверх того — например, историю о жене и детях и о том, что мы хотим помолиться, прежде чем идти дальше. Священник был очень тронут, нисколько не сомневаясь, что русские убьют нас, если мы снова попадем к ним в лапы. Он сделал все, чтобы нас отпустили, но об этом не могло быть и речи, так как сообщение о нашей поимке уже было передано в вышестоящие инстанции, и нас ждали в полицейском участке.

— Но как могла та женщина сказать, что в деревне нет жандармов?

— Здесь действительно нет жандармов, — ответил священник. — Вас поймали патрульные. Это была чистая случайность.

— Когда нас передадут русским?

Священник снова заговорил с жандармами. Передача русским военным властям должна состояться послезавтра. Прежде чем попасть в красноармейскую комендатуру, нам предстоит пройти через два участка румынской полиции. Такова была практика, ибо для перевозки арестованных у жандармерии не было подходящего транспорта. Значит, мы получаем передышку. Под охраной жандармов мы пробудем две ночи и один день. Надо попытаться воспользоваться любой возможностью, чтобы бежать. Если мы не вырвемся на свободу, то неминуемо погибнем. Мы воображали себе страшные картины и мысленно приготовились к смерти. День и две ночи. За это время решится вопрос о нашей жизни и смерти.

Но мы делали вид, что полностью покорились своей судьбе. Жандармы ни в коем случае не должны ничего заподозрить.

Смеркалось, когда за нами приехала подвода с полицейского участка, на которой нас должны были туда отвезти. На нас надели наручники, сковали цепью и посадили в телегу. Жандармы сели напротив, положив на колени снятые с предохранителей винтовки.

— Н-но! — Возница щелкнул кнутом, и подвода покатилась в ночь.

Священник, сложив на груди руки, молча смотрел нам вслед. Телега нещадно громыхала по ужасной дороге, лошадь, как мне кажется, хромала. Точно сказать я этого не могу, потому что видел только половину ее крупа, а хвост попадал в поле моего зрения, только когда телега сворачивала в сторону. Согбенная спина возницы между двумя жандармами заслоняла мне обзор. Интересно, что думали о нас эти канальи, если везли нас с такими мерами предосторожности. Если все румынские жандармы такие трусы, то нам бояться нечего. Надо только освободиться от цепи! Едва ли нас повезут сразу к русским. По дороге мы остановимся, и нас на ночь запрут в каком-нибудь погребе, откуда мы сможем бежать. Если, конечно, повезет. Ну ничего, если не сегодня ночью, то, может быть, завтра утром. Если ничего не получится сегодня ночью, то у нас в запасе есть еще одна ночь. Терпение, главное, терпение! Мы не отчаивались, видя, как смертельно боятся нас жандармы!

Но что мы будем делать, если в камере, куда нас посадят, крепкие двери и железные решетки на окнах? Ничего, выход можно найти из любой ситуации! Можно напасть на надзирателя, убить его и проскочить мимо огорошенного охранника. Мысли наши в беспорядке метались, мы испытывали какой-то странный подъем. Нам казалось неслыханным это путешествие в «тюремной карете» под бездонным ночным небом, усеянным яркими звездами. Только всхрапывающая временами лошадь, только скрипящая телега были реальными в этом мире, только они отсчитывали реальное, неумолимо текущее время. Окутанные темнотой жандармы неподвижно сидели перед нами, крепко сжимая винтовки. Я перестал различать лошадиный круп. Было только слышно сопение и фырканье.

— Н-но! — восклицал тогда возница, щелкал губами и поводьями ударял лошадь по спине. Жандармы молчали.

О чем я тогда думал? Я думал о том, как красива эта южная ночь, и больше ни о чем.

В темноте вдруг блеснули два огонька, окна, за которыми светила керосиновая лампа. Вскоре мы въехали в деревню. Телегу стало сильно трясти — видимо, улица была вымощена булыжником. На моем запястье звякнула цепь. Я захотел поднять руку и не смог, она была к чему-то прикована — к руке Бернда. Мы были скованы одной цепью. Глядя в темноту, мы одновременно подняли руки.

— Сидеть! — рявкнул один из жандармов.

Наши скованные руки опустились. Мы одновременно заскрипели зубами. В мозгу, как мимолетный луч, сверкнула мысль: что будет, если мы так и останемся скованными? Что, если цепь останется? Что, если ее не снимут — ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра? Что, если нас так и передадут в руки палачей в этих цепях? Что тогда? Как мы сможем вырваться из неволи скованные, связанные, не способные даже просто двигаться? Неужели мы так бездарно упустили все возможности? Ведь мы же могли бежать, когда четверть часа сидели в кабинете старосты. Крестьяне не стали бы нас преследовать, может быть, они бы даже нам помогли. И ведь был же момент, когда нас охранял только один жандарм! Меня охватило безмерное отчаяние. Я закрыл глаза и постарался думать о чем-нибудь другом…

В нашем мире может произойти что-то очень простое, совершенно ничтожное, но потом, как ни стараешься, ты не можешь забыть это до конца жизни, потому что эта мелочь помогла тебе выжить и сохранить присутствие духа. Обычно это так просто, что стесняешься рассказывать об этом даже близким. Мне помог ветер, прохлада, причмокивание кучера, лошадь, которая то и дело взмахивала хвостом. Возница молчал, но наверняка думал: «Слава богу, что моя кляча здорова!» Я открыл глаза. Мне стало намного легче. Все не так уж плохо и безнадежно. В конце концов, мы скованы с Берндом! Мы найдем выход. Надо лишь проявить терпение. Я пошевелил рукой, и Бернд тотчас повторил мое движение. Не теряй присутствия духа! — означало это движение. Мы вырвемся на свободу, вырвемся вместе!

Телега продолжала мерно катиться в ночи. Где-то за спиной лаяли деревенские собаки. Мы начали неудержимо зевать. Усталость взяла свое, и вскоре мы уснули.

Мы наконец достигли цели путешествия — большого села. Один из жандармов спрыгнул на землю и отошел. В кромешной тьме слышались лишь его удаляющиеся шаги.

О, если бы мы не были скованы цепью! Какой благоприятный момент сейчас был! Как пригодились бы четыре наших твердых, как камень, кулака. Вдвоем мы бы быстро утихомирили одного жандарма и завладели бы его оружием. Но цепь! Тяжким грузом она висела на наших руках, не давая двигаться. Скоро жандарм вернулся с фонарем и посветил нам в лица. Мы спрыгнули с телеги и вскоре оказались в караульном помещении. Свет ослепил нас, мы непроизвольно зажмурили глаза. Нас принял жандармский фельдфебель и, не сказав ни слова, в сопровождении одного солдата повел нас в камеру. Там он приказал снять с нас кандалы, и полицейский разомкнул два замка. Господи, как же нам стало хорошо! Мы снова могли двигаться, пусть даже в пределах тесной камеры. Мы знали, мы чувствовали, что благоприятный момент наступит, наступит непременно! Кандалы на нас надели только на время перевозки, из предосторожности. Теперь это было совершенно ясно. Мы должны вырваться из этого узилища до наступления утра.

Но как? Скажите мне, ради Христа, как? Кроме того, мы были не одни! В камере находились два разбойника, два настоящих бандита. Они украли быка и убили крестьянина. Позже нам об этом сказал один словоохотливый жандарм. Здоровенные и грубые мужики были эти бродяги. У одного вид был и вовсе устрашающий. Нос был расплющен, как у профессионального боксера, вместо левого уха красовался обрубок. Впрочем, все мы четверо были небритые и опустившиеся и внешне мало чем отличались друг от друга. С двумя этими бандитами в камере о побеге нечего было и думать, помогать они бы нам не стали, вели себя замкнуто и вообще не хотели иметь с нами дело. Вырваться из камеры было невозможно. Окошко было такое маленькое, что через него мог протиснуться разве что голубь. Дверь камеры вела в караульное помещение. Дверь, правда, едва держалась на петлях, и ее ничего не стоило вышибить плечом. Некоторое время мы носились с мыслью взломать дверь и врасплох напасть на жандармов. Прежде чем они поймут, в чем дело, и схватятся за винтовки, мы успеем выбежать на улицу, а там в темноте пусть они попробуют нас поймать.

Эта мысль сильно нас занимала. Здесь два бандита нам не помеха. Мы принялись стучать в дверь.

— В чем дело?

— Urina! Urina! [23]

Первым вывели Бернда. Я остался в камере ждать своей очереди. Потом вернулся Бернд, и в туалет повели меня. Я быстро огляделся, отметив важные для нас вещи, и понял, что наше положение безнадежно, абсолютно безнадежно! Наш план оказался невыполнимым. За дверью караульного помещения была еще и третья дверь, запертая на тяжелый засов, который не откроешь одним молниеносным движением. Для того чтобы открыть эту дверь, потребуется несколько секунд. Кроме того, во дворе рычали два здоровенных пса.

— Ну? — спросил Бернд, когда я вернулся в камеру.

— Что значит ну? Ничего не выйдет, ты же сам видел.

Пришлось взять себя в руки и запастись терпением. В нашем распоряжении еще целый день, а потом еще одна ночь.

Эти жуткие часы до рассвета тянулись страшно медленно.

Мы устроились на каменном полу в углу камеры. Сначала мы сели, привалившись спиной к стене, и немного подремали в полной темноте. Потом мы, скорчившись, улеглись на пол, тесно прижавшись друг к другу, и попытались уснуть. Но сон не шел. Бернд трясся от холода в своей промокшей одежде, которая не успела просохнуть после того, как его несколько часов назад вытащили из болота. Скоро и я дрожал не меньше, чем он. В камере было темно, сыро и холодно. Куда ни протянешь руку — всюду натыкаешься на холодный шершавый камень. Мы лежали, тесно прижавшись к стене, стараясь хоть так отгородиться от двух злодеев, от этих воров и бандитов. Они иногда глухо ругались сквозь зубы и часто почесывались. У них было одеяло, войлочное покрывало! Почему у нас не было такого?! Я не мог отвязаться от этой обидной мысли: почему у этих ничтожеств, у этих мерзавцев, есть одеяло? А у нас его нет! Откуда у них одеяло? Где они его взяли? Кто им его дал? Почему у этих тунеядцев, у этих тупиц есть превосходный войлок? Почему именно у них? Эта навязчивая мысль завладела всем моим существом. Я думал только о войлоке, о теплой лошадиной попоне. Надо постучаться в дверь! Надо кричать, протестовать! Мы должны потребовать одеяло! Оно нам полагается! Мы должны потребовать! Это наше законное право!

Не успел я окончательно утвердиться в этой мысли, как Бернд вдруг приподнялся и встал на колени.

— Собаки! — сказал он и замолчал.

Его продолжал бить сильный озноб. Я тоже встал на колени лицом к стене. Пахло гнилью и плесенью. Мы мерзли, теряя человеческий облик. Время перестало существовать. Мы находились во тьме, в башне, нас ждал великий инквизитор, перед нами витал его грозный призрак, нас ожидали безжалостные пытки, и это ожидание терзало наши помраченные умы и содрогавшиеся в ознобе тела.

Конечно, мы выдержали эту пытку. Бывало и хуже. Но после бегства из Фокшан такое произошло с нами впервые. До тех пор мы были свободны. Свободны! Если ты свободен, то и мысли твои окрашены по-иному, даже если тебе приходится голодать и мерзнуть. В ту ночь, в камере, нас мучил не физический холод, это был холод иного рода, и он был куда мучительнее! Нас изводило сознание того, что мы снова в плену, снова в неволе, снова в застенке! Мы хотели жить. Жить на свободе. Мы ни за что не вернемся в русский плен!

Наши мучения закончились с первым лучом утреннего света, пробившимся сквозь крохотное зарешеченное оконце. Мы встали, принялись топать ногами на месте и в такт разминать руки, периодически ударяя себя по груди. Постепенно мы перестали мерзнуть, и озноб прошел. Бандиты в другом углу проснулись и поднялись только тогда, когда в камере стало светло. Они выбрались из-под войлочной попоны и принялись давить вшей.

— С добрым утром, — сказал я.

Но они не ответили на приветствие. Прошло довольно много времени, прежде чем дверь камеры открылась и один из жандармов раздал нам по куску хлеба. Нам с Берндом хлеб был не нужен, у нас осталось довольно много из того, что нам накануне дали добрые крестьяне.

— Пожалуйста, — сказал я бандитам и отдал им свой хлеб. Они страдали от голода больше, чем мы, это было видно с первого взгляда.

Что сулит нам наступивший день? Отпущенный нам срок неумолимо сокращался. Когда же наступит благоприятный момент? Решающий момент. Долго ли нам еще ждать? Мы непременно должны его угадать, и мы не станем медлить, когда он представится.

В полдень нас снова приковали к телеге. Перед нами уселся незнакомый нам жандарм. День был солнечный. Рядом с повозкой бежали дети и кричали:

— Жандарм! Жандарм!

В ответ он снял фуражку и приветливо помахал детям. Этот жандарм нам сразу понравился. Когда мы выехали из села, он поставил винтовку между колен и улыбнулся нам. Он, несомненно, понял, кто мы такие, и проникся к нам симпатией. Он упрекнул нас за неосмотрительность, сказал, что мы сделали глупость, когда вошли в деревню. Казалось, он жалел, что нам не удалось уйти.

— Надо было идти стороной, лугами, только так можно было рассчитывать на успех.

Он не догадывался, что это было легче сказать, чем сделать. Когда он привезет нас в следующий участок, мы на некоторое время останемся без присмотра, и тогда сможем попытать счастья и бежать в сторону Венгрии. Время не терпит, завтра нас передадут русским.

Вот это был жандарм! Но, к сожалению, все-таки жандарм.

— Отпусти нас! — попросили мы его.

Он перестал смеяться и поправил пистолет на поясе, дав нам понять, что вооружен до зубов. Он должен доставить нас до места, таков приказ, и он его выполнит.

— Скорее! — приказал он вознице, и лошадь побежала вперед резвой рысью, позвякивая недоуздком.

Но путь был долог, и скоро лошадь перешла на неторопливый шаг. Жандарм смотрел на нас; он показал нам то, что хотел показать: он не возражал против нашего побега, но не желал быть в нем замешанным. У него приказ, и он выполнит его. Дав нам это понять, он снова стал разговорчивым и приветливым. Он дал нам массу полезных советов, очень полезных и очень важных. Он подробно описал, где проходит линия границы, и с не меньшими подробностями описал детали местности. Мы узнали, что находимся в непосредственной близости от венгерской границы — нас везли параллельно ей. Протянув руку, жандарм указал на близлежащий лес: он находится уже на венгерской территории. Как в этот момент загорелись наши сердца! Это должно произойти сегодня! Сегодня мы будем свободны! Мы уйдем в Венгрию! За Венгрией — Австрия, а это уже немецкая земля!

Телега резко накренилась, лошадь всхрапнула и остановилась. На влажном лугу стояла высокая трава, цвели цветы. Господи, верни нам свободу! Господи, дай нам силы на побег!

— Мы сможем убежать оттуда, куда вы нас везете? — спросили мы у добродушного жандарма. — Будет ли у нас шанс? На этот вопрос он не ответил. Он снова замкнулся в себе. Отпущенный нам срок продолжал неумолимо сокращаться. Скрипели колеса, визжали оси, светило жаркое солнце. Свободной рукой я ухватился за борт телеги, ощущая тряску и вздрагивания телеги. Через некоторое время жандарм снова заговорил. Мне показалось, что на этот раз он стал говорить тише, чем раньше.

— Первый выстрел — обязательно поверх головы беглеца. Если он не остановился после предупредительного выстрела, то следующий выстрел — по ногам. Если беглец не останавливается, то следует третий выстрел — в туловище. Опасен только второй выстрел, — повторил жандарм. — Только второй!

Он сказал это так, чтобы его не услышал возница.

— Когда мы приедем на место, с нас снимут кандалы?

— Конечно, — ответил жандарм.

Есть, однако, на свете и хорошие жандармы, у которых под мундиром бьется настоящее человеческое сердце. Я не стал бы убивать этого жандарма, он не был нашим врагом.

Во второй половине дня наше путешествие закончилось. В деревне нас приняли за преступников, может быть даже за похитителей быков. Мы ловили враждебные взгляды проходивших мимо крестьян. Некоторые из них грозили нам кулаками. Крестьяне осуждали нас без вины, хотя на самом деле многие из них были нашими друзьями. Мне было очень больно — ведь я так их любил.

