Спенсер Уэллс

Генетическая одиссея человека

Посвящается моей жене Тренделл и нашим дочерям, Марго и Саше

(в любом случае значение Y-хромосомы переоценено)

Предисловие

Большинство из нас могут назвать своих бабушек и дедушек, многие — своих прабабушек и прадедушек, и лишь некоторые — прапрабабушек и прапрадедушек. А дальше мы вступаем в темное и таинственное Царство Истории, через которое мы можем пробираться лишь нерешительными шажками, нащупывая дорогу благодаря едва различимым ориентирам. Кем были люди, жившие задолго до нас? Где они жили? На что была похожа их жизнь?

В этой книге я докажу, что ответы на эти вопросы можно найти в нашем генетическом коде, который всех нас делает людьми, и при этом каждого — индивидуальностью. Наша ДНК содержит в себе зашифрованный четырехбуквенным кодом исторический документ, повествующий о возникновении жизни и первых самовоспроизводящихся молекул, о появлении наших амебовидных предков и, в конце концов, нас. Мы являемся конечным результатом более миллиарда лет работы эволюционной мастерской, и наши гены несут в себе спайки и сварные швы, раскрывающие историю нашего творения.

Но не код как таковой дает нам эту информацию, а скорее различия, которые мы видим, сравнивая ДНК двух и более особей. Эти различия и являются историческим языком генов. Подобно тому, как «обитание в воде» нельзя положить в основу классификации рыб (поскольку все рыбы живут в воде), идентичные элементы нашего генетического кода ничего не говорят о нашей истории. Все дело в различиях, и именно их мы изучаем.

Эта книга — не о происхождении человека. Скорее она о путешествии, которое мы как биологический вид совершили из Африки, места нашего рождения, в отдаленные уголки Земли, с момента появления полностью современных людей до наших дней — и дальше. Основная идея книги заключается в том, что генетика снабжает нас картой наших странствий и дает приблизительное представление о датах. И чтобы завершить картину, нам остается лишь согласовать их с археологическими и климатологическими данными. Конечно же, каждое путешествие должно иметь начало, и это путешествие не исключение. Оно начинается с попытки ученых понять причину людского разнообразия, что приводит нас к месту рождения нашего вида. Метод, который мы используем для доказательства нашего африканского происхождения, мы применяем затем для того, чтобы проследить путешествие человечества по всему миру. Основной темой книги является само это путешествие. По этой причине опущено большинство подробностей, касающихся наших гоминидных предков.

Изначально эта книга задумывалась как часть документального фильма с таким же названием. Но с тех пор она обрела самостоятельную жизнь и собственный формат, позволяющий изложить научные данные более детально, чем это допускает телевидение. В свою очередь фильм дает ощущение личного опыта, передавая атмосферу этого захватывающего и полного приключений путешествия так, как это под силу лишь телевидению. И я надеюсь, что читатель получит от этой книги такое же удовольствие, как и от фильма.

Несмотря на то, что порой было сложно работать одновременно и над фильмом, и над книгой, такой подход дал определенные преимущества. Лично для меня возможность воссоздать мое собственное путешествие во времени, встретиться с людьми из разных уголков Земли, увидеть, как они живут, и обсудить с ними результаты этого научного исследования стала удивительным и незабываемым опытом. Надеюсь, что мне удалось передать это ощущение в книге.

Название книги выбрано неслучайно, и дело тут не в половой дискриминации[1]. Мы отслеживаем преимущественно «путешествие мужчины», поскольку именно Y-хромосома, унаследованная всеми мужчинами от условного Адама, дала нам подходящий инструмент для того, чтобы восстановить маршрут этого странствия. Y-хромосома помогает нам собрать воедино камни, кости и языки лучше, чем остальная часть генома, и в итоге дает искомые нами генетические ответы. Конечно же, для того, чтобы оставить потомство, первые человеческие популяции должны были состоять в том числе из женщин. И хотя в воссоздаваемом нами путешествии может недоставать некоторых характерных для женщин деталей, результаты, которые мы можем получить, прослеживая только мужскую родословную, стоят того.

Ниже следует своего рода научно-детективное расследование с целью восстановить последовательность событий во времени. И начнем мы его с обманчиво простого вопроса: почему мы решили, что концепция человеческой «расы» — обоснованна? Действительно ли все мы образуем один вид, или же существует деление на обособленные человеческие группы? Ведь, в конце концов, очевидно, что мы отличаемся друг от друга. Ответ на этот вопрос, впервые данный моим руководителем в аспирантуре в Гарварде Ричардом Левонтином, может служить подсказкой относительно путешествия, совершенного нашим видом, но не раскрывает его ключевых деталей.

Второй важный вопрос касается нашего географического распространения. Каким образом мы заселили каждый уголок планеты? Определенные ДНК-маркеры способны прояснить этот вопрос детально. Методы, позволяющие сделать это, разрабатывались более полувека под влиянием работ Луки Кавалли-Сфорцы, с которым мне посчастливилось работать в Стэнфорде в 1990-х годах. Именно благодаря проницательности Луки — генетика, страстно увлеченного историей и обладающего математическим талантом, — мы получили «машину времени», способную воскресить прошлое живущих сегодня людей. Эта книга не могла быть написана без его интеллектуального присутствия, и нельзя не осознавать скромности собственных заслуг в тени его личности.

Самое захватывающее в археологических раскопках — сознание, что ты имеешь дело с предметами, к которым уже сотни, а то и тысячи лет не прикасалась рука человека. Часто это настолько сильное чувство, что возникает ощущение déjà vu, и кажется, что ты каким-то образом переместился в прошлое. Когда еще ребенком я увидел привезенную в Соединенные Штаты экспозицию, посвященную Тутанхамону, я был поражен современностью мастерства исполнения в сочетании с древностью экспонатов. Несмотря на их потрясающую экзотичность, казалось, будто эти произведения искусства сделаны всего неделю назад. То, что им около четырех тысяч лет, вызывало изумление и интерес к прошлому, не ослабевающий и по сей день.

Генетика, во всяком случае, ее раздел, касающийся происхождения и миграции человека, не столь наглядна, как археология, несмотря на захватывающие истории, которые она может поведать. Удивительные фотопортреты Марка Рида смогли исправить этот дисбаланс. Мне посчастливилось работать с Марком во время экспедиции в Азию, организованной для сбора образцов, и во время съемок фильма. Он — талантливый и увлеченный художник, и его работа многое привнесла в эту книгу. Фотографии Марка показывают, как живут люди сегодня, так как наши знания в области генетической истории получены благодаря крови людей, живущих в настоящее время — это их современные геномы дали нам ключи к разгадке нашего прошлого. Каждый из нас несет в себе книгу о своей персональной истории, надо только научиться читать ее.

Австралийские аборигены сохранили связь со своими предками и своей родиной посредством песенных историй — которые вслед за Брюсом Чатвином стали называть «тропами песен». Эти «тропы песен» отражают подлинное путешествие, совершенное их предками в доисторическое «время сновидений», задолго до того, как сложилось современная культура племен. В некотором смысле именно это мы и пытаемся сделать с помощью наших исследований ДНК — воссоздать глобальную «тропу песен» всех живущих сегодня, описав путешествие, которое мы совершили, чтобы добраться туда, где находимся сейчас. Мы, представители приземленной западной цивилизации, в большей степени, чем другие, потеряли нашу «тропу песен». Возможно, поэтому именно западная наука разработала методы ее воссоздания. Однако наши исследования проводятся не в вакууме, и наука может порой свысока относиться к культурным верованиям. Я хотел бы надеяться, что эта книга сможет внести свой скромный вклад в совместные усилия всех тех, кому интересна наша общая история.

Итак, сочтем это кратким вступлением и начнем наши генетические раскопки. Прошлое ждет…

1

Многообразные человекообразные

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь…

Книга Бытия 1:27–8.

Мифы о сотворении человека можно найти в основе всех религий. Чтобы объяснить наше существование и место в мире, большинство из них пытается ответить на детский вопрос «Откуда мы взялись?» в общих чертах. И хотя они могут попытаться объяснить, как мы появились, мифы о сотворении не в состоянии раскрыть причину разнообразия культур, форм, размеров, цвета кожи людей, которое мы наблюдаем по всему миру. Почему мы так не похожи друг от друга и каким образом мы заселили столь обширное пространство?

Геродот, греческий историк, живший в V веке до нашей эры, оставил потомкам больше, чем сведения о греко-персидских войнах. Он первым дал нам описание людского многообразия, хотя и весьма своеобразное. Из его трудов мы узнаем о мрачных и загадочных ливийцах, о варварских племенах людоедов — андрофагов, живших на территории русского севера, о людях, похожих на турков и монголов. Геродот рассказывает фантастические истории о грифонах, охраняющих сокровища в горах Азии, и дает причудливые описания племен Северной Индии, добывающих золото из муравьиных нор. В целом это был tour de force[2] — первый в западной литературе этнографический трактат, и несмотря на очевидные изъяны, он представляет собой ценный «моментальный снимок» того, что было известно по этому вопросу в то время.

Будь мы такими же наивными современными Геродотами и соверши путешествие вдоль экватора, мы были бы так же поражены многообразием людей и мест. Представьте себе на секунду, что находитесь в самолете над Атлантическим океаном в центре декартова глобуса, в точке 0° долготы и 0° широты, в 1000 км западнее Либревиля, столицы Габона, расположенного на западе Центральной Африки. Если представить, что мы летим на восток и можем, как в научно-фантастических романах, сканировать под собой местность, мы получим лишь часть картины людского многообразия.

Первыми людьми, с которых мы встретимся, будут африканцы, а именно жители Центральной Африки, говорящие на языке банту. У них очень темная кожа, и живут они преимущественно в небольших деревнях посреди джунглей. Если мы переместимся дальше на восток, то снова увидим темнокожих людей, но они будут выглядеть несколько иначе. Это высокие, худощавые нилоты Восточной Африки, одни из самых высоких людей на Земле. Они живут в травянистой саванне и почти полностью зависят от своего крупного рогатого скота. Среди них выделяется группа людей, говорящих на другом языке и отличающихся от нилотов и банту, хотя и живущих рядом с ними. Это народ хадза.

Если мы продолжим двигаться на восток, то столкнемся с огромным водным пространством, настолько обширным, что невозможно увидеть его границ, и кажется, что пройдет вечность, прежде чем мы достигнем архипелага, называемого Мальдивами. Люди здесь совершенно не похожи на тех, кого мы видели в Африке, и говорят на другом языке. У них такая же темная кожа, как и у африканцев, но лица другие — иная форма носа, тип волос и остальные черты. Они явно родственны африканцам, но определенно отличаются от них.

Продолжив наше путешествие над тем же бескрайним водным пространством, мы видим перед собой большой остров, поднимающийся перед нами из океана. Мы достигли Суматры, и здесь мы встречаемся с другим типом людей, более низкорослых, чем африканцы и жители Мальдив, с другими чертами — прямыми волосами, более светлой кожей и утолщенной кожей верхнего века. Движемся дальше на восток, минуя бесчисленные острова, и снова сталкиваемся с людьми с очень темной кожей — меланезийцами. Они во многом отличаются от африканцев, но является ли темный цвет кожи признаком, возникшим в ходе их эволюции в данном регионе, или отражает их близкое родство с африканцами?

Затем мы встречаем полинезийцев, живущих на небольших коралловых атоллах, разделенных тысячами миль открытого океана. Кажется, что они похожи на жителей Суматры, встреченных нами ранее, но опять-таки они другие. И самый главный вопрос: почему они живут в столь удаленном месте — как они туда попали?

Продолжая наш маршрут, мы достигаем побережья Эквадора, расположенного на западе Южной Америки. В его столице, Кито, мы находим странную совокупность людей. Похоже, что здесь встречается два основных типа — те, кто в чем-то похож на жителей Мальдив, но с более светлой кожей, и те, кто во многом схож с жителями Суматры и полинезийцами. Кажется странным найти столь отличающиеся типы людей, живущие в одном и том же месте, в то время как в других регионах, которые мы посетили, население было более однородным. Почему же Эквадор так отличается? Людское разнообразие в большей степени характерно для восточной части континента, в то время как на северо-восточном побережье Бразилии мы снова сталкивается с африканцами, и это вдали от Африки! Во время долгого пути назад к нашей отправной точке мы размышляем об увиденной нами пестрой картине и пытаемся найти объяснение такому людскому многообразию.

Наше короткое кругосветное путешествие было своего рода мысленным экспериментом, в котором мы воображаем, с чем могли столкнуться европейцы несколько столетий назад во времена Великих географических открытий. Надев маску невежества, мы можем задаться простыми вопросами, кажущимися банальными с учетом наших сегодняшних познаний в области истории. Самое интересное в этом мысленном эксперименте то, что до недавнего времени не существовало готового объяснения увиденному нами людскому многообразию, за исключением африканцев и европейцев, встреченных в Южной Америке.

Один вид…

30 июня 1860 года разгневанный священник по имени Сэмюэл Уилберфорс поднялся на кафедру в библиотеке Музея естественной истории Оксфордского университета. Он был готов бороться, но не за свою жизнь, а за нечто более важное — за свое мировоззрение. Уилберфорс чувствовал, что сражается за будущее христианства. Это были дебаты о месте человека в природе, до недавнего времени представлявшие интерес исключительно для философов и духовенства. Добродетельный епископ, воспринимавший Священное Писание буквально, считал, что наш мир существует около 6000 лет и был создан Божьей рукой 23 октября 4004 года до нашей эры, если брать в расчет описанную в Библии генеалогию. В своей речи он затронул один из острых вопросов, занимавших умы большинства из собравшейся аудитории. Возможно ли, чтобы мы могли произойти от обезьяны? Это звучало совершенно абсурдно!

Уилберфорс был блестящим оратором, и многим из слушателей его аргументы казались убедительными. Но, несмотря на то что в тот день он твердо стоял на своем, в конечном счете ему суждено было быть побежденным. И «разрушителями мифов», предзнаменовавшими существенные перемены в представлениях о нашем месте в мире, стали не философы и не священники, а профессиональные ученые. Джозеф Гукер и Томас Генри Гекели (или Хаксли), оба истинные викторианцы, были убежденными сторонниками новой теории Чарльза Дарвина об эволюции и естественном отборе. Гекели, преподаватель биологии в лондонской Горной школе, позднее стал более известен как «дарвиновский бульдог». Гукер был превосходным ботаником, помощником директора Королевских ботанических садов в Кью. Когда в конце выступления Уилберфорса они принялись опровергать его эмоциональные аргументы, их слова прозвучали как похоронный звон по устаревшим взглядам на происхождение человека. Наука прокладывала путь в прекрасный новый мир.

Дебаты между Уилберфорсом, Гукером и Гекели способствовали не просто укреплению в сознании общественности идеи эволюции — большинство образованных людей уже пришли к тому, чтобы воспринимать мир в эволюционном контексте, — а скорее изменению представления о месте человека в мире. Когда мы рассматривали себя как священное творение всемогущего существа, мы могли легко оправдать нашу обособленность от остальной живой природы. Мы — хозяева, завоеватели, возможно, любимые чада, но другие, особенные.

Проницательность Дарвина все изменила. Этот человек — практически затворник, страдающий диспепсией — несколькими строками, вышедшими из-под его пера (и двадцатью годами возни с голубями и усоногими раками) понизил человека от божественного творения до продукта биологического ремесла. И что самое странное — он даже не собирался этого делать. Дарвин, этот отпрыск состоятельного викторианского семейства (его дедушкой был Джозайя Веджвуд[3], а отцом — состоятельный врач, и сам Дарвин по несколько часов в день занимался своими инвестициями), не имел намерения «раскачивать лодку», когда в 1831 году собирался в свою исследовательскую экспедицию на борту «Бигля». Безусловно, он жаждал приключений и надеялся избежать участи степенного сельского священника — логичного карьерного выбора выпускника Кембриджа того времени. Но искал он и еще чего-то.

Подобно многим викторианцам, Дарвин с детства проявлял глубокий интерес к науке. Поскольку его химические опыты постоянно заканчивались разного рода происшествиями, особенно когда он проводил их со своим старшим братом Эразмом (так, однажды во время одного неудачного эксперимента они случайно взорвали сарай, служивший им лабораторией), увлечения Дарвина переместились за пределы дома. Он чрезвычайно увлекся жуками (в одном из писем он жалуется, как ему не хватает единомышленника, столь же интересующегося жуками) и многие часы проводил в поисках необычных экземпляров. Но наибольшее влияние на его будущий труд оказала геология, которой он увлекся во время учебы в Кембридже.

В начале XIX века геология претерпевала революцию, поставившую под вопрос наше понимание истории, изложенной в Библии. Дарвин был последователем взглядов, ставших известными как униформизм, которые впервые сформулировал Чарльз Лайель. Лайель считал, что в далеком прошлом действовали те же силы и с той же интенсивностью, что и в современную эпоху. Диаметрально противоположной униформизму была теория катастроф, которой придерживались многие крупные ученые, такие как Луи Агассис — швейцарец, иммигрировавший в Америку и основавший Музей естествознания Гарвардского университета. Приверженцы теории катастроф считали, что в истории Земли длительные периоды стабильности, когда ничего не происходило, сменялись настоящим светопреставлением. Оно могло принимать форму библейского потопа, или ледникового периода, или сильных сдвигов земной коры. Все значительные изменения, как живых существ, так и планеты в целом, были спровоцированы этими случайными явлениями. Характер распространения видов растений и животных является следствием этих произошедших в прошлом катастрофических событий.

Одним из недостатков теории катастроф было то, что она преувеличивала значение неординарных событий прошлого, в то время как множество изменений происходило, вероятно, без каких-либо радикальных катализаторов. А если трансформации идут и без вмешательства исключительных событий, то к чему вообще ссылаться на них? Почему бы просто не предположить, что Земля постоянно понемногу изменяется, и в течение длительного времени эти небольшие изменения приводят к ощутимым результатам? По мнению Лайеля, этим намного легче объяснить существующие факты.

Все эти идеи владели умом молодого Дарвина, когда он сошел с палубы «Бигля», куда был нанят в качестве джентльмена-компаньона капитана Фицроя. Наличие такой необычной должности было вполне в духе викторианской эпохи, когда считалось, что принадлежа к высшему сословию, капитан корабля не может общаться с командой. В действительности это была должность судового врача, которую Дарвин досрочно оставил, окончив свое плавание в Бразилии после ссоры с Фицроем. Так или иначе, de facto Дарвин был натуралистом, и отсутствие официального статуса позволяло ему большую часть времени заниматься своими исследованиями.

Дневник, который Дарвин вел в течение пятилетнего путешествия на борту «Бигля», являет собой классический образец путевых заметок XIX века. Во время своего путешествия Дарвин сделал несколько крупных открытий, включая его объяснение, почему коралловые атоллы круглые (это связано с исчезнувшими вулканами), и заключение о том, что таитяне — действительно весьма привлекательный народ. Самому же важному его открытию — проникновению в суть естественного отбора и его роли в возникновении и эволюции видов — посвящено так много литературы, что нет необходимости касаться его в этой книге. Достаточно сказать, что Гекели и Уилберфорс не встретились бы лицом к лицу в 1860 году, а вы не читали бы эту книгу, если бы Дарвин не распознал в естественном отборе движущую силу эволюции.

Но здесь нас интересует одна из дарвиновских идей, которая прослеживается уже в этом самом первом крупном труде Дарвина. Эту тему он затрагивает более осторожно по сравнению с биологической эволюцией, и лишь после 30 лет сомнений выносит на открытое обсуждение в своем «Происхождении видов». И касается она человечества. Или точнее — человеческого разнообразия, увиденного глазами ученого викторианской эпохи, стремящегося дать объяснение этому факту. Почему люди, живущие в разных уголках Земли, так отличаются друг от друга?

«Бигль» поднял паруса 27 декабря 1831 года в Давенпорте, расположенном недалеко от Плимута, и взял курс на Острова Зеленого мыса, к берегам Бразилии, Аргентины, к архипелагу Огненная Земля, к Чили, Эквадору, Галапагосским островам, Таити, Новой Зеландии, Австралии, Маврикии и снова к Бразилии, перед тем как 2 октября 1836 года вернуться домой. Путешествуя по такому грандиозному маршруту, Дарвин имел возможность увидеть своими глазами людей самых разных национальностей. Он исследовал Бразилию, видел аргентинских гаучо, путешествовал по Андам в сопровождении чилийских гидов. Но возможно, самыми необычными из встреченных им людей были аборигены Огненной Земли.

Дарвин описывал их так: «…низкорослые, их безобразные лица перемазаны белой краской, грязные, их волосы спутаны, их голоса неблагозвучны, их жесты устрашающи. Видя этих людей, с трудом можно поверить, что они — наши собратья». Явно не такой портрет приходит на ум при упоминании «благородных дикарей». Тем не менее сам Дарвин путешествовал с тремя такими фуэгинами[4], которых пять лет назад капитан Фицрой увез с собой в Лондон. Их похитители дали им колоритные имена — Фуэгия Баскет, Джимми Баттон и Йорк Минстер, в то время как их настоящими именами были Йокушлу, Орунделлико и Эльлепару. Взятые матросами в качестве выкупа за похищенную лодку, эти аборигены явно не вписывались в картину викторианской Англии. Тем не менее они научились говорить на примитивном английском языке и даже начали подражать манерам представителей британского среднего класса. Джимми, например, постоянно восклицал «бедный, бедный парень», когда у Дарвина случались приступы морской болезни, что происходило с ним с приводящей в уныние регулярностью. Несмотря на отличительные особенности фуэгинов, Дарвин однозначно видел в них представителей одного с собою вида, хотя и имел некоторые характерные для викторианцев взгляды на человеческую расу. Он даже считал, что суеверия огнеземельцев делает их похожими на матросов «Бигля», и винил в их низком уровне материальной культуры эгалитарную политическую систему. Будучи довольно наивным в том, что касается политики, в сфере науки он опережал свое время.

Важно одно: в дебатах о том, что определяет человеческую природу, наследственность или воспитание, Дарвин отстаивал второе. Даже аборигенов Огненной Земли, ужасных в своей первобытности, он рассматривал как представителей того же вида, что и команда «Бигля». В последней главе своего дневника он упрекает варварскую работорговлю, распространенную в то время на американском континенте, высказываясь по вопросам равенства с небывалой резкостью: «Часто пытаются смягчить представление о рабстве, сравнивая положение рабов с положением наших беднейших крестьян: если причина нищеты наших бедняков не в законах природы, а в наших государственных институтах, то это наш великий грех…»

Но если все люди на Земле принадлежат к одному виду, как объяснить ошеломляющее многообразие цвета кожи, форм, размеров и культур? Где зародился наш вид, и как наши предки заселили столь отдаленные уголки Земли, как Кейптаун, Сибирь и Огненную Землю? Ответы на эти вопросы пришлось ждать еще 150 лет, и пришли они окольными путями через кости, кровь и ДНК.

…или много?

Что мы понимаем под биологическим видом? С середины XX века стало общепринятым определение вида как группы особей, скрещивающихся (или способных скрещиваться в случае видов, занимающих обширные территории) между собой. Другими словами, если у вас есть возможность производить потомство, то вы принадлежите к одному виду. Похоже, что у Дарвина, писавшего до принятия этого классификационного определения, не было никаких сомнений по поводу единства человечества. К концу своего путешествия он стал убежденным сторонником отмены рабства, которое к тому времени было запрещено в Британии, хотя дебаты по этому вопросу продолжали бушевать в Соединенных Штатах и других странах. Однако многие придерживались других взглядов, яростно отстаивая идею деления человечества на различные виды и подвиды. Впервые эта идея была сформулирована в начале XVIII века шведским ботаником Карлом Линнеем, взявшимся классифицировать все живущее на Земле. Весьма сложная задача, но Линней хорошо с ней справился. Наряду с другими нововведениями он создал систему биологической классификации, основанную на двойных названиях, которую биологи используют и по сей день. Латинские названия, состоящие из названия рода и вида, как, например, Homo sapiens, знакомы нам еще со школы.

Линней признавал, что все люди принадлежат к одному виду, но ввел дополнительную подклассификацию для того, что он понимал под расами, или подвидами человечества. Она включала в себя afer (африканцев), americanus (коренные жители Америки), asiaticus (жители Восточной Азии) и europaenus (европейцы), а также слабо охарактеризованную и вопиюще расистскую категорию monstrosus (уродливый — лат.), включавшую в себя наряду с другими группами людей и аборигенов Огненной Земли. Линней считал различия между людьми веским основанием для этой дополнительной классификации.

Дарвин, будучи всегда объективным ученым, отмечал, что в классификации людей внешнему виду придавалось слишком большое значение. В книге «Происхождение человека и половой отбор», написанной им в конце жизни, он отмечал: «Что касается величины различий между расами, мы должны принять во внимание нашу прекрасную способность замечать их благодаря долгой привычке наблюдать за собой». Это важное наблюдение, которое помогает объяснить многое в последующих спорах о происхождении человека.

В XIX веке американские сторонники рабства использовали взгляды Линнея в их крайней форме. Мнение, что человеческие расы действительно различаются и неравны по своей природе, способствовало оправданию жестокого угнетения, практиковавшегося в Соединенных Штатах. Теория о том, что расы — самостоятельные образования и возникли независимо друг от друга, известна под названием полигения (от греч. polýs — многий, и génos — род, происхождение). Эта теория явно противоречила библейской истории об Эдеме, заселенном лишь Адамом и Евой, и поэтому вызвала недовольство церкви. Большинство ученых также высказывали свои возражения сторонникам полигении, упоминая о весьма распространенном скрещивании между расами. Но сторонники теории легко опровергали эти возражения, как, например Луи Агассис, швейцарский приверженец теории катастроф. Как и Стивен Джей Гулд, Агассис утверждал, что древние народы, написавшие Библию, не были знакомы с разными типами людей, поэтому написали лишь о средиземноморском Адаме. Агассис считал, что наряду с негроидным Адамом должен был существовать монголоидный и, вероятно, американский.

Хотя большинство биологов не поддерживали эту точку зрения, она и сейчас встречается в антропологической литературе. И в основном потому, что объяснить причины физического разнообразия человечества, а также некоторые археологические находки слишком сложно. Возможно, самым известным из современных сторонников этих взглядов был антрополог Карлтон Кун, опубликовавший в 1960-х годах свои две весьма авторитетные книги, «Происхождение рас» (Origins of Races) и «Современные расы человека» (The Living Races of Man). В них Кун развил теорию о существовании пяти различных человеческих подвидов (австролоидного, капоидного, кавказоидного, конгоидного и монголоидного), которые эволюционировали в их современные формы in situ[5] от предковых гоминидов. Более того, Кун утверждает, что все эти различающиеся подвиды эволюционировали в разное время, при этом африканские конгоиды возникли раньше и до настоящего времени остаются в эволюционном тупике. Он считает доминирование европейцев естественным следствием их эволюционировавшего генетического превосходства, и даже успокаивает тех, кто не может спать спокойно, переживая по поводу межрасового смешения:

Межрасовое смешение способно нарушить как генетическое, так и социальное равновесие, и поэтому приобретенные при этом гены либо исчезают, либо их процентное соотношение уменьшается до минимума, если они не дают селективного преимущества по сравнению с местными аналогами. Я делаю это заявление не с политической или социальной целью, а лишь для того, чтобы показать: не будь этого механизма, люди не были бы черными, белыми, желтыми или коричневыми.

К этому заявлению нельзя не относиться серьезно, учитывая, что его автор был президентом Американской ассоциации физической антропологии (крупнейшей и влиятельнейшей антропологической организации), профессором Пенсильванского университета, куратором музея этого университета и постоянным гостем популярной американской телевизионной программы.

Интересно, что Кун стремился воздерживаться от политических побуждений. Он делал это потому, что в то время физическая антропология только начинала возрождаться после темного периода своей истории, когда она сознательно была политизирована. Как отмечал в первом выпуске American journal of Phisical Anthropology («Американский журнал по физической антропологии») в 1917 году один из главных поборников физической антропологии Алеш Хрдличка, эта дисциплина должна не только изучать человечество, но и служить ему и не быть «чистой наукой». Хрдличка отмечал ее практическую значимость для разработки евгенических программ, а также для определения иммиграционной политики. Пока он пытался произвести впечатление на финансовые организации прикладными аспектами того, что многие считали скорее эзотерической наукой, стало очевидно, что некоторые люди очень внимательно прислушивались к советам прагматичных и политически смекалистых антропологов и вскоре начали действовать в соответствии с ними.

За стенами башни из слоновой кости

В XIX веке антропология развивалась как «наука, предметом изучения которой было человечество в целом, его составные части и его отношение к остальной природе».