Все еще скованные, мы стояли в кабинете окружного полицейского начальника. Это был толстый, противный тип с двойным подбородком, в котором, наверное, скопилась вся та мерзость, от которой нормальный человек стремится избавиться. На лысину ему села муха. Он попытался ее согнать, но она садилась ему на голову снова и снова — такой он был жирный. Он начал нас допрашивать, задавая коварные вопросы. Он просто издевался над нами, получая от этого садистское удовольствие. Он ненавидел немцев, каждое его слово было окрашено злобой, неприязнью, непримиримостью. Все его жирное тело было буквально пропитано садизмом. Как может человек быть таким злым? Бернд, искусно имитируя швабский (?) диалект, рассказывал начальнику, что мы австрийцы, плел небылицы о том, что нас отпустили, но мы потеряли документы, и так далее. Но это толстопузое чудовище не понимало по-немецки и только махнуло рукой.

— Русские будут решать, что с вами делать. Русские, понимаете?

Голос его сорвался на фальцет. Он так бесстыдно кривил рот, что мне захотелось цепью дать ему по поганой роже, выбить ему все зубы! Но об этом можно было только мечтать, и я стоял, сохраняя на лице невозмутимое выражение.

Он приказал увести нас и запереть в камеру. Жандарм хотел снять с нас цепь, но начальник, брызгая слюной, закричал:

— Нет, не здесь! Двое жандармов вывели нас из кабинета в цепях. Есть такое состояние человеческого сознания, которое трудно определить словом. Обычно говорят о нетерпении, о том, что такой человек сидит как на иголках, о нетерпении, пронизывающем до корней волос. Но все эти слова тускнеют при попытке описать ими то беспокойство, какое я испытывал по пути в камеру. Это тесное пространство, в которое нас сейчас бросят, будет последним пунктом, где окончится тот ограниченный срок, который пока еще оставался в нашем распоряжении. Все решится здесь! Отсюда должны мы вырваться на свободу — либо тихо, за счет ума и расчета, либо насильственно, попытавшись проложить себе путь силой, которую придаст нам отчаяние! Здесь, в этой камере, ожидала нас судьба. Ее заперли вместе с нами, и она останется с нами, когда наступит последняя ночь. О вы, гнусные жандармы! Вы боитесь нас, и об этом говорят позвякивающие в такт нашим шагам кандалы. Если бы вы слышали, как мы молим Бога: «Господи, подари нам свободу! Да, мы грешники перед лицом Твоим! Но Твой мир так прекрасен! Мы хотим жить! Завтра нас замучают до смерти или пристрелят, как бешеных собак! Завтра мы попадем в ад, если не пошлешь Ты к нам ангелов своих».

И ангел явился нам. Он стоял в камере, в этом тесном, пропахшем плесенью помещении, куда нас только что привели. Во всем блеске своего небесного величия предстал перед нами херувим с огненным мечом. Он обвел мечом камеру.

— Смотрите, вы здесь одни. Нет бандитов, которые могли бы вам помешать. — Потом острие меча уперлось в зарешеченное оконце. — Ночью у вас будет достаточно времени. Вырвите из стены железные прутья. Оконце достаточно большое, вы сможете пролезть сквозь него! Там, снаружи, ждет вас свобода, по которой вы так сильно томитесь.

— Но как? — взмолился я. — Скажи нам, как сможем мы голыми руками вырвать железные прутья из каменной стены?

Острие меча снова переместилось и указало в угол камеры. Мы увидели старый садовый стул — деревянные детали его были скреплены металлическими полосами. Мы сразу поняли, в чем заключался наш шанс. План созрел мгновенно. Ангел был нам больше не нужен, он уже все нам сказал.

С нас сняли кандалы. Они со звоном упали на каменный пол. Я поднял цепи и подал их жандармам. Они вышли, с силой захлопнули дверь, задвинули массивный засов и повернули в замке ключ. Мы прислушались к удаляющимся шагам. Мы остались одни, и наши руки были свободны. Здесь же, в камере, было и орудие нашего освобождения, и мы воспользуемся им, когда пробьет час. Ночь покажет, во что превратится это орудие — в инструмент, с помощью которого мы вытащим решетку из окна, или в смертоносное оружие, с помощью которого мы проложим себе путь на волю. Третьей альтернативы не было.

— Бернд! — сказал я, и мы обнялись. Объятие продолжалось долю секунды, но мы обнялись.

— У нас все получится!

Удивительно, как мы радовались! Ведь освобождение только предстояло нам. Трудно объяснить охватившее нас веселье. Мы даже не могли выглянуть в окно, так высоко оно располагалось. Мы могли дотянуться до подоконника, только встав на цыпочки. Но мы подтащили к окну стул и, встав на него, смогли выглянуть наружу и посмотреть, как выглядит свобода. Да, да, там была свобода. Мы увидели неогороженные луга и синее небо. Там, где виднелся горизонт, была уже Венгрия! Мы, кроме того, поняли, что наша темница находится на значительной высоте над землей. Нам предстояло прыгнуть в ночь с неведомой высоты, но нас не пугал этот прыжок.

А дверь? Кто будет сегодня за дверью? Караульное помещение расположено в противоположном конце коридора, это мы уяснили сразу. В помещении рядом с нашей камерой стоял топчан или кушетка. Мы заметили ее, прежде чем нас заперли. Там стояла еще какая-то довольно хлипкая, наверное садовая, мебель. Интересно, кто же будет спать на этой кушетке? В тот момент там не было никого, нас оставили одних. Может быть, там и ночью никого не будет? Мы оторвем решетку от окна — мы ни минуты не сомневались в том, что нам это удастся. В стуле было достаточно железа для этого: края сиденья были скреплены металлическими уголками, спинка держалась на двух больших ржавых штырях. Все это можно использовать как клинья, рычаги и сверла. С помощью этих орудий мы непременно вырвемся на свободу. Мы были готовы. Все складывалось невероятно удачно для нас, для исполнения нашего плана; мы уже видели себя на свободе. Надо лишь дождаться наступления ночи, дождаться, когда жандармы улягутся спать. Вот тогда мы и примемся за работу, на которую мы не пожалеем никаких сил.

Мы уселись на камни и прислонились спиной к стене. Мы не отрывали взгляд от зарешеченного окна. Иногда поглядывали мы и на угол, где стоял садовый стул. Скорее бы вечер, скорее бы ночь! Мы грезили о свободе и ждали, ждали, ждали…

Внезапно за дверью раздались голоса. Это были женские голоса! Прислушиваясь, мы прижали уши к двери. Говорили по-венгерски. По-венгерски? Что бы это значило? Одна из женщин рассмеялась. Только молодая женщина с высокой упругой грудью может так смеяться. Какое значение это может иметь для нас? Может быть, рядом с нами будет ночевать смазливая бабенка? Венгерка? Венгерка, которая, вероятно, втайне ненавидит румын. Это может быть нам только на руку. Я попытался примерить этот смех на нас — посчитать его ободрением, стимулом, подспорьем. Эта женщина, сама того не зная, подхлестнула нас, подтолкнула к риску. Я слишком много о себе воображал: что только не лезет в голову человеку, поставившему на кон свою жизнь.

Женщины ушли, и за дверью стало тихо. Стены молча смотрели на нас. Мы продолжали ждать.

День медленно, очень медленно клонился к вечеру. Небо, вспыхнув, окрасилось в багряные тона, потом потускнело. Мимо нашего окна с шелестом пролетела летучая мышь. Свет становился все более сумрачным, ночь постепенно поглощала день. Наконец по-настоящему стемнело. Все это время мы не отрывали взгляд от маленького участка стены, из которого торчали железные прутья окна.

Вошли два жандарма.

— В туалет вывести?

— Да. Нас вывели по одному. Результат? В помещении перед дверью точно жила какая-то женщина, потому что на топчане теперь лежала юбка.

— Когда начнем? — спросил я Бернда, когда мы снова остались в темноте одни.

— Не раньше полуночи, — спокойно ответил он. Я редко видел Бернда таким спокойным и собранным. — Надо полностью удостовериться, что они спят, — добавил он. Самое главное — не нервничать и сохранять терпение.

Мы продолжали ждать. Время шло неумолимо, его становилось все меньше и меньше. Но нам ни в коем случае нельзя было торопить события. Слишком высоки были ставки в этой игре. Жандармы еще могли преподнести нам какой-нибудь сюрприз.

Взошла луна, немного рассеяв мрак. Голубоватый свет упал на решетку.

— Давай начнем разбирать стул, — предложил я.

— Нет! — прошипел в ответ Бернд. В голосе его послышался металл.

Мы продолжали ждать. Отпущенное нам время стремительно летело; скоро его не станет вообще. Вместе с ним умрет и наша надежда.

Мы услышали шаги.

Снаружи отодвинули засов, потом в замке повернулся ключ. В камеру вошли три жандарма, один из них осветил камеру фонарем. Я увидел, как блеснуло железо — это были наручники.

— Встать!

Мы послушно вскочили с пола. Имеет ли смысл сопротивляться? Нет! Как объяснить словами то, что мы тогда пережили? Вокруг наших запястий замкнулись железные кольца. В замке повернули ключ и вытащили его. Наши руки оказались скованными. Нас перехитрили! Как же лихо нас перехитрили! Нас лишили последней возможности сопротивления! Может быть, мне это снится? Это не может быть правдой! Что вообще произошло? Запястья пронзила боль — так глубоко впился в тело металл!

— Замолчи! — прикрикнул на меня Бернд.

Я мгновенно замолкаю. Это сказал Бернд, это он сказал? Почему? Я не могу этого понять, но подчиняюсь инстинкту: молчи! Ты должен вынести все, ты должен слушать, что говорит Бернд…

— Отлично! — говорю я жандармам, надевшим на нас наручники. Я чувствую, как железо впивается в запястья, как отекают кисти рук.

Ухмыляясь, все трое выходят из камеры. О, эти подручные дьявола!

— Спокойной ночи! — говорит один.

— Теперь не убегут, — откликается другой. Дверь закрывается… вот они задвигают засов… поворачивают ключ в замке… Слышны удаляющиеся шаги. Мы снова остаемся одни в темноте. Наедине с судьбой и со скованными руками. В отуманенном мозгу возникает неясная мысль: дружелюбный жандарм! Это он, он нас выдал! Конечно, ну конечно же это он! Он один знал, что мы готовы бежать! Только он знал это наверняка! Это он подстроил, больше некому! Сейчас я был готов его убить! Собака, предатель, пес! Коварный, подлый пес! Я опускаюсь на пол, опираясь спиной о стену. Как же здесь темно — как в могиле!

— Все получится, — говорит из темноты Бернд. — Все должно получиться. Что? Мое отупение исчезает, словно по мановению волшебной палочки. Бернд изо всех сил старается освободиться от наручников. У него маленькие руки, и кольца наручников свободно болтаются на его запястьях. Он изо всех сил старается, обдирая кисти и ругаясь сквозь зубы.

— Прекрати! — шепчу я. — Прекрати. Надо дождаться полуночи. Бернд останавливается. Мы ждем, ждем, ждем… Мои руки наливаются свинцом. Я все время ищу положение, в котором им стало бы легче, и сам процесс поиска облегчает мои страдания. Отчаяние и надежда, сменяя друг друга, проносятся в моем мозгу.

— Все нормально! — говорит Бернд. — Все будет нормально. — Он произносит эти слова всякий раз, когда видит, что я близок к отчаянию.

За дверью слышен шум… В коридоре раздаются легкие шаги… Стук… Потом до нашего слуха доносится мелодия… Ее скорее мурлычут, чем напевают. Мадьярка? Мадьярка пришла спать. Мы слышим, как скрипит топчан. Вот она улеглась, продолжая напевать. Что это? Может быть, она что-то сказала? Нет, она ничего не сказала, она допела музыкальную фразу и умолкла.

— Через полчаса начнем, — шепчу я Бернду.

— Да! — отвечает он.

Я сажусь, словно в лужу, в пятно серебристого лунного света на полу перед окном. Мои глаза постепенно привыкают к темноте. Ночь мягка, как бархат, время бежит, сердце мое стучит от волнения, но я жду, жду, зажав скованные руки между колен.

Тень решетки на полу заметно сместилась. Пора!

— Давай! — говорю я, и Бернд, ругаясь и шипя от боли, принимается освобождать кисти рук из наручников.

Он разжимает кисти, свертывает их в трубочку, пытаясь протиснуть их сквозь железные кольца. Я слежу за каждым его движением, напряженно прислушиваюсь, сострадаю, участвую в его тяжкой борьбе. И вот, свершилось! Его руки свободны! Свободны! Он вытаскивает стул на лунный свет и осматривает нехитрый предмет мебели. Вот он, нужный инструмент. Короткий щелчок, и в руке Бернда оказывается железный штырь. Этим штырем он вскрывает замок наручников. Все происходит быстро, как во сне. Я чувствую, как в мои опухшие кисти устремляется кровь. Мы принялись за работу. Ну, собаки, ну, теперь мы вам покажем! И если вы посмеете нагрянуть еще раз, то мы нападем на вас первыми. Теперь нам есть чем вас бить!

Из наручников вышли превосходные зубила! Я приставил к окну стул, влез на него и принялся долбить, сверлить и скрести. Постепенно, шаг за шагом, я выковыривал из промежутков между камнями раствор. Я выгрызал его миллиметр за миллиметром. Мы должны одолеть эту стену, мы должны сегодня ночью выбраться отсюда. Я был одержим одной этой мыслью, я перестал быть человеком, я стал молотом, бьющим по зубилу, я нажимал на стену, вонзал железо в цемент, соскребал крошку, вытачивая канавку между камнями.

— Тсс! — шепнул Бернд.

Мы прислушались. За дверью заскрипел топчан. Рука моя дрожала от напряжения… Но все было тихо.

— Давай! — прошептал Бернд, и я снова начал вгрызаться в неподатливую стену.

Тяжкая это была работа, и вместе с цементной крошкой неумолимо сыпалось и текло время. Кто выиграет? Я не задавал себе таких вопросов. Это был наш последний шанс, последняя предоставленная нам возможность. Вот зашатался первый камень. Еще мгновение, и я смогу его вытащить.

— Ну, иди сюда! — шепнул я камню и одновременно Бернду.

Он поддался, поддался! Я извлек из стены первый камень. Вот он! Бернд принимает его из моих рук. Который теперь час? Я перестал ориентироваться во времени, но полночь, видимо, уже миновала. Мои руки дрожат от волнения и напряжения. Но дальше дело пошло скорее! Кладка была разрушена в одном месте, и теперь расшаталась вся конструкция. Вскоре в моих руках оказывается второй камень. Зашатались прутья решетки. Снова за железо, снова сверлить, сверлить, долбить. Я раскачал еще один камень. Толкнул железный прут — не качается ли и он? Нет, еще рано! Прутья пока крепко держатся за края окна.

Но и время летело. Отпущенный нам срок сокращался со скоростью курьерского поезда, скоро он истечет. Я чувствую, как на нашей шее начинает затягиваться удавка.

Бернд хочет меня сменить.

— Нет, нет! Я уже знаю, как работать, уже приноровился, не надо менять руку! Я уже знаю, за какой камень браться теперь. — С этими словами я извлекаю из кладки следующий камень.

Но что это? Шаги? Мы затаили дыхание, напряженно прислушались. Это на улице. Там что, ходит патруль? На топчане заворочалась мадьярка. Она нас не выдаст. Она наверняка уже давно слышит, как мы работаем. Она, конечно, не спит и, наверное, боится. Где-то вдали залаяла собака.

— Давай! — говорит Бернд.

Я снова принимаюсь углублять отверстия вокруг прутьев, раскачиваю следующий камень. Время поджимает, но вытащить из гнезд решетку я пока не могу. Она не поддается. Это вообще удастся? Как медленно подвигается дело! Нижние концы прутьев уже висят свободно, я могу просунуть под них палец. Но по бокам я почти не продвигаюсь. Каждый камень дается мне с величайшим трудом, но боковые камни надо вынуть, иначе решетка останется на месте.

— Ну как? — спрашивает Бернд.