Именно французу Полю Брока, сформулировавшему это определение, более чем кому-либо иному можно приписать создание новой дисциплины, получившей название физической антропологии. Брока был специалистом в области краниометрии, занимавшейся измерением малейших морфологических черепных различий, которые, как думали некоторые, указывают на врожденные способности. Он разработал детальную классификацию человечества на основе этих едва уловимых различий. Метод Брока, изложенный в весьма авторитетном учебнике, взбудоражил научное сообщество. Вскоре все принялись измерять черепа.

В Англии первым новообращенным стал ученый-дилетант Фрэнсис Гальтон. Гальтон унаследовал достаточно денег, чтобы финансировать различные научные дисциплины, включая статистику и биологию. Вскоре он тоже начал измерять в человеческом теле все и вся в попытке научно классифицировать людское многообразие. Это можно было бы воспринимать как эксцентричное баловство, если бы его увлечение человеческой классификацией не было замешано на ложно интерпретированной дарвиновской теории естественного отбора, чтобы изготовить сильнодействующее варево.

Как мы уже видели, Дарвин не был убежденным расистом. Он, подобно другим, был склонен к банальным предубеждениям, но на основании его некоторых высказываний по этому вопросу мы можем сделать вывод: он считал, что все представители человеческого рода имеют одинаковый биологический потенциал. Но многие его последователи думали иначе. Например, философ Герберт Спенсер ввел в обиход выражение «выживание наиболее приспособленных» и использовал его в ряде своих книг и статей для оправдания социального неравенства, характерного для Британии второй половины XIX века. Если расслоение общества было научно объяснимым, то несомненно, что различия между культурами имели ту же причину. Этот скачок от предположения к убежденности в том, что культурные различия подлежат определению научными методами, вкупе с викторианской одержимостью классификацией способствовал развитию евгенического движения.

Это движение начиналось вполне невинно. Слово «евгеника» в действительности означает «хорошее происхождение», и кто бы мог возразить, что в известной мере это понятие существовало всегда. Например, Талмуд, древний свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма, вынуждал мужчин продавать все свое имущество, чтобы позволить себе жениться на дочери раввина и иметь более умных детей (недешево обходились свидания с дочерьми раввинов). И только в конце XIX века евгеника резко пошла на подъем. Причин тому было несколько: это и викторианская идея самосовершенствования, и интерес к новым научным дисциплинам, таким как генетика, и множество новых данных в области физической антропологии. И раз уж процесс пошел, его уже было не остановить.

Евгеническое образовательное общество было основано в Британии в 1907 году и названа в честь Гальтона. Его заявленной целью было улучшение человеческой наследственности путем выборочного скрещивания «наиболее достойных» индивидуумов. Его влияние быстро распространилось и на Соединенные Штаты, культура которых была чрезвычайно склонна к теориям, обещающим самосовершенствование посредством применения научных достижений. И вскоре на ярмарках штатов стали проходить конкурсы «Самая достойная семья», а семьи стали бороться за соответствующие призы и медали. Евгеника захватила всю Европу, а в самой зловещей форме проявилась в Германии в виде борьбы за расовую чистоту.

Начавшись как движение за социальное просвещение, евгеника вскоре изменила своим целям, и с 1910 по 1920 год она стала использоваться в Соединенных Штатах как научное оправдание насильственной стерилизации людей, считавшихся умственно неполноценными. Она лежала и в основе расистских по своей сути иммиграционных тестов и квот (в 1920-х годах ожидалось, что на расположенный в нью-йоркской гавани Эллис-Айленд приедут крайне бедные иммигранты из Восточной Европы, большинство из которых будут необразованными, умеющими лишь читать). Систематическое истребление нацистами в 1940-х годах евреев, цыган, гомосексуалистов и других считавшихся низшими социальных групп подкреплялось научным обоснованием в виде евгенических принципов. Физическая антропология старалась во что бы то ни стало доказать свою полезность.

И не удивительно, что Кун, писавший уже после того, как стала известна вся правда о нацистских зверствах, приложил столько усилий, чтобы дистанцироваться от политических целей. Даже в сегрегационной атмосфере Америки начала 1960-х годов он своими рекомендациями в вопросе политических решений, основанными на данных физической антропологии, мог разбередить старые раны, только что начавшие заживать. Вместо этого факт расовых различий он стал представлять как объективное, «без прикрас», научное наблюдение. «Посыльного не винят» — очевидно, сказал бы он тому, кому не нравится это послание. Но утверждение, что его выводы основаны на объективной оценке фактов, были несостоятельными, так как на самом деле никто не проверял истинность его генетических гипотез. А что могли рассказать наши гены о расовых различиях?

2

E pluribus unum[6]

Что мы считаем началом, часто — конец,

А дойти до конца означает начать сначала.

Конец — отправная точка[7].

Т. С. Элиот, «Литтл Гиддинг» («Четыре квартета»)

Изучение людского многообразия вплоть до XX века ограничивалось наблюдениями изменчивости, видимой невооруженным глазом. Бесчисленные исследования Брока, Гальтона и других европейских и американских сторонников использования биометрики в физической антропологии ознаменовали эру сбора данных — ранний этап любого нового научного направления, когда еще нет единой теории для анализа накопившейся информации. По мере роста количества данных о морфологической изменчивости человеческого вида возникала проблема: между заново открытыми законами наследственности и измеряемыми признаками не наблюдалось соответствия. Очевидно, что в основе морфологических признаков лежит генетическая компонента, и что эти признаки контролируются десятками, а возможно и сотнями генов. Но даже сегодня основные морфолого-генетические взаимосвязи еще не расшифрованы. При размышлении о краниометрических исследованиях Брока возникает вопрос: если специфический бугорок найден на черепе у двух неродственных индивидуумов, означает ли это, что у них присутствует одно и то же генетическое изменение? Являются ли бугорки на черепе действительно тем признаком, который отражает истинное генетическое родство, или это поверхностное, случайное сходство? Узнать это не представлялось возможным.

Генетическая вариабельность была ключевым моментом при изучении людского многообразия, так как именно генетические изменения приводят к эволюции. В общих чертах эволюция представляет собой происходящее во времени изменение генетической структуры вида. Следовательно, чтобы оценить, насколько близкородственны индивидуумы — в особенности, если они относятся к одному виду, — важно иметь информацию об их генах. Если гены одинаковы, это означает, что индивидуумы принадлежат к одному и тому же виду. То, в чем физическая антропология отчаянно нуждалась, это совокупность изменчивых признаков (известных под названием «полиморфизмы» от греческого «много форм») с простым типом наследования. Они могли быть использованы в дальнейшем для классификации человеческого многообразия. Некоторые признаки подобного рода были уже известны, в частности, такая болезнь, как гемофилия. Однако проблема с полиморфизмами, обусловливающими болезни, заключалась в том, что они слишком редки для того, чтобы быть использованными для классификации. В общем, генетически простые полиморфизмы были крайне необходимы.

И они стали известны в 1901 году, когда Карл Ландштейнер заметил интересную реакцию, возникавшую при смешивании крови двух неродственных людей: через некоторое время кровь свертывалась, образуя крупные сгустки. Было показано, что эта реакция коагуляции является наследуемой, и это было первой демонстрацией биохимического различия между людьми. Данный эксперимент привел к открытию человеческих групп крови, знание о которых вскоре стало применяться во всем мире при переливании крови. Если ваш доктор говорит, что у вас группа крови А, то это именно то название, которое век назад дал Ландштейнер первому виду полиморфизмов — полиморфизму групп крови.

Основываясь на открытии Ландштейнера, шведская супружеская пара Гиршфельдов стала определять группу крови у солдат, воевавших во время Первой мировой войны в Салониках. В своей публикации 1919 года они отметили разную частоту встречаемости групп крови у представителей разных национальностей, оказавшихся в одном месте в ходе военных действий. Это было первое прямое исследование генетического разнообразия людей. Гиршфельды даже сформулировали теорию (признаваемую некоторыми учеными и сегодня), согласно которой группы крови А и В достались нам в наследство от «чистокровных» аборигенных популяций, целиком состоявших из индивидуумов с группой крови или А, или В. Впоследствии эти «чистокровные» расы в ходе миграции стали смешиваться, что привело к появлению смешанной группы крови АВ, обнаруженной в исследовании Гиршфельдов. Они не смогли объяснить, как возникли эти две расы, но утверждали, что группа А появилась предположительно в Северной Европе, в то время как группа В является южным маркером и встречается чаще всего в Индии. Похоже, что должно было существовать два независимых места происхождения современных людей.

В 1930-х годах американец Брайант и англичанин Мурант, взяв за основу исследования Гиршфельдов, стали определять группу крови людей, живущих в разных уголках Земли. В течение последующих тридцати лет они вместе со своими коллегами исследовали тысячи людей из сотен разных популяций, причем как живых, так и умерших. Брайант и его жена (еще одна супружеская пара популяционных генетиков, как и Гиршфельды), зашли так далеко, что протестировали американские и египетские мумии, установив древний характер АВО-полиморфизма. В 1954 году Мурант обобщил накопившиеся данные по группам крови в первом полном обзоре исследований биохимического разнообразия человека «Распределение человеческих групп крови», который стал эталоном для популяционных генетиков на последующие двадцать лет. Так началась современная эра генетики человека.

Хотя Гиршфельды безусловно осознавали, что их данные по группам крови поддерживают расовую классификацию, которая стала менее очевидной из-за миграции людей, а Карлтон Кун позднее использовал их для обоснования своей теории подвидов, ни у кого не было по-настоящему подтвержденных генетических данных, позволяющих понять, существуют ли реальные основания для деления человечества на расы. И в конце концов такое исследование было проведено в 1972 году генетиком, чьим первоначальным объектом исследования был, как ни странно, не человек, а плодовая мушка.

Используя данные, полученные Мурантом и другими учеными, Ричард Левонтин, бывший в то время профессором Чикагского Университета, провел на первый взгляд заурядное исследование генетической изменчивости человека внутри одной и между разными популяциями людей. Вопрос, на который он пытался ответить, заключался в том, являются ли генетические данные основанием для деления человечества на расы. Другими словами, он напрямую проверил гипотезы Линнея и Куна о существовании человеческих подвидов. Если бы человеческие расы демонстрировали существенные различия в характере генетического разнообразия, это означало бы, что Линней и Кун были правы.

Левонтин так описывает историю этого исследования:

Статья была написана по просьбе нового журнала Evolutionary Biology («Эволюционная биология»). В то время я размышлял об измерении разнообразия… не в контексте популяционной генетики, а в контексте экологии. Мне приходилось совершать длительные автобусные поездки в Блумингтон, Индиана, и у меня была давняя привычка писать статьи в поездах и автобусах. Мне было необходимо написать эту статью, поэтому я отправился в поездку со статьей Муранта и с таблицей p×ln (математическая таблица для вычисления меры разнообразия).

Во время этой автобусной поездки он и начал исследование, ставшее одним из поворотных в области генетики человека. В этом исследовании Левонтин опирался на новое научное направление, называемое биогеографией (наука, изучающая географическое распределение животных и растений), так как считал его аналогичным тому, что он исследовал в отношении человека, пытаясь выделить расы по географическому критерию. В действительности, не будучи уверенным в том, как объективно определить понятие «раса», он классифицировал человечество в большей мере по географическому признаку — кавказоиды (Западная Евразия), черные африканцы (Африка в районе Сахары), монголоиды (Восточная Азия), аборигены южной Азии (Южная Индия), америнды (Америка), аборигены Океании и Австралии.

Поразительным было то, что большинство генетических различий было найдено внутри популяций — около 85 % от общего числа. Еще 7 % служили разграничению популяций внутри «расы», например греков и шведов. И только 8 % различий было найдено между «расами». Потрясающий вывод и несомненное доказательство того, что подвидовая классификация должна быть отброшена за негодностью. Левонтин так прокомментировал эти результаты:

Я не ожидал этого, действительно не ожидал. Если бы у меня и было хоть какое-нибудь предубеждение по этому поводу, так это возможно то, что различий между расами должно было быть намного больше. Оно было подкреплено еще и случаем, который произошел со мной и моей женой, когда мы были в Луксоре (Египет), задолго до того, как он стал кишеть туристами. Тогда в гостинице между ней и коридорным произошло недоразумение. Он разговаривал с ней так, будто знал ее. Она продолжала объяснять ему: «Извините, но вы принимаете меня за кого-то другого». В конце концов он сказал: «О, извините, мадам, вы для меня все на одно лицо». Это действительно оказало большое влияние на мой образ мыслей — они на самом деле отличаются от нас, а мы все одинаковые.

Результаты этого исследования были подвергнуты статистическому анализу и за последние тридцать лет подтверждены большим количеством других исследований. Низкий уровень генетической изменчивости между человеческими популяциями обсуждался бесконечно (больше ли она внутри популяций или между популяциями), но факт остается фактом — небольшая популяция людей сохраняет около 85 % общего генетического разнообразия, обнаруженного внутри нашего вида. Левонтин любит приводить пример, что если бы произошла ядерная война и выжили бы только кенийские кикую (или тамилы, или балийцы), то и тогда бы внутри этой группы наблюдалось 85 % всего спектра генетической изменчивости, присущей всему виду. Это действительно сильный аргумент против «научной» теории расизма и бесспорное подтверждение правильности взглядов Дарвина на человеческое многообразие, высказанных им в 1830-х годах. Вот уж воистину «из многих — единое», как гласит название этой главы в переводе с латыни. Но означает ли это, что изучение человеческих групп бессмысленно? Способна ли генетика действительно рассказать нам что-нибудь о человеческом многообразии?

Развивая тему

Для следующего этапа нашего путешествия нам необходимо обратиться к основам популяционной генетики. Теория, объясняющая поведение генов в популяции в течение длительного времени, довольно сложна и требует использования многих соответствующих разделов математики. Статистическая механика, теория вероятности и биогеография внесли свой вклад в наше понимание популяционной генетики. Однако большинство теоретических построений базируется на нескольких ключевых концепциях, доступных для понимания каждому и отражающих относительную простоту вовлеченных в эволюционный процесс сил.

Основной фактор эволюции — мутация, без нее не существовало бы полиморфизма. Под мутацией понимается случайное изменение в последовательности ДНК. Возникают они у человека с частотой около тридцати на геном. Другими словами, каждый человек является носителем около тридцати совершенно новых мутаций, отличающих его от родителей. Мутации случайны, так как появляются в процессе деления клеток как ошибки копирования ДНК, безотносительно места их возникновения — похоже, наш геном не отдает предпочтения какому-либо определенному типу мутаций независимо от того, какой результат может получиться. Скорее, мы подобно инженерам, спроектировавшим Heath Robinson[8], вынуждены использовать только то, что получили в мутационной лотерее. Открытые Ландштейнером разные группы крови возникли как мутации, как и все другие полиморфизмы.

Второй фактор эволюции известен как естественный отбор. Это та сила, которая особенно волновала Дарвина и которая несомненно играла решающую роль в эволюции Homo sapiens. Отбор осуществляется через предпочтение одних признаков другим и предоставление репродуктивных преимуществ их носителям. Например, в холодном климате животные с густым мехом могут иметь преимущество перед животными, лишенными шерсти, и их потомство может иметь больше шансов на выживание. Именно отбор сделал нас теми разумными культурными обезьянами, какими мы стали сегодня. Именно он привел к появлению таких важных признаков, как речь, прямохождение и противостоящий большой палец. Без естественного отбора мы остались бы похожими на относительно примитивных обезьяноподобных предков, с которыми мы бы столкнулись, если бы могли вернуться примерно на 5 млн лет назад.

Третий фактор называется дрейфом генов. Это довольно специальный термин для обозначения того, что мы понимаем интуитивно — в общем случае, если из большой выборки отобрать маленькую часть, то эта маленькая выборка всегда несколько искажает свойства большой. Если вы подбрасываете монету тысячу раз, вы ожидаете, что примерно 500 раз выпадет орел и 500 раз — решка. Если же вы подбрасываете монету только 10 раз, вполне вероятно, что вы получите не пять орлов и пять решек, а какой-либо другой результат, возможно 4:6 или 3:7. Случайное отклонение является следствием малого количества подбрасываний в приведенном примере. Если искаженную выборку использовать как родительскую для создания следующей генерации, то эта следующая генерация мало того что сохранит изначальное искажение, так еще и приобретет свое, скорее всего усилив изначальное. Поэтому малый размер популяции может привести к радикальным изменениям в частоте генов уже через несколько поколений. В нашем примере с подбрасыванием монеты полученный результат 7:3 приведет к тому, что следующее поколение унаследует 70 % «орлов» и 30 % «решек», а если из этого поколения выбрать малую часть для создания следующего, внучатого, поколения, то у внуков, вероятнее всего, «орлов» окажется еще больше. Это похоже на храповик[9], так как вероятность изменений в предыдущем поколении влияет на их вероятность в последующих поколениях. В нашем примере с подбрасыванием монеты мы пришли от частоты 50 % к частоте в 70 % в течение одного поколения — довольно быстрое изменение. Ясно, что дрейф может оказать огромное влияние на частоту генов в небольших популяциях.

Сочетание этих трех сил создало ошеломляющее множество существующих сегодня генетических наборов, и широчайшее их разнообразие мы видим в пределах каждой человеческой популяции. Результатом их действия стал и низкий процент межпопуляционных различий между людьми. Это все, что стало известно к середине XX века. Но факт существования человеческого разнообразия на биохимическом уровне и понимание того, как гены ведут себя в популяциях, сами по себе мало что говорят о деталях эволюции и миграции человечества. И тут появляется итальянский врач, увлеченный историей, обладающий математическим талантом и новым взглядом на бактерий и мух.

Итальянская работа

Луиджи Лука Кавалли-Сфорца начал свою карьеру в Павии, будучи студентом медицинского факультета. Вскоре он оставил медицину, чтобы посвятить себя генетическим исследованиям сначала бактерий, позднее человека. В университете он учился под руководством известного генетика Буццати-Траверсо, последователя генетической школы Добжанского, изучавшего плодовых мушек Drosophila. А Феодосий Добжанский был руководителем кандидатской диссертации Ричарда Левонтина, и, таким образом, у нашей истории начинает обнаруживаться общая канва. Основным направлением исследований Добжанского было изучение генетической изменчивости, в частности, крупные хромосомные перестройки у плодовых мушек Drosophila. Он разработал новые методы генетического анализа, и его лаборатория в Нью-Йорке была эпицентром революции в биологии середины XX века. Добжанский и его студенты отстаивали новый взгляд на генетическую изменчивость, в котором не было места делению на оптимальный «дикий тип» (нормальная форма организма, созданная в ходе долгого периода естественного отбора) и на причудливых «мутантов», обязательно в чем-либо ущербных. Они считали это слишком сильным упрощением, в первую очередь потому, что изменчивость была слишком высокой, чтобы выяснить, является ли большинство мутантов носителями неоптимальных генетических программ. Если вместо этого одну из вариаций считать нормальным состоянием вида, то эволюция внезапно становится слишком разумной. Прежде существовал некий источник различных типов, над которыми работала эволюция, благоволя некоторым из них в одних случаях и устраняя в других.

Таким образом, имея основательный опыт в таких, казалось бы, несовместимых областях, как изменчивость плодовых мушек и медицина, Кавалли-Сфорца начал проводить исследования полиморфизма групп крови, позднее названного генетиками «классическим» полиморфизмом, с целью оценить родственные связи между современными людьми. Эта работа была начата в 1950-е годы — бурные времена для генетики. Уотсон и Крик расшифровали структуру ДНК, а использование физических методов исследования обещало революцию в биологии. Подобно большинству генетиков Кавалли-Сфорца для исследования изменчивости взял на вооружение стремительно развивающиеся биохимические методы. Но в отличие от многих из них он мог легко применять математический подход и, в частности, наиболее утилитарный раздел математики — статистику. Ошеломляющее разнообразие данных, полученных при изучении полиморфизмов, требовало теоретического обобщения. И статистика была готова прийти на помощь.

Представьте себе какую угодно группу, демонстрирующую многообразие: разноцветные камни на дне ручья, раковины улиток, крылья плодовых мушек разной длины или группы крови человека. На первый взгляд эти вариации кажутся случайными и не связанными между собой. Если мы имеем множество комплектов подобных предметов, то будет казаться, что все стало более сложным, даже хаотичным. Как это проясняет механизм, с помощью которого возникает разнообразие?

Для большинства биологов 1950-х годов было само собой разумеющимся, что основной причиной всякого разнообразия в природе является отбор. И, как считали евгенисты, человеческое разнообразие — не исключение. Отчасти это шло от широко распространенного представления о «диких типах» и «мутантах». Дикий тип мог иметь все «нормальные» признаки данного вида, такие как размер тела, цвет кожи, форма носа и другие. Фактом, подкрепляющим это убеждение, стало открытие генетических заболеваний (которые действительно являются «ненормальными»), бывших одними из первых признанных отклонений от нормы и ставших поводом для классификации людей на «приспособленных» и «неприспособленных» в соответствии с идеей Дарвина об эволюционной борьбе за существование. Тем не менее работавший в 1950-е годы в США японский ученый Мото Кимура начал делать некоторые генетические расчеты с использованием методов, заимствованных из анализа диффузии газов, обосновав тем самым исследования Кавалли-Сфорцы и других ученых. В конечном счете этот труд помог вытащить генетику из «мутантной» трясины.

Кимура заметил, что частота генетических полиморфизмов в популяциях может варьировать благодаря случайным ошибкам выборки — тому самому «дрейфу», упомянутому ранее. Самым захватывающим в его результатах было то, что дрейф, похоже, изменял частоту генов с предсказуемой скоростью. Трудность при изучении отбора заключалась в том, что скорость, с которой он создавал эволюционное изменение, зависела полностью от силы отбора — если генетическое изменение было чрезвычайно полезным, то его частота увеличивалась быстро. Тем не менее было практически невозможно измерить силу отбора экспериментально, поэтому никто не мог предсказать скорость изменения. В нашем примере с подкидыванием монет если орел — это один вариант гена, а решка — другой, то увеличение частоты с 50 % до 70 % в одном «поколении» может означать очень сильный отбор, отдающий предпочтение орлу. Однако ясно, что дело не в этом — частота орла увеличилась до 70 % по причинам, не имеющим никакого отношения к тому, насколько это было полезным.

Кимура сумел понять, что большинство полиморфизмов действительно свободны от отбора, и поэтому их можно считать эволюционно «нейтральными», способными свободно менять свою частоту преимущественно из-за ошибки выборки. Среди биологов развернулись горячие споры вокруг «нейтральных» полиморфизмов. Кимура и его коллеги считали, что почти вся генетическая изменчивость свободна от отбора, в то время как многие ученые продолжали приписывать большое значение естественному отбору. Однако большинство изученных генетиками человеческих полиморфизмов достигли своей нынешней частоты скорее всего из-за дрейфа генов. Это открыло дверь новому подходу в анализе стремительно накапливающихся данных о полиморфизме групп крови. Но прежде чем это случилось, потребовалось сделать крюк в Средние века.

«Бритва Оккама»

Средневековый монах и философ Уильям Оккам (1285–1349) был, наверное, сущим кошмаром для окружающих. Оккам буквально понимал утверждение Аристотеля, что «Бог и природа никогда не делают лишних усилий, а всегда только необходимые», и при всякой возможности прибегал к своей интерпретации этого суждения в спорах с коллегами. Принцип, получивший название «бритва Оккама», по латыни звучит довольно просто: pluralitas non est ponenda sine necessitate (множественность не следует полагать без необходимости). По своей сути утверждение Оккама отражает философскую приверженность к особому взгляду на Вселенную, известному как принцип экономии. Если в реальном мире каждое событие происходит с определенной вероятностью, то множество событий случается с перемноженными вероятностями, и в целом совокупность событий менее вероятна, чем одно событие. Такой подход представляет собой способ разложить сложный мир на понятные части, предпочитая простоту абсурду. Я мог бы лететь из Майями в Нью-Йорк через Шанхай, но я вряд ли это сделаю.

Применительно к маршруту моего путешествия это может показаться банальным, но это не столь очевидно, когда мы начинаем применять принцип экономии к науке. Откуда нам знать, что природа всегда выбирает самый экономичный путь? В частности, можно ли утверждать, что «упрощение» — девиз природы? Эта книга не место для детального обсуждения истории принципа экономии (в конце книги дано несколько ссылок на работы, в которых этот вопрос обсуждается детально), но похоже, что обычно природа и в самом деле отдает предпочтение простоте, а не сложности. Это особенно верно в случаях, когда что-то меняется, например, когда камень падает со скалы. Сила тяжести сама делает так, что камень из верхней точки в нижнюю перемещается по прямой и довольно быстро, без пересадки в Китае.

Таким образом, если мы принимаем предположение, что изменения в природе идут наикратчайшим путем из пункта А в пункт Б, то у нас есть теория, позволяющая судить о прошлом. Это поистине скачок, поскольку означает, что глядя на настоящее, мы можем сказать кое-что о том, что происходило раньше. По сути, это дает нам философскую «машину времени», чтобы путешествовать и исследовать далекое прошлое. Довольно впечатляющая штука. Даже Дарвин был поначалу приверженцем этой идеи — на самом деле Гекели однажды обрушился на него с бранью за косность его убежденности в том, что natura non facit saltum (природа не делает скачков).

Первое применение принципа экономии к классификации человечества было опубликовано в работе Луки Кавалли-Сфорцы и Энтони Эдвардса в 1964 году[10]. В этом исследовании они сделали два важных допущения, которые стали использоваться в последующих исследованиях генетического разнообразия человечества. Первым было допущение, что генетические полиморфизмы вели себя так, как предсказывал Кимура, то есть все они были нейтральными, и любые изменения в их частоте возникали вследствие дрейфа генов. Второе допущение заключалось в том, что отношения между популяциями должны подчиняться принципу Оккама, тем самым количество изменений, необходимых для объяснения результатов, минимизируется. Используя эти ключевые догадки и метод, получивший название «минимальной эволюции», они построили первое генеалогическое древо человеческих популяций. Суть метода в том, что популяции схематически соединяются между собой таким образом, что те из них, которые имеют наиболее сходную частоту гена, расположены рядом друг с другом, и в целом родственные связи между группами минимизируют общую величину различий частоты гена.

Лука Кавалли-Сфорца и Энтони Эдвардс исследовали частоту встречаемости групп крови среди пятнадцати человеческих популяций, живущих в разных частях Земли. В результате скрупулезных расчетов с помощью одного из первых компьютеров Olivetti был сделан вывод, что африканская популяция является наиболее удаленной из исследованных групп, а европейские и азиатские популяции сгруппировались вместе. Это было потрясающее наитие относительно эволюционной истории нашего вида. Как скромно выразился Кавалли-Сфорца, анализ «имел некоторый смысл» на основе их концепции о том, как человеческие популяции должны были быть связаны между собой. Европейские популяции были ближе друг к другу, чем к популяциям Африки, Новой Гвинеи и Австралии, сгруппировавшимся вместе, и так далее. Этот результат отражал сходство частот генов, а так как эти частоты менялись во времени со скоростью, примерно постоянной (вспомните дрейф генов), это означало, что время, прошедшее с того момента, как европейские популяции стали отделяться друг от друга, было меньше, чем время отделения европейцев от африканцев. Старый монах оказался полезным через 700 лет — и антропология сделала шаг вперед[11].

Благодаря новому подходу к человеческой классификации стало даже возможным посчитать время расхождения популяций, сделав некоторые предположения о том, что происходило с людьми в прошлом, а также рассчитать размеры этих популяций. Впервые это было сделано Кавалли-Сфорцей и его коллегой Уолтером Бодмером в 1971 году. В результате их расчетов было установлено, что расхождение африканской и восточноазиатской популяций произошло 41 000 лет назад, африканской и европейской — 33 000 лет назад, европейской и восточноазиатской — 21 000 лет назад. Но проблема заключалась в том, что не было ясно, насколько обоснованны их предположения о структуре популяций. И что очень важно, по-прежнему не было ясного ответа на вопрос, где человечество возникло. Для этого нужны были данные другого рода.

Алфавитный суп

Эмиль Цукеркандль был германо-еврейским эмигрантом, работавшим в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Большую часть своей научной карьеры он посвятил одной проблеме: структуре белка. Работая в 1950–1960-х годах с нобелевским лауреатом биохимиком Лайнусом Полингом, он изучал структуру гемоглобина — молекулы, переносящей кислород. Выбор был обусловлен тем, что гемоглобин можно было получить легко и в больших количествах. Гемоглобин обладал еще одной важной характеристикой: он был найден в крови у всех существующих млекопитающих.

Белки состоят из линейной последовательности аминокислот — небольших молекулярных строительных блоков, которые при образовании каждого белка комбинируются уникальным образом. Удивительно в белках то, что хотя они работают, будучи скрученными в причудливые конфигурации и часто в комплексе с другими белками, окончательная форма и функция активного белка детерминирована простой линейной последовательностью аминокислот. Существует двадцать аминокислот, участвующих в образовании белков, у всех у них есть названия, например лизин и триптофан. Химики дали им однобуквенную аббревиатуру, в данном случае лизина и триптофона — это К и Y соответственно.

Цукеркандль заметил интересную особенность в этих аминокислотных последовательностях. Когда он начал расшифровывать структуру гемоглобинов различных животных, то обнаружил, что они похожи. Часто они содержали идентичные последовательности из десяти, двадцати и даже тридцати аминокислот, а вслед за сходными цепочками аминокислот шли несколько совсем разных. Его поразило то, что чем более родственны были друг другу виды животных, тем более схожей была структура их гемоглобинов. Человек и горилла имели фактически идентичные последовательности гемоглобина, различающиеся лишь в двух местах, в то время как человек и лошадь отличались пятнадцатью аминокислотами. Это подсказало Цукеркандлю и Полингу, что эти молекулы гемоглобина могут служить своего рода молекулярными часами, показывающими посредством числа разных аминокислот время, прошедшее с момента отделения видов от общего предка. В статье, опубликованной в 1965 году, они действительно ссылались на эти молекулы как на «документы эволюционной истории». По сути дела, в генах каждого из нас записана история. Согласно Цукеркандлю и Полингу, если использовать принцип «бритвы Оккама» для минимизации числа аминокислотных различий, то информация, записанная в молекулярной структуре белков, может указать нам на нашего предка (рис. 1). Молекулы являются по сути «капсулами времени»[12], оставленными у нас в геномах нашими предками. Нам остается только научиться считывать заключенную в них информацию.

Рисунок 1. Эволюционная «генеалогия» двух родственных белковых молекул, отображающая накапливающиеся изменения в их последовательностях

Разумеется, Цукеркандль и Полинг понимали, что не белки — источник генетической изменчивости. Эта честь принадлежит ДНК — молекуле, формирующей наши гены. Если ДНК кодирует белки (что она и делает), то самая подходящая молекула для изучения — сама ДНК. Но проблема состояла в том, что с ДНК чрезвычайно трудно работать, и распознавание ее последовательности занимало много времени. Тем не менее в середине 1970-х годов Уолтер Гилберт и Фред Сэнгер независимо друг от друга разработали методы быстрого определения нуклеотидной последовательности (секвенирования) ДНК, за что в 1980 году получили Нобелевскую премию. Возможность секвенировать ДНК произвела революцию в биологии, которая продолжается и по сей день, достигнув кульминации в 2000 году завершением проекта по расшифровке генома человека. Исследования ДНК революционным образом изменили наше представление о биологии, так что неудивительно, что это оказало значительное влияние и на антропологию.

Густонаселенный Эдем

Итак, мы в 1980-х годах и имеем в своем распоряжении только что разработанные методы молекулярной биологии, теорию о том, как полиморфизмы ведут себя в популяциях, способ датировки на основе секвенирования молекул и жгучий интерес к тому, как генетика может ответить не извечный вопрос о происхождении человека. Для ответа на него было необходимо счастливое озарение и немного дерзости. И то, и другое нашлось в начале 1980-х годов в районе залива Сан-Франциско, в Северной Калифорнии.

Алан Уилсон, австралийский биохимик, работал в Калифорнийском университете над методами эволюционного анализа с использованием молекулярной биологии — нового научного направления, сфокусированного на изучении ДНК и белков. Используя методы Цукеркандля и Полинга, он и его студенты применили молекулярные подходы для установления времени расхождения человека и человекообразных обезьян, а также расшифровали некоторые сложные детали сложного процесса, как естественный отбор приспосабливает организм к окружающей среде через изменение белков. Уилсон был новаторски мыслящим человеком и с воодушевлением воспринял методы молекулярной биологии.

Одна из проблем, с которой столкнулись молекулярные биологи при изучении последовательностей ДНК, была связана с дублированием заключенной в ней информации. В каждой клетке нашего организма то, что мы называем нашим геномом — то есть полная последовательность ДНК, кодирующая все белки нашего тела, а также большое количество другой ДНК, функция которой нам неизвестна, — действительно существует в двух копиях. ДНК упакована в аккуратную линейную структуру, называемую хромосомой — у нас их 23 пары. Хромосомы находятся в клеточной структуре под названием ядро. Одной из главных особенностей нашего генома является его поразительная упорядоченность — подобно тому, как одни компьютерные папки находятся внутри других папок, а те — в следующих и так далее. Человеческий геном состоит из 3 000 000 000 (трех миллиардов) строительных блоков, называемых нуклеотидами (их четыре вида — А, Ц, Г и Т), и нам необходимо каким-то образом получать заключенную в нем информацию в целости и сохранности. Вот почему мы имеем хромосомы, и вот почему они хранятся в ядре, отдельно от остальных частей клетки.

Причина, по которой мы имеем по две копии каждой хромосомы, более сложна, но сводится к вопросу пола. При оплодотворении сперматозоидом яйцеклетки суть происходящего в том, что часть отцовского и часть материнского геномов объединяются в пропорции 50:50, создавая геном ребенка. Говоря биологическим языком, одна из целей существования полов — создание новых геномов. Возникают новые комбинации, и не только в момент оплодотворения при смешивании отцовского и материнского геномов в соотношении 50:50, но даже раньше, когда формируются сами сперматозоиды и яйцеклетки. Это предшествующая оплодотворению перетасовка ДНК, называемая генетической рекомбинацией, возможна благодаря линейной природе хромосом — хромосомы относительно легко ломаются посередине и обмениваются частями со своей парой, формируя новые химерные хромосомы. Причина, по которой это происходит, как и в случае смешивания материнской и отцовской ДНК, заключается в том, что это, говоря эволюционным языком, хороший способ создать разнообразие в каждом поколении. Если изменится окружающая среда, следующие генерации ваших потомков будут готовы отреагировать на это.

«Но подождите, — скажете вы, — да разве эти сломанные и соединенные вновь хромосомы не такие, какими были прежние? Предполагалось, что они должны быть копиями!» Дело в том, что они не точные копии друг друга, а имеют отличия во многих местах по всей длине. Это копии копий, сделанные недобросовестным копировальным аппаратом, постоянно допускающим некоторое количество случайных ошибок при копировании хромосом. Эти ошибки и есть мутации, о которых мы уже упоминали ранее, а различия между парными хромосомами и есть полиморфизмы. Полиморфизмы обнаруживаются приблизительно через каждые 1000 нуклеотидов хромосомы. Таким образом, когда происходит рекомбинация, новые хромосомы отличаются от родительских.

Эволюционный смысл рекомбинации заключается в том, чтобы разрушить наборы полиморфизмов, соединенных друг с другом на одном участке ДНК. И хотя этот механизм, создающий разнообразие, в эволюционном плане отличная штука, он очень усложняет жизнь молекулярным биологам, желающим прочитать книгу об истории человеческого генома. Рекомбинация позволяет каждому полиморфизму на хромосоме вести себя независимо от других. Со временем полиморфизмы рекомбинируют много раз, и после сотен или тысяч поколений тип полиморфизмов, существовавший у общего предка, полностью утрачивается. Хромосомы потомков полностью перетасованы, и от первоначальной «колоды» не остается и следа. И это плохо для эволюционных исследований, так как, не имея возможности сказать что-либо о предке, мы не можем применять к полиморфизмам принцип «бритвы Оккама» и, следовательно, не представляем, сколько изменений претерпели в действительности перетасованные хромосомы. В настоящее время все наши расчеты молекулярных часов базируются на скорости появления новых полиморфизмов посредством мутаций. Из-за рекомбинации кажется, будто произошли мутации, в то время как их на самом деле не было, и из-за этого мы можем переоценить время, прошедшее с момента отделения от общего предка.

В начале 1980-х годов Уилсона и некоторых других генетиков посетила научная догадка, что если взглянуть на маленькие клеточные структуры, называемые митохондриями, то можно найти способ перехитрить перетасовку хромосом. Интересно, что митохондрия имеет свой собственный геном, и кроме ядра это единственная клеточная структура, у которой он есть. Дело в том, что по существу это эволюционный след, оставшийся с того времени, когда миллиарды лет назад образовались сложные клетки. Митохондрия — это то, что осталось от древней бактерии, проглоченной одним из наших одноклеточных предшественников. Позднее она оказалась пригодной для генерирования энергии в клетке, и теперь служит в качестве внутриклеточной силовой станции, хотя и начала свою жизнь как паразит. К счастью, митохондриальный геном существует всего в одной копии (как и бактериальный геном), а это означает, что он не может рекомбинировать. Кроме того, оказывается, что вместо одного полиморфизма приблизительно на 1000 нуклеотидов, он имеет один на 100. Чтобы провести эволюционное сравнение, мы хотели бы иметь в распоряжении столько полиморфизмов, сколько возможно, так как каждый полиморфизм увеличивает нашу способность различать индивидуумов. Вдумайтесь: если бы мы взяли только один полиморфизм с двумя различающимися формами А и Б, мы могли бы рассортировать всех на две группы — вариант А и вариант Б. С другой стороны, если взять 10 полиморфизмов, каждый из которых имеет два варианта, можно добиться лучшей разрешающей способности, так как вероятность того, что множество индивидуумов будет иметь одинаковый набор вариантов, намного меньше. Другими словами, чем больше полиморфизмов мы имеем, тем выше наши шансы сделать правильные выводы о родственных отношениях между исследуемыми людьми. Поскольку полиморфизмов митохондриальной ДНК (мтДНК) в десять раз больше, чем в остальной части нашего генома, к ней стоит приглядеться получше.

Ребекка Канн в рамках работы над своей диссертацией в лаборатории Уилсона начала исследование изменчивости мтДНК людей из разных уголков Земли. Команда ученых из Университета Беркли преодолевала огромные расстояния, чтобы собрать образцы человеческой плаценты (являющейся богатым источником мтДНК) в разных популяциях — европейской, новогвинейской, коренной американской и других. Их целью было оценить характер изменчивости всего человеческого вида, чтобы делать выводы о происхождении челочка. То, что они обнаружили, было поразительно.

Начальные исследования человеческого митохондриального разнообразия Канн с коллегами опубликовали в 1987 году. Это был первый случай, когда человеческий полиморфизм ДНК был проанализирован методами экономии для установления общего предка и датировки. В аннотации к статье они сформулировали основные результаты коротко и ясно: «Все исследованные митохондриальные ДНК восходят к одной женщине, жившей предположительно 200 000 лет назад в Африке». Это открытие стало большой новостью, а бульварные газеты назвали эту женщину митохондриальной Евой — нашей прародительницей. Однако самым неожиданным было то, что в райском саду она была не единственной Евой — лишь самой удачливой.

Анализ, проведенный Канн и ее коллегами, заключал в себе ответ на вопрос, как последовательности мтДНК были связаны между собой. В своей статье они исходили из предположения, что если последовательности двух мтДНК имеют одинаковую мутацию в полиморфном сайте (скажем, Ц в позиции, где может быть либо Ц либо Т), то они имеют общего предка. Построив схему из 147 последовательностей мтДНК, они смогли сделать вывод о степени связанности индивидуумов, у которых были взяты образцы мтДНК. Это был утомительный процесс, потребовавший много времени на компьютерный анализ данных. При этом наибольшая дивергенция последовательностей мтДНК (число различий) была обнаружена среди африканцев, а это показывает, что процесс дивергенции у них шел дольше. Другими словами, африканцы — самая древняя группа людей на Земле, и это означает, что наш вид возник в Африке.

Рисунок 2. Доказательство того, что люди современного типа возникли в Африке — самое глубокое расщепление в генеалогии мтДНК («Ева») находится между последовательностями мтДНК африканцев. Это показывает, что они накапливали эволюционные изменения дольше

Метод экономии, использованный Канн, Стоункингом и Уилсоном в анализе последовательностей мтДНК, неизбежно приводил к единственному общему предку человека. Для любого участка генома, который не рекомбинирует — в данном случае для митохондриальной ДНК — мы можем определить ту единственную предковую митохондрию, из которых произошли все современные митохондрии. Это все равно что смотреть на расходящиеся круги на воде и определить, куда упал камень. Эволюционирующие последовательности мтДНК, накапливающие полиморфизмы при передаче от матери к дочери, подобны распространяющимся волнам, а предок — тому месту, куда упал камень. Применяя методы анализа, предложенные Цукеркандлем и Полингом, мы можем «увидеть» того единственного предка, который жил тысячи лет назад и который со временем мутировал, дав все существующее сегодня разнообразие форм. Более того, если мы знаем скорость, с которой возникают мутации, и имеем представление о количестве существующих полиморфизмов, то, собрав образцы человеческой ДНК по всему миру, мы сможем подсчитать, сколько прошло времени с того момента, когда «упал камень», то есть когда жил предок, давший начало всем потомкам, приобретшим по ходу истории мутации полиморфизмы.

Важно, однако, что факт существования единственного предка, давшего начало всему сегодняшнему разнообразию, не означает, что в то время жил лишь один человек. Это значит лишь то, что потомки других людей, живших в то время, вымерли. Представьте себе прованскую деревню XVIII века, в которой живет десять семей. У каждой из них — собственный рецепт приготовления рыбного супа буйабес, но он передается устно только от матери к дочери. Если в семье — только сыновья, рецепт будет утерян. Со временем первоначальное число рецептов постепенно уменьшается, так как не всем семьям посчастливилось иметь девочек. И к нашему времени остался только один рецепт — la bouillabaisse profonde. Почему сохранился только он? По чистой случайности — в других семьях в какой-то момент попросту не было девочек, и их рецепты канули в Лету. Глядя на эту деревню сегодня, мы будем немного разочарованы отсутствием кулинарного разнообразия. Как все они могут есть один и тот же рыбный суп?

Разумеется, в реальном мире ни один рецепт не передается из поколения в поколение не меняясь в соответствии с вкусовыми предпочтениями хозяек. Еще один зубчик чеснока здесь, немного больше тимьяна там — и voila! — готов новый вариант, передающийся по материнской линии. Со временем эти вариации на тему супа найдут свое отражение в бульонных чашках — но тем не менее исчезновение первоначального рецепта будет продолжаться. Если мы заглянем в такую творческую деревню сегодня, мы увидим значительное разнообразие рецептов, но для них всех благодаря принципу Оккама все еще можно установить единственного общего предшественника XVIII века. Это и есть секрет митохондриальной Евы.

Через несколько лет результаты, полученные в 1987 году Канн и ее коллегами, получили развитие в более подробном анализе, и оба исследования указывали на два важных факта: что человеческое митохондриальное разнообразие сложилось в течение последних 200 000 лет и что камень был брошен в Африке. Так, за очень короткий промежуток времени (по крайней мере, с точки зрения эволюции) люди, покинув Африку, заселили остальной мир. В статистическом анализе этих работ были некоторые технические недостатки, но недавние более обширные исследования митохондриальной ДНК подтвердили и расширили первоначальные выводы. У всех у нас была африканская пра-пра-… -прабабушка, которая жила примерно 150 000 лет назад.

Дарвин в своей книге об эволюции человека «Происхождение человека и половой отбор», написанной в 1871 году, отмечал, что «млекопитающие, живущие в каждом большом регионе мира, связаны близким родством с ископаемыми видами того же региона. Поэтому возможно, что в Африке в прошлом обитали ныне вымершие виды человекообразных обезьян, близкие к горилле или шимпанзе. Поскольку эти два вида стоят ближе всех к человеку, то вероятнее всего наши древние прародители жили на африканском континенте, а не в каком-либо другом месте». В некотором смысле это утверждение невероятно дальновидно, поскольку большинство европейцев XIX века поместили бы Адама и Еву в Европу или Азию. А в каких-то отношениях это вполне тривиально: поскольку обезьяны возникли около 23 млн лет назад в Африке, то, вернувшись в глубь веков в конечном итоге, мы неизбежно наткнемся на наших предков на этом континенте. Ключевой момент — датировка этого события, вот почему эти генетические результаты были настолько революционными.

Антропологи, такие как Карлтон Кун, утверждали, что человеческие расы возникли от обезьяноподобных предков во многих частях света в процессе изолированного видообразования. Эта гипотеза известна как мультирегионализм и продолжает существовать в некоторых антропологических кругах и сегодня. Основная идея заключается в том, что древние гоминидные (человекообразные) виды мигрировали из Африки в течение последних нескольких миллионов лет, обосновавшись вначале в Восточной Азии, и эволюционировали в современных людей in situ, что привело к созданию рас, классифицированных Куном. Чтобы понять, почему эта теория получила столь широкое признание, мы должны на некоторое время оставить в стороне ДНК и разобраться с древними костями.

Голландская доблесть

Линней назвал наш вид Homo sapiens (что в переводе с латинского означает «человек разумный») из-за нашего уникального хорошо развитого интеллекта. Однако уже в XIX веке было известно о существовании в прошлом других видов гоминид. Например, в 1856 году в долине Неандерталь в Западной Германии был обнаружен череп. В додарвинской Европе его считали останками неправильно сформированного современного человека, но позднее оказалось, что в районе его обнаружения был широко распространен вид древних гоминидов, названный по месту его находки неандертальским человеком. Это был первый научно признанный предок человека, ставший реальным доказательством того, что гоминидная линия развивалась с течением времени. Конец XIX века ознаменовался настоящей гонкой в поисках других «недостающих звеньев» между человеком и обезьяной. И в 1890 году один врач, работавший на острове Ява на голландскую Ост-Индскую компанию, сорвал джек-пот.

Эжен Дюбуа был одержим идеей эволюции человека, и его пребывание на Дальнем Востоке в качестве врача было на самом деле частью тщательно продуманного плана быть ближе к тому месту, которое он считал колыбелью человечества. Дюбуа родился в 1858 году в Голландии, в городе Эйсден, учился в медицинской школе, где специализировался на анатомии. В 1881 году он был назначен на должность ассистента Амстердамского университета, однако академические порядки и иерархия угнетали его, и в 1887 году он упаковал свои пожитки и убедил жену отправиться с ним на поиски останков гоминидов.

Дюбуа считал ближайшими родственниками человека гиббонов, человекообразных обезьян, обитающих исключительно на островах Индо-Малайского архипелага. Причиной тому были строение их черепа (отсутствие массивного костистого гребешка и более плоская, чем у остальных человекообразных обезьян, лицевая часть черепа) и их способность передвигаться иногда на задних конечностях. Оба эти факта ему казались разумным основанием для поиска «недостающего звена» в Юго-Восточной Азии. Результатами его первых раскопок на Суматре были лишь относительно недавние останки современных людей, орангутанов и гиббонов, но когда он обратил свое внимание на остров Ява, ему улыбнулась удача.

В 1890 году, изучая окаменелости на берегу реки Триниль, в центральной части Явы, Дюбуа нашел верхнюю часть довольно древней черепной коробки. Он посчитал ее останками вымершего вида шимпанзе, известного как антропопитек (Anthropopithecus), хотя в этом трудно было быть уверенным по причине отсутствия для сравнения хорошей анатомической коллекции (все-таки он жил в отдаленном колониальном поселении). Однако найденная в следующем году в этом же районе бедренная кость заставила посмотреть на этот образец в совершенно новом свете. Эта кость определенно принадлежала не лазающим по деревьям шимпанзе, а скорее прямоходящему виду. Расчеты объема найденной черепной коробки, иначе говоря, размера мозга, в сочетании с прямой осанкой заставили Дюбуа коренным образом изменить свое мнение. Он назвал этот новый вид Pithecanthropus erectus, что в переводе с латинского означает «обезьяночеловек прямоходящий». Это и было тем «недостающим звеном», которое все искали.

Основное возражение по поводу открытия Дюбуа (которое оспаривалось в течение следующего десятилетия и на научных конференциях, и в публикациях) заключалось в том, что не было доказано, что и череп, и бедренная кость (а также зуб, который был найден позже в том же месте) принадлежали одной и той же особи. Они были найдены в разное время, и не было известно, извлечены они из одного или из разных слоев почвы. Последующие находки питекантропа показали, что тринильская бедренная кость скорее всего принадлежала современному человеку. А зуб вполне мог быть зубом какой-нибудь обезьяны. Несмотря на это и на ошибочное утверждение Дюбуа, что найденные останки доказывают происхождение современных людей из Юго-Восточной Азии от гиббоноподобного предка, открытие тринильской черепной коробки было переломным событием в антропологии. Яванский обезьяночеловек несомненно был давно исчезнувшим предком человека, с объемом черепной коробки меньшим, чем у нас, но все же гораздо большим, чем у обезьян. Хотя Дюбуа и ошибался во многих отношениях, эту находку он сделал там, где и рассчитывал.

Поиск других останков гоминидов активизировался в начале XX века, и большая часть раскопок велась в Восточной Азии и Африке. Находки 1920–1930-х годов в Чжоукоудяне (Китай) окаменелостей, похожих на останки питекантропа, показали, что обезьяночеловек Дюбуа был широко распространен по всей Азии. В 1950-х годах было установлено, что чжоукоудяньский Sinanthropus (синантроп, пекинский человек), и Pithecanthropus (питекантроп, яванский человек) принадлежат к одному и тому же некогда широко распространенному, а ныне вымершему виду: Homo erectus. Но самые удивительные находки были сделаны в Африке, и первая из них — Раймондом Дартом в начале 1920-х годов.

В 1922 году Дарт был назначен профессором анатомии Витватерсрандского университета в Южной Африке. Должно быть, это назначение стало ударом для честолюбивого австралийского ученого (работавшего ранее в Великобритании), так как в то время «Вите» (сокращенное название Витватерсрандского университета) в научном плане был сонным царством. Тем не менее он приступил к основанию в недавно открытом университете кафедры анатомии, в частности к созданию коллекции анатомических препаратов. Он просил своих студентов присылать ему материалы, и после того как один из них в карьере Тунг близ Йоханнесбурга нашел окаменелый череп павиана, Дарт понял, что натолкнулся на что-то интересное.

До этого момента большинство окаменелых человеческих останков было найдено в Европе и Азии: неандертальский человек, пекинский человек, яванский человек — все они были обнаружены за пределами Африки. Однако в 1921 году в Северной Родезии (ныне Замбия) был найден череп, похожий на череп неандертальца, и это доказывало, что и в Африке обитали древние гоминиды. Прекрасно осознавая это, Дарт просил владельца карьера Тунг передавать ему все найденные образцы. То, что он нашел в первом ящике, прибывшем летом 1924 года, было, к его великой радости, самой древней из обнаруженных человеческих окаменелостей.

Когда он тщательно снял спрессованный слой мусора, накопившийся в течение тысячелетий в пещере Тунг, то обнаружил уставившееся на него обезьяноподобное лицо. Его небольшие размеры и сохранившиеся молочные зубы говорили о том, что это череп ребенка, а измерение его объема черепной коробки показало, что он был в пределах нормального диапазона для современных человекообразных обезьян — около 500 кубических сантиметров. Но странным в этой находке был размер клыков (гораздо меньше, чем у обезьян) и расположение затылочного отверстия, которое служит каналом для позвоночника при его соединении с черепом — оно было ориентировано вниз, как у современных людей, а не назад, как у обезьян. Обе эти особенности указали Дарту на то, что «младенец Тунг», как окрестили владельца найденного черепа, не был обычной человекообразной обезьяной. В 1925 году в своей статье Дарт утверждал, что этот череп представляет собой останки представителя нового вида, который ходил на задних конечностях и использовал орудия труда. Дарт назвал его Australopithecus africanus (австралопитек африканский, южно-африканская обезьяна). По словам самого Дарта, южно-африканская обезьяна стала «одной из самых значимых находок в истории антропологии». Это первое несомненное доказательство существования в Африке недостающего звена между обезьянами и людьми вызвало мощную волну исследований происхождения человека, которые через несколько десятилетий завершились всеобщим признанием африканского происхождения человечества. Однако большая часть этой работы была сосредоточена на регионе в нескольких тысяч милях от Тунга, в Восточной Африке.

Африканская Рифтовая долина является частью крупного геологического разлома, сформированного под воздействием огромных тектонических плит, образующих земную кору. Имея длину около 2000 километров, этот разлом тянется из Эритреи на севере до Мозамбика на юге, и его легко определить по расположенному вдоль него ряду озер, таких как Туркана, Виктория, Танганьика и Малави. Этот продольный разлом в последние 20 млн лет был бурлящим котлом, в котором вулканы, озера, горы и реки стремительно возникали и исчезали. По этой причине накопленные в течение миллионов лет геологические слои — почва, вулканический пепел, озерные отложения — то скрывались под новыми наслоениями, то вновь обнажались. И тут можно было обнаружить много интересного — надо было только хорошенько искать.

Луис Лики вырос в Кении. Сын английских миссионеров, выросший в деревне племени кикуйю, он всю свою жизнь провел в поисках ископаемых останков в долинах и руслах рек Рифтовой долины. И в 1959 году в ущелье Олдувай, на севере Танзании, его поиски принесли плоды. Приближался конец сезона полевых работ, выделенные на исследования средства заканчивались, и Луи со своей женой Мэри готовился к возвращению в Найроби. Однажды вечером на обратном пути в лагерь Мэри наткнулась на череп, оказавшийся на поверхности земли в результате недавнего камнепада. После трех недель кропотливой работы по его извлечению чета Лики вернулась в свою лабораторию, расположенную в Кенийском национальном музее. Детальный анализ этих останков показал, что они принадлежат австралопитеку, найденному в Восточной Африке раньше. Но поразил возраст слоя породы, окружавшей череп, определенный с помощью недавно разработанного радиоизотопного анализа, который применяют для расчета возраста геологических пород и археологических находок по скорости радиоактивного распада. Череп был погребен 1,75 млн лет назад. Это почти вдвое больше времени эволюции человека, принятого большинством ученых. И все же именно это было «недостающим звеном» между обезьяной и человеком. Научный мир был потрясен и воодушевлен. Значительная финансовая поддержка, полученная Лики и их коллегами после олдувайского открытия, позволили им в течение последующих тридцати лет найти в Рифтовой долине многочисленные останки австралопитеков.

Открытие южного обезьяночеловека в Восточной Африке указало путь к современным людям. Здесь совершенно необходим комментарий: В Олдувайскому ущелье были найдены останки представителя рода Homo, получившего имя Homo habilis, или человек умелый. Возраст его древнейших костей и орудий труда оценивается как 2,3 млн лет назад. Возраст самых древних из обнаруженных окаменелостей Homo erectus оценивается примерно в 1,8 млн лет, и найдены они были в Восточной Африке (африканский вариант Homo erectus иногда называют Homo ergaster). Недавние открытия в средневековом городе Дманиси, расположенном на территории Грузии, показывают, что примерно в то же время Homo erectus покинул Африку и достиг Восточной Азии примерно за 100 000 лет. Из этого можно сделать вывод, что все представители вида Homo erectus имели общего предка, жившего в Африке около 2 млн лет назад. Однако согласно данным, полученным в Беркли по митохондриальной ДНК, Ева жила в Африке менее 200 000 лет назад. Как же согласовать эти два результата?

Все дело в расчете времени

Давайте отвлечемся на минутку и рассмотрим дело объективно. Доказательство африканского происхождения Homo erectus нельзя назвать безусловным — мы видим эволюционные «недостающие звенья» исключительно или в первую очередь в Африке. Они образуют непрерывную цепочку предков гоминидов, тянущуюся к недавно обнаруженной шимпанзеподобной обезьяне Ardipithecus, жившей более 5 млн лет назад. Но достаточно ли этого факта, чтобы сделать вывод, что Африка была родиной и нашего вида? Возможно, но ископаемые останки могут вводить в заблуждение. Представьте себе находку прекрасно сохранившегося скелета неандертальца на юго-западе Франции, чей возраст достоверно составляет 40 000 лет, и австралопитека в Африке, жившего 2 млн лет до него. Кто из этих двух вымерших гоминидов, разделенных миллионами лет и тысячами миль, может быть прямым предком современных европейцев? Как ни странно, выбор не очевиден. Как мы увидим далее в этой книге, современные европейцы почти наверняка не являются потомками неандертальцев (что бы вы ни думали о своем коллеге из соседнего офиса), тогда как южная обезьяна, как это ни удивительно, скорее всего и есть наш непосредственный предок. Камни и кости дают нам знания о прошлом, но они не могут рассказать нам о нашей генеалогии — только гены могут сделать это.