Ему кажется, что я работаю слишком медленно. Я не могу ничего ему ответить, я просто продолжаю долбить стенку. Борьба со временем сильно действует мне на нервы. Наконец мне удается освободить прутья с одной стороны. Я поранил руку, по пальцам течет кровь. Господи, какое счастье! На противоположной стороне камни поддаются легче. Цемент здесь легко крошится, и дело подвигается быстрее, да, быстрее! Скоро я смогу воспользоваться длинным железным штырем из спинки стула, чтобы, как рычагом, поддеть решетку. Со второй стороной я покончил на удивление скоро. Мне не терпится, и я снова трясу решетку. Она поддается, поддается! Сердце сейчас выскочит у меня из груди! Бернд восторженно тычет меня в бок, и мне стоит немалого труда сдержать вопль радости. Осталось вытащить два камня. Я принимаюсь остервенело долбить стену. Я снова изо всех сил тяну прутья на себя, решетка поддается, падает кусок камня, и прутья выходят из гнезд. Я держу в руках тяжелое переплетение прутьев. Бернд удерживает меня от падения, и мы вместе кладем решетку на пол.

Что мы сказали друг другу?

Глупый вопрос. Я подпрыгнул, ухватился за подоконник и распахнул створку окна. В камеру хлынул свежий воздух. Это было как поцелуй ангела. Дальше все произошло очень быстро. Я выскользнул из окна, сполз по наружной стене и повис, держась за подоконник. Потом разжал руки и полетел в бездну. Ударившись о землю, я повалился на бок, но тут же вскочил на ноги. Кости были целы! Я застыл на месте, ожидая Бернда. Его силуэт уже показался в окне. Но что он медлит? В чем дело? Я явственно видел его в свете луны.

— Прыгай! Прыгай! — неистово шепчу я.

Раздается невыносимо громкий шум. «В чем дело?» — хочется крикнуть мне, но в этот момент Бернд выпадает из окна головой вниз с оконной рамой на поясе. Осколки стекла падают на землю. Но Бернд рядом, сильно он не пострадал, голова и ноги остались целы. Мы бежим в сторону венгерской границы.

Далеко мы не ушли. Уже через несколько минут мы оказались в болоте. Печально! Но мы не сдаемся, мы отказываемся в это верить! Мы бежим вперед, в Венгрию, мы хотим в Венгрию, через границу — там безопасно! Безопасно? Да, там нет румынских жандармов, этих псов, заковавших нас в кандалы. Это всего лишь мокрый луг, здесь просто скопилось много воды, это не болото. Только бы не сбиться с пути, не потерять верное направление, не медлить! Вперед, вперед, вперед! Сейчас вода закончится, и все будет хорошо. Что это за лицо? Это же луна. Она так любовно на меня смотрит и светит неземным светом. Все в порядке, все правильно! Я ступаю на зыбкую кочку, она поддается, уходит вниз, и болото с противным чавканьем начинает меня засасывать…

— Бернд, Бернд! — кричу я.

Верный друг приходит на помощь. Он крепко хватает меня и вытаскивает на то место, где я могу упереться ногой в твердое дно. Трясина засосала меня по грудь. Мы бежим назад, опинчи невыносимо хлюпают. Мы огибаем болото, мокрая трава достигает колен. Наконец мы выбегаем на твердый грунт и находим дорогу, которая ведет в нужном направлении. Как же громко и противно квакают, чавкают и хлюпают наши опинчи. Мы снимаем их, зажимаем под мышками и бежим дальше босиком. Мы вымокли с ног до головы. Бернд, но мы свободны! Теперь мы никому не позволим ее у нас отнять! Появляются какие-то избушки, но что нам за дело до собачьего лая! Мы идем на штурм, в нас кипит жизнь, мы рвемся вперед сквозь ночной мрак…

Мы ушли далеко в поле, луна закатилась, наступила полная темнота.

Мы осторожно пробираемся по редкому подлеску сквозь колючие кусты. Мы снова надели опинчи, так как земля тоже стала колючей и твердой. Колючки бьют нас по лицу. Мы успокоились и снова обрели способность связно мыслить и соображать. Мы идем медленно, иногда под ногами раздается треск, но мы продолжаем идти, и звезды указывают нам путь. Не перешли ли мы уже границу? Мы настораживаемся, внимание наше обострено до предела, мы осторожно движемся по темной незнакомой местности. Какая-то неведомая сила наделяет нас сверхъестественными способностями.

На рассвете мы добираемся до лощины, поросшей густым кустарником. Перед нами раскинулась какая-то деревня. Издалека слышен приглушенный расстоянием собачий лай.

В конце пути я страшно замерз в своих промокших насквозь лохмотьях. Я замерз так, что временами терял ориентацию и переставал понимать, где я нахожусь. Наверное, так околевают больные животные, смутно, как в тумане, думал я. Мне приходилось видеть таких животных во время отступления, до плена. Коровы с растрескавшимся выменем неподвижно лежали на траве и дрожали, страшно дрожали. Они были так слабы, что не могли поднять голову, но во взгляде их потускневших глаз была такая смертная тоска, что становилось не по себе. Я смог подарить пулю только одной такой корове. Наш лейтенант запретил мне впредь это делать.

Сознание мое было каким-то спутанным. Бернд что-то говорил, но до меня не доходил смысл его слов, сильная дрожь мешала сосредоточиться. Я смутно ждал избавления. Солнце медленно, очень медленно возвращало меня к жизни. Оно согрело и высушило меня, но меня все равно продолжал бить озноб, я не ощущал прежнего подъема и прилива сил.

Я заболел. К полудню это стало окончательно ясно.

Я перестал быть человеком, молодым сильным парнем, я стал вялым и бессильным. У меня началась лихорадка. Сухой язык прилипал к нёбу, в ушах стоял неумолчный шум, когда я вставал, голова стала тяжелой, а затылок невыносимо болел. Надо же было заболеть! На воле, среди полей, вблизи границы! Жандармы остались позади; впереди опасности приграничной полосы. Эта опасность может быть смертельной! Бернд пытался меня приободрить. Он с юмором фантазировал на тему о том, что творилось утром в жандармском участке. Это было очень забавно, особенно когда Бернд пародировал толстого начальника полицейского участка. Бернд говорил шепотом, но все равно выглядел при этом как озорной расшалившийся пятиклассник. Но я был теперь ни на что не годным больным, слабым и никудышным спутником. Я закрывал глаза и видел перед собой радужные круги, мне хотелось пить, и я валился с ног от слабости. Бернд, однако, не спал, постоянно вглядывался в кусты и все время говорил мне, что никто сюда не идет, что никто не видит нашего убежища. Он давно снял свою куртку и накрыл меня. Он дал мне хлеба, но я был не в состоянии есть. Мне хотелось пить, но воды-то как раз и не было. Во рту у меня было сухо, как в пустыне. Меня вдруг охватила безумная надежда.

— Бернд, — сказал я, — как ты думаешь, мы еще не в Венгрии? Если мы уже в Венгрии, то все не так уж плохо, мы найдем место, где я смогу отдохнуть и поправиться. В Венгрии нас не будут преследовать никакие румынские жандармы. Найдем же мы какого-нибудь крестьянина, который приютит нас… Но что, если мы еще не в Венгрии? Я не в силах идти дальше… у меня, кажется, высокая температура… в глазах у меня темно… меня сильно знобит, это настоящий озноб. Бернд, я точно это знаю… Нет, я не могу идти дальше, это исключено… Но ты знаешь, мы все-таки, наверное, уже в Венгрии! Когда стемнеет, мы доберемся до деревни, я отлежусь в соломе и завтра буду уже здоров, вот увидишь!

Бернд промолчал. Потом, помедлив, сказал:

— Да, может быть, мы уже и в Венгрии.

Время до вечера тянулось мучительно медленно. Я ослаб настолько, что был просто никуда не годен. Неутешительно! До захода солнца я, скрючившись, лежал на земле. С наступлением сумерек мы покинули наше укрытие. Я тащился за Берндом, как дряхлый старик. Мозг мой стал постариковски неповоротливым и тяжелым, как свинец, меня клонило к земле, я ничего не соображал. Толку от меня было что от козла молока.

Первый же крестьянин, которого мы встретили по дороге, в ответ на наш вопрос ответил, что это еще Румыния, граница проходит в трех километрах от деревни.

Я изо всех сил пытаюсь сейчас вспомнить, что происходило со мной в тот момент. Без Бернда я бы пропал, сдался, это я знаю точно. Я, правда, не помню, что был особенно испуган, мне кажется, что я просто не понял, о чем идет речь; я был не в состоянии правильно оценивать происходящее. Я помню только, что безвольно и равнодушно стоял рядом с моим товарищем, который вел с крестьянином разговор, к которому я не проявлял ни малейшего интереса. Мне казалось, что конец неминуем, и мне хотелось одного — чтобы он скорее наступил. Все страсти улеглись, мною овладело полное безразличие — все бессмысленно, можно опускать занавес.

— Пошли! — сказал Бернд. Он, если можно так выразиться, просто взял меня на буксир. Я просто не понимал, куда надо идти…

Потом мы очутились в крестьянской избе, и хозяйка говорила по-немецки! Мне налили чаю, и от этого мысли мои пришли в относительный порядок. Речь шла о границе, об обстановке в приграничной полосе, об охране, о патрулях, о собаках, заставах, распорядке и правилах. Я сидел на скамеечке и с трудом улавливал обрывки разговора. Разговор вел Бернд, он задавал вопросы и составлял план. Я в этом не участвовал, я был как баржа на буксире, но я изо всех сил прислушивался, мне было хорошо от шедшего из печки тепла, несмотря на то что я взмок от пота. Как я понял, было решено, что молодой парень, сын хозяйки, ночью покажет нам самый удобный путь.

Мы ждали. Мне дали еще чаю, и мне стало еще лучше. Потом хозяйка заставила меня раздеться, сунула мне в руку полотенце, и я растерся, и никто не нашел в этом ничего особенного, и уж меньше всех я сам. Потом я снова оделся и лег. Мне стало еще лучше. Бернд снова объяснил мне, как мы будем переходить границу. Я не все понял, но согласился со всем, что он мне сказал. Бернд был здоров, и никто не знал его лучше, чем я. Он все сделает правильно, он умный и сильный, он пройдет сам и поведет меня за собой. Но мне так хотелось отдохнуть, лихорадка так сильно меня мучила.

— Ты не имеешь права скисать! — строго, как заклинание, сказал Бернд. — Эту ночь ты должен продержаться. Отдыхать будешь завтра, в Венгрии! Будешь отдыхать день, неделю, сколько потребуется! Но здесь мы не можем оставаться ни дня, понял? Все будет кончено раз и навсегда, если ты скиснешь. Он был прав, я не мог оставить его одного! Я понимал, что если я останусь, то и он далеко не уйдет. Он бросит меня, только если я умру. Сейчас же только он один был в состоянии оценить обстановку и принять решение.

— Да! — сказал я. — Я постараюсь, и, наверное, у меня получится.

Я взял его за руку. Лихорадка сделала меня сентиментальным. С закрытыми глазами я ждал момента, когда нам придется уйти в ночь. В мозгу путались и мешались самые разнообразные мысли. Я болен и должен бороться с болезнью, как с противником, который применил необычное оружие…

Дверь открылась, в комнату вошел бородатый мужчина в тесном военном кителе. Несколько секунд он критическим взглядом мерил меня и Бернда. Он вышел из комнаты так же быстро, как и вошел.

— Вам надо немедленно уходить, — сказал хозяин. — Жандармы сейчас будут здесь.

Хозяйка, бледная как полотно, кивала.

На улице, когда мы уже были далеко от деревни, молодой парнишка объяснил нам все. Человек, вошедший в дом, — это телефонист. Он служит в пограничной охране и в жандармерии.

— Он понял, кто вы, он за всеми наблюдает. Ладно, вам надо держать путь вон на ту звезду. Видите, такая яркая звезда, она мерцает. Идите на нее. — Парень протянул руку в темноту. — Держите курс на эту звезду, никуда не сворачивайте. Поняли? Через полчаса справа вы увидите сторожевую вышку. Там будьте особенно осторожны. Если вы пройдете мимо вышки, то считайте, что половина дела сделана, а если вы доберетесь до леса, то, значит, все в порядке — это уже Венгрия.

Он снова указал нам направление, потом пожал нам руки, и мы пошли вперед — пересекать границу. В темноте нас поджидал невидимый враг. Я с трудом заставляю себя переставлять ноги. Бернд ведет меня, идя впереди, он идет быстро, но я поспеваю за ним, в моей голове бешено крутятся мириады звезд, и звезд на небе я не вижу. Их видит Бернд, и я надеюсь на него. Торопливым шагом мы пересекаем изрезанное бороздами поле, пробираемся по мокрой от росы траве. Я крепко держусь на ногах, болезнь давит мне на плечи, но не может меня свалить, она терзает меня, оглушает, давит, но я безропотно несу ее, отбиваюсь, как могу. Я не упаду, не сяду на землю, не сдамся и не издохну. Бернд идет впереди, а я иду за ним. Он ведет меня, он тащит меня сквозь тьму, и я должен следовать за ним. Так мы идем, идем точно в указанном нам направлении. Бернд держит курс правильно, он ведет, он отважно тащит меня на буксире, и я верю в его способности. Меня шатает, я тяжело дышу, но иду не спотыкаясь…

Внезапно Бернд останавливается, и я утыкаюсь ему в спину.

— Это здесь? — шепчет он.

— Что?

— Граница, сторожевая вышка! Что, время уже настало? Наверное, часть пути я прошел без сознания. Мы буравим взглядами темноту, напряженно прислушиваемся. Где-то недалеко проходит цепь сторожевых постов. Мы медленно крадемся вперед. Теперь я слышу тихий шорох молодой поросли нового урожая. Листья и стебли трутся о мои ноги. Мой ум снова подчиняется мне, вернулись прежняя острота и живость восприятия. Я все вижу, все слышу, воспринимаю любой шум…

— Я не вижу вышку! — говорю я тихим замогильным голосом.

Бернд не отвечает, отвечает темнота. Только теперь я это замечаю. Небо заволокло тучами, звезды видны лишь местами; за пеленой облаков исчезла луна. Это очень опасно, мы можем потерять ориентиры!

— Мы правильно идем?

— Да! — говорит Бернд. Я плохо его слышу, но понимаю, что он ответил «да». Откуда он это знает? — мысленно недоумеваю я.

Мы осторожно тащимся дальше. Наши нервы, как антенны, тянутся в ночную тьму. Нет, Бернд не может знать, правильно мы идем или нет. Нет, не может, как он может это знать, если исчезли всякие ориентиры. На небе не видно ни одной звезды! Да он просто идет по борозде!

Нас окутывает полная, непроглядная темнота, я едва различаю моего спутника, но Бернд идет, и я следую за ним. Может быть, мы идем вдоль цепи постов, вместо того чтобы ее пересечь?

— Бернд, — шепчу я. — Бернд! Надо подождать. Это бессмысленно. Мы идем наугад. Надо хотя бы увидеть, где луна!

Но плотная пелена облаков скрыла луну, мы вообще не понимаем, где она может находиться. Темнота давит нам на плечи невыносимым грузом, угнетает, мешает дышать. Бернд останавливается и залегает. Я опускаюсь на землю рядом с ним. Мы лежим на пшеничном поле.

— Ночь кончится еще не скоро, — шепчет Бернд мне на ухо, я слышу его голос, чувствую щекой его жаркое дыхание. — Звезды еще появятся!

— Да! — отвечаю я. — Но достаточно и одной луны. По ней я сумею верно определить направление.

— Как ты? Держишься?

Я слышу я его тихий голос и снова чувствую теплое дыхание.

— Да, — отвечаю я и начинаю неудержимо трястись.

Дрожат и стебли пшеницы, в которой я лежу. Земля, пропитанная росой, стала липкой. Я отрываю ком и начинаю мять его в руке, лаская, словно возлюбленную, земля — моя жизнь, я томлюсь по ней, я лежу на ней, сгорая в огне, окутанный ночной тьмой. Я засыпаю, Бернд бодрствует. Я забываю об опасности, но Бернд начеку, он бдит…

Проходит час. Небо по-прежнему затянуто тучами — ни луны, ни звезд, только ночь и непроглядный мрак.

— Надо идти дальше! — говорит Бернд.