Таким образом, ответ на наш вопрос «Как примирить 200 000 и 2 млн лет?» таков: несмотря на наше с ним сходство, Homo erectus не эволюционировал в современного Homo sapiens в отдаленных уголках Земли параллельно и независимо. Кун был неправ. Из митохондриальных данных скорее напрашивается вывод о том, что люди современного типа возникли в Африке совсем недавно, а затем заселили остальной мир, сменив при этом наших двоюродных братьев — древних гоминидов. Это безжалостная игра, и только победители оставляют генетический след. К сожалению, Homo erectus, похоже, проиграл.

Как мы увидим далее, другие генетические данные подтверждают результаты, полученные по митохондриальной ДНК, и идею, что корень человеческого генеалогического дерева, то есть наш самый недавний общий предок, возраст которого нескольких сотен тысяч лет, находится в Африке. Согласно имеющимся генетическим данным наибольшее количество полиморфизмов обнаружено именно в Африке — на этом континенте вариабельность гораздо выше, чем где-либо еще. Образцы ДНК, принадлежащие максимально разошедшимся генетическим линиям, вы с большей вероятностью найдете в пределах одной африканской деревни, чем в остальной части земного шара. Большинство генетических полиморфизмов, найденных у нашего вида, находятся исключительно у африканцев — европейцы, азиаты и индейцы имеют лишь малую долю того чрезвычайного разнообразия, которое можно найти в любой африканской деревне.

Почему разнообразие указывает на больший возраст? Вспомним нашу гипотетическую прованскую деревню: почему рецепт супа буйабес менялся? Потому что в каждом поколении дочь решает немного улучшить его вкус. Со временем эти мелкие коррективы ведут к чрезвычайному разнообразию на деревенских кухнях. И что важно, чем дольше накапливаются изменения, тем разнообразнее совокупная кухня. Это как часы, тикающие в единицах розмарина и тимьяна — чем дольше тикают, тем больше различий мы видим. Это то же самое явление, которое Эмиль Цукеркандль обнаружил при изучении белков — большее количество времени равносильно большему количеству изменений. Таким образом, когда в одной из популяций мы видим большее генетическое разнообразие, мы можем сделать вывод о том, что эта популяция старше — и это делает африканскую популяцию самой древней.

Но действительно ли размещение корня нашего генеалогического дерева в Африке означает, что Кун был прав, полагая, что в эволюционном плане африканцы застыли в неком предковом переходном состоянии? Конечно, нет — все ветви генеалогического дерева изменяются с одинаковой скоростью как внутри, так и за пределами Африки. Следовательно, производные генетические линии существуют на каждом континенте. Вот почему мы видим большее разнообразие в Африке — каждая ветвь продолжает развиваться, накапливая дополнительные изменения. Одним из интересных следствий существования одного общего предка является то, что каждая линия потомков продолжает меняться с одной и той же скоростью, и поэтому все эти потомственные линии имеют один и тот же возраст. Время, отделяющее мою митохондриальную ДНК от ДНК Евы, точно такое же, как у африканского пастуха, тайского лодочника или бразильского охотника из племени яномами — все мы недавние потомки одной женщины, которая жила в Африке менее 150 000 лет назад.

Этот результат вызывает вопрос, где именно жила митохондриальная Ева, в каком уголке Африки был митохондриальный «Эдем»? В известном смысле это ложный посыл, так как мы знаем, что в то время по всей Африке жило множество женщин. Но мы можем переформулировать вопрос: какие африканские популяции сохраняют самые отчетливые следы наших генетических предков? Хотя разнообразие в Африке изучено отнюдь не исчерпывающе, картина такова, что древнейшие генетические линии находятся среди людей, живущих в Восточной и Южной Африке. Из этого мы можем сделать вывод, что эти популяции сохранили наибольшую митохондриальную связь с Евой, в то время как остальные по дороге потеряли некоторые из первоначальных генетических сигналов. Мы продолжим наши поиски Эдема в следующей главе, используя в качестве гида Адама, или, точнее сказать «Y-хромосомного Адама».

3

Супруг Евы

Женщина без мужчины все равно что рыба без велосипеда.

Глория Стейнем[13]

В предыдущей главе мы познакомились с Евой — женским предком всех ныне живущих людей, которая жила 150 000 лет назад. Беря за основу популяции, у которых сохранились не вызывающие сомнения генетические сигналы от нашей далекой бабушки, мы начинаем поиск местоположения Эдема. Но прежде чем мы двинемся дальше, необходимо пояснить, в чем заключается уникальность Евы. Она представляет собой корень митохондриального генеалогического дерева, вследствие чего все живущие на Земле имеют общую историю по материнской линии. Однако это не означает, что все части нашей ДНК поведают нам одно и то же. Вследствие половой рекомбинации наш геном состоит из большого числа блоков, каждый из которых эволюционировал чаще всего независимо от других. Возможно, один участок ДНК берет свое начало в Индонезии, тогда как другой начал свое странствие в Мексике. Действительно ли линия Евы единственная, подходящая для выяснения маршрута путешествия нашего вида за пределы Африки?

Ответ таков: остальная часть нашего генома демонстрирует то же, что и мтДНК, хотя и имеет меньшую разрешающую способность. Результаты исследования полиморфизма гена, кодирующего бета-глобин (компонент крови, переносящий кислород), гена CD4 (который кодирует белок-регулятор иммунной системы) и одного из участков 21-й хромосомы показывают, что африканские популяции гораздо более разнообразны, чем популяции, проживающие за пределами Африки, и свидетельствуют о том, что возраст нашего общего африканского предка существенно меньше 2 млн лет. Но проблема при использовании подобных маркеров (кодируемых 22 парами хромосом, составляющих основную часть нашего генома) состоит в том, что заключенная в них информация со временем перетасовывается. Чем дальше друг от друга находятся полиморфизмы, тем больше вероятность того, что они перетасованы. А так как перетасовка скрывает исторические сигналы, большая часть нашего генома не очень-то пригодна для отслеживания человеческих миграций.

Однако существует одна разновидность ДНК, которая, как недавно выяснилось, служит бесценным инструментом для получения информации о человеческой истории. Она дала нам гораздо больше данных, чем мы когда-либо рассчитывали иметь о том, какими дорогами странствовали наши предки. Это мужской эквивалент мтДНК, передающийся только от отца к сыну. По этой причине он характеризует исключительно мужскую линию и является аналогом мтДНК, характеризующей женскую линию человечества. Это patrimoine[14] нашей прованской деревни, и подробности исчезновения рецепта супа или увеличения его вариантов применимы и к этой части ДНК. Это Y-хромосома.

«Погодите минутку, — скажете вы, — а что делать со всей этой тарабарщиной о материнской и отцовской линии? Я думал, что сама идея полового размножения заключалась в смешивании при зачатии ребенка материнского и отцовского геномов в соотношении 50:50. Зачем нам эти странности, нарушающие правила?» Что касается митохондриальной ДНК, ответ прост: на самом деле она не то, что мы понимаем под геномом человека, а представляет собой эволюционный след того времени, когда она, митохондрия, была бактерией-паразитом (или бактерией-симбионтом), живущим в неродственных клетках. История же с Y-хромосомой немного сложнее.

Одна из странных особенностей полового размножения заключается в том, что хромосомы, определяющие наш пол — так называемые половые хромосомы — исключение из правила полового смешивания в соотношении 50:50. Принцип двойного набора наших геномов, когда каждая хромосома имеет две копии, нарушается, когда мы добираемся до этих хромосом. Это следствие способа, которым детерминируется пол у большинства животных, а именно — с помощью несоответствующих друг другу половых хромосом. В случае млекопитающих несоответствие половых хромосом характерно для самца, у которого одна X- и одна Y-хромосома. У самок Х-хромосома присутствует в двух экземплярах, как и другие хромосомы, что делает возможной нормальную рекомбинацию. А у мужчин Y-хромосома соответствует Х-хромосоме только в коротких участках на концах, которые служат для правильного расположения половых хромосом во время деления клетки. Остальная часть Y-хромосомы, известная как нерекомбинирующая часть, почти полностью не имеет соответствия в Х-хромосоме. Таким образом, Y-хромосома не имеет парной хромосомы, с которой могла бы рекомбинировать, и действительно не делает этого. Она передается без перетасовки от одного поколения к другому, так же, как и митохондриальная ДНК.

Для популяционных генетиков Y-хромосома стала весьма полезным инструментом в изучении человеческого разнообразия. Одна из причин заключается в том, что в отличие от мтДНК, имеющей длину приблизительно 16 000 нуклеотидов, размер Y-хромосомы огромен — около 50 млн нуклеотидов. Поэтому она имеет очень много участков, в которых в прошлом могли произойти мутации. Как мы видели в предыдущей главе, большее количество полиморфных участков дают нам лучшее разрешение. Если бы у нас был в распоряжении только полиморфизм Ландштейнера по группе крови, все мы были бы разделены на четыре категории: А, В, АВ и О. Иными словами, панорама возможных полиморфизмов для Y-хромосомы гораздо обширнее. И что очень важно, из-за отсутствия рекомбинации мы можем сделать вывод о том порядке, в котором на Y-хромосоме возникли мутации, как и в случае мтДНК. Без этой особенности мы не могли бы использовать методы Цукеркандля и Полинга для установления родословной, и «бритва Оккама» не смогла бы помочь нам в установлении наших предков.

Как Y-хромосоме удается существовать без рекомбинации? Разве это не противоречит идее о том, что мы должны создать разнообразие, чтобы в случае необходимости реагировать на изменения окружающей среды? Вкратце ответ таков: отсутствие рекомбинации почти наверняка имеет отрицательные эволюционные последствия и является одной из причин малого количества функциональных генов, найденных в Y-хромосоме. Количество активных генов значительно варьирует в различных частях генома. В митохондрии, например, их тридцать семь. Общее число генов в ядерном геноме около 30 000, в среднем примерно 1500 на каждую хромосому. Большинство из тысяч генов, которые могли быть обнаружены у бактериальных предков митохондрий, было утрачено за последние несколько сотен миллионов лет, когда митохондрии стали вести паразитический образ жизни, отказавшись от независимости ради комфортной жизни внутри другой клетки. Некоторые из этих генов фактически встроены в ядерную ДНК, что ставит нас в странное положение: получается, что в нашем геноме имеются фрагменты, унаследованные от бактерий. Таким образом, в случае митохондриальной ДНК дело выглядит так, словно на нее оказывалось давление для того, чтобы она потеряла свои гены, перенеся важнейшие из них в ядро, где рекомбинация может держать их в форме для эволюционного забега.

Мы видим ту же схему утраты генов и в Y-хромосоме. Хотя в среднем человеческая хромосома имеет примерно 1500 активных генов, в Y-хромосоме был найден только двадцать один ген. Некоторые из них находятся в нескольких тандемных копиях — как если бы копировальный аппарат стало заедать, что в определенный момент в прошлом привело к дублированию гена. Такие сдвоенные гены рассматриваются как один. Любопытно, что каждый из двадцати одного гена Y-хромосомы участвует в создании своего рода «мужественности». В частности ген, известный под названием SRY (Sex-determining Region of the Y, — «участок Y-хромосомы, обусловливающий пол»), служит главным переключателем при создании мужчины из недифференцированного эмбриона. Остальные имеют вторичные функции, заставляющие мужчин выглядеть (и действовать), как положено мужчинам. Однако большая часть ДНК, составляющая Y-хромосому, лишена какой-либо явной функции. Это так называемая «мусорная ДНК»: она передается от одного поколения к другому, не неся никакой практической пользы. Но хотя она, возможно, и биологический мусор, для популяционных генетиков это золотая жила.

Как мы видели ранее, человеческое разнообразие можно изучать, рассматривая только различия. Язык популяционной генетики записан в полиморфизмах, носителями которых являемся все мы. Эти различия определяют уникальность каждого из нас: если у вас нет близнеца, то никакой другой человек в мире не имеет такого же типа генетических полиморфизмов. Тип полиморфизмов представляет собой «отпечатки пальцев» на уровне ДНК (ДНК-фингерпринт), используемые, например, для идентификации преступников. Применительно к Y-хромосоме он позволяет проследить прошлое мужской линии человеческого рода, от сына к отцу, к деду и так далее. В конце концов, он позволяет нам путешествовать назад во времени, от ДНК любого живущего сегодня мужчины к нашему первому мужскому предку — Y-хромосомному Адаму. Но как ДНК-фингерпринт связывает между собой неродственных друг другу мужчин в региональные типы? Действительно ли каждый мужчина может проследить свою собственную уникальную линию Y-хромосомы до такого вот генетического Адама?

Ответ на этот вопрос — нет, все не так просто. Дело в том, что мы не так уж неродственны друг другу, как думаем. Представьте себе ситуацию, характерную для большей части нашего генома — участков ДНК, которые не передались нам исключительно от матери или только от отца. Поскольку мы наследуем половину ДНК от каждого из родителей, структура ее полиморфизмов может быть использована для установления отцовства, так как она связывает нас и с нашей матерью, и с нашим отцом. Если в суде будет доказано, что моя ДНК на 50 % соответствует ДНК ребенка, которого я никогда не видел, то вполне вероятно, что придется многие годы платить алименты на этого ребенка — вероятность того, что это совпадение случайно, чрезвычайно мала. Таким образом, полиморфизмы идентифицируют и нас, и наших родителей как часть уникальной генеалогической ветви. Любая другая генеалогическая ветвь проживет свою историю, и значит, приобретет иной набор полиморфизмов.

Но углубляясь в прошлое и начиная думать о своих бабушках и дедушках, а потом их бабушках и дедушках и так далее, мы теряем часть этого сигнала в каждом поколении. Я на 50 % соответствую своему отцу, но только на 25 % — деду, и лишь на 6 % — его деду. Это происходит потому, что, перемещаясь назад по времени, мы приобретаем новых предков в каждом поколении, и они начинают накапливаться довольно быстро. У каждого из моих родителей было двое родителей, и у каждого из них — двое родителей, и так далее. Генетик Кеннет Кидд из Йельского университета указал на то, что если число наших предков удваивается в каждом пропоколении (примерно каждые двадцать пять лет), то обернувшись на 500 лет назад, каждый из нас увидит более миллиона своих предков. Если мы вернемся к моменту вторжения в Англию норманнов, произошедшее около тысячи лет назад, наш расчет покажет, что мы должны были иметь более 1 трлн (1 000 000 000 000) предков — гораздо больше, чем общее число людей, существовавших в целом в истории человечества. Так в чем же дело? Ошибка в наших расчетах?

И да, и нет. С математикой тут, безусловно, все правильно — мощь экспоненциального роста была известна, по крайней мере, со времен древних греков, и все мы знакомы с выражением «размножаются, как кролики». Ошибка не в вычислениях, а в предположении, что все люди из нашей родословной были не родственны друг другу. Очевидно, что это не так, иначе мы не могли бы проводить количественную оценку. Здесь имеет место эффект умножения на число, меньше двух в каждом поколении — в действительности для большинства людей это число довольно близко к единице. И причину тому можно обнаружить, понаблюдав за птицами.

Вода, вода везде…

Сэмюэль Тэйлор Кольридж, поэт-романтик, неудавшийся классицист и любитель опиума, 1797–1798 годы провел в маленькой деревне Дорсет. В промежутках между бодрыми прогулками по холмам и длительными дискуссиями со своим соседом, Уильямом Вордсвортом, у Кольриджа случались приступы литературной активности, которые привели к созданию двух великих произведений: «Кубла хан» и «Поэма о старом моряке». Первое из них — созданное им в полубессознательном состоянии опиумной грезы, чтобы лучше вообразить себе «величественный храм удовольствия», выдающееся по своей образности литературное творение. Второе произведение, написанное в более трезвый период его жизни, повествует о злоключениях корабля в Южных морях. В этом стихотворении моряк убивает альбатроса, тем самым грубо нарушив один из неписаных морских законов, и весь экипаж вынужден страдать от последствий. Все заканчивается штилем под палящим солнцем, корабль окружен гниющим морем: «вода, вода везде, и нет ни капли для питья». Моряк выжил в этом испытании, но команде не так повезло, она стала жертвой корабля Смерти. В качестве епитимьи моряк проводит остаток жизни бродягой в проповедях об опасностях разрушения окружающей среды.

Через всю «Поэму о старом моряке» проходит образ альбатроса — символа удачи. Но почему считается, что эта птица приносит удачу? В общем-то, в результате неправильной интерпретации. Моряки проводили многие недели в море, не видя земли и мечтая о возвращении в порт. Часто одним из первых признаков того, что они скоро достигнут суши, были птицы. Они, подобно увиденному Ноем голубю с веткой оливы, указывали на то, что близко должна быть земля. Альбатрос, одна из самых крупных птиц на планете (размах крыльев некоторых особей составляет более 3,5 метра), был главным признаком близости суши. Вот только загвоздка в том, что альбатрос — это единственная птица, проводящая большую часть своей жизни в море. Некоторые из этих птиц более двух лет проводят в странствиях над открытым океаном, пролетая тысячи километров, и даже спят в полете. Таким образом, сочтя, что видят Ноева голубя, моряки в действительности были жестоко обмануты этим странствующим гигантом.

Если вы проводите жизнь, летая над океаном, будучи представителем наземного вида, пусть даже такого приспособленного к полету, как альбатрос, ваша проблема в том, что все равно придется возвращаться на землю, чтобы оставить потомство. Альбатрос нашел характерное только для него решение этой проблемы, представляющее собой удивительный факт из жизни животных. Несмотря на странствующий образ жизни, и ее продолжительность более пятидесяти лет, альбатрос всегда возвращается на один и тот же остров для спаривания. Он выбирает себе пару на всю жизнь, и его партнер тоже возвращается на тот же остров, где, встретившись, они выводят одного птенца, деля родительские обязанности поровну. Через несколько месяцев, когда юный альбатрос готов к самостоятельной жизни, его родители, попрощавшись и отметив в своих ежедневниках дату следующей встречи, направляются обратно в море.

Эволюционные последствия неизменного возвращения на один и тот же остров состоят в том, что это не только способствует видообразованию на островах — со временем на каждом острове образуются свои виды альбатросов, — но и приводит к однородности популяции птиц, гнездящихся на каждом конкретном острове. Когда молодые альбатросы, повзрослев, в первый раз собираются на острове, где они родились, самцы исполняют ритуальный брачный танец, чтобы произвести впечатление на самок. А те выбирают себе партнера, не обращая внимания на то, с какой части острова он родом. Если вы, будучи альбатросом, прилетели на остров в нужное время (естественный отбор в данном случае не благосклонен к запоздавшим), есть шанс, что вам повезет.

Такие виды, как альбатрос, называются панмиктическими. Это означает, что каждый индивидуум имеет возможность спариваться с любым другим индивидуумом своего вида. Хотя альбатрос в течение своей жизни может летать над значительной частью мирового океана, он нигде, кроме своего родного острова, не пускает корни. У людей все не так. Если мы куда-то переезжаем, то стремимся вступать в брак с человеком, живущим в этом новом месте. Если мы на карте обозначим места рождения супругов, то увидим, что до недавнего времени — последние лет сто или около того — расстояние между ними было довольно небольшим. Моя жена и я родились настолько далеко друг от друга, насколько можно себе представить — в Атланте, штат Джорджия и в Гонконге. Несколько поколений назад это было бы неслыханным. В то время она закончила бы свои дни с кем-либо, живущим на Коулуне или Мид-Левелсе[15], а я бы женился на красавице из какого-нибудь южного штата.

Обычай сочетаться браком по месту жительства приводит к тому, что люди, живущие в одном и том же месте, со временем становятся все более похожими друг на друга и все более отличающимися от жителей окрестностей. Если бы вы встретили своего троюродного кузена или кузину, распознали бы вы в этом человеке родственника? А если бы не распознали, понравились друг другу и родили ребенка, что было бы? Тогда ваши сын или дочь имели бы родителей, чьи геномы имели бы часть общих генов. И генетика совершенно справедливо объявила бы, что у вашего потомка чуть меньше двух родителей, она имела бы в виду двух несвязанных или неродственных родителей… Это означает, что множитель в нашем расчете количества предков был бы меньше двух, и это дает нам разгадку нашей математической загадки. Поскольку исторически сложилось так, что чаще всего люди выбирали себе супругов среди соседей, они неизбежно коротали свой век с родственниками, хотя и дальними. В результате люди, живущие в одном и том же регионе, достаточно похожи друг на друга.

И конечно, в некоторых регионах степень родства между людьми достаточно высока, так как браки с двоюродными братьями и сестрами довольно распространены. Но даже если степень родства невысока, со временем небольшая степень инбридинга, имевшая место во всех традиционных обществах, приводит к частоте полиморфизмов, характерной именно для данного региона. Таким образом, подобно тому, как по уникальному характеру ваших полиморфизмов можно установить ваших родителей, так и целые народы несут генетический сигнал о своем географическом происхождении. Эти сигналы, которые мы, как популяционные генетики, изучаем, являются отражением не только видового единства наших общих предков, генетических Адама и Евы, но и признаком «региональных общностей», из которых, подобно лоскутному одеялу, состоит современное человечество. Как мы увидели из результатов исследований Дика Левонтина, эти сигналы довольно слабы, но они есть. Весь фокус в том, чтобы найти полиморфизмы, которые объединяют нас в региональные группы, а для этого нам нужно провести немного больше времени в лаборатории.

…ни капли для питья

Поняв, что дивергирующие молекулы могут служить эволюционными часами, позволяющими взглянуть в прошлое и увидеть нашего общего предка, Цукеркандль и Полинг дали нам ключ к разгадке данных о митохондриальной ДНК и помогли сделать выводы относительно Евы. А поскольку Y-хромосома тоже свободна от рекомбинации, это же относится и к ней. Следуя путем, заданным полиморфизмами Y-хромосомы, мы можем легко и быстро добраться и до Адама, и все, что для этого нам нужно — полиморфизмы. И здесь Y-хромосома имеет козырь, потому что до недавнего времени казалось, что полиморфизмов у нее не так уж много.

В 1994 году Роб Дорит, Хироси Акаси и Уолтер Гилберт (тот самый человек, который в 1970-х годах создал метод секвенирования ДНК) в престижном научном журнале Science опубликовали необычную статью. Странность состояла не в том, что они обнаружили, а в том, чего не нашли. Статья под названием «Отсутствие полиморфизма в локусе ZFY человеческой Y-хромосомы» описывала результаты проведенного в рамках целенаправленного поиска полиморфизмов на конкретном участке Y-хромосомы тридцати восьми мужчин из разных стран мира. Хотя несколько полиморфизмов Y-хромосомы и было установлено — впервые их открыли Мириам Касанова и Жерар Люкотт в 1985 году независимо друг от друга, — их было гораздо меньше, чем в любой другой хромосоме. Удивительным результатом исследования Дорит и его коллег было то, что в изученном участке Y-хромосом не было найдено никаких различий. Не было обнаружено ни одного изменения в последовательности ДНК, что подразумевает, будто все мужчины произошли от общего предка совсем недавно. Но поскольку не было обнаружено изменений, нельзя было и сказать, когда именно он жил. Было похоже на то, что все эти мужчины имели одного отца — этакого Казанову, который сеял свое семя по всему миру. Однако из-за относительно небольшого размера изученного фрагмента ДНК — около 700 нуклеотидов — и небольшого числа исследованных мужчин, была вероятность, что ученым просто не повезло, и они выбрали участок ДНК, в котором эти конкретные Y-хромосомы не менялись. По этой причине оценка времени жизни ближайшего общего предка мужчин — иными словами, Y-хромосомного Адама — была между 0 и 800 000 лет назад. Это не дало ничего нового для понимания происхождения и миграции человека, но послужило сдерживающим фактором для исследователей, которые хотели изучать популяционную генетику по Y-хромосоме.

Вскоре все же было открыто несколько полиморфизмов, и Майкл Хаммер из Университета Аризоны смог обнаружить достаточное количество различий, чтобы сделать вывод о том, что Адам жил 200 000 лет назад в Африке. Это подтвердило результаты, полученные по митохондриальной ДНК, и подготовило почву для свидания наших предков в велде[16]. Однако общее количество информативных полиморфизмов Y-хромосомы было еще совсем мало. Настало время для расширения масштабов поиска разнообразия, и снова район залива Сан-Франциско в Калифорнии становится подходящим местом.

Под давлением

Питер Андерхилл начал свою научную карьеру с изучения морской биологии в Калифорнии в конце 1960-х, получив в итоге докторскую степень в 1981 году в Делавэрском университете. Затем он вернулся в Калифорнию и окунулся с головой в только что возникшую область биотехнологии, занимавшуюся такими вещами, как проектирование новых ферментов для молекулярно-биологических исследований. Но самое главное, он увлекся новыми технологиями, которые тогда разрабатывались генетиками в ошеломляющем количестве. Это было бурное время для молодой биотехнологической отрасли, и эпицентр революции, которую предвещала технология получения рекомбинантной ДНК, находился неподалеку от Сан-Франциско. Вырезание и сшивание генов стало биологическим аналогом развивающейся в Кремниевой долине и окрестных городках компьютерной индустрии.

В 1991 году, устав от мира коммерции, Питер Андерхилл подал заявление на должность научного сотрудника лаборатории Луки Кавалли-Сфорцы в Стэнфордском университете. После того как он убедил Луку в том, что сможет вписаться в его сплоченный и дружный коллектив, он был принят. Свою деятельность в лаборатории Питер начал с секвенирования мтДНК, но вскоре его заинтересовала Y-хромосома. О работе в лаборатории Кавалли-Сфорцы в то время можно было только мечтать, это был поистине передовой край науки. Я считаю себя счастливчиком, что работал там после защиты докторской диссертации. Новые методы статистического и генетического анализа разрабатывались почти каждую неделю, и интеллектуальный климат был безупречен. Почти все крупные фигуры популяционной генетики человека в 1990-х годах работали какое-то время в Стэнфорде — среди них были и студенты, и доктора наук, такие как Дэвид Гольдштейн, Марк Сейелстад и Ли Цзинь, которых мы еще встретим в этой книге. Но на нашу историю повлиял, как ни странно, один химик-аналитик. И чтобы объяснить, почему, мы должны узнать немного больше о молекуле, которая образует наш геном.

Один из основных методов исследования в техническом арсенале генетиков — разделение фрагментов ДНК по размеру. Подобно белкам, молекула ДНК является линейной цепочкой, состоящей из блоков, называемых нуклеотидными основаниями. Генетическая информация кодируется в последовательности оснований, составляющих ДНК подобно тому, как аминокислоты образуют белки. Однако в отличие от белков ДНК имеет только четыре строительных блока, которые называются нуклеотидными основаниями: аденин (А), цитозин (Ц), гуанин (Г) и тимин (Т). Информация, которую они кодируют — инструкция по созданию вас — содержится в определенной последовательности этих четырех видов нуклеотидов. Подобно тому, как азбукой Морзе можно передать огромный объем информации с помощью точек и тире, так и ДНК кодирует биологические характеристики организма с помощью этих четырех нуклеотидов. А если работать с последовательностью из 3 млрд нуклеотидов, получается огромное количество информации.

Методы разделения смеси молекул на основе их размера могут быть использованы для установления последовательности нуклеотидов в молекуле ДНК. Это возможно благодаря биохимическим технологиям, с помощью которых можно получать фрагменты ДНК определенной длины. После того как эти фрагменты получены, они могут быть разделены при их прохождении через желеобразное вещество (гель) под действием электрического поля. Так как ДНК заряжена отрицательно, фрагменты мигрируют к положительно заряженному концу геля — на молекулярном уровне противоположности действительно притягиваются. Интересно, что, проходя через гель, фрагменты замедляют свое движение, потому что они должны пройти через лабиринт крошечных каналов, находящихся в геле. То, насколько замедляется их движение, зависит от их длины — длинные молекулы отстают в большей степени, чем короткие, так как им необходимо протиснуть через эти каналы в геле большее количество вещества. Все это кажется очень сложным в теории, но прекрасно работает на практике. Этот метод, известный как секвенирование, лежит в основе почти всех важных генетических открытий, сделанных за последние тридцать лет. Секвенирование генома человека, например, включало в себя применение этого метода десятки миллионов раз — не слишком-то увлекательное, но зато эффективное занятие.

Одна из проблем секвенирования состоит в том, что это довольно медленный процесс, и биохимические реакции, которые позволяют определить последовательность нуклеотидов изучаемой вами ДНК, могут быть очень дорогими. По этой причине генетики пытаются использовать более быстрые и дешевые методы для изучения последовательностей ДНК, часто путем поиска различий между ДНК изучаемого индивидуума и той ДНК, последовательность которой уже была определена трудоемкими биохимическими и электрофоретическими методами. Различия между последовательностями ДНК — это наши полиморфизмы, и они предопределяют индивидуальную восприимчивость к болезням, цвет волос (если вы не меняли его) и все другие наследственные различия между людьми. Но большинство из них не оказывают никакого влияния на их носителя — это переданный по наследству багаж, маркер вашей родословной. Эти маркеры представляют наибольший интерес для антропологов и историков.

Питер Эфнер, химик-аналитик, австриец по происхождению, в 1990-х годах проводил в Стэнфордском университете исследования по разделению молекул ДНК с помощью метода, называемого высокоэффективной жидкостной хроматографией (сокращенно — ВЭЖХ). В частности, он пытался разработать метод определения последовательности ДНК с использованием ВЭЖХ, что позволило бы разделять молекулы намного быстрее, чем в геле. Презентацию его метода на семинаре в отделе генетики увидел Питер Андерхилл. Андерхилл сразу же понял применимость этого метода к задаче нахождения полиморфизмов Y-хромосомы и подошел к Эфнеру с предложением о сотрудничестве. Вскоре они уже исступленно работали вместе, на полтора года забыв о выходных.

Партнерство двух Питеров привело в конечном итоге к созданию метода, известного как денатурирующая ВЭЖХ, или сокращенно дВЭЖХ. Он основан на замечательном свойстве молекул ДНК: они являются двухцепочечными, их парные цепи удерживаются вместе силой взаимного притяжения между составляющими их нуклеотидными основаниями. В мире ДНК аденин всегда образует пару с тимином, цитозин с гуанином благодаря природе их молекулярной структуры. Это означает, что если вы знаете последовательность нуклеотидов в одной из цепей, то автоматически знаете ее и в другой. Такая структура молекулы ДНК имеет два преимущества. Во-первых, она стабилизирует молекулу ДНК, делая ее менее восприимчивой к разрушению под действием ферментов и факторов окружающей среды. ДНК была выделена из костей возрастом 50 000 лет, тогда как ее одноцепочечный эквивалент, также содержащийся в наших клетках и известный как РНК, слишком неустойчив, чтобы сохраняться так долго. А во-вторых, такая структура предоставляет возможность восстановить информацию, содержащуюся в нуклеотидной последовательности ДНК. Если изменение (то есть мутация) произойдет в одной цепи молекулы ДНК, то соответствующий нуклеотид во второй цепи больше не будет образовывать с ним идеальную пару. В этой точке образуется небольшая петля из-за несоответствующих друг другу пар оснований. Эти петли легко обнаруживаются корректирующим аппаратом клетки, и поломка устраняется.

Метод дВЭЖХ использует невероятно чувствительную технологию разделения ВЭЖХ как заменитель корректирующего аппарата клетки. При этом несоответствующие друг другу цепи ДНК перемещаются через специальную матрицу, что замедляет их движение, но не из-за различий в их длине, а вследствие особенностей их структуры. Если в цепочке ДНК есть петля, то ее движение меняется, и несовпадающие фрагменты могут быть обнаружены по различной картине миграции. Это позволяет быстро и дешево сканировать весь фрагмент ДНК длиной в сотни нуклеотидов для поиска различий между ним и фрагментом ДНК с известной последовательностью. Это — фантастическая экономия времени и существенный скачок вперед в нашей способности секвенировать гены.

Применение этого метода в медицинских целях представляется очевидным, и он был использован для установления генетических мутаций, лежащих в основе некоторых заболеваний человека. Но чем он может помочь в изучении древних миграций? А тем, что, применяя эту технику к одному и тому же участку ДНК у многих людей, мы можем обнаружить генетические различия между ними. Это позволяет нам быстро и эффективно исследовать уровень генетического разнообразия нашего вида, предоставляя для изучения множество полиморфизмов. До разработки этого метода в Y-хромосоме было обнаружено не более дюжины полиморфизмов. По последним подсчетам их уже около 400, и это число продолжает расти еженедельно. Если бы Роб Дорит и его коллеги имели возможность проводить свои исследования разнообразия Y-хромосомы с помощью дВЭЖХ, они могли бы обнаружить ее вариабельность. Как это часто происходит в науке, технология открывает новые способы разгадки старых загадок, давая зачастую поразительные ответы.

Адам запаздывает

Очевидно, что сразу же возникает вопрос: «Действительно ли большое количество полиморфизмов Y-хромосомы указывает на африканское происхождение современного человека?» Ответ на него — «Да, несомненно», и результаты научного исследования, опубликованные Питерами и еще девятнадцатью соавторами (включая и меня) в научном журнале Nature Genetics в ноябре 2000 года, свидетельствует об этом коротко и ясно. Выборка мужчин из множества популяций с каждого континента изучалась с помощью недавно найденного клада из полиморфизмов Y-хромосомы. На основе изменчивости последовательностей ДНК с помощью методов, использованных ранее при исследовании мтДНК, было построено дерево. Оно показало, что самое древнее расщепление в родословной Y-хромосомы произошло в Африке. Иными словами, корень мужского родового дерева находится в Африке. И это точно такой же ответ, какой дала нам мтДНК для женщин. Но настоящим потрясением был возраст нашего древнейшего общего предка по мужской линии. Этот человек, от которого в конечном итоге получили Y-хромосому все живущие сегодня мужчины, жил 59 000 лет назад. Более чем на 80 000 лет позже, чем, по подобным оценкам, жила Ева! Получается, Адам и Ева так и не встретились?

Нет, не встретились, но вопрос этот труден для понимания, и в ходе рассуждений на эту тему обнаруживается одна из самых важных вещей, которую нужно помнить при изучении истории человечества с помощью генетических методов. Когда мы изучаем образцы ДНК живущих сегодня людей для того, чтобы найти ключи к своему прошлому, мы в буквальном смысле изучаем их генезис — историю их генов. Люди наследуют гены от своих родителей, поэтому анализ генетической истории — это познание истории людей, несущих эти гены. В конечном счете, однако, пытаясь отследить прошлое, от которого нас отделяют несколько тысяч поколений, мы достигаем рубежа, когда просто нет различий в ДНК, способных поведать нам о тех далеких событиях. Как только мы достигаем этой точки, вариабельность человеческого генома не может больше ничего нам рассказать о наших предках. Мы все сливаемся в один генетический субъект — «Адама» в случае Y-хромосомы или «Еву» в случае мтДНК — существовавший в непостижимом прошлом. Хотя этот субъект и был реальным человеком, который жил в то время — общим предком всех живущих сегодня людей — мы не можем использовать генетические методы, чтобы рассказать о его предках. Мы можем задаться вопросом о том, как Адам и Ева соотносятся с другими видами (какой вид ближе человеку — с шимпанзе или горилла?), но мы ничего не можем сказать о том, что случилось с самой человеческой линией до этой точки слияния (точки коалесценции). Не осталось ничего, что «бритва Оккама» могла бы отрезать.

С точки зрения оценки дат коалесценции, это означает следующее: помимо того, что все люди современного типа произошли в Африке 200 000 лет назад (и, следовательно, гипотеза мультирегионального происхождения человека, столь излюбленная Куном и другими антропологами, несостоятельна), даты не слишком важны. Они не дают нам представления о времени возникновения нашего вида, в противном случае Еве пришлось бы долгое время ждать появления Адама. Они просто показывают время, когда мы перестаем видеть генетическое разнообразие в наших мтДНК и Y-хромосоме. Поскольку мтДНК и Y-хромосома — полностью независимые части нашей запутанной генетической ситуации, то, пожалуй, не так уж и удивительно, что они произошли в разное время. Ваши родители, например, родились в один и тот же день? Кроме того, для оценки генетических дат — так же как и археологических — используются некоторые предположения, которые не могут быть абсолютно точными. Поэтому-то в результате наших расчетов возраста Адама мы и получили временной диапазон от 40 000 до 140 000 лет, но наиболее вероятный возраст 59 000 лет. Как мы увидим в главе 8, разница в возрасте между Адамом и Евой больше, чем мы ожидали, и, вероятно, это результат тысячелетий сексуальной политики. Однако это не является свидетельством какой-то серьезной неопределенности в отношении эволюции человека. Возвращаясь к нашему примеру с Провансом, мужчины просто быстрее теряют свои рецепты супа, чем женщины.

Таким образом, главный вывод из нашей оценки возраста слившихся точек — Адама и Евы — заключается в том, что до той даты, которую мы смогли установить, за пределами Африки не было людей современного типа. С учетом того, что Y-хромосома возникла позднее, это означает, что все люди современного типа жили в Африке по крайней мере 60 000 лет назад. Это впечатляет: 60 000 лет — это же так давно! Но напомню, что здесь мы имеем дело с эволюционным масштабом времени. Обезьяны впервые появились в летописи окаменелостей около 23 млн лет назад — трудно вообразить столь колоссальную протяженность времени. Но если мы уплотним календарь событий до одного года, это позволит нам соразмерить даты. Представьте себе, что обезьяны появились под Новый год. В этом случае наши первые вертикально ходящие гоминидные предки — в сущности, первые обезьянолюди — появились примерно в конце октября. Homo erectus, который покинул Африку около 2 млн лет назад, появился в начале декабря. Люди современного типа возникли не раньше 28 декабря, и ушли из Африки не раньше Нового года! По эволюционным меркам с момента, когда люди покинули Африку и колонизировали всю планету, прошел всего лишь миг.

Учитывая, как недавно это произошло, можем ли мы видеть какие-либо свидетельства существования этих первобытных людей в африканцах, живущих там сегодня?

Значение щелкающих согласных

Самое интересное, что дал нам анализ Y-хромосом — это характер генетического разнообразия в Африке, который проявляется в распределении существующих на этом континенте древних генетических линий. Хотя все африканские популяции содержат более глубокие эволюционные линии, чем популяции за пределами континента, некоторые их них сохраняют следы действительно очень древних линий. Эти группы были найдены в Эфиопии, Судане и некоторых частях Восточной и Южной Африки. Генетический сигнал, которые они содержат, является очень хорошим доказательством того, что эти группы — то, что осталось от одной из самых древних человеческих популяций. В других группах эти сигналы утеряны, но сегодня эти восточно- и южноафриканские популяции все еще демонстрируют прямую связь с точкой коалесценции — с Y-хромосомным Адамом.

Эти популяции охватывают африканскую Рифтовую долину, распространяясь на юго-запад Африки, где люди племени сан (прежде называемые бушменами) имеют очень сильный сигнал разнообразия, что характерно для древних человеческих популяций. Также они говорят на одном из самых странных языков на планете, воспроизводя части слов с помощью щелкающих звуков (кликсов) — подобный звук мы могли бы издавать, управляя лошадью или имитируя капающий кран. Ни один другой язык в мире не использует щелкающих согласных в обычных словесных конструкциях, и эта удивительная особенность вдохновила лингвистов на изучение языковой семьи сан 200 лет назад, когда европейцы впервые колонизировали южную часть Африки. Языки этой семьи невероятно сложны. В английском языке, например, в повседневной речи используется тридцать один звук (две трети языков мира имеют от двадцати до сорока звуков), а !Ксу — язык племени сан («!» в слове «!Ксу» немного похож на звук откупоривающейся бутылки) имеет 141 звук. Хотя не вполне ясно, какие именно силы управляют возникновением языкового разнообразия, это число определенно указывает на древнее происхождение этого языка — точно таким же образом с течением времени накапливается и генетическое разнообразие.

То, что люди племени сан относятся к древней генетической линии, видно и по митохондриальной ДНК, и эти три вида независимых данных — особенности Y-хромосомы, мтДНК и языка — наводят на мысль о том, что племя сан представляет собой звено, напрямую связанное с нашими древними предками. Означает ли это, что наш вид возник в Южной Африке, а не в Рифтовой долине? Не обязательно, хотя значимость наших южных гоминидных предков в последние годы возросла, и некоторые современные палеоантропологи приводят доводы в пользу происхождения человека именно в Южной Африке. Совершенно ясно, что нынешняя территория проживания людей племени сан — лишь небольшая часть их исторического пространства, и останки скелетов, характерных для племени сан, были обнаружены в Сомали и Эфиопии в геологических слоях, относящихся к палеолиту. Некоторые из самых очевидных современных доказательств и на этот раз дает лингвистика. За пределами Южной Африки на щелкающем языке говорят только в одном месте — на востоке Африки. В Танзании народы хадза и сандаве говорят на очень непохожих друг на друга щелкающих языках, что подтверждает существование на территории от Рифтовой долины до Намибии широко распространенной некогда языковой семьи. Вполне вероятно, что область ее распространения была расширена сравнительно недавно вследствие миграции из Центральной Африки говорящих на языке банту популяций, которые за последние 2000 лет распространились на большей части Восточной и Южной Африки. Однако, похоже, что до прихода банту в Южной и Восточной Африке жили преимущественно племена сан.

Лицом к лицу

Одной из отличительных особенностей людей племени сан является их «неафриканская» внешность. Конечно, африканские народы очень сильно отличаются друг от друга по внешнему виду, и любая попытка классификации людей в соответствии с африканскими и неафриканскими чертами не имеет смысла. Когда большинство из нас думает об африканцах, то мысленно рисует, как правило, представителей народности банту, проживающих в Центральной Африке, а также (из-за европейской работорговли) афроамериканцев и афрокарибов. Люди племени сан более низкорослы, их кожа светлее, волосы вьются сильнее, а верхнее веко образует так называемую эпикантную складку (эпикантус), характерную для жителей Восточной Азии. Именно эта особенность навела некоторых исследователей на мысль, что эпикантус был характерен для наших предков и просто утрачен западно-евразийскими популяциями и народностями банту. Эта гипотеза остается умозрительной до тех пор, пока генетическая основа эпикантной складки не будет расшифрована, но она безусловно согласуется с данными относительно племени сан. Так действительно ли люди племени сан дают нам представление о наших предках, живших во времена генетического Адама?

Трудно вообразить, как именно выглядели наши общие мужские и женские предки. Мы можем лишь строить догадки на основе того разнообразия, которое видим в человеческих популяциях сегодня, и нашего представления о морфологической эволюции человечества. Это как в исторической науке, когда мы строим наше понимание неизвестного события в прошлом на основе сохранившихся сведений — отсекая лишнее по принципу экономии. К сожалению, у нас нет реального способа оценить точность полученной картины, поэтому кое-что мы вынуждены принимать на веру.

Маловероятно, что наши африканские предки были волосатыми, грубыми троглодитами, какими их изображают в музеях, — вероятно, это связано с нашим восприятием неандертальцев, которые, возможно, и были довольно волосатыми и грубыми. Скорее, они были довольно стройными и изящными, по крайней мере, по сравнению с неандертальцами. Причина массивности и волосатости неандертальцев заключалась, наверное, в адаптации к холодному евразийскому климату. Так как наши древнейшие предки жили в относительно теплом климате Южной и Восточной Африки, они не нуждались в сохраняющем тепло волосатом экстерьере.

Вероятно, они имели эпикантную складку. Хотя эта особенность могла возникнуть дважды в различных частях мира, скорее она была характерна для наших общих предков и просто была утрачена в поколениях, ведущих к центральным и западным евразийцам. Конечно, эпикантная складка возникает de novo[17] в каждом случае синдрома Дауна, возможно потому, что она сравнительно легко воссоздается. Однако в качестве хорошей рабочей гипотезы можно взять предположение, что она — черта наших предков.

Древние люди, вероятно, имели довольно темный цвет кожи. Причиной тому был характер окружающей среды, в которой они жили — солнечная африканская саванна, — где защита от солнечного излучения, предоставляемая темной кожей, была явным преимуществом. По крайней мере, некоторые из мутаций, которые приводят к светлому цвету кожи у европейцев и северо-восточных азиатов, возникают в предковом гене, обусловливающем темный цвет кожи (известный как MCiR, или ген меланокортинового рецептора). Таким образом, представляется вероятным, что африканцы сохранили более темный цвет кожи, а не эволюционировали из более светлых форм.

Вероятно, 60 000 лет назад наши предки были примерно такого же роста, как и мы с вами, хотя на самом деле это ничего не значит. Средний рост современного человека значительно варьирует во всем мире: самые высокие среди европейцев — голландцы, с ростом мужчин в среднем больше шести футов (1,83 м), и женщин на несколько дюймов меньше. Несколько ниже японцы, их мужчины имеют рост около 5 футов 6 дюймов (1,7 метра). Однако пигмеи племени тва из Центральной Африки значительно ниже — рост мужчины в среднем составляет всего лишь 5 футов (1,5 метра). Эта разница в росте отражает, вероятно, адаптацию к местным условиям, которую можно увидеть и у наших предков Homo erectus и Homo ergaster.

Таким образом, вырисовывается портрет: темнокожий (хотя, возможно, не настолько, как некоторые сегодняшние африканцы), достаточно высокий, худой, возможно с эпикантной складкой. На такого человека, одетого в костюм и сидящего напротив вас в поезде, вы вряд ли обратите внимание. И я думаю, что это и не удивительно, учитывая, что он жил всего лишь 2500 поколений назад.

Из гнезда

Принимая во внимание получившийся портрет, можно сделать вывод, что Y-хромосомный Адам принадлежал к жившим около 60 000 лет назад группам популяций Восточной и/или Южной Африки, от которых происходят современные сан. Возраст первых древнейших популяций людей современного типа еще предстоит оценить, но он может составлять от 60 000 до нескольких сотен тысяч лет. Просто на этом этапе мы теряем сигнал от наших генов, так как все нынешнее генетическое разнообразие сливается в одном предке. Тем не менее из имеющихся данных явственно следует, что все генетическое разнообразие, найденное у современных людей во всем мире, существовало в Африке около 60 000 лет назад. Данные по мтДНК и Y-хромосоме дают нам те же даты возникновения древнейших неафриканских генетических линий, и в настоящее время большинство генетиков считают, что люди начали покидать Африку где-то в это время. Возможно, имели место и более ранние случайные вылазки на Ближний Восток, о чем свидетельствуют находки человеческих останков возрастом в 100 000 лет в израильских пещерах Кафзех и Схул. Однако 100 000–150 000 лет назад Левант был, по сути, продолжением Северо-Восточной Африки, и, вероятно, частью исходного ареала первых Homo sapiens. Реальное их распространение выходило за пределы Средиземноморья в неисследованные территории Азии.

Но вот незадача! Принимая во внимание возраст найденных в Австралии останков, люди жили там, в 15 000 км к востоку от Африки (если считать по кратчайшему наземному маршруту), в то же самое время, когда мы все должны были быть в Африке — 50 000–60 000 лет назад. Если бы я был склонен к мистицизму, я мог бы сделать из этого вывод, что предки аборигенов научились «свертывать пространство», о чем писал в научно-фантастическом романе «Дюна» Фрэнк Херберт. Однако, прочно стоя на прагматичных и рациональных научных позициях, я вынужден искать этому другое объяснение.

4

Двигаясь вдоль побережья

Случилось так, что в это Первое Утро каждый дремлющий Предок ощутил на своих веках солнечное тепло и почувствовал, что его тело дает начало новой жизни. Человек-Змея почувствовал змейку, выскальзывающую из его пупка, Человек-Какаду — перья. Человек-Гусеница почувствовал извивания, Медовый Муравей — щекотку, Жимолость ощутила, как распускаются ее листья и цветы. Человек-Бандикут почувствовал бандикутиков, кишащих у него подмышками. Каждое из живых созданий, появившись в своем особом месте, потянулось к дневному свету.

Брюс Чатвин, «Тропы песен»

Когда я был ребенком, я часто со своими друзьями играл в игру-викторину: надо было задавать наводящие вопросы, чтобы твоя команда угадала то, что загадала команда соперников. Одним из любимых заданий было назвать самый большой остров на Земле. Как правило, все называли Австралию, что всегда вызывало гул неодобрения, так как негодующие знали, что Австралия — не просто большой остров, а часть Австралазии, включающей в себя Австралию, Новую Зеландию, Тасманию, Новую Гвинею и самые восточные индонезийские острова и образующей очень необычный континент.

Карта 1. Южная Азия

Современная Австралия — самый засушливый континент на Земле: более 90 % его территории получает менее 1000 мм осадков в год. Отчасти поэтому австралийцы — самая урбанизированная нация в современном мире, при этом 90 % ее населения проживают в городах, расположенных на побережье. Австралия может похвастаться самым протяженным коралловым рифом — впечатляющим Большим Барьерным рифом в 200 000 км. Однако, возможно, самое интересное в Австралии — ее фауна. Животные Австралии не похожи ни на каких других животных на Земле, за исключением Новой Гвинеи — также части Австралазии. Причина этой уникальности заключается в чрезвычайной изолированности Австралии. Любой, кто высидел двухдневный перелет из Лондона в Сидней, может засвидетельствовать, как трудно туда добраться. Из-за капризов тектонических плит в течение примерно 100 млн лет Австралия была отрезана от Евразии, Северной и Южной Америки и Африки — дольше всего она была соединена с Антарктидой! Эта изоляция привела к тому, что Австралия пропустила одну из главных линий эволюции млекопитающих с ее изобилием плацентарных видов. Отсутствие «нормальных», то есть плацентарных млекопитающих позволило эволюции сохранить во множестве такие странные создания, как утконос и кенгуру. Это означало также, что до недавнего времени в Австралии не было приматов — ни мартышек, ни человекообразных обезьян, ни даже лемуров. Люди являются единственным представителем приматов на этом континенте.

Отсутствие эволюционных предшественников означает, что поселиться в Австралии должны были люди из других мест. Но откуда они взялись? Они могли приплыть только по морю, даже с ближайшего континента. Если допустить, что колебания уровня моря были результатом изменения климата, то массив суши Сахул (включавший в себя кроме Австралии Новую Гвинею и Тасманию), который возник во время последнего ледникового максимума около 20 000 лет назад, все равно должен был находиться примерно в 100 км от Юго-Восточной Азии. Ответ на вопрос, как и когда Австралия была колонизирована людьми — один из ключевых в наших попытках решить головоломку о том, как люди современного типа заселили мир. Подробности, которые мы обнаружим при этом относительно человеческой истории, и методы анализа, которые помогут нам собрать их воедино, зададут характер остальной части нашего путешествия.

Смерть и распад

Озеро Мунго находится в Новом Южном Уэльсе, в 1000 км к западу от Сиднея. От ближайшего города, в котором есть аэропорт, Милдура — 120 км езды по грунтовой дороге через знойную покрытую скрабом[18] пустыню, которая составляет большую часть Австралии. Мунго уже не озеро — вода высохла более 10 000 лет назад, оставив после себя фантастические образования из песка и глины, напоминающие те, что на озере Моно в Северной Калифорнии. Однако 20 000–45 000 лет назад оно было частью пышного оазиса, известного как озерный район Уилландра. Озера питались водой реки Уилландра, которая южнее сливается с рекой Муррей и в конечном счете впадает в залив Энкаунтер рядом с современной Аделаидой. Благодаря найденным здесь останкам животных ясно, что в районе озера жили несколько ныне вымерших крупных видов сумчатых, в том числе зигоматурус размером с буйвола и 200-килограммовый короткомордый кенгуру прокоптодон. Все эти животные были травоядными и могли быть заманчивой добычей для людей.

Согласно недавно полученным данным где-то в конце этого периода здесь был захоронен человек, названный его первооткрывателем, Джимом Боулером, Мунго-3. Возраст этой находки по оценке 1974 года составлял 30 000 лет. Более поздние методы датировки увеличили ее возраст до 45 000 лет, а человеческие артефакты, найденные в осадочных слоях ниже тех, в которых был найден Мунго-3, дают основание снизить ее возраст до 60 000 лет. Если эта информация подтвердится, Мунго станет самым древним местом на земле за пределами Африки, которое было заселено людьми, анатомически похожими на современных.

Самые древние человеческие останки в Австралии, как и в других местах мира, были датированы методами, основанными на изотопном распаде. Этими методами измеряют соотношение изотопов различных атомов в образце. Это возможно сделать, поскольку почти все атомы имеют несколько разновидностей в зависимости от того, сколько субатомных строительных блоков (частиц, называемых нейтронами) у них есть. Со временем «тяжелые» атомы, как правило, испускают часть своих нейтронов, превращаясь при этом в более «легкие» атомы. Зная скорость, с которой происходит этот распад, и измеряя соотношение «тяжелых» и «легких» атомов, можно вычислить, как долго продолжается распад. Как и молекулярные часы из главы 2, эти атомные часы являются решающими при оценке возраста древних человеческих останков.

Наиболее широко применяемый метод изотопного датирования — так называемый радиоуглеродный метод, который измеряет в изучаемом образце соотношение углерода-14 (С-14) и углерода-12 (С-12.). В результате воздействия космических лучей на азот-14 (N-14) в верхних слоях атмосферы образуется тяжелый изотоп углерода С-14. Скорость распада зависит от так называемого периода полураспада С-14, который представляет собой количество времени, необходимое для распада в образце половины атомов С-14, и составляет около 5700 лет. Поскольку углерод используется для создания органических молекул, как растительных, так и животных, этот метод является потрясающим инструментом для определения возраста человеческих останков. Однако проблема в том, что при возрасте образца более 40 000 лет оценка соотношения С-14:С-12 не очень точна, поскольку большинство атомов С-14 уже распалось. Через 5700 лет останется только половина из атомов углерода С-14, первоначально включенных в ткани организма при его жизни, а через 11 400 лет — только их четверть. К тому времени, как мы доберемся до 40 000 лет, сохранится только один из шестидесяти четырех исходных атомов С-14 — менее 2 %. Это делает образец крайне чувствительным к загрязнению даже малыми количествами современного материала, поскольку в таком случае оценка возраста может быть занижена. По этой причине радиоуглеродное датирование подходит лишь для датировки останков моложе 30 000 лет. Этот метод используется для определения возраста археологических находок не старше 10 000 лет, где он чрезвычайно точен.

Однако как только мы выходим за предел в 40 000 лет, мы должны использовать изотопы, распадающиеся более медленными темпами. Два из них — атом калия-40 (К-40) и атом урана-238 (U-238) — имеют период полураспада 1,25 млрд и 4 млрд лет соответственно. Проблема с более стабильными изотопами состоит в том, что они обычно не встречаются непосредственно в камнях и костях, и поэтому они могут быть использованы только для датировки отложений, окружающих останки — как правило, вулканического пепла в случае К-40 и озерных отложениях в случае U-238. Таким образом, вам должно очень повезти при выборе места раскопок. К счастью, благодаря геологической активности африканской Рифтовой долины — и прослои пепла в раскопках этого района не редкость — там может быть широко применима датировка по атомам калия К-40.

Но что если вам не так повезло? В частности, если возраст найденных вами останков выходит за пределы использования радиоуглеродного датирования, и в отложениях не найдены слои с изотопами, позволяющие использовать другие методы? Тогда мы будем вынуждены полагаться на совокупность имеющихся в арсенале изотопного анализа трех относительно новых методов, которые довольно пугающе называются термолюминесценцией, оптически стимулированной люминесценцией и электронным спиновым резонансом. Они основаны на том, что естественная радиация заставляет электроны — субатомные частицы другого типа — накапливаться в дефектах кристаллической решетки вещества с постоянной скоростью под воздействием источников излучения, таких как солнечный свет или огонь или радиация; затем при нагревании образца накопленная энергия испускается в виде световых вспышек определенной частоты и интенсивности — именно их и регистрируют приборы. Чем больше испускается света при нагревании, тем дольше образец подвергался ионизирующим воздействиям, и, значит, тем старше его возраст. Существует множество предположений о том, в какой степени электроны накапливаются в дефектах, называемых ловушками, прежде чем подвергаются высвобождению. Кроме того, есть предположения об изменчивости радиационного воздействия с течением времени. По этим причинам даты, полученные с помощью люминесценции и резонансных методов, не так точны, как полученные с помощью изотопов С-14 или К-40. Однако для многих археологических объектов другие возможности недоступны.

Именно эти методы наиболее широко применялись в Австралии. В частности, возраст некоторых объектов, явно сделанных людьми (в частности художественных изображений на скалах) был оценен более чем в 40 000 лет. Конечно, в силу ненадежности этих методов трудно быть уверенными в точности этих дат. Но уже есть данные из других источников о том, что люди жили в Австралии действительно очень давно. Ричард Робертс и его коллеги из Австралийского национального университета, исследовавшие относительно простые инструменты, сработанные древними людьми, установили, что возраст одного из мест раскопок на северной территории составляет более 60 000 лет.

Данные палеоантропологии сейчас явно свидетельствуют в пользу очень раннего заселения Австралии современными людьми — возможно, уже 60 000 лет назад. Однако возраст самых ранних археологических памятников на юго-востоке азиатского материка оценивается менее чем в 40 000 лет. Как могли люди быть в Австралии за 20 000 лет до этого — действительно ли они пришли из Юго-Восточной Азии? Разгадка этой головоломки приводит нас обратно в Африку, где мы должны посетить генетический Эдем.