Преодолевая мгновенную дурноту, я приподнимаю голову и спрашиваю:

— Куда?

— Через границу, — шепчет он мне в ответ.

Я вдруг отчетливо сознаю, что Бернд нервничает. Его слова разрывают пелену в моем сознании, мысли мои снова приходят в порядок.

Что?.. Бернд снова что-то говорит. Я придвигаюсь к нему, напряженно прислушиваюсь. Что, какой ветер? Да, действительно дует легкий, нежный ветерок. Теперь и я это чувствую.

Но что бы это значило?

— Ветер западный, — упреждая мой вопрос, говорит Бернд.

— Почему ты думаешь, что он западный?

— Тучи пришли с запада!

Какой он наблюдательный! От Бернда ничто не ускользнуло, он нашел компас, и мы сможем хотя бы приблизительно ориентироваться в непроницаемой темноте. Мы прислушиваемся к ветру, принюхиваемся к нему, щупаем его и начинаем двигаться туда, откуда он дует. Ноги мои налились свинцом, но я иду, хотя временами меня пошатывает из стороны в сторону. Мое внимание приковано к Бернду, он знает, он все видит, он вовремя заметит любую опасность…

Как долго мы прислушивались к ветру? Не больше десяти минут. Бернд идет впереди, наклонив вперед голову, я иду за ним. Все наши чувства до предела напряжены. Кажется, даже нервы потрескивают от невероятного напряжения, усталость снимает как рукой. Шелестит пшеница… Какая-то тень появляется на поле. Пограничники? Зверь? Вот, опять! Шум, шорох, шелест — кто-то приближается к нам! Мы ложимся и вдавливаемся в землю, затаив дыхание. Прислушиваемся. Да, это пограничник. Он кашляет, прочищает горло, сплевывает. Снова раздается шорох и шелест. Шаги приближаются. Если он наткнется на нас, мы его убьем.

Пограничник проходит мимо. Он сейчас думает о своей жене и ее грудях, а не о контрабандистах, которых должен ловить. Мне и самому не раз случалось стоять в карауле. Но внимание напряжено только на войне, а она давно кончилась.

Со стороны границы не доносится ни звука, и мы снова идем дальше. Бернд меняет направление. Да, он обо всем подумал, мой Бернд! Пограничники патрулируют вдоль границы, и мы должны пересечь ее под нужным углом. Теперь ветер дует сбоку.

Ночь абсолютно, абсолютно темна. Ни одного проблеска ни в небе, ни на горизонте. Все сливается в бескрайнюю черноту.

Я чувствую, что силы мои иссякают. Я слышу, как колотится сердце, отдаваясь в голове оглушительными ударами литавр и барабанов. Организм бунтует, не желая идти дальше. Болезнь точит меня, и я сопротивляюсь ей изо всех сил. Путь к границе кажется мне бесконечно долгим и безнадежным. Впереди какой-то силуэт. Но это зверь, на мгновение он останавливается, потом стремительно убегает.

Я сажусь на землю и теряю Бернда из виду.

— Райнхольд! — окликает меня кто-то, но я не отзываюсь. — Райнхольд!

— Да! — отвечаю я, и мой ответ больше напоминает стон, чем членораздельное слово.

— Возьми себя в руки! — говорит Бернд. — У нас еще есть время, а главное уже сделано!

Он говорит строго, без скидок на мое состояние. Бернд садится рядом, слушает мое тяжелое дыхание. Потом Бернд встает и помогает мне подняться. Мы идем дальше… Бернд то и дело останавливается, определяет направление ветра, потом снова тащит меня за собой, говорит со мной, подбадривает, ругает, обзывает трусом, и я иду, чувствуя, что силы у меня еще есть.

Когда мы оказались в лесу, я лег на землю, и Бернд укрыл меня своей курткой. Потом он тоже лег и тесно прижался ко мне. Так мы провели ночь в венгерском лесу.

Рассвет постепенно разогнал темноту, вернув меня к жизни. Бернд что-то сказал себе под нос и встал. Я остался лежать. Мне казалось, что меня опутала паутина, связавшая меня, словно коконом. Сознание блуждало где-то далеко, не в силах разорвать эту сеть. Из пут меня вырвал резкий окрик Бернда. Борьба не окончена; я тащусь по лесу вслед за Берндом. Может быть, он слышал пение ранних пташек — я не слышал ничего. Я не чувствовал, не воспринимал и не слышал ничего, все мои чувства притупились. Венгрия, вертелось у меня в голове, Венгрия. Пошатываясь, я делал шаг вперед, чтобы не отстать от шедшего впереди Бернда.

Движение давалось мне с большим трудом. Мы шли медленно, но сознание мое прояснилось, я постепенно начал понимать, где я нахожусь и что происходит.

Мы уже в Венгрии, мы перешли границу, я выстоял, выдержал переход. Теперь я смогу отдохнуть в каком-нибудь крестьянском доме — на сеновале, в коровнике — господи, да где угодно! Я поправлюсь. Наш путь продолжается, мы победили. Мы будем идти дальше, пока не дойдем до Германии!

— Бернд! — окликаю я товарища.

— Да? — отвечает он, обернувшись.

— Мы это сделали!

— Да, — говорит он и идет дальше. На его усталом лице проступает смесь веселья и серьезности. Встает солнце, в лесу становится светло, мы идем и идем все дальше и дальше. Мы уже в Венгрии…

Лес остается позади. Вокруг нас простираются луга и поля. Потом начинаются виноградники. Мы идем между вьющимися лозами, светло-зеленые листья обращены к солнцу, пьют его своими устьицами. Я оживаю, глядя на это.

Мы входим в деревню виноградарей.

Бернд стучится в дверь. Нас прогоняют. Прогоняют? Такого с нами еще ни разу не было.

Бернд стучится в другую дверь. То же самое. Но нам показывают дом, где нас примут.

Несколько секунд мы думаем. Я очень слаб и не могу двигаться дальше. Мы идем в указанный нам дом. Нас дружелюбно принимают, дают нам поесть. Общаться нам практически невозможно, но хозяева сразу поняли, что мы немцы, и этого оказывается достаточно. Вскоре выясняется, что я болен. Дочь хозяина, цветущая юная девушка, кладет ладонь на мой пылающий лоб. Лихорадка! Это я понимаю. Девушка начинает трогательно за мной ухаживать. Она кладет мне на грудь компресс, но я едва ли могу заметить и оценить ее доброту. Сознание и силы покидают меня. Я просто больная развалина. Только в хлеву до меня доходит, что теперь у меня одна задача — выздороветь. Меня укрывают огромной кучей соломы. Бернд слегка ее утрамбовывает, добавляет еще.

— Ты должен потеть, — говорит он мне. — Только потеть. Будешь потеть — выздоровеешь завтра или после завтра.

Только бы он оказался прав! — думаю я, лихорадка окутывает меня, обнимает, кружит, как мельница… Ах, мельница… Мой дорогой товарищ, осторожно ступая, уходит в дом. Мельница, да, мельница, лесопилка, доски, компас… виноград — все путается у меня в голове…

Я поправлюсь?

Да, но не здесь. Я пролежал под соломой два часа, а потом нам пришлось покинуть гостеприимный кров и идти дальше.

— Русские! Русские! — крикнул вошедший в хлев крестьянин.

Он говорит еще что-то, в чем-то нас убеждает, требует. Все это может означать только одно — нам надо как можно скорее убраться отсюда. Я выбираюсь из-под соломы и не могу понять, что это за напасть. Что это было: безумие, обман, помешательство? Что происходит? Я бежал, бежал по какому-то нереальному фантастическому миру; я был трупом, в котором внезапно вспыхнула жизнь, зажженная страхом. Прочь отсюда, в поля, в луга. Бернд, словно тень, неотступно бежал рядом.

Только потом я узнал, что мы шли до вечера, что я то и дело падал на землю, и Бернд обмахивал меня курткой. Я стонал и бредил, совершенно не понимая, что происходит и где мы находимся. Не знаю, действительно ли все было так, но почему должно было быть иначе? Я был болен и перестал владеть собой. Я был не в своем уме, я был при смерти, издыхал среди полей, и я бы умер, если бы рядом не было Бернда. Это я знаю точно.

Выздоровел я у одного овчара.

Два дня я трупом провалялся под шерстяным одеялом среди овец. На третий день я встал и смог наконец проглотить предложенную мне еду. Я окончательно пришел в себя и узнал подробности нашей эпопеи, о которых рассказал мне Бернд. Он не мог даже предположить, что русские нападут на наш след. Предательство, подлость и угрозы враждебно настроенных соседей не оставили нашему гостеприимному хозяину иного выбора. Он был вынужден нас выгнать. Короче, нам не оставалось ничего другого, как быстрым шагом покинуть деревню. Довольно далеко от нее нам посчастливилось найти уединенный дом пастуха. Он и его семья приняли нас, позаботились и обо мне. Здесь, в его доме, у печки, победил я свою болезнь. Здесь не было злых соседей, дом одиноко стоял под синим венгерским небом.

Я знаю об этом только со слов Бернда, ибо все события предшествующих дней я помнил отрывочно, с большими пропусками — как тяжелый кошмарный сон.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше, — ответил я ему.

— Смотри! — говорит Бернд и протягивает руку в сторону подстилки, на которой я лежал.

Что он хочет мне показать? Я замечаю лежащий возле моего одеяла массивный корень странной формы. Я наклоняюсь и поднимаю его с земли. Корень выглядит как маленький кобольд. Несомненно, я держу в руке знахарский амулет, корень мандрагоры.

— Ты с ним спал, — говорит Бернд.

Я начинаю понимать: на мою болезнь благотворно повлияли волшебные, темные силы природы; они изгнали из меня недуг! Я нашел там еще дроздовник и собачью мяту. Древние народные поверья тоже помогли мне поправиться!

Во второй половине дня пришли гости из отдаленной усадьбы. Это была немецкая супружеская чета! Муж был родом из Трансильвании, его жена — немкой из Германии. Она приехала сюда несколько месяцев назад вместе с мужем со своей родины — из пригорода Дрездена.

— Откуда вы узнали, что мы здесь? — удивленно, в один голос, спросили мы с Берндом.

— Нам сказал об этом пастух, — ответила женщина.

Мы познакомились и узнали их историю. Женщина во время войны работала медицинской сестрой в Дрездене. Там она познакомилась со своим будущим мужем. Муж был портным и хотел вернуться домой, в Трансильванию, но не мог получить разрешение на переезд в Румынию. Поэтому пока пара остановилась здесь, в Венгрии. У них была швейная машина, окрестное население радушно встретило портного, которого бесперебойно снабжало работой и хлебом. Между прочим, портной говорил по-венгерски и по-румынски так же свободно, как и по-немецки.

Им было о чем рассказать, и мы с напряженным вниманием слушали первые достоверные новости с родины. Они были ужасны. Они были ужаснее всего, что мы слышали до тех пор. Дрезден выгорел дотла. Остались лишь трупы под грудой обгорелых развалин. Дрезден, город, который я так хорошо знал, где не раз бывал с родителями, город, который я почитал и любил! Город искусства, город, оставивший неизгладимое впечатление в моей душе! Дрезден был испепелен, он умер, погиб, был принесен в жертву безумию войны! Как такое могло случиться? Но ведь невозможно, чтобы все, абсолютно все, было уничтожено! Творения Пеппельмана, Ритчеля, Шиллинга, Пермозера, что с ними? Этого не может быть!

— Стоит ли Фрауэнкирхе?

— Нет!

— А церковь Богоявления?

— Ее больше нет!

— Терраса Брюля? Георгиевские ворота? Замок?

— От всего этого остались лишь развалины.

— Но что с Цвингером?

— Он сгорел.

— А Старый рынок?

— Там на решетках сожгли сотни тысяч трупов. По всему городу расползался жуткий запах горелого мяса.

Дрезден! Дрезден! Я почувствовал непреодолимую слабость, лег у печки и повернулся лицом к стене. Дрезден! Немецкая Флоренция погибла, была сожжена, уничтожена, испепелена, разорвана бомбами, растоптана варварством войны! От Дрездена не осталось ничего! Как, как могло это случиться?

Постепенно я смог взять себя в руки. Дрезден погиб, но мы живы. Земля продолжает вращаться вокруг Солнца, время не стоит на месте, невзирая на все ужасы, оно продолжает течь, идти вперед. Но душа моя была полна печали за Дрезден, я думал о пепле и запахе гари, о непростительном кощунстве, о моей поверженной и разбитой родине…

Вечером мы поменяли квартиру. Мы перешли в дом, где жили наши соотечественники. Там мы встретили и других сердечных, гостеприимных людей. Старик, глава семейства, верующий баптист, прочитал молитву при нашем появлении, а потом внимательно выслушал нашу историю, которую ему переводили наши соотечественники. Его жена сидела рядом, округлив глаза от сочувствия к нам. В семье было еще трое сыновей, и они наперегонки оказывали нам разные услуги, движимые простым человеческим состраданием. Старший сын постриг нас и даже побрил нам бороды, оставив лишь небольшие усики. Красивые ребята из нас вышли, когда ловкий парень привел в порядок наши головы.

На следующий день заработала швейная машина. Портной залатал и починил все, что можно было залатать и починить, а это уже было немало. Бернд даже получил новые штаны. Да! Мы снова стали приличными членами человеческого общества. Я выздоровел, хотя продолжал чувствовать небольшую слабость в коленях. Но теперь у меня не было никаких сомнений в том, что я скоро окончательно поправлюсь. Еще пара дней, и я смогу повалить быка, ухватив его за рога! Я был просто счастлив, чувствуя, как наливаются силой мои изнемогшие за время болезни члены. Я все время искал повод удостовериться в своих силах, работал в хлеву, а на следующий день взял топор и нарубил внушительную гору дров. Солнце согревало мое залитое потом лицо, вокруг кудахтали куры. Пожилая крестьянка склонилась над порогом и принялась его оттирать. Будь она моложе, а ее зад покруглее, я не удержался бы и шлепнул ее по округлостям. Я выздоровел. Можно было продолжать путь.

— Завтра вы еще побудете здесь! — сказал старик, и в этом был смысл.

Утром хозяева зарезали свинью. В последний день нашего отдыха мы отлично наелись. Я выздоровел настолько, что съел больше, чем Бернд. Во мне не осталось ни одной хвори, а дымящийся суп из свежего мяса зарядил меня такой энергией, что я был готов горы свернуть, а не то что просто идти. Мне на всю жизнь запомнился вечер того дня. Молодая жена портного накрыла столик в саду под деревом, и мы — четверо соотечественников — уселись вокруг него. По случаю прощального вечера был испечен большой пирог, на который жена портного не пожалела яиц. К столу подбегали куры и клевали упавшие на землю крошки. Над нашими головами шелестела молодая листва. Мы говорили по-немецки, болтали, как дома, на родине, мы были веселы, свободны, беззаботны. Я никогда не забуду эти часы. Часы, когда мы отбросили все наши беды, забыли об опасности, часы единения. Все-таки есть Бог на небе!

Мы продвигались к городу Михальфульва. Мы шли туда по ковыльной степи. Я до сих пор явственно вижу мягкие, как шелк, усики, венчавшие стебли. Мы шли босиком.

Наши опинчи мы подарили какому-то бедному крестьянину, который за это угостил нас жалким обедом. Шапки мы оставили в доме доброго баптиста. Теперь на наших головах красовались потрепанные венгерские шляпы. Внешне мы теперь больше походили на обитателей этой страны.

Перед нами раскинулась широкая Пусста, местность, которую нам предстояло пересечь. За Пусстой начинается Австрия — Бургенланд, Штирия. Это уже была родина — если отвлечься от названий и формальностей.

Обойдя Михальфульву, мы пару часов шли вдоль линии железной дороги. Она шла прямо, и мы споро подвигались вперед, продолжая оставлять за собой пройденные километры. Солнце сильно припекало. Мы сняли шляпы, вытерли пот и снова покрыли головы. Длина одного рельса — тридцать метров. Сколько мы проходим? Мы начинали считать рельсы, бросали их считать, снова начинали. Хопхоп, звучали наши шаги. Иногда дорога становилась слишком каменистой, камешки кололи ноги, и тогда мы начинали прыгать по шпалам. Мы потеряли всякий страх. На одной маленькой станции слонялась без дела целая группа русских солдат с автоматами. Они были заняты какими-то смазливыми бабенками, с которыми, смеясь, заигрывали. Мы прошли мимо них как ни в чем не бывало. Они не обратили на нас ни малейшего внимания, и мы продолжали идти, преодолевая километр за километром, все глубже вгрызаясь в обширную жаркую страну.