Жаркое из мяса и моллюсков

Африка — самый экваториальный континент на Земле. Она находится между 38° северной и 34° южной широты, и 85 % ее территории расположены между тропиком Рака и тропиком Козерога. Морская вода в Африке редко замерзает, что делает Африку исключением среди всех других континентов. Хотя пустыня Сахара и высокие вулканические горы Восточной Африки негостеприимны для человека, большая часть континента на удивление милостива. В Африке находится крупнейшая в Старом Свете непрерывная полоса тропических лесов, а саванны на востоке и юге континента отличаются огромным разнообразием крупных млекопитающих. Сочетание расположенных в непосредственной близости друг от друга тропических лесов и саванн, опять-таки уникальное для Старого Света, является одной из вероятных причин того, что именно здесь возникли люди. Почти наверняка прямохождение гоминидов было ранней (возникшей возможно более 5 млн лет назад) адаптацией к жизни на лишенных деревьев африканских лугах, где, покинув кроны безопасных лесов, можно было использовать больше ресурсов.

Африка не всегда была в том месте, где она находится сегодня. Из-за движения тектонических плит большую часть промежутка времени между 20 и 200 млн лет назад она провела в миграции вокруг южной части тропического пояса где-то в холодных и умеренных водах палеоокеана, наткнувшись в конце концов на Евразийский континент около 15 млн лет назад. Это произошло именно в то время, когда человекообразные обезьяны стали рассредоточиваться по всему миру в рамках первого «Африканского исхода». Те, кто пошел на восток, превратились в орангутанов и гиббонов — эти виды Эжен Дюбуа склонен был считать нашими предками. Эволюционными потомками оставшихся человекообразных обезьян стали гориллы, шимпанзе и анатомически современные люди (вероятно, 100 000–200 000 тыс. лет назад). С того времени Африка остается в том же географическом положении. Но как и на других континентах, ее климат в последние несколько сотен тысяч лет резко менялся.

Палеоклиматология — это наука, изучающая климат ушедших эпох. 150 000 лет назад Земля находилась в конце периода так называемого Рисского оледенения. Тогда температура была в среднем на 10 °C ниже, чем сегодня, хотя на разных континентах она существенно различалась. Около 130 000 лет назад началось потепление, и тропическая Африка стала получать больше дождей, так как увеличилось количество поступавшей в атмосферу влаги. Но около 120 000 лет назад снова началось постепенное охлаждение, а 70 000 лет назад оно ускорилось. Эта тенденция (с краткосрочными колебаниями) сохранилась и в последующие 50 000 лет, достигнув пика около 20 000 лет назад.

Так как Африка расположена в основном в тропической зоне, ее климат не так сильно зависит от изменения интенсивности солнечного излучения, как в более высоких широтах. Погодные условия Африки во многом определяются количеством осадков, и чередование ярко выраженного влажного и сухого сезонов задают темп жизни всего континента. Знаменитая миграция антилоп гну в Кении и Танзании, например, вызвана наступлением сухого сезона в июне. Но сезоны не всегда были выражены одинаково: в прошлом климат был иногда более влажным, а иногда более сухим, чем сегодня. Эти долгосрочные колебания почти наверняка повлияли на перемещения животных, включая человека.

Недавние исследования работавшего в Мексике американского геофизика Роберта Уолтера показали, что крупномасштабные периоды засухи, случавшиеся на африканском континенте в начале последнего ледникового периода, привели к тому, что люди современного типа отдали предпочтение прибрежной среде обитания. Дело в том, что саванна — место необычное. Она тесно связана с тропическими лесами в климатическом отношении, и эти две зоны меняются местами в зависимости от количества осадков. В целом области тропической Африки, в которых в течение более трех месяцев фактически не бывает дождей — это саванны, а те, в которых этот период меньше трех месяцев — леса. Если сухие периоды длятся существенно дольше, ландшафт превращается в степь, и, в конце концов, при крайне низкой влажности — в пустыню. Хотя все эти климатические зоны представлены и в современной Африке, их протяженность в прошлом менялась. Исследования Уолтера свидетельствуют о том, что когда Африка начала высыхать, саванны Восточной Африки сменились степями и пустынями, за исключением узкой зоны вблизи побережья. Именно в этой прибрежной зоне саванн собрались древние люди, использовавшие в пищу как дары моря, так и обитавших рядом наземных животных.

Хотя универсальность этой теории сомнительна, и это, возможно, лишь незначительный эпизод в эволюции человека, ясно одно: существуют неопровержимые доказательства того, что древние люди были в состоянии жить за счет моря. Большие холмы, образованные отходами жизнедеятельности, состоящие из раковин устриц и других съедобных моллюсков, были найдены в Эритрее, в восточной части Африканского Рога, и их возраст составляет около 125 000 лет. Там же были найдены каменные орудия труда. Это свидетельствует о том, что в этом регионе люди жили и использовали прибрежные ресурсы. Наличие останков убитых носорогов, слонов и других крупных млекопитающих вызывает в воображении доисторический пир с огромными блюдами жаркого из моллюсков и мяса наподобие того, что подаются в американских ресторанах и сегодня. Похоже, что наши далекие предки уже в те, казалось бы, трудные времена знали толк в еде.

В результате проведенного Уолтером исследования выяснилась одна очень интересная деталь: похоже, что существовал обмен между жителями той древней Эритреи и южного побережья Африки, находившимися на расстоянии тысяч километров друг от друга. Это подтверждается сходством орудий труда, найденных в тех местах, и почти одинаковым возрастом этих находок. Похоже, люди сравнительно быстро могли перемещаться на большие расстояния вдоль восточного побережья Африки.

А теперь по поводу большого скачка: если люди могли мигрировать на большие расстояния в пределах континента, используя определенные технологии и ресурсы, почему они не могли перемещаться между континентами? Прибрежный маршрут должен был быть своего рода доисторической магистралью, которая давала высокую степень мобильности, не требующей сложных адаптаций к новой среде обитания, что было бы необходимо для перемещений внутрь континента. Ресурсы, используемые в Эритрее, должны были быть в значительной степени такими же, как и в прибрежной Аравии, или Западной Индии, или Юго-Восточной Азии, либо — внимание — в Австралии. Легкость передвижения вдоль побережья — по этому песчаному шоссе, огибающему континенты — способствовала сравнительно быстрой миграции. Нет ни горных хребтов, ни огромных пустынь, которые надо пересечь, нет необходимости в новых инструментах и другой одежде, и нет резких колебаний в доступности пищи. В целом, прибрежный маршрут кажется намного предпочтительнее, чем путь вглубь континента. Были только два отрезка пути, которые нужно было преодолеть по воде, для чего понадобилась бы лодка. Скорее всего, эти лодки были довольно простыми — несколько связанных между собой бревен, — но у нас нет прямых доказательств этому, так как древесина очень быстро разрушается. Как бы то ни было, но люди преодолели их.

Вполне правдоподобно, что раннее присутствие людей в Австралии, почти сразу же после того, как они покинули Африку, может быть объяснено миграцией вдоль южного побережья Азии. Осталось пристроить два кусочка пазла, а скорее всего — один, но решающий. Если одна из первых волн миграции из Африки проходила прибрежным маршрутом, есть ли указывающий на это генетический маркер? Это зависит от того, как проходила миграция, и что делали переселенцы на протяжении этого пути. Мы могли бы ожидать, что увидим особые генетические маркеры у популяций, живущих вдоль побережья, которые отличали бы их от живущих вдали от берега. Или, возможно, сигналы были перемешаны среди потомков прибрежных жителей и сухопутных мигрантов. Единственный способ выяснить это — изучить популяции, проживающие вдоль этого маршрута, и посмотреть на их генетические особенности. Вторая важная часть доказательства — поиск археологических останков на этом маршруте. Соответствуют ли они такому путешествию?

M&Ms

Как мы видели ранее, митохондриальная ДНК и Y-хромосома указывают на то, что самые древние генетические линии находятся в Африке, а не за ее пределами. Что это значит? Если мы представим себе генетические связи внутри современного разнообразия мтДНК в виде настоящего дерева, скажем, большого дуба, то и его корень, и ствол, и ближайшие к земле ветви находятся у африканцев. Эти ветки выросли первыми, и поэтому они самые старые. Это означает, что дерево начало расти в Африке. Если продолжать двигаться вверх по стволу, начинают появляться ветви, которые уже обнаруживаются у неафриканцев. Они сформировались позднее. Как далеко вверх должны мы продвинуться, чтобы обнаружить неафриканцев? Ответ: довольно высоко. Если дерево начало расти 150 000 лет назад — это возраст корня — то неафриканские ветви расположены гораздо ближе к вершине, и сформированы они были не ранее 60 000 лет назад. Большая часть эволюции человека прошла в Африке, так что понятно, почему именно там существует наибольшее генетическое разнообразие. Большинство ветвей этого дерева обнаружены только у африканцев.

Прелесть этих генетических данных заключается в том, что они дают нам ясную картину постепенного расселения человека из Африки в Евразию и Америку. Разнообразие, которое мы находим во всем мире, разделено на дискретные, хотя и связанные между собой, единицы, характеризующиеся маркерами — потомками древних мутаций. Отмечая эти маркеры на карте мира, можно проследить прошлые миграции в деталях. Отслеживая порядок, в каком появлялись мутации, датируя их появление и учитывая демографические данные (например, исчезновение или увеличение популяций), мы можем получить подробную информацию о том путешествии. И первое свидетельство исходит от одного человека, обладавшего весьма значительной мутацией Y-хромосомы, которая возникла 31 000–79 000 лет назад. Этой мутации дали довольно прозаичное имя M168. Более выразительно носителя этой мутации можно было бы назвать Евразийским Адамом — пра… пра-прадедом каждого из живущих сегодня мужчин-неафриканцев. Путешествие, предпринятое его сыновьями и внуками, определило дальнейший ход человеческой истории.

Может показаться удивительным, что самые отчетливые свидетельства о маршруте, каким следовали из Африки наши предки, дает нам Y-хромосома. Действительно ли мужчины склонны «сеять свое семя», что приводит к широкому распространению региональных генетических сигналов? Как ни странно, нет. И быстрая потеря старых рецептов супа по мужской линии (пример, который мы использовали, чтобы объяснить более позднее появление Адама) означает, что мужчины, живущие в одном регионе, имеют недавнего общего предка, и дают нам отчетливые «отпечатки пальцев» в конкретных географических регионах. Это значит, что Y-хромосома ясно указывает на проделанное древними людьми путешествие. Это в буквальном смысле слова «путешествие мужчины», и Y-хромосома — лучший из имеющихся у нас инструментов, с помощью которого мы можем узнать детали этого путешествия. Но, безусловно, важно изучить и женскую линию человечества, чтобы увидеть, следовала ли она той же схеме — то есть убедиться, что рыба оставалась, так сказать, с велосипедом[19]. Однако именно Y-хромосома отражает историю расселения человечества по планете.

Если мы посмотрим более внимательно на расположение ветвей на митохондриальном дереве, то обнаружим аналогичную картину — все неафриканские митохондриальные ветви сходятся к одной ветке, означая, что наш Адам M168 имел жену Еву. К счастью, эта евразийская Ева жила около 50 000–60 000 лет назад, а значит она и евразийский Адам могли встретиться. Она зовется (и в этот раз) довольно скучно L3, и ее дочери в компании сыновей M168 во время своего путешествия заселили весь мир.

Учитывая распределение в сегодняшней Африке потомков M168 и L3, вполне можно предположить, что они оба жили в Северо-Восточной Африке, в районе современной Эфиопии и Судана. Как и все живущие сегодня люди, M168 имеет общие корни с его африканскими родственниками. Его род представляет собой основную ветвь всей человеческой родословной, включая и ее «терминальные ветви», найденные в ДНК всех сегодняшних евразийцев. И он же соединяет их с африканским корнем нашего вида. В нашей метафоре с деревом каждый маркер, который мы изучаем, это разветвление на дереве — точка, где ствол делится надвое. Если бы у нас не было других маркеров, кроме M168 и L3, наше дерево было бы довольно реденьким и состояло лишь из корня (Адама и Евы) и двух ветвей — одна из них характеризовалась бы маркером M168 или L3 и уходила за пределы Африки, а другая осталась в Африке. К счастью, наше родословное дерево имеет густую крону, которая вычерчивает на карте маршрут нашего путешествия.

Интересно, что и на митохондриальной, и на Y-хромосомной ветви сразу после M168 и L3 есть еще одно ответвление, которое разделило евразийскую ветвь на различающиеся кластеры — на два в случае мтДНК и на три в случае Y-хромосомы[20]. Для Y-хромосомы и мтДНК один их этих кластеров более распространенный, чем остальные — на него приходится около 60 % неафриканских ветвей (или родословных линий) в случае митохондриальной ДНК и более 90 % в случае Y-хромосомы. Другими словами, большинство живущих сегодня неафриканцев имеют мтДНК и Y-хромосомы, которые принадлежат к наиболее многочисленным кластерам. И живут эти люди во всех уголках Земли, весьма удаленных друг от друга, таких как Европа, Индия и Южная Америка. Однако более редкие линии встречаются только в Азии, Австралии и в обеих Америках. К ним относится большинство митохондриальных и Y-хромосомных типов австралийских аборигенов.

Рисунок 3. Генеалогия мтДНК, демонстрирующая расщепление на M и не-M линии за пределами Африки

Наш редкий митохондриальный кластер получил название M — как руководитель спецслужбы M16 в фильмах про Джеймса Бонда. А на языке Библии, Ева родила L3, L3 родила M. Согласно недавним исследованиям Луиса Кинтана-Мурси, каталонского исследователя, работающего в Париже, распределение кластера M свидетельствует о ранней миграции людей из Африки, маршрут которой пролегал вдоль побережья Южной Азии до Юго-Восточной Азии и Австралии. M практически отсутствует в странах Ближнего Востока, совсем не обнаружен в Европе, но составляет более 20 % митохондриальных типов в Индии и около 100 % — в Австралии. Кинтана-Мурси оценил его возраст в 50 000–60 000 лет, и, исходя из его распределения, похоже, что люди, которые принадлежали линии M, никогда не были во внутренних районах Ближнего Востока. Наиболее вероятно, что «люди М» покинули Африку очень рано, неся свой отличительный генетический автограф через юг континента вдоль побережья.

Рисунок 4. Генеалогия Y-хромосомы, показывающая расщепление М168 на линии M130 и не-M130

А как насчет Y-хромосомы? Есть ли мужской аналог нашей митохондриальной линии M? К счастью, да. И опять же в соответствии с библейским стилем, Адам родил M168, M168 родил M130. По-видимому, M130 сопровождал митохондриальную M в ее прибрежном путешествии, и современное распределение его потомков дает нам представление о том, где оно проходило. Подобно митохондриальной линии M, распространение Y-хромосом M130 ограничено Азией и Америкой, но динамика исчезновения этой Y-хромосомной линии сильно отличается от того, что мы видим для ее митохондриального аналога. Потомки M130 практически отсутствуют к западу от Каспийского моря, но составляют значительную долю мужчин, живущих в Австралазии. Частота M130 низка лишь на Индийском субконтиненте — менее 5 %. Но если мы будем двигаться дальше на восток, частота M130 увеличивается: 10 % малазийцев, 15 % аборигенов Новой Гвинеи и 60 % австралийских аборигенов-мужчин ведут свою родословную непосредственно от M130. Издевательски высокая частота M130 обнаружена в Северо-Восточной Азии, в частности в Монголии и Восточной Сибири, что свидетельствует о существовании более поздней миграции, с которой мы еще встретимся в главе 7. Однако применительно к нашей австралийской истории M130 дает нам ясное указание на прибрежную миграцию из Африки.

На мысль о прямой связи между Африкой и Австралазией наводит и еще одно свидетельство — тип внешности. Темная кожа австралийцев напоминает цвет кожи африканцев, и это требует объяснения. Большинство людей, живущих в Юго-Восточной Азии сегодня, можно классифицировать как монголоидов, что подразумевает общую историю с людьми, живущими на севере Китая и в Сибири. Однако на территории всей Юго-Восточной Азии проживают изолированные популяции так называемых негрито (негритосов), которые очень напоминают африканцев. Наиболее ярких их представителей можно найти на Андаманских островах, которые находятся под юрисдикцией Индии, но расположены в 400 км от западного побережья Таиланда. Крупнейшие племена, такие как онге и джарава, имеют много особенностей, которые связывают их с африканскими бушменами и пигмеями, в том числе низкий рост, темную кожу, туго завитые волосы и эпикантную складку. Другие группы негрито, такие как семанги в Малайзии и аэта на Филиппинах, в значительной степени смешались с монголоидными группами и имеют более «азиатскую» внешность. Вероятно, благодаря островному образу жизни андаманцы избежали смешивания, которое наблюдается на материке. Поэтому считается, что они представляют собой остатки домонголоидного населения Юго-Восточной Азии — «живых ископаемых», если хотите. Многие антропологи, в частности, Питер Беллвуд из Австралийского национального университета, предполагают, что более 6000 лет назад население Юго-Восточной Азии в основном состояло из групп охотников-собирателей, очень похожих на современных негрито. Миграции с северо-востока Азии, происходившие в течение последних нескольких тысячелетий, стерли свидетельства об этих первых жителях Юго-Восточной Азии, за исключением небольших племен, проживающих в глубине джунглей или — как в случае андаманцев — на отдаленных островах.

Таким образом, и Y-хромосома, и мтДНК свидетельствуют о том, что из Африки до Юго-Восточной Азии, а далее до Австралии люди добрались прибрежным маршрутом. Если принять за ориентир генетические данные, люди современного типа проделали этот путь примерно в то же самое время, на какое указывают древнейшие археологические свидетельства заселения людьми Австралии. ДНК дала нам представление о путешествии, которое почти наверняка проходило прибрежным маршрутом через Индию. Но сохранились ли археологические следы этого путешествия?

Заплыв на Цейлон

Это возвращает нас к вопросу о датировке, особенно применительно к австралийским находкам. Не найдено ни одного доказательства существования в Австралии других гоминидов, кроме Homo sapiens. Homo erectus не смог пересечь просторы открытого океана, которые отделяли его от Юго-Восточной Азии, хотя он жил всего в нескольких сотнях километров от острова Ява. И так как Homo sapiens является единственным гоминидным видом, найденным в Австралии, любое свидетельство человеческого пребывания бросилось бы в глаза. Каменные орудия, найденные в Арнем-Ленде, могли появиться только из одного источника — от нас. И если радиометрические данные говорят, что эти каменные орудия существовали в Австралии 50 000–60 000 лет назад[21], в то время как генетические данные свидетельствуют о том, что наши предки в это время были еще в Африке, то это означает, что люди современного типа должны были использовать маршрут, обеспечивающий исключительно быстрое передвижение. И прибрежное скоростное шоссе представляется наиболее подходящим вариантом.

Однако, как мы видели, вдоль маршрута, которым следовали эти береговые жители, проживали и другие гоминиды. Они тоже делали каменные орудия труда, которые были найдены по всей Евразии. Самой восточной границей распространения Homo erectus была Ява, и вполне возможно, что представители этого вида 40 000–50 000 лет назад еще жили там, и «прибрежные» мигранты могли столкнуться с ними во время перехода через Индонезийский архипелаг. Однако ясно, что Homo erectus должен был начать вымирать почти сразу же после прибытия современных людей, если не раньше. Неясно только, мы ли явились тому причиной — был ли это геноцид, который мы рассмотрим более подробно позже, когда дойдем до Европы.

Подобно тому, как вымершие гоминиды могут быть идентифицированы по размеру и форме их костей, так и орудия труда и другие артефакты могут быть классифицированы в соответствии со способом их изготовления. Я хотел бы провести параллель с тем, как в XX веке эволюционировал символ американской культуры — бутылка кока-колы. В течение первых семидесяти лет бутылка представляла собой 8-унциевую стеклянную скульптуру характерной изогнутой формы, что вызывает воспоминания о киосках с газированной водой и ресторанах для автомобилистов 1950-х годов. В 1970-е году в супермаркетах появилась большая по размеру и более легкая пластиковая бутылка, но она еще имела форму песочных часов как воспоминание об ушедшей в прошлое версии. Однако к 1980-м годам изогнутые бутылки уступили место стандартизированным — пластиковая бутылка сглаженного силуэта используется в настоящее время всеми производителями напитков. Существует незначительные вариации размеров — 2-литровые гиганты широко распространены в Великобритании и Америке, в то время как континентальная Европа предпочитает чуть более элегантную 1,5-литровую бутылку — но новый стиль стал универсальным.

Такое постепенное развитие формы до универсальной наблюдается для всех приспособлений, сделанных человеком, от молотков и ножей до огнестрельного оружия и кастрюль. Все со временем меняется, и наиболее эффективная форма находит более широкое применение. Она быстро поглощает конкурирующие версии, и в конечном итоге уже трудно вспомнить, как тот или иной предмет выглядел раньше. Еще до нынешней эпохи глобализации в мире были свои killer apps[22], преобладающие надо всем. Применительно к периоду, о котором мы говорим, 50 000–60 000 лет назад, им стал культурный феномен, известный как поздний каменный век, или, более научно, верхний палеолит. Инструменты верхнего палеолита радикально отличаются от предшествующих и являются очевидным доказательством существования в то время анатомически современных людей, чего не скажешь о Homo erectus или неандертальцах, которые остались в ловушке среднего палеолита.

Детали перехода от среднего к верхнему палеолиту будут рассмотрены в следующей главе, но для истории наших австралийских прибрежных жителей достаточно сказать, что орудия труда верхнего палеолита ознаменовали начало миграции человека современного типа во все географические регионы. И именно в связи с этим Индия кажется необычной — там найдено очень мало свидетельств эпохи верхнего палеолита. И вообще налицо явная нехватка человеческих ископаемых останков, относящихся к периоду перехода от среднего к верхнему палеолиту, но зато найдено множество орудий труда, относящихся к более ранним эпохам. Верхний палеолит не дает красноречивых свидетельств вплоть до своего конца, да и те появляются в неожиданном месте.

Пещера Фа-Хиен на Шри-Ланке дает нам древнейшие на Индийском субконтиненте свидетельства эпохи верхнего палеолита. Вот только проблема заключается в их датировке — возраст древнейших артефактов составляет не более 31 000 лет. Найденный в соседней пещере Батадомба-Лена древнейший костный материал анатомически современных людей также датируется примерно 30 000 лет до нашей эры. Сопоставление возраста и локализации этих находок дает нам две подсказки для поиска следов прибрежной миграции. Во-первых, находки в пещерах Шри-Ланки позволяют предполагать, что первые люди современного типа прибыли в Индию с юга, а не более очевидным наземным маршрутом с севера. Это означает, что они жили на побережье, что согласуется с теорией древнейшей прибрежной миграции.

Вторая подсказка, связанная с возрастом находок, состоит в том, что люди из Батадомбы не могли быть предками австралийцев, так как они жили фактически более чем на 20 000 лет позднее ранних свидетельств о человеческих поселениях в Арнем-Ленде. Это еще одна загвоздка. Может оказаться так, что археологические слои, расположенные ниже тех, что уже были раскопаны, дадут доказательства более раннего присутствия анатомически современных людей, но пока что кажется, что Батадомба появилась слишком поздно для того, чтобы помочь нам в нашем путешествии. В самом деле, все находки, обнаруженные вдоль всего нашего прибрежного маршрута в страну Оз[23], имеют более позднее происхождение. В Таиланде, например, в пещере Ланг Ронгриен найдены свидетельства пребывания современного человека около 37 000 лет назад — но не раньше. По мере нашего приближения к «месту преступления» находки становятся старше — каменные орудия труда, найденные в Бобонгара (полуостров Хуон, расположенный на востоке Новой Гвинеи) в слоях эпохи верхнего палеолита, датируются 40 000 лет до нашей эры. Это мог быть последний шаг к нашему месту назначения, но до сих пор не найдено ни одного артефакта, чей возраст приближался бы к возрасту австралийских находок в 50 000–60 000 лет. Таким образом, археология, похоже, нас подвела. Где же доказательства нашего прибрежного маршрута?

К сожалению, этого мы не знаем. Но у нас есть правдоподобная гипотеза. Поскольку сегодня почти все археологические раскопки проводятся на земле, мы, вероятно, пропустили артефакты, которые скрыты под водой. «Чепуха, Атлантида — безусловно миф!» — можете сказать вы. Что ж! — И да, и нет. Хотя доказательства исчезновения целой цивилизации на дне моря в результате катастрофы скудны, очевидно лишь то, что уровень моря в течение последних 100 000 лет действительно существенно колебался, пусть и постепенно. Уровень моря 50 000 лет назад был примерно на 100 м ниже, чем сейчас, так как большое количество влаги задерживалась разрастающимся ледяным покровом северного полушария. Это может показаться не столь существенным, но помните, что нас интересует не глубина моря, а протяженность суши, на которую влияли эти флуктуации. Поскольку береговая линия материков имеет, как правило, незначительный уклон, разница в 100 м может привести к огромным различиям в площади прибрежной суши. Например, такая величина понижения уровня моря может обнажить 200 км суши на западном побережье Индии. Шри-Ланка и Индия могли быть соединены между собой полосой суши, Персидский и Тайский заливы могли быть плодородными дельтами рек, а Австралия и Новая Гвинея могли быть двумя возвышающимися оконечностями единого массива суши. В итоге 50 000 лет назад наш прибрежный маршрут мог быть совершенно иным.

Сегодняшний подъем уровня моря означает, что если наши прибрежные путешественники жили за счет даров моря, то места, которые они выбрали для проживания, сегодня могут быть под водой. Исследования Y-хромосомы народов Евразии свидетельствуют о том, что наш прибрежный маркер M130 характерен преимущественно для южной и восточной частей материка. Более того, Y-хромосомы с маркером M130 на юге оказались старше, чем на севере, что говорит о том, что миграция началась в тропиках. Эти результаты вкупе с отсутствием археологических данных о пребывании там людей современного типа ранее чем 40 000 лет назад, говорят о том, что древние «прибрежные» мигранты не уходили далеко от моря. Похоже, что приспособившись к прибрежному образу жизни, они не делали существенных вылазок вглубь материка с целью обосноваться там. Зная это, при поиске первых индийцев археологам, похоже, целесообразно запастись аквалангами, а не пробковыми шлемами. Вероятно, на Индийском субконтиненте древнейшие орудия труда эпохи верхнего палеолита будут найдены под тысячелетним слоем песка и в коралловых зарослях.

Австралийский Арарат?

Лаура, небольшой город, расположенный в 300 км к северо-западу от Кэрнс, в штате Квинсленд, известен по двум причинам. Когда-то он был центром золотодобычи Кейп-Йорка, и в этом качестве воплощал брутальность европейских поселений. Однако для аборигенов Австралии гораздо важнее то, что это город фестиваля искусства и культуры, который проходит раз в два года на большом поле в пригороде Лауры. Может показаться несколько неожиданным, что этот большой международный фестиваль проводится в месте, в котором до недавнего времени не было даже асфальтированной дороги, соединяющей его с остальным миром — и с таким наследием колониальной эксплуатации. Однако Лаура была выбрана потому, что расположена возле нескольких священных для аборигенов мест — окружающих город скал, украшенных детальными художественными рисунками. Они охраняются духами-квинканами, такими как Тимара и Имджим, которые действуют как своего рода коллективное сознание. Тимара более демонический из них, он способствует сохранению рода, в то время как Имджим, которого изображают с луковицеобразным пенисом — скорее более проказливый и любит пошутить.

Квинканы с их древней историей демонстрируют, насколько привязаны аборигены Австралии к земле, на которой живут. Их «тропы песен» рассказывают о странствиях на заре человеческого существования. Как и многие коренные народы во всем мире, аборигены Австралии считают, что они жили на своей земле всегда. Они ссылаются на постоянно меняющуюся оценку времени заселения людьми Австралии, которая за последние полвека выросла от нескольких тысяч лет (по оценке начала 1960-х годов) до 60 000 лет (по современным данным). Применение к австралийской предыстории новых методов датировки — каждый из которых имеет свою погрешность — продлило время заселения этих территорий человеком. Как мы узнаем далее, заселение человеком Европы началось не ранее, чем 40 000 лет назад. Это означает, что австралийцы, безусловно, имеют гораздо более древние связи со своей родиной, чем европейцы, которые колонизировали их континент в последние 200 лет.