Смертельно усталые, мы вечером того дня улеглись спать в амбаре какого-то крестьянина. Он накормил нас жареной кукурузой. В Румынии мы привыкли к другой еде. Там к мамалыге мы почти всегда получали по доброму куску сала. Скряги! — думали мы о венграх. Чурбаны деревенские! Но мы были несправедливы к ним. Вскоре мы заметили, что эта скудная еда — не исключение. Исключением была забитая благочестивым баптистом свинья. Большая часть сельского населения голодала. Венгрия голодала. Люди были придавлены властью и оккупантами. Они работали, как на барщине, а потом у них отбирали большую часть урожая, конфискуя все излишки. Уводили также и скот. У венгерских крестьян действительно ничего не было, они были такие же нищие, как мы. Здесь мы иногда напрасно стучали в двери и могли считать себя счастливчиками, если хозяева давали нам сухую корку хлеба. Вероятно, нужда сильнее всего ударила по тем районам, по которым мы сейчас проходили, но, во всяком случае, мы снова поняли, что такое борьба за существование. Добывание хлеба насущного превратилось в трудную задачу.

Недалеко от Дебрецена мы попали в непогоду. Пошел сильный дождь. Промокшие до нитки, исхлестанные порывами холодного ветра, мы постучались в дверь маленького дома. Нам открыл сгорбленный древний старик, опиравшийся на клюку.

— Мы немцы!

— Э? — Старик сложил ладонь лодочкой и приложил к уху.

— Nemetök!

— Э? — Он все равно ничего не понимал, но мы теперь были под крышей, в теплых сенях, и спешить нам было некуда.

— Nemetök!! — проревел я, склонившись к его окаменевшему уху.

На этот раз он как будто что-то понял. К нашему удивлению, он даже невнятно произнес пару немецких слов. Воспользовавшись этим, я снова склонился к его уху:

— Мы голодны!

— Э?

— У тебя есть хлеб?

— Э?

— Хлеб!!

Молчание. Что он там бормочет? Хочет позвать отца? Отца, который доит в хлеву козу? Этот дед, наверное, совсем выжил из ума, и жить ему, судя по всему, осталось уже недолго.

Но отец пришел сам! На пороге появился высокий, крепкий, статный старик, седой как лунь, с густой всклокоченной бородой. Он улыбался, по морщинистому лицу текли струйки воды. В руке он держал эмалированное ведро с молоком. Он говорил по-немецки, был немцем, во рту у него еще оставались кое-какие зубы, и было ему от роду девяносто четыре года. Сын был старше его, не по годам, но по состоянию костей, зубов и ума. Умеет же природа смеяться над временем! Эта встреча потрясла меня, только поэтому я о ней и рассказываю. Женщин в доме не было. Они уже умерли? Да, наверняка умерли. Я не стал об этом спрашивать. У стариков была коза, дававшая им молоко. Может быть, даже две козы. Но где они брали хлеб? Этого мы так и не узнали. Наверное, у них были внуки и правнуки, которые поддерживали двух стариков. Жизнь вообще тяжела, но еще тяжелее становится она в конце, когда начинают гнить ее корни.

Хлеба нам не дали, но зато мы были молоды и сильны. Дождь закончился, и мы пошли дальше, обсохнув под жаркими лучами солнца. К вечеру мы рассчитывали дойти до канала, протекавшего к юго-западу от Дебрецена.

Вечером мы принялись стучаться в двери. Отказ, отказ, снова отказ. Румыния, как же я люблю тебя! Трансильвания до сих пор снится мне в приятных снах! Богатая усадьба, разъяренная женщина. О, это была настоящая фурия, ведьма! «Nemetök, nemetök!» — визгливо кричала она. Румыны называли нас niams, и произносили это слово совсем другим тоном. Прочь отсюда, мы можем переночевать и на улице, прочь отсюда…

Пристанище мы нашли наконец у одного пастуха, дружелюбного парня, который был едва ли намного старше нас. Здесь мы смогли вытянуть утомленные долгим переходом ноги.

Здесь нам было замечательно. Пастух напоил нас молоком и накормил хлебом. На стол подавала юная жена пастуха, выглядевшая как девочка. Она ждала ребенка, это было заметно по ее округлому животу. Пастух один раз ласково положил ладонь на эту округлость и что-то сказал. Женщина весело рассмеялась.

Мы были сыты и счастливы. Хозяин прикрутил фитиль лампы. Мы пытались разговаривать, но у нас ничего не вышло — этот язык невозможно понять. День закончился. Это был удачный день, мы успели пройти изрядный отрезок пути и теперь блаженно курили самокрутки, свернутые для нас щедрым хозяином. Усталость свинцом давила нам на веки, очень хотелось спать. Как нравилось нам это молчание, этот покой. Бог по-венгерски Иштен.

Когда бьют ножом в лицо, на нем образуется кровоточащая рана. Нож может попасть в глаз или вспороть губу. Человека охватывает страх — от боли и неожиданности. Но это произошло, и ты ничего уже не можешь изменить. На пороге стояли два жандарма.

Измена! Жившая в соседнем доме коммунистка совершила эту гнусность. За спинами одетых в форму людей была видна эта мерзкая баба!

— На выход, — скомандовал один из полицейских, и мы вышли в ночь.

Сзади шли жандармы, подгоняя нас в спину дулами своих винтовок. Баба куда-то испарилась. Мы молчали. Вокруг простирались темные, сумрачные поля. Такой же сумрак царил и в наших душах. Ночь в полях, ночь в душе, дуло винтовки больно упирается в спину. Мы ничего не могли сделать. Страх парализовал нас. Все пропало, мы снова потеряли свободу! Схвачены, пойманы, пленены! Какая немилосердная ночь. Нас ведут неизвестно куда, и никто не заплачет по нам!

Караульное помещение, допрос.

Офицер дружелюбен. Что бы это значило? Мы ничего не понимаем, никакое общение невозможно, но офицер смеется. Это искренний, добродушный смех. Собственно, и те двое полицейских, что доставили нас сюда, тоже как будто не настроены против нас. Они курят, беспечно прислонив винтовки к стене. Нам протягивают сигареты.

— Рюсски карашо? Рюсски не карашо? — спрашивает нас комендант. Тон не оставляет никаких сомнений в том, каких ответов офицер от нас ожидает.

— Ruski rossz!! [24] — отвечаю я.

Все смеются. Во мне начинает теплиться надежда, необъяснимая, абсурдная надежда — здесь, в караульном помещении, среди одетых в форму людей, обязанных служить закону. Во всяком случае, на нас не надели наручники, и это еще больше укрепило надежду. Я глубоко затягиваюсь дымом сигареты, отчего испытываю легкое головокружение.

Офицер и жандармы о чем-то говорят между собой. Мы не понимаем ни слова, но разговор у них человеческий, не злобный, не крикливый, а очень спокойный и мирный. Не надо знать язык, чтобы понять тональность разговора, понять его результат. Я тушу сигарету, и мне тотчас протягивают другую.

— Спасибо, — говорю я.

Голова снова немного кружится. Почему нас не отводят в камеру? Почему не запирают? Я чувствую, что они кого-то ждут. Кого? Переводчика. Вот и он.

— Добрый вечер.

Дружелюбный офицер кивает в нашу сторону и что-то произносит. Я встрепенулся. Человек протягивает мне руку и начинает говорить по-немецки.

— Откуда вы пришли? Это они вас схватили?

Мы пожимаем его руку, вкладывая в рукопожатие все свои чувства, всю нашу надежду. Они чудесные парни, они нам помогут, они обязательно нам помогут! Вопросы, ответы, сбивчивые объяснения, дополнительные вопросы, перекрестные вопросы. Он венгр. Как так венгр? Почему он так хорошо говорит по-немецки? Рос и воспитывался среди швабов, и жена швабка. Ага. Ходил в немецкую школу, бывал в Германии — в Вене, в Берлине. О, отлично! Надежда, напряженное ожидание, волнение, страх.

— Сидите, сидите! Тихо. Спокойно! Еще сигарету?

— Спасибо. — Глубокая затяжка, потом еще одна. — Отлично, теперь наша история. Наши имена: Йозеф Майер и Вильгельм Матцельхубер. Мы родом из Австрии, недавно нас отпустили из Фокшан. На обратном пути поезд остановился на каком-то перегоне, и мы вышли, чтобы зачерпнуть воды в колодце. Но пока мы набирали воду, поезд неожиданно тронулся, и нам ничего не осталось, как идти пешком. Документы об освобождении мы должны были получить в Австрии, поэтому обращаться к русским мы сочли рискованным, нас бы сразу заподозрили в побеге. По пути нас обобрали цыгане, отобрали у нас форму и взамен дали нам эти лохмотья. Такая вот печальная история.

Рассказ не слишком последовательный, но убедительный. Не рискну утверждать, что этот добрый человек нам безоговорочно поверил. Он обернулся к жандармам и что-то им сказал. Офицер внезапно задал вопрос. Резкий, холодный, как лед, и острый, как сталь. Сообразительный переводчик, наш союзник, что-то рассудительно ему ответил. Это было похоже на короткий фехтовальный поединок.

Свободны! Свободны?

— Идите за мной, — сказал мадьяр, только что отвоевавший нашу свободу.

Стояла теплая ночь. С неба что-то тихо пели звезды. Это правда! Это правда! — шептали бившие нас по голеням стебельки. Шелест. Это невероятно, этого просто не может быть. Хочется танцевать. Это просто волшебство. Всякое бывало, но такого еще никогда не было. Мы свободны! До родины осталось шестьсот километров, объяснил нам переводчик. Сначала мы пойдем к нему домой, где мы с Берндом выспимся на мешках с кукурузой. Нам просто фантастически повезло. Офицер ненавидит русских. Они изнасиловали его жену и дочь, убили его сына. То, что нас взяли в темноте, ночью, тоже было необыкновенным везением. О нашем задержании знали всего несколько человек. Жандармы не выдадут своего командира, все были за то, чтобы нас отпустить. Все это переводчик рассказывал, пока мы с Берндом укладывались на ночлег в его подвале. Но тайну надо сохранить во что бы то ни стало. Последнее условие: с рассветом мы должны покинуть этот район. Он обещал это жандармам и просит нас не подвести его.

Я заснул. Когда лежишь на мешках с кукурузой, можешь только спать.

Мы уже довольно далеко ушли к тому моменту, когда возвестил о себе наступающий день, когда в поле зачирикали воробьи, а в норках зашуршали полевки. Мы сдержали свое обещание. Радость настолько переполняла нас, что мы летели, как на крыльях. Мы летели по стране, казалось, до самого горизонта заросшей сплошной кукурузой. Ее стебли были высотой в человеческий рост, а между стеблями бушевала трава. Над этой плодородной равниной медленно вставало солнце. Бог благословил эту землю, но русские ее беспощадно ограбят, практически ничего не оставив крестьянам. Жестокая солдатня поставит их на колени и оставит ровно столько, чтобы хватило на следующий посев.

Мы шли по полевой тропинке и предавались размышлениям.

По Венгрии нам предстоит пройти шестьсот километров. Шестьсот километров по стране, где нас на каждом шагу будут подстерегать опасности. Каждая просьба поделиться хлебом, любой едой, предоставить ночлег могла закончиться задержанием. Шестьсот километров по незнакомой чужой стране — это было страшно тяжело и невероятно рискованно. Каждый день мы могли попасть в беду, в ситуацию, справиться с которой будет превыше наших сил. Мы привыкли к горам и румынским крестьянам. Несчастья начались на равнине. Что нас здесь ждет? Вдруг мне пришла в голову великолепная идея. Посмотрим, что скажет на это Бернд.

— Мы поедем на поезде, слышишь?

Бернд не отвечает. Видимо, он решил придержать резкость при себе. Я продолжаю:

— Мы сегодня сможем проехать пару сотен километров. Мы переедем через канал, через Кереш, может быть, даже через Тису. Мы шутя преодолеем все препятствия. Чухчух-чух. Посмотришь, как далеко мы продвинемся. Бернд упорно молчит. Решил, что я сошел с ума? Что я лишился рассудка? Интересно, о чем он сейчас думает? Я продолжаю гнуть свое:

— Давай хотя бы поищем железную дорогу. Она должна быть где-то слева и не очень далеко.

Мы поворачиваем налево. Не проходит и часа, как мы натыкаемся на железнодорожную колею. Наши мнения давно совпали. Мы идем вдоль пути. Рядом с рельсами растут плевелы, мышиный ячмень, овсяница и трясунка. Тут же колышется на ветру полба и какие-то метелки. Ну же, ну! — казалось, кричали они нам. Езжайте, счастливого вам пути! Вздрагивая, листья и стебли время от времени сбрасывали нам на ноги пыль и кричали нам браво!

Вскоре показалась маленькая станция. Укрытием нам послужило большое, расположенное рядом со станцией кукурузное поле. Мы залегли и принялись ждать. С неба припекало солнце. Стебли кукурузы, словно стрелы, нацеливались в синеву. Где-то в вышине заливался жаворонок. На небе — ни облачка. Впереди узкая и низкая платформа. Чего мы сможем достигнуть? Мы сможем оказаться намного ближе к Германии, больше ничего. И мы сделаем это сегодня, именно сегодня. Мы приняли решение, тетива натянута. Мы, как стрелы, полетим в цель. Долго ли мы ждали? Долго. Притоптанная нами трава успела снова выпрямиться, а мы продолжали ждать. Мы лежали словно в гнезде, заглянуть в которое можно было только сверху. Так обычно прячутся в траве куропатки. Полдень еще не наступил, было, наверное, без пяти двенадцать, когда к шелесту кукурузы примешался какой-то слабый пыхтящий звук. Мы вскочили на ноги: наконец-то! Поезд шел в нужном нам направлении. Но остановится ли он на этом полустанке? Конечно остановится. У полотна стояло множество крестьян. Они уже взялись за свои тюки, подняли с земли корзины, начали что-то кричать друг другу. Было ясно, что они все хотят попасть на этот поезд. Пыхтение стало громче, вскоре мы увидели стальную грудь паровоза. Даже издали мы ощутили невероятную мощь приближавшейся машины, ту силу, которая бушевала в его топке и котле. Ту-ту! Вот это свисток! Пронзительный, резкий, мощный! Места мне, места! Раздайтесь, расступитесь передо мной. Я еду! Но вот гигант замедлил бег, раздался лязг железа о железо, тормоза сдавили оси колес, и колосс с тяжким скрежетом остановился, с фырканьем выпуская пар.

Мы выбежали из укрытия.

Теперь, дорогой читатель, я расскажу тебе то, чего ты наверняка не знаешь. Имеешь ли ты представление о том, как в той стране ездят по железным дорогам? Нет, ты не можешь этого знать! Ездили там так: поезд, который мы с Берндом взяли штурмом, перевозил преимущественно, да что там, исключительно людей. Это был пассажирский поезд, поезд малой скорости, который подобрал всех, кто ждал его на том жалком полустанке. Все купе были набиты битком, гул голосов, крики, смех, визг. Из окон высовывались круглые любопытные лица. Этих лиц было великое множество — они теснились рядом, висели друг над другом. Все эти люди с жадным любопытством смотрели, кто входит, а кто выходит. На крыше, на крыше вагонов была настоящая ярмарка! На крыше сидели и лежали все, кому не хватило мест внутри вагонов, кто не смог втиснуться в двери. Женщины и мужчины с узлами и корзинами, городские физиономии, подростки. Попадались здесь и русские солдаты. Гомон, крики. Люди говорили, смеялись и кричали, переговариваясь друг с другом. В свертках квохтали куры, гуси вытягивали шеи. Птицы не могли ни бегать, ни летать; они, связанные, лежали у ног перевозивших их селян. Невероятный шум, красочный, пестрый балаган! Да, да, именно так, я говорю чистую правду! Мы забрались в самую гущу, растворились, потерялись в ней! Ту-у, поехали! Подул ветер, и мы, схватившись за шляпы, надвинули их на уши, чтобы их не унесло. Колеса вертелись все быстрее и быстрее. Это было настоящее, захватившее нас приключение — мы едем. Интересно, где мы окажемся в конце этого бесшабашного пути? Нагнув голову, мы сидели на крыше, внимательно присматриваясь к ближайшим соседям. Кажется, все было в порядке. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. У-ууу! Как же быстро несемся мы! Мимо пролетают поля и скудные перелески. Тата-та! Крепкие нервы надо иметь для таких путешествий! Но и наши нервы не подкачали! Да, да! Слава богу, мы не оказались изнеженными слабаками! Русские солдаты, веселясь, пробирались между пассажирами и перепрыгивали с вагона на вагон. Иногда возникала небольшая суматоха, когда что-нибудь скатывалось с крыши. На все это мы смотрели, прищурив глаза и сохраняя полную внешнюю бесстрастность. Сидевшая рядом со мной крестьянка крепко прижимала к себе корзину с яйцами. Ее голая мясистая рука была толстой, как бедро. Груди лежали на корзине, как две горы.

Внезапно на крыше появился контролер. Ему показывали билеты, совали какие-то бумажки, платили деньги. Но мы отступили, в конце вагона по поручням спустились на землю и пробежали мимо вагона к следующей двери. Из окон на нас показывали пальцами и громко смеялись: цыгане! Цыгане! Мы повисли на задней подножке. Загудели рельсы, земля понеслась под ногами. Мы вылезли на крышу. Контролера уже не было. Женщина с огромными грудями и корзиной бесцеремонно оглядела нас с головы до ног. Но мы упрямо сели рядом с ней. В конце концов, это были наши законные места. Женщина переставила корзину подальше от нас. Ага! Я не отрываясь смотрел на ее поставленную на крышу руку, которая была явно толще моего бедра. Поезд остановился, и ярмарка снова пришла в движение. На освободившиеся места усаживались новые пассажиры. Мы спустились на подножку, потом, пройдя вагон, снова влезли на крышу. Так мы и ехали, довольные собой и всем миром. Все было просто прекрасно. Если бы у нас был план, мы могли бы сказать, что все идет по плану.

На больших станциях мы, по понятным причинам, чувствовали себя менее уютно. Там выходило больше народа и больше входило. Трудно было предугадать, кто окажется соседом на этот раз. По перронам расхаживали русские военные. Мы со страхом смотрели на железнодорожных полицейских и жандармов. Но мы крепко держали себя в руках, ничем не выдавая неуверенности. К нам пока никто не приставал, и мы продолжали ехать — все дальше и дальше, все дальше и дальше!

Как и подобает двум сонным увальням, мы безучастно валялись на плоской вагонной крыше, поднимаясь только при появлении контролеров. Тогда мы крадучись пробирались по крыше к противоположному концу вагона, спускались вниз и снова поднимались. Пока все шло без осечек. Через Карчаг и Киш-Уйсу мы проехали до Сольнока, где поезд остановился надолго. Это стало для нас настоящим испытанием. Здесь случилось так, что кто-то ткнул Бернда в бок и чего-то от него потребовал. Бернд просто не пошевелился. Его снова ткнули, и он снова не отреагировал. Тогда толкнувший его сосед заорал так, как будто перед ним был глухой. Я делал вид, что меня все это совершенно не интересует. Бернд наконец пошевелился и сказал соседу единственное, что он вообще мог сказать:

— Добрый день! — и даже приподнял шляпу.

У соседа от неожиданности даже отвисла челюсть. Было видно, как во рту болтается толстый язык. Я углом глаза наблюдал за происходящим. Сосед сделал глубокий вдох, потом шумно и, кажется, облегченно выдохнул. Бернд лишь пожал плечами. Я прищурил глаза, ожидая, чем все это закончится. Но все кончилось просто отлично. В глазах этого тупицы мелькнуло нечто вроде озарения.

— Румын? — спросил он и сам себе ответил: — Ну конечно румын. Бернд кивнул. На этом инцидент был исчерпан.

Ага, румын, румын. Сосед задышал спокойно и повернулся к Бернду спиной. Слава богу, пронесло! Как я люблю тебя, Румыния! Ты всегда приходила нам на помощь, пришла даже здесь! Как выяснилось, этот крестьянский парень просил нож, чтобы отрезать хлеб. Он обратился к другому человеку и получил требуемое.

От Сольнока мы доехали до Чегледа. Здесь нами овладело сильное беспокойство. Никаких видимых причин для этого не было, просто сказалось сильное напряжение — у нас просто сдали нервы. Мы сошли с поезда, когда он остановился на маленькой станции после Чегледа, и устроились среди пшеничного поля, греясь под лучами клонившегося к закату солнца.

Какое это было прелестное ощущение! Какое блаженство! За полдня мы добрались до Центральной Венгрии, проделав не менее двухсот километров. Мы играючи форсировали Тису и какие-то мелкие речушки. Впереди, в каких-то пятидесяти километрах, лежал Будапешт. Игра стоила свеч, риск себя оправдал! Надо лишь набраться мужества! Теперь мы были далеко от полицейских, задержавших нас прошлой ночью и тут же отпустивших. Спасибо им за наш беспримерный триумф! Ты помнишь те счастливые полчаса, что мы провели в молодой пшенице, Бернд? Нам казалось, что мы уже почти на родине, что она близка как никогда, и проливали слезы радости!

— Бернд! — с чувством произнес я.

— Райнхольд! — ответил ты, и в тот момент мы оба думали о Германии, о том, насколько ближе она стала в тот день.

Поиски ночлега закончились неудачей.

Я вдруг ощутил сильную боль в правой стопе. Черт, в чем дело? Я сел, вывернул подошву и посмотрел на нее. Ничего особенного — грязь и затвердевшие роговые мозоли. Но было больно надавливать на подушечку стопы — непосредственно под большим пальцем. В чем дело? Этого еще не хватало! Это была капля дегтя в бочке меда. Немного горечи, примешавшейся к великой радости. Но надо идти. Я сильно хромаю. Каждый шаг причиняет мне острую боль. Какая неприятная неожиданность! Но ничего, это скоро пройдет. По дороге мы встречаем молодого крестьянина. Какая удача: парень понимает по-немецки. Мы можем с ним поговорить. Разговор течет не очень гладко, но мы понимаем друг друга. Короче говоря, мы встретили молодого шваба, и он привел нас к себе домой. Мы отлично поели за по-королевски накрытым столом. Железная песня рельсов продолжала звучать в моих ушах, чудо продолжалось. Скорость, темп прошедшего дня удивительным образом изменили мое сознание. Я был как будто пьян. Сегодня мы перепрыгнули время, и Германия была теперь близка как никогда.

На ночлег нас устроили в конюшне. В этих местах уже есть конюшни, здесь в плуги и телеги впрягают лошадей, а не быков. Мы были в Венгрии, в самом ее сердце! Мы сошли с поезда как раз в том месте, где в течение столетий селились швабы! Не от этого ли испытывали мы смутное беспокойство? Не согнал ли нас с вагонной крыши безошибочный инстинкт, томление по родине? Но мы не рассчитывали встретить здесь швабов. Я думал, что мы встретим их только к западу от Будапешта. Счастливая звезда не оставила нас. Правда, боль в ноге не давала мне спать. Я продолжал слышать стук колес и скрежет вагонных тормозов. С куда большим удовольствием я бы думал о лошадях, которые спали рядом и грезили, наверное, об овсе и свежей луговой траве. Но ночь зачастую лишает нас воли выбирать сны по нашему желанию — в этом ее благословение, и в этом ее проклятие.

На следующий день нога разболелась так, что я не смог идти дальше. Я не мог опереться на ступню. Я снова осмотрел ногу: грязная, мозолистая подошва и ничего больше. Почему же она так болит? Может быть, это натоптыш? Ты просто сошел с ума, мысленно отругал я себя и попытался встать на ногу, но боль заставила меня снова сесть. С кем посоветоваться? Что делать? Идти я не мог. Это было плохо, очень плохо. Надо было оставаться на месте и ждать. Это возможно? Конечно, это сопряжено с опасностью! Это проблема, настоящая, большая проблема! Жизненная проблема, если угодно! Выход нашел молодой шваб, заглянувший к нам пожелать доброго утра.

— Подождите, — сказал он, — я найду дом, где вы сможете некоторое время пожить.

Он вернулся к полудню с сияющим лицом. Все получилось. Они с Берндом подняли меня на ноги, я обхватил одного и второго за шею, и мы заковыляли в деревню. Наше путешествие закончилось в доме старонемецкой семьи, семьи, которую постигла незавидная судьба. Сейчас в доме жили пять человек: дед, бабушка и женщина с семнадцатилетним сыном и маленькой дочкой. В доме было чисто, уютно. Все вещи отличались старой немецкой добротностью и прочностью, все было аккуратно пригнано друг к другу. Все было живым и дышало непреходящей крестьянской культурой. По-немецки говорили только старики, но говорили так же хорошо, как их предки, покинувшие когда-то наше отечество. Приветствовали нас негромко, но очень сердечно. Мы рассказали о наших странствиях, а в ответ выслушали печальную историю этой семьи. Русские вели себя здесь как взбесившиеся черти. Их сына, мужа женщины, застрелили на сеновале — потом нам показали это место. Дочь, как и многих других женщин деревни, куда-то увели, и они ничего не знают о ее судьбе. Изнасиловали даже старую хозяйку дома. Дом и скотный двор превратили в невероятный свинарник, скотину зарезали, а лошадей увели неизвестно куда. Так же поступили и с соседями. Вообще все близлежащие деревни постигла такая же судьба. Бабушка плакала, пока дед рассказывал эту страшную историю. Это были слезы длинной череды поколений. Вы страдаете, потому что вы немцы! — подумал я, и взор мой упал на распятие, украшенное букетом полевых цветов. Господи, да кто же ты? Скажи мне, кто ты? Где твоя справедливость?

Нас поселили на сеновале. Мы сами об этом попросили. Мы не хотели спать в доме, слишком много было на нас вшей. Надо соблюдать осторожность — кого обрадуют вши в голове? Кроме того, я не знал, когда пройдет моя нога. Даже добрый Шинья боялся вшей! Так что в этом деле была нужна осторожность, даже, я бы сказал, предосторожность. Да и вообще, как хорошо спать в сене!

Помогали ли мы хозяевам? Ну конечно же! Мы не были лежебоками, ворами или тунеядцами! Мы хотели, чтобы к нам хорошо относились, и поэтому сразу попросили дать нам работу. В крестьянском доме невозможно только есть и спать! Нет, нет, мы не собираемся сидеть без дела. Бернд каждое утро ходил к соседям и работал в винограднике. Возвращался он вечером в отличном настроении. Я, со своей проклятой ногой, не мог работать в полную силу, но и я не остался без дела. Я объезжал луг верхом на сивой кобыле. Да, да, верхом! Я стерег на выпасе единственную корову, которая осталась у семьи. Старик каждое утро выводил ее на луг и привязывал к колышку. «Будь осторожен!» — каждый раз говорил он мне. Я целыми днями стерег лошадь и корову. Я лежал в траве, держа в руке длинную веревку, привязанную к недоуздку кобылы, и тихо радовался жизни. Корова щипала траву, потом ложилась рядом со мной и принималась ее пережевывать. Это было настолько трогательно, что я принимался с ней разговаривать:

— Ты хорошая, верная коровка! — Стоило мне заговорить, как кобылка тут же поднимала уши и наклонялась ко мне. — Ты тоже хорошая, — говорил я, и мне кажется, что мои слова доставляли ей истинное удовольствие.

Вволю пожевав, корова вставала и снова принималась щипать мать-и-мачеху и клевер. К вечеру вымя ее наливалось до такой степени, что мешало ей ходить. Оно принимало форму церковного колокола, сближая корову с Господом. Там молоко, думал я, всего лишь молоко и ничего больше. Корова смотрит на меня выразительным взглядом: меня надо подоить, говорят ее глаза. Я понимаю: значит, наступил вечер, и скоро придет старик и поведет корову домой. Я же намотаю на руку повод, ухвачусь за гриву лошади и вскочу ей на спину.

— Но, но! — кричу я.

Лошадь переходит на рысь, и я в мгновение ока оказываюсь во дворе. Вольная жизнь! Прекрасная жизнь! У нас есть еда, есть крыша над головой, и каждый день мы вволю говорим по-немецки. С нами обходятся как с членами семьи. Стоит теплое лето.

На моей стопе созрел гнойник. Наконец-то все стало ясно! Пишта, семнадцатилетний сын хозяйки, посоветовал вскрыть болячку и выпустить гной. Я согласился, потому что и сам понимал, что гной надо выпустить. Пишта взял нож, но я настоял на том, чтобы сначала вымыть ногу. Я отмыл грязь, сел и крепко ухватил себя за ногу. Раз! Это было впечатляющее зрелище — вид вытекающего из раны гноя! Мне сразу стало легче, сверлящая, пульсирующая боль исчезла.

— Спасибо! С каждым днем мне становилось лучше. Но об уходе мы пока молчали, избегая разговора на эту тему.

К нам на сеновал пришла кошка с котятами, мы приняли в них живейшее участие. Мы, можно сказать, стали их крестными. У котят были миленькие розовые носики и крохотные язычки. Они были такие мягкие, такие беззащитные — словом, настоящие котятки! Глаза у них были еще закрыты, и они пока ничего не видели. Вечерами, когда кошка принималась кормить котят, было слышно, как они, причмокивая, сосут молоко. Сеновал стал для нас родным домом, мы с удовольствием возвращались туда после дневных трудов.

Мы с Берндом чувствовали, что все больше и больше привязываемся к этому месту. Но, в конце концов, моя нога еще как следует не зажила, я все еще прихрамывал, мы считали, что все разговоры о нашем уходе пока преждевременны, и мы их не заводили. Разум управлял нашим духом в полном согласии с сердцем. Если бы только не эти проклятые вши! Если бы не эти поганые твари! Это было ужасно, это было просто неописуемо! Выдержать роту вшей может любой старый солдат, они не выведут его из равновесия — в конце концов, можно просто почесаться. Но если они набрасываются дивизиями, армиями и корпусами, то здесь становится не до шуток! Аромат свежего сена вызвал такое астрономическое размножение вшей, что их нашествие стало абсолютно невыносимым. Мы целый год носили на себе этих тварей, и они — хотя и сильно нам досаждали — не причиняли нам особых хлопот. Но теперь это была настоящая напасть. Это было массированное наступление, паразитарное извержение, природная катастрофа, зло, крест, чума! Мы перестали быть хозяевами своих собственных вшей. Утром мы давили сто вшей, но вечером на их месте было уже двести. Мы были в отчаянии. Это было похоже на наводнение, когда вода прибывает медленно, но неотвратимо. Вшей день ото дня — а точнее, от ночи к ночи — становилось все больше и больше. Вши размножались, размножались лихорадочно, непрерывно, инфернально, непристойно и, я бы сказал, порочно. Они селились колониями в швах штанов, гниды висели на каждой нитке наших лохмотьев. Они плодились и размножались, они кишели в одежде, они уже дрались между собой. Стоило нам лечь в сено, как тысячи мелких щеточек начинали скрести нас. Мы уже не различали движений отдельных вшей, свербело и чесалось все тело. Вдобавок мы почти перестали спать. Почти — ибо мы все же спали, несмотря ни на что. Утром мы мстили вшам за ночной разбой. Мы садились у входа и принимались давить и щелкать вшей до тех пор, пока не просыпались хозяева. Пальцы наши к этому времени выглядели так, словно мы специально мочили их в крови. Но что толку?! Вши непрерывно размножались и продолжали оставлять на наших телах безобразные следы расчесов.