Однако генетические данные ясно указывают на наличие у австралийцев (как и у всех остальных живущих сегодня людей) африканских предков. И австралийцы могут это объяснить. Грег Сингх, художник-абориген, живущий в Кэрнсе, предполагает, что заселение мира началось из Австралии, что объясняет генетическую связь между страной Оз и Африкой. Он утверждает, что использование для переоценки генетических данных метода термолюминесценции, пришедшего на смену радиоуглеродному датированию, даст основание считать именно Австралию центром мировой генетической предыстории. Очевидно, что это не так — наш вид однозначно возник в Африке, — но мы могли бы спросить, действительно ли путь, ведущий в Австралию, очерчивает ту территорию за пределами Африки, которая была первой заселена человеком и стала своего рода доисторическим Араратом. Был ли прибрежный маршрут важным подготовительным этапом заселения людьми остального мира? Если все началось в Африке, могли ли Австралия или Южная Азия быть главным путем, по которому проходило наше путешествие? Чтобы найти ответ на этот вопрос, нам придется вернуться в Африку для поиска другой основной линии человеческого генетического разнообразия.

5

Прыжки и скачки

Язык — одежда мыслей.

Сэмюэл Джонсон, «Жизнеописания английских поэтов»

Моя Y-хромосома характеризуется маркером, известным как M173. Это значит, что в какой-то момент прошлого у некого мужчины в определенном участке нуклеотидной последовательности его Y-хромосомы произошла замена А на Ц. Как и маркер, этого мужчину можно назвать M173. Все его сыновья были носителями этого маркера, что однозначно характеризует их как потомков этого мужчины. Они в свою очередь передали его своим сыновьям, и со временем частота встречаемости этого маркера увеличилась. Сегодня маркер M173 очень распространен в Западной Европе, откуда родом мой предок по мужской линии. В южной Англии свыше 70 % мужчин имеет его, и это свидетельствует о том, что все мы в недавнем прошлом имели одного и того же предка. Но это не единственный имеющийся у меня маркер. Поискав еще, я обнаружу дополнительные полиморфизмы с такими названиями, как М9 и М89, каждый из которых содержит уникальные изменения в других участках последовательности моей Y-хромосомы. А еще у меня есть маркер M168, что свидетельствует о том, что мои предки (как и предки любого другого евразийца) жили в Африке около 50 000 лет назад. Эти маркеры позволяют мне отследить маршрут путешествия, совершенного моими предками на Британские острова в течение последних 50 000 лет, и прояснить некоторые интереснейшие взаимосвязи между людьми, живущими в разных уголках Земли. Конечно, то же самое можно проделать для любого живущего сегодня мужчины. Это немного похоже на реконструкцию рецепта рыбного супа буйабес, переданного мне моими родителями, и отслеживание изменений, сделанных предыдущими поколениями в первоначальном рецепте — африканском супе.

Карта 2. Северо-Восточная Африка и Ближний Восток

В предыдущей главе мы видели, что один из маркеров — M130 — характеризует большинство мужчин, живущих в Австралии. Его след ведет в Африку, и он с моей Y-хромосомой имеем общего предка в лице M168 — нашего евразийского Адама. Ограниченное распространение маркера M130 отражает прибрежный маршрут его путешествия из Африки, проходивший вдоль юга континента и оставивший на своем пути эти дразнящие следы. Но шли ли тем же маршрутом мужчины, несущие М89, следующий маркер моей родословной? И действительно ли путешествие в Евразию началось 50 000 лет назад на юге азиатского побережья?

Прежде чем мы сможем ответить на этот вопрос и приступить к анализу евразийских рецептов супа, берущих начало от М89 (предка большинства неафриканских линий Y-хромосомы), мы должны ответить на другой жизненно важный вопрос. Если люди современного типа жили в Африке 150 000 лет назад, о чем свидетельствуют все археологические данные, то почему они так долго ждали, прежде чем уйти оттуда?

Гимнастика для ума

В восточноафриканской саванне садится солнце, и начинает заметно холодать. Вы дрожите от холода, утешаясь тем, что вам и вашим товарищам по охоте удалось убить хромую газель. Сегодня вечером племя хорошо поест. Когда вы вернетесь в лагерь, каждый возьмет простой режущий инструмент, сделанный из камня — острый на одном конце и тупой на другом, — чтобы разделать тушу животного. Инструмент, который антропологи сегодня назвали бы мустьерским (относящимся к эпохе среднего палеолита), простой, но эффективный. Вы быстро удаляете сухожилия и кости, и вскоре отдыхаете, сидя у костра и наблюдая, как на огне варится мясо. Поодаль воет гиена, и впервые за многие часы вы можете отвлечься и подумать о чем-то другом.

Возвращаясь мыслями к сегодняшней охоте, вы рады, что вам снова повезло — стада животных, похоже, редеют. Конечно, вы не знаете об этом, но африканский климат становится засушливее, и ресурсов, необходимых для того, чтобы прокормить стада животных, не так много, как когда-то. После обеда ваша супруга приносит вам вашего сына. Хотя он сильный, здоровый ребенок, он беспокоит вас, потому что кажется вам не таким, как другие дети. Во-первых, он уже научился говорить — и это в двухлетнем возрасте, — в то время как другие дети не говорят, по крайней мере, лет до трех. Кроме того, он, похоже, умеет уже делать гораздо больше, чем другие дети племени, и любит играть с мелкими камешками, разбросанными по всему лагерю. Он кажется гораздо более эмоциональным, чем другие дети, и часто впадает в ярость, пугая этим других членов племени. Но самое странное то, что он изображает на земле тех животных, которых вы приносите в лагерь с охоты. Вы считаете это особенно пугающим, и, обнаружив рисунки, немедленно стираете их. Но все же соплеменники замечают их и начинают шептаться по поводу необычного поведения вашего сына.

Время идет. По мере взросления сына вы учите его охотиться и делать простые орудия труда, но его знания вскоре превосходят ваши. Он, похоже, обладает магическими способностями предвидеть действия животных, и это делает его популярным среди соплеменников, несмотря на его странное поведение. В раннем возрасте — около пятнадцати лет — он становится признанным вождем вашего небольшого племени. Под его руководством оно хорошо питается и процветает. Ваш сын — уже отец многочисленных детей, и похоже, они тоже гораздо умнее остальных детей племени. Уже через несколько поколений все члены племени ведут свое происхождение от него. Он становится «тотемным предком» группы — отцом-основателем, — и все его потомки по определению являются членами этой группы. Племена, которые не освоили таинственные знания о поведении животных и навыки изготовления орудий труда, давшие вашему племени преимущества на охоте, или уходят, или прекращают существование под натиском более умных соперников. Захватчики забирают их женщин в свое племя, а мужчин, как правило, убивают или прогоняют. Вскоре племя становится слишком многочисленным, чтобы жить на одной небольшой территории, и из-за возникающих споров на почве доступа к еде некоторые из молодых людей, взяв с собой жен, отправляются на поиски новой территории. В течение последующих нескольких тысяч лет этот процесс повторяется много-много раз, так что фактически каждый мужчина этого региона ведет свою родословную от того первого умного ребенка.

То, что я описал, могло происходить 60 000–70 000 лет назад в Африке как единичное случайное явление, изменившее ход эволюции человека. Как и многие другие исторические события, это произошло потому, что нужный человек оказался в нужное время в нужном месте — случайное совпадение этих трех условий дало толчок коренным переменам. Но так ли это происходило на самом деле?

Этого мы не знаем. Антропологический термин «большой скачок» был заимствован Джаредом Даймондом из плана, разработанного Мао Цзэдуном в 1950-х годах для индустриализации Китая. Он используется для описания радикальных изменений в технологии, произошедших в начале верхнего палеолита, около 50 000–70 000 лет назад. Эти killer applications, как мы называли их в предыдущей главе, ознаменовали радикальный отход от прежнего образа жизни и заслуживают пояснения. Что послужило причиной столь существенного изменения человеческого поведения?

Ричард Клейн, один из самых убежденных сторонников теории «большого скачка», ссылается на три значительных изменения, которые согласно археологическим данным произошли в то время. Во-первых, орудия труда стали гораздо более разнообразными, а это способствовало более эффективному использованию камня и других материалов. Во-вторых, впервые появляется искусство, что предполагает скачок в концептуальном мышлении. И, наконец, примерно в это время люди начинают гораздо продуктивнее обращаться с пищевыми ресурсами. В совокупности эти данные говорят о значительных изменениях в поведении человека. И Клейн указывает на нашу ДНК как на их причину.

Он утверждает, что в начале верхнего палеолита подобные изменения могли произойти лишь в том случае, если бы мы начали более эффективно общаться друг с другом. На основании этого Клейн делает вывод, что начало верхнего палеолита ознаменовалось возникновением современного языка с его богатым синтаксисом и множеством способов выразить себя. Как полагает большинство антропологов, этот расцвет языковых навыков был важнейшим условием для дальнейшего социального развития. Усложнение социальных связей почти наверняка стало толчком, обусловившим изменения в поведении человека верхнего палеолита. И это, как считает Клейн, произошло благодаря запущенным генами трансформациям в способе получения сигналов нашим мозгом.

Мы можем получить некоторое представление о том, как, возможно, происходили эти изменения, наблюдая за современными детьми. Швейцарский психолог Жан Пиаже, живший в середине XX века, разработал детальную схему нормального развития ребенка. Она включает в себя постепенный переход от распознавания объекта к более сложному пониманию, каким образом объекты связаны друг с другом. На ранних стадиях развития основное внимание ребенка сосредоточено на организации реальных объектов (например, бутылочки, погремушки или папиного лица) во все более сложные системы благодаря поведенческой адаптации (когда я вижу лицо папы, я обычно получаю бутылочку, а иногда и погремушку). Это звучит сложно, но это, похоже, объясняет тот путь проб и ошибок, каким дети учатся общаться с миром. Это также обеспечивает основу для приобретения языковых навыков, самого уникального человеческого свойства.

Сначала речь детей представляет собой лепет — случайные звуки, которые срываются с языка. Фаза лепета в течение примерно двенадцати месяцев уступает место настоящим словам. Многие психологи и лингвисты считают, что первые детские слова, такие как «мама» и «папа», выучить легче всего, и это каким-то образом генетически запрограммировано в анатомии человеческого речевого аппарата. Они встречаются почти во всех языках, и это означает, что в таком объяснении может быть доля правды. Однако американский лингвист Меррит Рулен утверждает, что универсальность этих слов скорее следствие общего происхождения всех человеческих языков — след того первоначального языка, на котором говорили десятки тысяч лет назад, чем анатомически запрограммированный побочный результат. Вполне вероятно, что оба фактора сыграли свою роль и эти звуки использовались в первом человеческом языке, будучи самыми простыми звуковыми комбинациями, производимыми нашим речевым аппаратом.

Фаза лепета и отдельных слов продолжается еще год, при этом происходит значительное увеличение словарного запаса ребенка. Во время этого процесса начинают появляться первые предложения, состоящие из двух слов, когда ребенок соединяет разные слова, чтобы сформировать предложение с новым смыслом. Мою старшую дочь зовут Марго, и на этом этапе она начала говорить такие вещи, как «Марго целовать» и «Мама держать». Затем, в возрасте около двух лет, произошел огромный скачок в ее речи. Именно в этом возрасте большинство детей начинает собирать по три слова в одном предложении — «Марго целовать папу», а не просто «Марго целовать» или «Целовать папу», образуя структуру субъект-глагол-объект (СГО), или синтаксис, который характеризует английский и большинство других языков. Структура СОГ («Марго папу целовать») используется в нескольких языках (в том числе японском, корейском и тибетском), в то время как структуры ГСО и ГОС используются примерно в 15 процентах всех языков (например, валлийский использует первый вариант, малагасийский — последний). Самая редкая структура, ОСГ, возможно, хорошо известная по фильму «Империя наносит ответный удар» как язык Йода, мастера джедаев: «Больной я стал» и тому подобное, используется только в небольшом количестве языков бразильской Амазонии. Главное, что мы почерпнули из этого синтаксического разнообразия: порядок слов играет решающую роль в нашем понимании предложения. Если «собака кусает человека» — дело житейское, то если «человек кусает собаку» — это достойно освещения в прессе.

Так, усложнение языка в двухлетнем возрасте является результатом владения синтаксисом, и с этого времени начинается нескончаемый поток все более сложных предложений. Однако большой скачок вперед в понимании предполагает переход через синтаксический барьер — без владения синтаксисом этого никогда не произойдет. Это то, что мы видим при обучении шимпанзе американскому языку жестов. Например, бонобо по имени Канзи, как полуторагодовалый ребенок, был в состоянии создать и понять много предложений, состоящих из двух слов, но не смог освоить сложный синтаксис речи двухлетнего ребенка. Причина значительной разницы в общении людей по сравнению с человекообразными обезьянами заключается в структурах головного мозга, позволяющих понимать синтаксис и таким образом передавать сложные сообщения.

Чтобы понять, как это происходит, попробуем провести мысленный эксперимент. Представьте, что после кораблекрушения вас выбросило на отдаленный остров, и вы оказались в племени людей, говорящих на непонятном для вас языке. Ничто в этом языке не имеет для вас смысла, нет ничего общего с вашим родным языком. Ваша цель — узнать, где вы находитесь и как вернуться домой. Как бы вы это сделали? Вполне вероятно, что сначала вы попытались бы общаться, используя навыки, которые приобрели, будучи ребенком — методом «проб и ошибок», сосредоточиваясь на существительных и глаголах по отдельности. Указывая на дерево, вы вопросительно поднимаете брови, полагаясь на фактическую универсальность человеческой мимики (которая сама может быть эволюционным пережитком времени, предшествовавшего развитию сложной речи). Вскоре вы узнаете достаточно слов, чтобы составить основные предложения — «Я пить», или «Есть сейчас». Окончательный скачок произойдет, когда вы начнете строить сложные предложения, которые передают существенно больше информации, чем одно существительное или один глагол. Вы поздравляете себя с освоением речи двухлетнего ребенка, когда, наконец, сумеете сказать: «Сейчас я еду домой». В этот момент есть шанс, что местные жители закричат: «Эврика!» — и отведут на другую сторону острова, на взлетно-посадочную полосу, где вы можете успеть на самолет домой.

Этот воображаемый сценарий кораблекрушения демонстрирует пользу синтаксиса для человеческого общения и дает нам подходящую гипотезу, объясняющую, почему был возможен такой огромной скачок вперед у наших древних предков. Но он не может объяснить, что могло быть тому причиной. Если интеллектуальная пропасть между человеком и обезьяной преодолевается синтаксическим мостом, то возникает вопрос, почему он появился у наших предков, а не у предков шимпанзе и горилл. Здесь мы снова получим некоторую помощь из исследований поведения приматов. Согласно Сью Сэвидж-Рамбо, одна из причин, помешавшая шимпанзе развить сложный синтаксис — ограниченная кратковременная память. Чтобы понять смысл сложного предложения, вы должны помнить его начало к тому моменту, как дойдете до его конца, с тем, чтобы соединить их воедино. Это нетрудно, быть может, для предложения «человек кусает собаку», но немного труднее для сложных конструкций прошедшего времени на немецком языке, где смысловой глагол появляется только в конце предложения! Ограниченность краткосрочной памяти может быть причиной минимальных языковых навыков шимпанзе.

Причина, почему наши родственники-обезьяны не развили сопоставимую с нашей кратковременную память, может иметь отношение к их образу жизни. Все наши обезьяньи родственники живут в лесах, и по крайней мере частично на деревьях. Наши же предки, по всей видимости, отказались от жизни на деревьях несколько миллионов лет назад. Австралопитеки имели вертикальную осанку, что было эволюционно полезным приобретением только в местности, на которой не растут деревья. Структура африканской экосистемы с ее обширной саванной, расположенной в непосредственной близости от леса, является на самом деле идеальной средой обитания для приматов, осуществляющих переход с древесного на наземный образ жизни. И именно этот прыжок с деревьев изменил эволюционную траекторию движения, что в конечном счете привело к синтаксису и современному языку.

Теперь большинство антропологов признают, что ранние гоминиды ходили на задних конечностях прежде, чем развили высшие умственные способности. Как в случае обнаруженного Раймондом Дартом «младенца Тунг», размер головного мозга самых древних человеческих предков был сопоставим с мозгом обезьян, но они уже имели изменения в скелете, указывающие на прямохождение. В безлесной местности прямохождение давало несколько преимуществ: позволяло улучшить обзор местности, способствовало эффективному передвижению по суше и высвобождению рук для использования орудий труда. Ни одно из них не могло бы иметь большого значения, если вы перемещаетесь в основном в лесу с ветки на ветку. Как говорится, необходимость — мать изобретательности, и это верно в отношении эволюции. Но что же в первую очередь привело нас в луга?

Периодически африканские леса сильно страдали от климатических изменений: из-за малого количества осадков за последние 10 млн лет их площадь существенно сокращалась несколько раз. Один особенно сухой период, имевший место 5–6 млн лет назад, привел фактически к исчезновению Средиземного моря, что сильно ударило по африканскому климату. Во время этой продолжительной засухи некоторые из обитавших на деревьях обезьян могли переместиться к кромке леса, чтобы воспользоваться дарами лугов. Но так как обитающие в лесах обезьяны являются собирателями (шимпанзе иногда убивают и едят обезьян, но их рацион состоит в основном из фруктов и насекомых), те, кто перешел к жизни в саванне, должны были стать охотниками, потому что крупным приматам довольно сложно жить в саванне исключительно за счет собирательства — растения и насекомые просто не обеспечат их достаточным количеством пищи. Калорийную, богатую белком диету составляют лишь животные, особенно млекопитающие. Поэтому нужно было охотиться на живущих в лугах млекопитающих, избегая при этом внимания других живущих рядом плотоядных животных, что, по-видимому, и способствовало развитию человеческого мозга.

Если представить жизнь как игру в шахматы, то причины и следствия эволюции мозга приобретают немного больше смысла. В хорошие времена, когда окружающая среда постоянна, игра может быть довольно простой, приводящей к мату, возможно, уже в начале игры. Если вы голодны, вы находите кусочек фрукта или используете травинку, чтобы извлечь термитов из их укрытий. Все просто. Жизнь в лесу протекает таким образом изо дня в день. Причина, почему при уничтожении лесов вымирает так много видов, заключается в том, что они просто не в состоянии справиться с новыми условиям — они слишком хорошо приспособлены к своей прежней среде обитания. Орангутаны великолепно приспособлены к жизни в тропическом лесу Юго-Восточной Азии, но они плохо приживаются в лугах, образующихся вследствие подсечно-огневого земледелия. Когда наступают трудные времена и окружающая среда меняется, вы должны просчитывать свои ходы заранее, и игра в шахматы становится более сложным занятием. Таким образом, люди процветают именно потому, что мы как вид родились в условиях меняющейся окружающей среды. В каком-то смысле мы биологически адаптированы к адаптации. В то время как для других животных характерна сложная морфологическая адаптация, у нас есть только наш разум, и наша адаптация проходит в форме изменений в поведении.

Один из результатов обладания высоко адаптивным разумом — развитие культуры. Возможно, начав с развития технологии ведения совместной охоты, опирающейся на сообразительность и социальное взаимодействие, человеческая культура вышла за утилитарные пределы, включив в себя искусство, науку, язык и все другие атрибуты «человеческой» жизни. Хотя мы и не являемся первыми гоминидами, проявившими необычную культурную адаптацию, мы — единственные, кто довел ее до такого совершенства. Существуют, например, доказательства, что у неандертальцев существовал групповой уход за больными. А найденное в расположенной в современном Узбекистане пещере Тешик-Таш ритуальное захоронение неандертальского ребенка в окружении козьих рогов свидетельствует о более глубоком осмыслении ими своего места в мире. Именно культура характеризует Homo sapiens и делает нас тем, кто мы есть. Не будь первых проблесков культуры, наши гоминидные предки никогда бы не отважились выйти за пределы африканского леса в саванну. И, не имея этого козыря, мы никогда бы не пережили того, с чем столкнулись при переселении из Африки в Евразию, произошедшем около 50 000 лет назад.

Бактериальный суп

Когда одну бактерию помещают в богатый питательными веществами бульон и позволяют делиться сначала на две бактерии, потом на четыре, потом на восемь и так далее, происходит интересная вещь. Как мы видели ранее, всякий раз, когда ДНК воспроизводится — во время размножения — возникают случайные ошибки, называемые мутациями. Это те самые изменения в рецепте супа, которые происходят естественным образом при передачи его следующему поколению. Такая же картина наблюдается при делении бактерий. Таким образом, в нашем быстро заселяемом бактериями бульоне мы начинаем обнаруживать уникальные генетические линии, образующиеся в результате небольших изменений в их геномах. Если мы исследуем последовательности ДНК бактериальной популяции через несколько поколений, мы едва ли увидим различия между ними. Но если подождем несколько сотен поколений (для бактерий это всего лишь пара дней), то увидим огромное количество вариаций. Как и в случае эволюции белка в понимании Цукеркандля и Полинга, чем дольше растет популяция, тем больше мы видим изменений. Проще говоря, генетических различий больше между двумя бактериями, случайно отобранными из более старой популяции, чем между бактериями из более молодой популяции.

Эксперимент, который мы только что провели с нашим бактериальным супом, показал, что происходит в любой экспоненциально растущей популяции, где потомство удваивается в каждом поколении. Совершенно очевидно, что популяция быстро увеличивается в размерах — если бы мы действительно позволили бактериям беспрепятственно делиться в течение нескольких дней, они бы заполонили всю нашу планету. Однако гораздо важнее для нашей истории причина такого бурного роста популяции. А заключается она в том, что в популяции каждый индивидуум оставляет потомство. Никто не проигрывает в эволюционной лотерее — у каждой бактерии есть дети, у всех ее детей есть дети, и так далее. Это оказывает интересный эффект на генетическую структуру популяции.

Как мы теперь знаем, ответ на вопрос, сколько в среднем генетических различий между бактериями, составляющими растущую популяцию, зависит от того, как долго популяция росла. В действительности существует распределение различий между отдельными бактериями, отображаемое колоколообразной кривой Гаусса, которой нас мучили в школе на уроках математики. Среднее значение этого распределения (среднее количество различий между индивидуумами в образце) зависит от времени, в течение которого растет популяция. Если мы представим себе кривую как волну, движущуюся по мере накопления различий слева направо, то чем правее (другими словами, чем дальше от нуля), тем больше в популяции накопилось мутаций. И как при сравнении последовательностей гемоглобина лошади и гориллы, скорость, с которой волна движется слева направо, предсказуема, потому что скорость, с которой случаются мутации — постоянна, наши молекулярные часы отсчитывают время в А (а также в Ц, Г и Т). Благодаря этому мы можем вычислить время экспоненциального роста популяции, измеряя среднее значение распределения — середину волны. «Хорошо, — скажете вы, — это может быть интересно в качестве лабораторного упражнения университетского курса генетики, но совсем не относится к предмету нашего обсуждения… если, конечно, мы не увидим такую же модель и для других организмов».

Генри Харпендинг, антрополог из Пенсильванского университета, провел со своими коллегами анализ распределения генетических различий между последовательностями человеческой митохондриальной ДНК и обнаружил поразительную закономерность. Во-первых, распределение различий, называемое распределением несоответствий, совершенно ясно указывало на то, что человеческая популяция действительно росла так же быстро, как и бактерии. Плавная колоколообразная кривая красноречиво указывала на то, что человеческий вид разрастался с большой скоростью. В популяциях, имеющих постоянный (или уменьшающийся) размер, кривая распределения начинает деградировать, становясь со временем зубчатой из-за неравномерной потери генетических линий вследствие генетического дрейфа или, возможно, отбора. Таким образом, существует ясный генетический сигнал о быстром увеличении человеческой популяции. Но самым интересным стало рассчитанное Харпендингом время предполагаемого начала ее увеличения — примерно 50 000 лет назад, что соответствует нашей оценке времени, когда люди современного типа начали мигрировать из Африки, и почти точно — наступлению верхнего палеолита.

Рисунок 5. Распределение несоответствий митохондриальных ДНК (мтДНК) двух растущих популяций. Чем дольше росла популяция, тем выше среднее значение различий в последовательностях ее мтДНК

Харпендинг и его коллеги изучили данные по мтДНК двадцати пяти популяций из разных уголков Земли, и все они, за исключением двух, свидетельствовали об экспоненциальном росте этих популяций на протяжении последних 50 000 лет. Как показали другие данные, две популяции с зубчатым распределением недавно резко уменьшились в размере, и, таким образом, подобный анализ действительно способен дифференцировать эти два сценария. Кроме того, похоже, что популяции увеличивались фактически независимо друг от друга. Первыми примерно 60 000 лет назад начали африканцы, вслед за ними 50 000 лет назад — азиаты и, наконец, европейцы — 30 000 лет назад. Это был ошеломляющий результат. Данные по мтДНК полностью согласовывались с археологическими свидетельствами развития технологии верхнего палеолита: сначала в Африке, затем в Азии и, наконец, в Европе — совпали даже даты. Казалось, что «большой скачок» оставил свой генетический след в нашей ДНК, зафиксировав развитие доминирующих технологий по всему миру. В нем же содержался и намек на маршрут, однако деталей путешествия пришлось ждать до тех пор, пока дорогу не показали сыновья Адама.

Глобальное похолодание

Когда я рос в городе Лаббок, расположенном в районе так называемого Техасского выступа, мы привыкли определять географическое расстояние в единицах времени. Мы частенько говорили, что расстояние между Лаббоком и соседним городом Браунфилд — «около сорока пяти минут», а не 50 миль. Это связано с тем, что каждый, отправлявшийся в эту поездку, был за рулем автомобиля, а большинство водителей ездили со скоростью около 60 миль/ч, что дает нам приблизительный пересчет между временем и расстоянием.

На протяжении большей части истории человечества расстояние выражалось подобным же образом. Древнейшие люди могли описывать расстояние в количестве времени, затраченного на дорогу. Я пишу это, находясь в своем доме в Восточной Англии, вблизи города Садбери, но если бы я описывал его человеку эпохи палеолита, я мог бы упомянуть, что он находится на расстоянии трех дней пути из Лондона. Подобным же образом наши предки, жившие десятки тысяч лет назад, должны были представлять свою территорию с точки зрения времени и усилий, необходимых для ее обхода. Лука Кавалли-Сфорца и археолог Альберт Аммерман подсчитали, что популяции, занимавшиеся сельским хозяйством, осваивали новые территории со скоростью примерно 1 км в год. Охотники-собиратели, будучи более мобильными, могли перемещаться в несколько раз быстрее. Наверняка пройденные в действительности расстояния были намного больше. Хотя несколько километров в год — верная оценка средней скорости, с которой осваивают новые территории современные охотники-собиратели, живущие во многом так же, как и наши предки эпохи верхнего палеолита.

Учитывая эту скорость передвижения, можно предположить, что путь из северо-восточной части Африки до Берингова пролива, расположенного на противоположной стороне евразийского континента, занял бы несколько тысяч лет. Гипотетически сегодня это расстояние можно преодолеть за один перелет, если вылететь из г. Джибути, расположенного на Аравийском полуострове, пересечь Аденский залив и приземлиться в поселке Провидения (Россия), откуда рукой подать до Аляски. Но около 50 000 лет назад, когда наши предки начали свое путешествие через континент, было невообразимым преодолеть такое расстояние за раз. Скорее всего, путешествие через Евразию происходило незаметно и измерялось по другой временной шкале — по шкале дистанций между поколениями. Эти древние часы тикали, пока отдельные группы людей постепенно мигрировали на новую территорию следом за животными в поисках воды или растений, или, возможно, каменных пород, пригодных для изготовления орудий труда. Некоторые перемещения были спровоцированы конфликтами с другими человеческими группами. А возможно, причин было несколько — как те, что мы перечислили, так и те, какие мы сегодня и представить себе не можем. Какова бы ни была причина того, что палеонтолог Крис Стрингер призвал «Африканским исходом», это путешествие должно рассматриваться не как сознательное стремление пересечь континент, а скорее как постепенное расширение границ распространения, обусловленное в основном причинами, кажущимися маловажными. Это мало чем отличается от того, как зубная паста понемногу выдавливается из тюбика. При этом движущей силой, действующей в этом сценарии по принципу кнута и пряника, является климат. Ухудшение условий на родине вынуждает мигрировать, а изменение климата может способствовать возникновению новых ресурсов в отдаленных районах. Совокупность этих сил постепенно в течение тысяч лет выдавливает популяцию людей из географических «тюбиков», то туда, то сюда, пока люди не распространятся далеко за пределы своей первоначальной родины.

Хотя это и вполне правдоподобное объяснение тому, что побуждало древних людей перемещаться по Евразии, нас интересуют генетические данные, необходимые для выяснения деталей их путешествия. Генетика ответила на вопрос «кто?» (африканцы) и «когда?» (50 000 лет назад), и у нас есть несколько теорий о том, «почему?» (изменения окружающей среды), но теперь мы должны спросить, как наши предки 50 000 лет назад попали в Евразию, и каким маршрутом они могли следовать. Для этого нам необходимо вернуться к нашему изучению палеоклиматологии и задаться вопросом, как выглядела Северо-Восточная Африка пятьдесят тысячелетий назад.