Однажды днем я выпросил у хозяйки котел, наполнил его водой и развел костер в углу двора. Когда вода закипела, я, забыв стыд, снял с себя все лохмотья и сунул их в котел, решив сварить мерзких тварей заживо! Ха! Это было настоящее веселье! Да, да, и мне было абсолютно все равно, что я стою во дворе совершенно голый. Я отправился к колодцу и тщательно вымылся, протерев каждый квадратный сантиметр тела, ополоснул искусанное, измученное тело. Это было чудесно! Это было просто наслаждение! Это была вещь! Фыркая, я сунул голову в ведро с водой. О, это было ни с чем не сравнимое удовольствие. Потом я принялся прыгать на месте и размахивать руками, как крыльями ветряной мельницы, разбрызгивая капли воды. В углу двора исходил паром котел. Я подошел к нему и палкой извлек оттуда мою так называемую одежду. У меня сразу возникли опасения за сохранность моих лохмотьев. Дождавшись, когда они остынут, я отжал тряпки, развернул их и подверг тщательному осмотру. Свитер пополз в нескольких местах, но штаны не пострадали. Милое солнышко, помоги мне, пусть все будет хорошо! Сотворив эту тихую молитву, я развесил свое тряпье на штакетнике и забрался на сеновал.

Вечером я был счастлив. Штаны немного сели и стали мне тесными, но они устояли! В свитере зияли громадные дыры, но что за беда?! Его все равно можно было еще носить. Тело мое наслаждалось небесным покоем. Господи, как я тебе благодарен, что ты наконец навел меня на эту простую мысль! Никто мне не мешал, а старик в тот день сам пас кобылу и корову. Ему тоже хотелось, чтобы человек наконец хорошенько вымылся. Благодарю и тебя, дорогой дедушка!

Бернд весь вечер громко мне завидовал, и я лег подальше от него. Но на следующий вечер сиял и Бернд. У соседей он произвел ту же процедуру, что и я.

Пишта сказал, что в соседней деревне, в нескольких километрах отсюда, у одного крестьянина живут и работают два немецких солдата. Мы решили в воскресенье их навестить.

Стоял великолепный солнечный день, когда мы в сопровождении молодого шваба отправились наносить визит двум своим боевым товарищам. Я все еще хромал и опирался на палку, но солнце и радость как будто поддерживали меня под руки, и я без труда преодолел весь путь. В той деревне мы познакомились с двумя старыми солдатами — один был родом из Вены, второй из Бачки, в Венгрии. Оба пробыли в русском плену очень недолго и бежали из него, сами того не ожидая, благодаря счастливой случайности. Их эшелон, составленный в Австрии, надолго задержался в этих местах. После раздачи воды охранник забыл запереть вагон. Этим воспользовались три человека и, когда поезд тронулся, выпрыгнули из него прочь — на волю. Остальных охватил панический страх. Что теперь будет? Их накажут за бежавших? Расстреляют? От страха у остальных просто помутился разум. Все боялись стать жертвами. Короче говоря, в результате все остальные — один за другим — тоже попрыгали из вагона. Таков был их рассказ. Браво! Видит бог, хороша же была у них конвойная команда! Но эти странные вояки ни разу даже не попытались уйти отсюда, двинуться дальше. Они были счастливы, что сумели спрятаться здесь и работать, как батраки, на чужой ферме. О своих женах они вообще не думали! Хотя и вспоминали о них со слезами на глазах. Да, да, они плаксивыми голосами рассказывали о своих семьях. Тьфу, черт! Мне было их совсем не жалко! Что это за мужчины? Они надеялись только на чудо, а их жены сейчас, может быть, гуляют с русскими. Что за люди? Прошел целый год, а они сидят здесь и плачут, как бабы! Но мы внимательно их слушали и оживились, когда узнали, что как раз сего дня они решили навестить одного немецкого солдата. Да ну? Сколько же здесь прячется ветеранов вермахта? Мы тоже хотим познакомиться с тем парнем.

В гости мы отправились вчетвером.

Как же здесь хорошо, думал я. Здесь вполне можно жить. Пшеница уже колосилась. Еще немного, и она созреет. Какие у нее мощные и прямые стебли. Вокруг было нескончаемое море золотистых семян, накопивших добрую силу солнца. Внутри колосьев таилась непреодолимая природная сила. Каждое зернышко улыбалось небу. Да, здесь можно жить, пели сверчки.

Мы дошли до нужной нам усадьбы. Это был одиноко стоявший среди полей хутор. И кто был этот немецкий солдат? Такой же молодой парень, как и мы. В плену он не был ни одного дня. Во время завершающих боев их часть была разгромлена, все разбежались кто куда, а он оказался здесь. Крестьяне спрятали его. Вот это да! Когда мы еще сражались, он уже жил здесь вполне гражданской жизнью. Родом он был из Баварии.

— Почему ты не возвращаешься домой? — спросили мы у него.

— Я не сумасшедший, — ответил он. — Мне не надо, чтобы меня поймали.

Этот парень нашел нормальную работу в пятнадцати— двадцати километрах отсюда, получал зарплату и даже завел себе девушку. Место, где он жил, называлось Уграш. Сюда он пришел на выходной день, в гости к своему первому спасителю. В Германию его совершенно не тянуло.

— Я, наверное, останусь здесь навсегда, — сказал он.

Да, да, именно так. Чего только не бывает в этой жизни! Мы с Берндом очень этому удивились, но рассказали им о себе. Нас было пять немцев, пять немецких солдат! Любой прохожий принял бы нас за ломовых извозчиков или за поденных рабочих, из которых двое — цыгане. Я разумею под цыганами себя и Бернда.

— Да, между прочим, о швабах, — заговорил вдруг парень из Уграша. — Среди них есть прекрасные ребята. Но сейчас им приходится тяжко. Завтра уходит еще один транспорт!

— Куда?

— В Германию.

— Что?!

— Их выселяют отсюда. С собой разрешают брать лишь узел с самым необходимым.

— Куда же их выселяют?

— В Германию.

На небе не было ни облачка. Одно только ослепительное, жаркое солнце. Но мне показалось, что в меня ударила молния. Завтра отправляется эшелон в Германию!

— Бернд! — сказал я. — Идем! Нам надо срочно вернуться к нашим гостеприимным крестьянам! — Голос мой предательски дрожал. — До свидания, — попрощался я и заковылял прочь.

— Ты, что, тоже хочешь уехать? — смеясь, кричали они мне вслед.

— Да! — ответил я и побледнел от гнева.

— Удачи с жандармами!

— Я иду дальше, пусть они остаются.

— Отговори его от этой глупости! — кричали они вслед догнавшему меня Бернду.

— Бернд!

— Что такое!

— Ах!

Больше я не смог сказать ничего. Ах! Этим словом я выразил все, что было у меня на сердце. Я ускорил шаг. Мы снова были рядом, идя плечом к плечу. Мы с Берндом шли рядом, а остальные трое остались, но завтра утром отправляется поезд в Германию. Завтра. Он покатится по рельсам в Германию! Завтра утром! Мы должны успеть! Мы должны на него попасть! Не важно, где мы поедем — на крыше, на сцепке, на подножке — лишь бы ехать! Мы должны уехать, должны! В моих ушах снова зазвучала песня рельсов. Я услышал шипение пара, гром и гудение паровоза, я представил себе длинный, бесконечно длинный состав, перелетающий через речки и границы, состав, спешащий в Германию. Ах!

В моем мозгу вертелась одна-единственная мысль. Я не видел уже ни полей, ни колосьев, я не видел даже солнца, играющего с пшеницей. Мы молча возвращались в наше пристанище. Я совсем потерял голову от охватившего меня волнения.

— Завтра мы едем домой! — с порога крикнул я деду, который в тот момент кормил кур. — Домой?

— Да, мы едем домой! Завтра из Уграша уходит наш поезд.

— Из Уграша?

— Да, и мы поедем на нем.

Я приставил лестницу к сеновалу и забрался наверх. Я лег в сено и закинул руки за голову. От жары я купался в поту, на висках бились жилы. Душа моя пела: домой! Завтра мы поедем домой! Я глубоко вдохнул, задержал дыхание, потом резко выдохнул. Ах!

Мне захотелось немедленно поговорить с Берндом, но он не пошел со мной на сеновал.

— Бернд! — кричу я из двери. — Бернд! Наконец, он появляется.

— Мне кажется, ты свихнулся! — это были первые слова Бернда после того, как он сел рядом со мной. При этом он не улыбался, он говорил совершенно серьезно.

Только теперь я понял, что Бернд придерживается совершенно иного мнения. Он просто не видел великого, единственного шанса, подаренного нам судьбой. Он его не видел и считал мою идею глупой, взбалмошной затеей — глупой и невыполнимой.

— Ты спятил! — грубо прервал он мой пылкий монолог.

Ага! Теперь мне стало ясно, что беззаботное житье подорвало его бунтарский дух. Он хотел остаться. Да, точно так, ага. Сосед, оказывается, уже на второй день сказал, что Бернд может работать у него сколько пожелает. Дед сказал Бернду, что был бы не прочь удержать меня. Здесь у нас не будет никаких неприятностей, и мы должны остаться.

— Ты же только сейчас сам все видел! — почти орал на меня Бернд. — Эти три товарища что, плохо живут? Да, да, эти трое! Они здесь уже больше года. За это время с их головы не упал ни один волос. Я не хочу, чтобы за мной снова охотились, не хочу, чтобы меня поймали! Я этого не хочу! С этим эшелоном все пойдет вкривь и вкось. Ты что, не соображаешь? Русские! Жандармы! Контролеры! Досмотры! Пограничники! Нет, ты точно спятил! Ты бредишь!

Свои слова Бернд подкреплял бешеной жестикуляцией. Безделье отравило его. Он вдруг заговорил про зимовку, рисуя совершенно фантастические картины. Переубедить его я был не в состоянии. Наша дружба, наше товарищество подверглись суровому испытанию. Каждый остался при своем мнении. Я страшно разозлился и, охваченный горестным разочарованием, спустился по стремянке на землю и остаток дня провел, бродя по лугам. Ну что ж. Ну что ж. Я уже шел в одиночку в Карпатах, когда вместе со мной отказался идти Готлиб. Теперь я сделаю то же самое. Бернд может оставаться. Мое решение твердое, я от него не отступлю. Бернд решил остаться. Хочет работать на винограднике и каждый день наедаться досыта. Пусть его! Я же завтра утром отправлюсь в Уграш и попытаю счастья. Я поставлю на карту все! Точка.

За ужином мы с Берндом не разговаривали.

— Что вы собираетесь делать дальше? — спросил старик, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Завтра я ухожу, — ответил я.

— Я остаюсь, — сказал Бернд.

Что произошло между нами? Какая кошка между нами пробежала? Я был страшно зол на Бернда! Я его презирал! Да что я говорю? Я снова остался один! Покончив с ужином, я встал и сказал хозяевам:

— Завтра утром мы не увидимся, потому что я хочу уйти до рассвета. Спасибо вам за все, да благословит вас Бог. — С этими словами я встал, вышел во двор и забрался на сеновал.

Было уже темно, когда на чердак поднялся Бернд. Я притворился спящим.

Никаких слов, никаких вопросов. Ночь длилась мучительно долго. Я не мог уснуть, тяжкие мысли прогоняли сон. Прав ли Бернд? Прав ли я? Нет, Бернд не прав, он тысячу раз не прав. Что с ним случилось? Так внезапно, так неожиданно! Я не имел никакого права силой заставить его идти со мной. Это было не в моей власти. Я засыпал, потом просыпался, задумывался над этим, потом снова засыпал. Так прошла вся ночь.

Едва забрезжил рассвет, я встал.

— Бернд, я ухожу, — внятно и отчетливо произнес я. — До свидания, удачи тебе.

Я медленно спустил вниз лестницу. Бернд последовал за мной.

— Неужели? Ты идешь со мной? — непроизвольно вырывается у меня.

— Не задавай глупых вопросов! — раздается с верхней ступеньки. Наш союз устоял! Смеясь, мы снова пойдем вместе навстречу опасностям!

— Пойдем вдоль железной дороги, — говорит Бернд. — Так мы скорее всего доберемся до станции.

— Я тоже так думаю, — соглашаюсь я.

Собственно говоря, была еще ночь — граница с рассветом, — когда мы покинули гостеприимную усадьбу. Поля еще спали, покрывавшая траву роса холодила ноги. Но мы были бодры и полны сил, которых потребует от нас наступавший день. Мы держим курс на железную дорогу. Мы приблизились к ней, когда начало всходить солнце. Мы останавливаемся — у меня снова сильно разболелась нога.

— Надо идти! — говорит Бернд.

Нет, вы подумайте, это он меня торопит! Да, и мы пошли, пошли дальше… Солнце начало припекать. Идти мне было тяжело, особенно вдоль путей, а они тянулись и тянулись блестящей нескончаемой лентой. Я сильно хромал, и нам приходилось то и дело ненадолго останавливаться. Наступил полдень, а до Уграша было еще ой как далеко! Черт, а вдруг поезд уйдет без нас? Меня стали одолевать сомнения. Правду ли сказал тот парень из Уграша? Действительно ли сегодня оттуда отбывает эшелон со швабами? Не ложь ли это, не фантазия, не выдумка? Парень так лукаво смеялся, рассказывая об этом! Но если поезд действительно пойдет? Не опоздаем ли мы? И почему мы не ушли вчера вечером? Непостижимо! Эти мысли донимали меня сильнее, чем нога. Мысли могут быть такими мучительными.

Бернд лал мне кусок хлеба. Откуда у него хлеб? Не важно, он у него был. Наверняка он таскает хлеб в кармане штанов. Где же еще? Во всяком случае, извлек он его из кармана. Мы едим на ходу и потеем от жары. После полудня мы пришли в Уграш.

Я спросил о поезде у какого-то встреченного нами крестьянина, который, к счастью, понимал по-немецки. То, что он сказал, повергло нас в шок. Вагон уйдет сегодня днем.

— Какой вагон?

— К эшелону прицепят один вагон. В Х., — я называю эту станцию так, потому что забыл ее название, — составят эшелон.

— Где находится Х.?

— В тридцати километрах отсюда.

Да, вот так! Мы опоздали! Мы страшно расстроились, и Бернд был уже готов повернуть назад. Но расстроился он не меньше моего. Он стер с лица пот, и я заметил, что он вдруг постарел.

— Нам надо немедленно попасть в Х.! — решительно сказал я.

— Каким образом?

— Со следующим поездом!

Мы бросились в решительную атаку, и Бернд остался со мной. Мы добрели до станции и смешались с людьми на платформе. Здесь были русские, крестьяне, торговцы. На платформе творился форменный базар. Какая-то девушка услышала, что мы говорим по-немецки. Мы посмотрели на нее, наши взгляды встретились. У девушки были необыкновенно добрые глаза.

Я коротко подмигнул ей, и она подошла. Она была любопытна, как большинство девушек.

— Скажи, пожалуйста, когда придет следующий поезд до Х.?

Но девушка не говорила по-немецки и не поняла вопрос. Она недоуменно смотрела на нас. Мы упростили вопрос:

— Э, vasut, э, когда vasut на Х.?

— Вы — немецкий солдат? — спрашивает девушка после недолгого молчания.

— Да, да, но мы хотим попасть в Х.

— О, я люблю немецкий солдат! — отвечает нам девушка.

Черт знает что, но, во всяком случае, это был уже какой-то успех. Мы отходим в сторонку, чтобы не так бросаться в глаза, и продолжаем спрашивать. Наконец, мы узнаем, что поезд придет через час. Черноволосая мадьярка скрашивает нам ожидание. По-немецки она почти не говорит, но мы тем не менее разговариваем и даже смеемся. На меня снизошло невероятное хладнокровие.

Пришел поезд.

Но что это за чудо? На крыше нет ни одного пассажира. С бесстрастным видом мы занимаем место в купе. Мы готовы ко всему. На скамьях сидят крестьяне, мужчины, женщины в платках. Здесь же какой-то городской господин со своей дамой. За кого нас тут примут? Мы видим, что все смотрят на нас. Пусть пялятся, думаю я. Если бы они своими взглядами могли заштопать дыры на свитере! Пассажиры продолжают глазеть на нас. Но рельсы уже звенят, а мимо проносится пейзаж. Может быть, мы все же успеем в эшелон! Может быть, мы не опоздаем! Ни о чем другом я просто не мог думать. До появления контролера.

Все очень плохо. Мы не можем предъявить билет. Купе получает давно ожидаемую сенсацию. Среди пассажиров оказывается шваб. Он мгновенно понимает, в какую неприятность мы влипли. Он переводит контролеру наш лепет и добавляет что-то от себя. Счастье не покидает нас и здесь. Контролер пренебрежительно, но снисходительно машет рукой и проходит дальше. Его форма похожа на форму Армии спасения. Я бы охотно его поблагодарил, но это было трудно, и к тому же я не хотел быть слишком навязчивым. Теперь публика засыпала нас вопросами. Шваб старательно переводил. Он вообще оказался очень разговорчивым. Нам начали протягивать бутерброды. Спасибо, спасибо. Жизнь вообще богата приятными неожиданностями. Никто больше не пялит глаза на наши цыганские лохмотья, грязные руки, босые ноги и небритые физиономии.

Нам удивляются, нас расспрашивают. Мы отвечаем. Нами интересуются. Мы ведем себя как актеры на сцене.

Поезд тем временем несет нас от станции к станции.

Наконец, он прибывает в Х., на большую узловую станцию. Когда поезд начинает тормозить, мы уже стоим у двери в тамбуре.

— Вон он! Видишь, там сзади стоит эшелон! — говорит шваб, появившийся у нас за спиной. — Вон тот длинный товарный состав!

Заскрежетав тормозами, поезд останавливается. Скорее прочь отсюда! На перроне невообразимая толчея. Хлопают двери, одни люди вываливаются из вагонов, другие втискиваются внутрь. Венгры, русские, женщины, дети! Слышна ругань, какие-то крики. Мы спешим по перрону, спрыгиваем на пути, идем мимо семафора в тупик. Нам надо попасть в эшелон. Сзади раздается пронзительный свисток. Мы спешим дальше. Мы не слышим свистка! Мы не хотим его слышать! Вон там стоят наши вагоны! Длинный состав из грязно-бурых вагонов. В вагонах люди — швабы, немцы!

Стоим!!!

Мы останавливаемся сами, прервав свой безумный бег. Осторожно! Полиция! Жандармы! У каждого вагона ненавистные военные! Вон стоит комендант, лейтенант полиции. Что делать? Я принимаю бредовое решение и шепчу его Бернду.

— Ты спятил! — шипит он мне в ответ.

Но меня это не останавливает. Я хватаю его за рукав и тащу к коменданту. Все поставлено на карту. Посмотрим, что нам выпадет — победа или смерть.

— Мы немцы, — говорю я.

Офицер резко оборачивается к нам, окидывает взглядом с головы до ног, потом подносит руку к козырьку фуражки.

— Откуда идете? — спрашивает он по-немецки с сильным венгерским акцентом.

— Из Сибири. Мы отстали от эшелона.

— Не понял. Из какой Сибири?

— Мы возвращались на родину. Во время остановки хотели напиться из колодца и отстали от поезда. Мы не успели на него сесть. — Где остановился поезд?

— Мы не знаем, мы этого не знаем. Мы давно в пути. Мы прошли двести километров. Мы хотим поехать вместе со швабами. Пожалуйста, разрешите нам.

По лицу лейтенанта пробегает тень недоверия. Конечно, кто же поверит в ту глупость, которую я ему рассказываю. Но не всегда же верят только разумному. Вокруг нас собираются любопытные жандармы. Мы стоим среди вооруженных людей.

— Почему на вас гражданская одежда? — спрашивает лейтенант и закуривает сигарету. Я съеживаюсь.

— Форма совсем порвалась. Эту одежду нам дали добрые крестьяне. Мы за это на них работали. Как он посмотрел на нас! Почему он нас не задерживает? Язвительным тоном он задает следующий вопрос:

— Но почему на вас такая рвань? Здесь в таком виде ходят только цыгане!

— Ну что вы, что вы! Форма была еще хуже — дырка на дырке! Эта одежда гораздо лучше! — почти возмущенно возражаю я и нежно провожу рукой по дырявому свитеру.

— Документы?!

— Документы? Нет, у нас нет никаких документов. У нас и не может быть никаких документов.

— Солдатские книжки! У вас должны быть солдатские книжки!

— Нет, нет, все солдатские книжки остались у русских. Они собрали все документы. Ни у кого из нас не было на руках солдатских книжек. Нет, нет.

— Я смотрю на свои грязные босые ноги и замолкаю, не зная, что говорить дальше.

— Я не могу взять вас в эшелон! Это строго запрещено! — отрезает лейтенант, бросает окурок и наступает на него сапогом. Нет, этого не может быть! Нет, это невозможно! Что скажешь на это, дорогой мой читатель? Ты понимаешь, что мы при этом чувствовали? Если нет, то брось эту книжку в печку! Не медля! Этот поезд не мог уйти в Германию без нас! Мы просим, мы умоляем.

— Возьмите нас с собой, возьмите. Господин лейтенант, ну, пожалуйста. Возьмите нас. Меня ждут жена и дети, — говорю я. Бернд истово крестится.

— Господи, господин лейтенант, возьмите нас. Мы продолжаем униженно проситься в эшелон. Мы ведем себя как женщины, как женщины у Стены Плача. И что вы думаете? Лейтенант смягчился.

— Вагон переполнен, — говорит он наконец. Но каким тоном он это говорит! Тон звучит в наших ушах, как небесная музыка.

— Но может быть, люди не станут возражать? Господин лейтенант, ну, пожалуйста, разрешите! Мы попытаемся.

Лейтенант некоторое время молчит, потом поворачивается и уходит вместе с полицейскими. Он не приказал нас задержать!

Мы понимаем, что это молчаливое разрешение. Мы идем от вагона к вагону. Всюду раздраженные, злые лица, нас не берут, не пускают.

— Мест больше нет, нам самим приходится стоять.

— Собаки! — бормочет Бернд сквозь зубы.

— Успокойся, держи себя в руках, — одергиваю я друга.

Мы стоим возле поезда, на расстоянии одного прыжка и ждем вечера. Спускаются сумерки, и поезд трогается. Мы прыгаем и забираемся в будку хвостового вагона. Мы едем…

Господи, отец наш небесный, Ты, кто видит все и всех, от кого невозможно спрятаться! Видел ли Ты в тот момент более счастливых людей, чем я и Бернд? Колеса стучали на стыках, рельсы пели свою нескончаемую торжествующую песнь, звучавшую в наших ушах, как праздничный хорал. Мы стояли на подножке будки. От встречного ветра из наших глаз катились слезы. Та, та-там, та, та-там! Поезд катится в Германию, и мы едем на этом поезде! Будапешт поезд прополз уже в темноте. Среди развалин то здесь, то там возвышались величественные здания. Мы видели древний город, его раны и символы, его свет и его тени. Состав въехал на мост, и нас приветствовал мощный поток Дуная, сверкающий отражениями тысяч фонарей набережной. Все это мы видели сквозь узкие щелочки сторожевой будки последнего товарного вагона. Мы молили Бога, чтобы поезд без остановки доехал до Германии.

Поезд остановился, отъехав от Будапешта на приличное расстояние. Томительно тянулись часы. Стояла глубокая ночь. Нам хотелось спать, но мы не решались лечь. И все же, скорчившись на неудобных лавках, в конце концов уснули…

Под утро кто-то рывком распахнул дверь будки с моей стороны. Я чуть было не вывалился наружу, но успел ухватиться за стальной косяк. В будку забрался тяжело дышавший человек. Он что-то говорит, но мы не понимаем его.

Человек торопливо закрывает дверь. Теперь мы стоим втроем в крошечной будке, тесно прижавшись друг к другу. Человек был босиком, ботинки, зажатые под мышкой, он после недолгого раздумья повесил на стоп-кран. Он молчит. Нам приходится терпеть его присутствие. Что нам делать? Кто этот человек? Откуда он взялся? Он явно старше нас, выглядит изможденным. Мы гадаем, кто он такой, нас начинает одолевать страх. Мы боимся не этого человека, а возможных проблем, каких-то неожиданностей. Может быть, этого человека ищут, может быть, за ним гонятся? Мы стоим, ждем и внимательно прислушиваемся к каждому шороху.

Тем временем перед вагонами возникает какое-то оживление. Мы слышим, как галдят швабы. Наверное, им принесли продовольствие. Человек заволновался. Он часто дышит, шумно пропуская воздух через заросшие жесткими волосами ноздри. Я приоткрываю дверь и смотрю, что происходит у поезда.

— Жандармы! — говорю я.

Действительно, вдоль вагонов идет один жандарм. Незнакомец вздрагивает.

— Русские! — говорю я и напускаю на себя испуганный вид. Бернд выглядывает наружу, склонившись через мое плечо.

— Русские, — повторяет он так же испуганно, хотя никаких русских поблизости нет. Человек внезапно, так же стремительно, как появился, выпрыгивает из вагона через противоположную дверь.

Он не вернулся. Но в поезде действительно через несколько минут началась проверка. По вагонам пошли русские патрули и венгерские полицейские. Потом мы узнали, что того человека схватили. У него просто сдали нервы. Кажется, это был словак. По счастливой случайности нас в нашем убежище не обнаружили. Нам даже повезло: оставленные незнакомцем ботинки пришлись впору Бернду. Обувайтесь, пожалуйста! Разве это не счастье?

Все произошло так, как мы надеялись. Швабов только пересчитали. Все оказались на месте. Последняя опасность подстерегала нас на границе — это было нам совершенно ясно.

Снова застучали колеса на стыках — поезд покатился дальше. Двигался он с остановками — короткими и длинными. Мы просили поесть у швабов, и они давали нам хлеб. Общее несчастье сближает — они стали относиться к нам более дружелюбно, начали пускать нас к себе. На какой-то станции нас загнали в тупик, и мы простояли там три дня. Каждый раз при контроле нам удавалось ускользать от жандармов. Во всяком случае, они нас ни разу не видели и не догадывались о нашем присутствии.

Снова стук колес, мы снова едем — все дальше и дальше, словно во сне. Мимо проносятся незнакомые места. Я понимаю только одно: мы продолжаем пересекать Венгрию, катимся по ее лугам, полям, мимо городов и деревень. Сторожевая будка стала нашим складом. Мы сновали по вагонам — взад и вперед, всякий раз возвращаясь в будку, где особенно сильно отдавался грохот катящихся по рельсам колес. Казалось, этот грохот предупреждал нас: скоро граница. И вот мы доехали до нее! Здесь все началось сначала! Контролеры, пограничники, обыск! Нам пришлось жарко, но мы выстояли. Мы сумели ускользнуть от ищеек, спрятавшись между вагонами. Мы выскальзывали из них, забирались под вагоны, потом забирались обратно, повисали на сцепках и перебирались в вагоны, только когда поезд трогался. Мы действовали абсолютно хладнокровно, мы стали наблюдательными, все наши чувства до крайности обострились. Мы стали кошками — большими дикими кошками. Мы не дали себя поймать. Ни разу! Снова стук колес… Мы уже в Австрии… Снова стук колес. Мы в Германии. Стук колес… Вдали появляются силуэты гор. Немецких гор. На полях работают крестьяне. Немецкие крестьяне! Люди, с которыми мы заговариваем на станциях, говорят по-немецки!

Поезд останавливается на середине моста через широкую реку. (Наверное, это Дунай.) Проверка! Русские входят в каждый вагон. Швабы самоотверженно нам помогают. Прячут нас среди своего багажа, помогают пережить щекотливую ситуацию. И это было спасение, потому что русские заглянули и в сторожевую будку. Как же верно мы оценили ситуацию! Инстинкт и школа выживания не подвели нас. Путь на родину оказался таким прекрасным, таким волнующим и таким скорым, что многие подробности стерлись из моей памяти. Отчетливо я помню лишь ритмичный стук колес. Граница. Бавария. Проверка. Ничего страшного не происходит. Мы в безопасности сидим в своей будке. Русские сверяют списки, поданные им полицейскими. Все вежливо козыряют, и поезд катится дальше. Через несколько минут он снова останавливается. На этот раз на границе люди в незнакомой военной форме. Нас озаряет: это американцы!! Теперь русские до нас не дотянутся!

Мы плачем. Теперь мы плачем, сидя на скамейке в сторожевой будке. Плачем, закрыв лица руками.

Я слышу, как людей выкликают из последнего вагона. В чем дело? Швабы выстраиваются вдоль перрона. Люди из Красного Креста надевают каждому какой-то ошейник из белой ткани.

— Что это за чертовщина? — кричу я. — Что они делают?

— Это дезинсекция, — со смехом отвечает какой-то шваб.

Вероятно, у него нет вшей, поэтому он и смеется. Мы с Берндом просим по два ошейника. Собственно, зачем они нам нужны? Мы теперь в Германии и сумеем и без них избавиться от проклятых насекомых. Боже мой, неужели мы в Германии? Поезд катится дальше под мерный, усыпляющий стук колес. Мюнхен! Поезд стоит уже час, и никто не знает, когда и куда он поедет дальше. Мы решили сойти с поезда. У одного шваба я выпросил пару поношенных ботинок. Не мог же я, в самом деле, появиться на центральном вокзале Мюнхена босиком! Впрочем, мои штаны во время поездки пришли в такое состояние, что вид мой в них был поистине непристойным. Стрелочник, которому я рассказал свою историю, сжалился надо мной и дал мне синие рабочие штаны. Спасибо, спасибо тебе, добрый человек. Я не знаю твоего имени, но ты выручил меня в беде! Выручил сразу, без лишних слов и долгих расспросов. Но открыто ходить по вокзалу мы все же опасались. Американская военная полиция внушала нам страх. Недолго думая мы сели на дизельный поезд, шедший в Кассель. Бернд хотел вернуться домой, в Меппен-на-Эмсе, я же собрался к невестке в Вестфалию. Там я буду чувствовать себя как дома. Какой-то инстинкт тогда, как и теперь, удерживал меня от поездки в русскую зону. Немецкий контролер в поезде проявил понимание. Все смотрели на нас с любопытством, гадая, откуда мы взялись. В Фульде мы сошли с поезда. Дальше ехать я не мог, меня снова начал бить лихорадочный озноб. Я лег на деревянную скамью в зале ожидания, а Бернд пошел в медпункт. Оттуда пришла медицинская сестра, осмотрела меня и коротко сказала:

— Немедленно в больницу!

Некоторое время я полежал на вокзале в одиночестве, после того как мой верный спутник поехал дальше, к себе на родину. Мы пожали друг другу руки, и, если бы не сухость воспаленных глаз, я бы, наверное, прослезился. Мы расстались в первый раз за все время совместного путешествия. Наша клятва была исполнена. Мы разошлись только на родине.

В больнице меня наконец освободили от лохмотьев. Меня искупали в ванне, надели на меня белую рубашку и уложили в свежую белую постель. Это было настоящее милосердие.

Прошло несколько недель. Я встал с койки, выписался из больницы и поехал учиться в Вюрцбург. Я поступил в физиологический институт. Теперь я живу в общежитии, в одной комнате с восемью товарищами. У каждого из нас своя кровать. На всех в комнате стоит длинный стол. Сидя за ним, я исписал массу листов бумаги. И этот лист последний. Моя история подошла к концу.

За окном темно. В комнате спят мои товарищи. Я немного устал. Сейчас я оденусь и выйду на улицу, погуляю по тихому, полуразрушенному городу. Среди обгорелых развалин я буду думать о свободе. Я буду вдыхать запах гари, прислушиваться к крикам сгорающих заживо людей. Эти крики до сих пор слышны среди обугленных камней. Я буду блуждать в темноте, ощущая на губах привкус пепла. Может быть, над этой пустыней светят вечные звезды. Может быть, я смогу внести свой вклад в надежду, в надежду для Германии.

Примечания

1

Ночью? (рум.)

2

Да (рум.).

3

Нет! (рум.)

4

Доброго пути! (рум.)

5

Кобольд — в германской мифологии — особый вид эльфов. (Примеч. ред.)

6

Господин, господин! (рум.)

7

Господин, господин, подождите! (рум.)

8

Я немец (рум.).

9

Беглец? (рум.)

10

Здравствуйте! (рум.)

11

Доброй ночи! (рум.)

12

С добрым утром! (рум.)

13

Куда идешь? (рум.)

14

Кто здесь? Что случилось? (рум.)

15

Прошу вас, помогите мне! Пожалуйста, помогите! (рум.)

16

Здесь! (рум.)

17

Отлично! (рум.)

18

В чем дело? (рум.)

19

Хлеба! (рум.)

20

Побирушки! (рум.)

21

Добрый день! (рум.)

22

Идите по этой дороге (рум.).

23

Мы хотим помочиться! (рум.)

24

Русские — это зло!

Content

Райнхольд Браун
Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945

Примечания