Около 70 000 лет назад на Земле началось похолодание, так как последний ледниковый период привел к быстрому оледенению. Это могло послужить катализатором «большого скачка», способствовавшего развитию интеллекта и сложных социальных структур в условиях, когда климат ухудшался и жизнь становилась более тяжелой. В Восточной Африке исчезали леса, замещаясь саваннами и степными лугами с их богатством крупных копытных животных. Именно на этих лугах люди выслеживали добычу и охотились, создавая все более сложные орудия труда и развивая социальные навыки. Их образ жизни был невероятно активным, и все их усилия были сосредоточены на поисках достаточного количества еды, чтобы выжить. Нарушение колоколообразного распределения несоответствий мтДНК дает основания предполагать, что в этом они были весьма успешны, что привело к росту популяции в то время, когда Земля становилась холоднее и неприветливее.

Несомненно, борьба за выживание и трудности жизни в глубине материка в условиях сокращения доступа к водным ресурсам и легкой добыче послужили причиной того, что некоторые популяции стали жить на побережье. Они вполне могли быть предками австралийцев, которые почти наверняка начали мигрировать из Африки вдоль южного прибрежья, как только возникли условия, способствовавшие легкому переходу на Евразийский континент. Проще всего этот марш-бросок из Рифтовой долины на бесконечные прибрежные зоны южной Азии можно было совершить между Джибути и современным Йеменом.

Образ жизни на побережье был относительно оседлым, людей кормило то, что они могли найти в море. Распорядок дня почти наверняка определялся приливами и отливами и зависел от приливной зоны, богатой моллюсками и ракообразными. Вероятно, они еще и охотились, но вознаграждение за их труды им скорее гарантировало пребывание вблизи побережья. Как мы видели в предыдущей главе, генетические и археологические данные подтверждают это, показывая, что на этом раннем этапе они не забредали слишком далеко вглубь континента. Эти районы оставались для более активных охотников, которые должны были передвигаться на большие расстояния, чтобы получить ресурсы, необходимые для выживания — животных, растения и воду. Именно они сделали прыжок в неизвестность за пределы берегов, внутрь Евразии.

Одна из загадок биологии заключается в том, что в районах Земли с более холодным климатом обитают самые крупные животные. В экологии существует наблюдение, известное как «правило Бергмана», и формулируется оно так: «Размер тела увеличивается с широтой», хотя оно верно не для всех видов. Покрытые шерстью мамонты, крупнейшие наземные млекопитающие последних несколько сотен тысяч лет, жили в тундровых районах Крайнего Севера Евразии и Америки. Биомасса в холодных морях действительно больше, чем в теплых. Несмотря на невероятное биоразнообразие коралловых рифов, общая масса организмов на них значительно меньше, чем в полярных морях. Например, самое большое количество планктона сосредоточено в полярных частях океанов. Эти крошечные растения и животные поддерживают жизнь самых крупных животных на земле, усатых китов, которые с течением времени стали почти полностью зависеть от этого необычного источника питания. Десятки миллионов лет назад они вели наземный образ жизни, но сегодня об этом не осталось почти никаких свидетельств.

Подобным же образом тропические леса содержат огромное количество видов, но размер — и плотность — каждого отдельного вида достаточно невелика. Кроме того, почва тропических лесов содержит очень малое количество минеральных и органических веществ, поскольку все питательные вещества находятся в связанной организмами форме. На самом деле заросший кустарником тропический лес — это всего лишь клише голливудских фильмов о путешественниках, расчищающих себе путь с помощью мачете. Трагедия вырубки лесов заключается в том, что за нескольких лет можно легко и просто превратить богатую экосистему в безжизненную пустыню. Тропические леса с трудом балансируют на грани жизни и смерти, они чрезвычайно чувствительны даже к относительно легкому вмешательству.

С другой стороны, районы с умеренным климатом наделены гораздо большей гибкостью. И хотя видовое разнообразие там составляет малую долю того, что можно увидеть в тропическом лесу, живущие там организмы способны лучше противостоять сильным потрясениям. И в первую очередь благодаря превратностям жизни в зоне умеренного климата. Климатическая стабильность тропиков способствовала тому, что эволюция видов, живущих там в течение десятков миллионов лет, проходила в практически неизменных условиях (с учетом географических различий). В то же время обширное Евразийское пространство в течение того же промежутка времени то покрывалось льдом, то превращалось в пустыню. Этот длительный цикл фактически является отражением изменений погоды в течение года, приводящих к смене времен года в умеренной зоне: сухой зной монгольского лета всего через несколько месяцев уступает место ледяным зимним бурям. Из-за наблюдаемых в умеренной зоне существенных сезонных изменений обитающие там животные, для того чтобы выжить, должны были рассчитывать на два ключевых вида адаптации: создание запасов и миграцию.

Точно так же, как мы с вами можем отказаться от удовольствия сразу же потратить все заработанные деньги в разгуле безостановочного шопинга для того, чтобы сэкономленные деньги позволили нам продержаться в трудные времена или в старости, так и животные, которые привыкли сталкиваться с трудностями, в изобильные времена запасают часть своих ресурсов. Это не осознанное решение, а скорее развившееся в ходе эволюции инстинктивное поведение — адаптация к жизни на метеорологических качелях. Арктическая тундра, например, каждую весну и лето взрывается необузданным ростом и воспроизводством. Цветут растения, выбрасывая из вечной мерзлоты побеги впервые за почти десять месяцев. Москиты с гулом облепляют все, что движется. И эти кровососущие тучи, и живущие в Арктике млекопитающие, такие как северные олени и моржи, — все они производят на свет потомство. В течение этого благодатного периода, когда температура увеличивается почти на 100 °C по сравнению с зимним минимумом, вам может показаться, что Крайний Север — одно из самых плодородных и плодовитых мест на Земле, изобилующее жизнью, которая бьет через край, пока с наступлением зимы все не умрет. Однако в этом безумии у созданий, обитающих в условиях Крайнего Севера, заключается способ выжить. Все арктические виды в течение летнего периода готовятся к концу «вечеринки», который настанет точно на исходе сентября, когда температура снова упадет ниже нуля. Ни одно тропическое млекопитающее не развило способность создавать жировые запасы для подготовки к голодным временам, а для большинства видов, обитающих в умеренной зоне, это само собой разумеется. Во время арктического лета олени нагуливают треть своего веса, запасая таким образом ресурсы на долгую темную зиму. Это позволяет им выжить в голодный период, который составляет 70 % года. А еще это делает их желанной добычей для хищников.

Приспособившись к жизни на равнинах Восточной Африки, люди могли становиться все более и более искусными охотниками на обитавших там крупных млекопитающих. В их число входило несколько видов антилоп — животных, бывших в период верхнего палеолита своего рода «пиццей на вынос». В начале верхнего палеолита предположительно наметилась специализация человеческих популяций на определенных видах добычи, что предполагает развитие соответствующих орудий и методов охоты. Способ, которым можно, например, сбить с ног газель, совершенно отличается от того, какой вы стали бы использовать для охоты на мамонта или носорога. Специализация могла позволить эффективнее использовать животные ресурсы данного региона, но она же могла привести и к большей мобильности, поскольку, когда численность копытных сокращалась в одном месте, нужно было уходить в другое. Согласно некоторым данным, примерно в то же время появилась сезонная охота. Древние человеческие популяции следовали за стадами травоядных животных (особенно антилоп), спускавшимися зимой с летних пастбищ на возвышенностях, окружавших Средиземное и Красное моря, в теплые прибрежные районы. Возможно, именно эти передвижения животных за сотни или тысячи лет привели людей полностью современного типа с их орудиями труда эпохи верхнего палеолита на Ближний Восток, что произошло около 45 000 лет назад.

Люди современного типа присутствовали в Леванте (в восточном регионе Средиземноморья) уже по крайней мере 110 000 лет назад, но их популяция никогда не была большой и ограничивалась лишь отдельными областями. Во время этой ранней фазы последнего ледникового периода Восточное Средиземноморье было фактически продолжением Северной Африки с аналогичными климатическими условиями и животными. Когда в районе пещер Эс-Скул и Кафзех, расположенных на территории современного Израиля, поселились люди, там водились животные, типичные для Эфиопии. Затем, в период от 50 000 до 80 000 лет назад, люди внезапно исчезли из этих мест. В некоторых случаях их сменили неандертальцы с их крепкими черепами и скелетами. Это дает нам ключ к пониманию того, что в то время происходило в Леванте.

Климат 80 000 лет назад стал намного холоднее, и температура в районе Восточного Средиземноморья резко упала.

Вполне вероятно, что в это время средняя температура на планете уменьшилась примерно на 10 °C и это оказало огромное влияние на распространение растений и животных. Древние люди современного типа, которые мигрировали из Африки через Египет и Левант во времена влажного и теплого климата, обнаружили, что они больше не могут рассчитывать на животных, на которых охотились на протяжении тысяч лет. Они или вымерли, или мигрировали обратно в Африку, но, похоже, не продвинулись в сторону Евразии. Возможно, этих древних людей современного типа лучше всего рассматривать как разовую попытку поселиться за пределами Африки — больше они этого не делали.

Затем, около 45 000 лет назад, люди современного типа снова появились в Леванте. Однако на этот раз все было по-другому. В то время как жившие 40 000 лет до этого люди использовали инструменты, очень похожие на те, какими пользовались их современники — неандертальцы, более поздние интервенты принесли с собой новые технологии. Эти люди со своей передовой технологией и сложной культурой были последними наследниками «большого скачка». Их инструменты эпохи верхнего палеолита и кооперирование для охоты (о чем свидетельствуют сезонные миграции и специализация на той или иной добыче) дали им определенные преимущества, которых не было у первых современных людей. Как только они вышли на сцену, путь в остальную часть континента стал открытым.

Маршрут их марш-броска через всю Евразию раскрывается с помощью генетических маркеров, поэтому в следующей части путешествия мы должны оставить в стороне камни и кости и вернуться к нашему копанию в ДНК.

6

Основная линия

Ну, а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»

(перевод Н. Демурова)

Как я уже говорил в начале предыдущей главы, родословная моих Y-хромосомных маркеров ведет к M168 — предку всех мужчин, живущих за пределами Африки. M168 роднит меня с мигрантами, достигшими Австралии прибрежным путем, и ведет свое происхождение от наших общих с ними предков, живших в Африке около 50 000 лет назад. Это свидетельствует о том, что все неафриканцы были на этом континенте в то самое время, когда согласно археологическим свидетельствам произошел «Большой скачок», и означает, что существует причинно-следственная связь между этой древней культурной революцией и миграцией человека из Африки. Те, кто остался в Африке, и те, кто покинул ее, были людьми современного типа во всех отношениях — и в технологическом, и в культурном. Результаты исследований митохондриальной ДНК свидетельствуют о том, что в то время начался существенный рост человеческих популяций, и это согласуется с археологическими данными о заселении новых территорий. Данные по Y-хромосоме и мтДНК указывают на то, что экспансия шла по двум маршрутам. Один из них мог пролегать вдоль побережья в Австралию примерно 50 000–60 000 лет назад. А как насчет другого маршрута, который привел к заселению территорий, на которых живет большая часть человечества?

Прежде чем мы начнем выяснять порядок возникновения других маркеров моей родословной линии и их важность для нашей истории, мы должны уточнить, что этот порядок означает на самом деле. Тут нужно рассмотреть два вопроса, и оба они касаются времени. Первый из них — «Что мы можем сказать относительно времени их возникновения?». Чтобы ответить на него, нам стоит вернуться на нашу гипотетическую кухню. Подобно материнским и отцовским рецептам супа, унаследованные нами генетические рецепты содержат сочетание ингредиентов, или маркеров, которые отличают их от всех остальных рецептов. Для того чтобы установить порядок, в котором ингредиенты были изменены, мы должны сравнить различные рецепты. Тогда мы сможем увидеть некоторые закономерности. Итак, позанимаемся немного генетической стряпней.

Представьте себе международный ужин, на который всех приглашенных попросили принести суп, традиционный для их стран. На нашем столе стоит несколько десятков тарелок с супом. Рецепты супов немного различаются, но все они имеют один источник. Почему мы так решили? А потому что основным ингредиентом каждого из этих рецептов является мясо импалы — антилопы, обитающей только в Африке. Достать мясо импалы в других частях света чрезвычайно трудно, но оно — базовый компонент всех рецептов этого супа и обязательно должно быть в нем. Попробовав супы, мы начинаем обнаруживать другую закономерность. Одни из них содержат черный перец, другие — соль. Это два основных вида супа, и вам может достаться или тот, или другой. Рецепты супа, содержащего соль, имеют много разновидностей — с рыбой, с ячменем, с необычными специями, названия которых вы не знаете — но все они объединены присутствием соли. Подобным же образом рецепты с черным перцем имеют огромный спектр дополнительных ингредиентов — тимьян, ягоды, свинину, орехи, — но все они содержат черный перец.

Карта 3. Евразия

В этой рецептурной игре для выяснения порядка, в котором были добавлены ингредиенты, мы будем использовать принцип Оккама в контексте хронологии изменений. Если предположить, что добавление ингредиентов происходит регулярно и при этом компоненты не теряются и не заменяются, то скорее всего наиболее общие ингредиенты были добавлены раньше остальных, поскольку такой порядок минимизирует общее число изменений, необходимых для объяснения возникновения разных рецептов данного супа. Например, если бы мы отобрали пять супов из всех стоящих на столе, мы могли бы найти следующие рецепты:

• мясо импалы, горчица, черный перец, сыр, орегано;

• мясо импалы, соль, логанова ягода[24], арахис, перец чили;

• мясо импалы, горчицы, черный перец, моллюски, базилик;

• мясо импалы, черный перец, крабы, ягоды можжевельника;

• мясо импалы, соль, тимьян, петрушка, свинина.

Что можно сказать о порядке, в котором добавлялись ингредиенты? Во-первых, все эти рецепты содержат мясо импалы. Это значит, что вероятнее всего первоначальный рецепт супа также содержал мясо импалы. Это намного вероятнее того, что в определенный момент прошлого все повара независимо друг от друга решили добавить в суп мясо импалы. Вспомните, что этот компонент чрезвычайно трудно достать в большинстве уголков Земли. Следующее очевидное наблюдение, отмеченное нами ранее: одни рецепты содержат соль, в то время как другие содержат перец. По тем же соображениям, по каким мы поместили мясо импалы первым в списке ингредиентов (так как это сводит к минимуму число независимых, идентичных изменений), соль и перец являются следующими дополнениями к рецептам. После этого мы видим, что горчица объединяет два рецепта, что делает ее следующей добавкой после черного перца. Таким образом, мы получили порядок добавления ингредиентов нашими предками: мясо импалы, затем соль или перец, потом (в рецептах, содержащих перец) горчица. Из хаоса возникает порядок.

В случае наших супов может показаться, что мы сознательно проигнорировали вероятность того, что одни и те же ингредиенты были добавлены случайным образом. Почему, например, горчица не могла появиться в рецептах с солью? Хотя это и возможно в случае общедоступных ингредиентов, нам следует исходить из того, что компоненты супа труднодоступны, так как их производят только в конкретной местности и небольшими партиями, и их можно купить лишь в небольших местных магазинчиках. В данном случае практически невероятно, чтобы повар из Мексики использовал тот же тип горчицы, что и повар из Намибии — наши искушенные органы вкуса способны почувствовать разницу. Добавление одинаковых ингредиентов разными поварами независимо друг от друга почти невозможно.

Таким же образом мы поступим и с маркерами, определяющими наши генетические родословные. Если M168 является маркером, общим для всех неафриканских популяций, то в нашем генетическом рецепте это — эквивалент мяса импалы. Это маркер, который объединяет всех живущих за пределами Африки. Если затем эта линия распадается на две, с солью и с перцем, то наш австралийский маркер M130 мы можем представить себе как генетическую соль, в то время как перец характеризует другой маркер, известный как М89. Опираясь на порядок, в котором ингредиенты были добавлены, мы можем заключить, что M130 и М89 имеют примерно один и тот же возраст. Поскольку мы знаем, что были в Австралии 50 000–60 000 лет назад, и что M130 не был найден в Африке, мы можем считать этот промежуток времени верхним пределом возраста маркеров M130 и М89 — вполне вероятно, что они возникли или в это время, или позже. Археология дает нам свой способ оценки их возраста. Но что если мы захотим определить возраст только с использованием генетических данных? Можем ли мы это сделать?

Ответ — «да», и это подводит нас к другому методу датировки — аналогу относительного способа датировки, который мы использовали для определения порядка добавления в суп ингредиентов. Как и в случае методов изотопного датирования, которые мы обсуждали в главе 4 (особенно тех, что имеют пугающие названия), для генетических методов абсолютного датирования высока вероятность ошибки из-за некоторого количества допущений, используемых при расчетах. Тем не менее они дают нам независимую от археологических данных оценку возраста маркеров — и следовательно, людей. Мы будем использовать наши рецепты супа, чтобы увидеть, как это работает, и попытаться выяснить абсолютный возраст ингредиентов — другими словами, время, когда ингредиенты были впервые добавлены в рецепт.

Как было упомянуто ранее, первое правило абсолютного датирования заключается в том, что ингредиенты добавляются с постоянной скоростью. Согласно второму правилу, как только ингредиент добавили, он становится неотъемлемой частью рецепта, и его уже нельзя удалить, даже если он вам не нравится. На основании этих двух правил можно легко предсказать, что со временем рецепты супа должны становиться все более и более сложными. Чем дольше они накапливают ингредиенты, тем большее кулинарное разнообразие мы должны увидеть. И так как эти ингредиенты были добавлены определенными людьми, жившими в прошлом, они являются чем-то вроде кулинарного автографа наших предков. Это не просто ингредиенты, они характеризуют конкретных людей, которые добавили их в рецепт. Так, определяя возраст ингредиентов, мы на самом деле определяем возраст поваров, передавших нам эти рецепты.

Предположим, что ингредиенты добавляются со скоростью один на каждые десять поколений. Большинство людей с удовольствием готовят суп так же, как и их родители, но примерно через каждые десять поколений появляется некая придирчивая личность, которая считает себя обязанной немного изменить рецепт, чтобы «улучшить» его. Мы можем использовать это, чтобы оценить, сколько поколений назад был приготовлен наш первый суп с импалой. В каждом из указанных ранее рецептов супа — четыре дополнительных ингредиента, а значит, изменения накапливались в течение примерно сорока поколений (4X10). Если предположить, что в среднем возраст каждого поколения — двадцать пять лет (средний возраст людей, когда они становятся родителями), это дает нам 1000 лет, в течение которых в рецептах накапливались изменения. Таким образом, человек, который начал готовить суп из мяса импалы, жил около 1000 лет назад. А выяснив, где встречается этот ингредиент, мы можем предположить, где этот человек жил. Если предположить, что вновь добавленные ингредиенты выбираются из тех, которые можно найти в данной местности, то где скорее всего жил человек, выбравший для своего рецепта мясо импалы? Поскольку импала — африканский вид, то наиболее вероятное место — Африка.

Так, глядя на рецепты супов и сделав несколько предположений о том, как они изменяются, мы смогли установить два обстоятельства. Мы определили порядок добавления ингредиентов, и мы смогли оценить время и место, когда ингредиенты были добавлены. Другими словами, с помощью дегустации и математики мы узнали о том, кем, где и когда был впервые приготовлен этот суп. Поразительно, как много можно сказать на основании лишь нескольких вкусовых характеристик.

Подобно тому, как дегустация супа может дать нам некоторое представление о кулинарном прошлом, так и генетическая «дегустация», которую мы называем выборкой, может рассказать о прошлом человечества. Установив относительные и абсолютные даты и задавшись вопросом, где могло находиться наиболее вероятное место возникновения, мы действительно можем отследить древние генетические миграции. И первая остановка находится на гребне средиземноморской отливной волны, незадолго до того, как около 45 000 лет назад климат стал засушливым и захватил в ближневосточный плен немногочисленную группу людей.

Континентальные барьеры

Как мы уже видели, Ближний Восток всегда был продолжением Северо-Восточной Африки и для пасущихся животных, и для охотившихся на них людей. Миллионы лет назад, вскоре после того как Homo erectus появился в Африке, он перебрался через Левант на Кавказ. Однако между Рифтовой долиной — родиной гоминидов — и Средиземноморьем с его благодатным климатом пролегала восточная оконечность пустыни Сахара. Это дает нам представление о времени и маршруте того путешествия, и мы можем использовать его для проверки наших генетических подсчетов.

Крупные географические объекты, такие как моря, пустыни и горы, всегда служили препятствием для распространения живых организмов. К примеру, уникальные флора и фауна Австралазии сохранились благодаря непреодолимому водному барьеру между этим континентом и остальным миром. Подобным образом и горы, эти неприветливые объекты арктической недвижимости, могут выступать в роли преград, отвращающих от попыток передвижения. В некотором смысле географические барьеры подобны дорожным столбам со светоотражающей маркировкой, служащим ориентирами для автомобильного движения.

В то время как моря и горы являются незыблемыми препятствиями (по крайней мере, на временной шкале эволюции человека), пустыни намного более переменчивы. Как мы видели на примере африканских лесов и саванн, пустыни могут сменяться другими экосистемами. Если осадков выпадает меньше определенного уровня, опустынивание может произойти почти в одночасье. А увеличение количества осадков столь же внезапно может превратить пески в плодородные земли. Вследствие этого пустыни следует рассматривать фактически как приливно-отливную экосистему, расширяющую свои пределы, когда климат сухой, и исчезающую, когда осадки становятся обильными. Пустыни подобны волнам, плещущимся у кромки других экосистем. Перефразируя старую поговорку о британской погоде, «если вам не нравится пустыня, просто подождите несколько сотен лет, и она изменится».

Крупнейшая пустыня планеты, Сахара, находится в Африке. Она вызывает образы подвижных дюн, верблюдов, оазисов, финиковых пальм и страшного зноя. Ее название — почти синоним слову «пустыня». На протяжении всей истории Африка была настолько серьезным препятствием на пути человека, что географы разделили ее на две зоны: сахарскую и субсахарскую. Сахарская зона исторически близка к Средиземноморью, где человеческие поселения сводились к узкой полоске вдоль побережья. Субсахарская область, расположенная за шестым порогом Нила, была далеким и таинственным местом, отрезанным полосой песка и зноя в 2000 километров. Это, безусловно, серьезное препятствие.

Однако Сахара была такой не всегда. На ранних этапах развития современного человечества она была относительно влажным и довольно заселенным человеком местом. Там повсюду находят места стоянок древнего человека, возраст которых — 80 000–100 000 лет, что соответствует эпохе среднего палеолита. И только с наступлением последнего ледникового периода, начавшегося 80 000 лет назад, люди исчезли из Сахары. И хотя около 50 000 лет назад произошло, похоже, непродолжительное повышение температуры (и, следовательно, увеличение количества осадков), и северное полушарие немного прогрелось на несколько тысяч лет, начавшееся 70 000 лет назад понижение температуры стало общей тенденцией. Для Африки это означало более засушливый климат и расширение Сахары. Мы узнали об этом по увеличению количества песка в осадочных породах Средиземного моря, датируемых тем временем, а также по исчезновению видов животных и растений, характерных для саванны.

Первые люди эпохи верхнего палеолита достигли Ближнего Востока, вероятно, около 50 000 лет назад, когда климат был теплым и влажным, и восточная Сахара отступила, открыв доступ к Красному морю. Возможно, они мигрировали вниз по Нилу к Средиземному морю, а затем распространились на восток через Синайский полуостров. Либо древние человеческие популяции могли переместиться в Южную Аравию через Баб-эль-Мандебский пролив шириной около 20 км. Горные районы Западной Аравии задерживали влагу преобладающих там западных ветров, дующих со стороны Красного моря. И благодаря относительно влажному климату могли возникнуть характерные для саванны условия, подходящие для охоты людей эпохи верхнего палеолита. Даже сегодня далеко на север до города Медины, расположенного в Саудовской Аравии, простирается узкая полоса степи, уникальная для суровых условий большей части Аравийского полуострова. В прошлом эта степная полоса могла быть частью области с подобной экосистемой, простирающейся на юг от расположенного на территории современной Иордании залива Акаба и открывающей дверь в Евразию.

Нейробиолог Уильям Кэлвин, много писавший о климате и начале эволюции человека, сравнивал Сахару со своего рода гоминидным «насосом». Во время влажных периодов Сахара поддерживала существование человеческих популяций, сосредоточенных, вероятно, вокруг оазисов, или рек, или в областях, получавших влагу от господствующих ветров. Когда условия становились более сухими, Сахара могла превращаться в необитаемую пустыню, вынуждая людей мигрировать. Кэлвин выдвинул предположение, что климатические изменения, произошедшие 50 000 лет назад, могли быть стимулом для миграции людей верхнего палеолита из Северной Африки на Ближний Восток.

Но каким бы путем древние люди эпохи верхнего палеолита ни достигли Леванта, ясно, что ухудшение климата, начавшееся 45 000 лет назад, накрепко заперло их в новом месте проживания. Свой самый засушливый период Сахара переживала 20 000–40 000 лет назад, и вполне вероятно, что в это время все ранее пригодные для проживания области были поглощены пустыней. На новом континенте люди оказались в ловушке.

Генетические данные подтверждают это, а также предоставляют нам следующую подсказку относительно нашего путешествия. С помощью описанного ранее абсолютного метода датировки было установлено, что возраст маркера М89, который встретился нам на нашем главном пути в Евразию сразу же после M168, составляет примерно 40 000 лет. Из-за возможных ошибочных допущений в процессе вычислений, в частности при определении скорости, с которой происходили новые мутации, эта оценка фактически охватывает период 30 000–50 000 лет, и есть вероятность (с учетом климатических данных), что М89 появился в конце этого диапазона — 45 000–50 000 лет назад. Именно поэтому он объединяет популяции, проживающие в Северо-Восточной Африке — в частности, в Эфиопии и Судане, — с населением Леванта. О том, что вслед за этими несущими маркер М89 популяциями закрылись ворота в Сахару, можно судить по низкой частоте встречаемости в северо-восточной Африке евразийских маркеров, которые появились позже на линии М89. Если бы Африка и Левант были частью непрерывной области, которую занимали люди эпохи верхнего палеолита, мы могли бы ожидать там относительно равномерное распределение маркеров. На самом же деле, похоже, что эмиграция популяций, несущих маркер М89, который мы можем назвать ближневосточным маркером, была последним значительным обменом между субсахарской зоной Африки и Евразией эпохи верхнего палеолита. Мир был разделен на африканский и евразийский, и это продолжалось в течение десятков тысяч лет до тех пор, пока вновь не состоялся значительный обмен.

Наличие маркера М89 и в Северо-Восточной Африке, и на Ближнем Востоке, а также возраст археологических находок эпохи верхнего палеолита в Леванте помогает нам ответить на вопрос, была ли Евразия заселена в результате единственной эмиграции из Африки, происходившей вдоль побережья. В Африке не были найдены Y-хромосомы с маркером M130, и это говорит о том, что данный прибрежный маркер возник на M168 хромосоме еп route[25] в Австралию. И наоборот, Y-хромосомы М89 не найдены ни в Австралии, ни в Юго-Восточной Азии, но они встречаются с довольно высокой частой в Северо-Восточной Африке. Это означает, что М89 появился чуть позже, чем M130, в популяции, оставшейся в Африке после того, как прибрежные мигранты ушли в Австралию. Именно эти, не имевшие хромосомы M130 люди впервые колонизировали Ближний Восток. Существуют археологические доказательства присутствия в Леванте людей современного типа около 45 000 лет назад, а значит — им надо было откуда-то прийти. Северо-Восточная Африка — единственное место поблизости, где были найдены стоянки древних людей, датируемые примерно этим же возрастом, и самое главное, те же генетические маркеры, которые мы видим в Леванте. Таким образом, генетические и археологические данные говорят нам, что была вторая миграция из Африки на Ближний Восток.

Когда наши переселенцы эпохи верхнего палеолита прибыли в Левант, дорога к сердцу Евразии была открыта. Главный путь — безбрежная степь, не отличавшаяся от африканской саванны с точки зрения видового состава и простиравшаяся от залива Акаба в северном Иране до Центральной Азии и Монголии. Сахара была преодолена, и последующее расселение этих полностью современных людей ограничивалось только их собственной «охотой к перемене мест». У них было достаточно интеллекта, чтобы завоевать континент, и этот процесс начался с постепенной миграции по степному пути — континентальному эквиваленту южного прибрежного пути.

Рис. 6. Маркер М89 характеризует основную Y-хромосомную линию у неафриканцев

В это время дичи должно было быть в изобилии. Крупные пастбищные млекопитающие степной зоны — в частности, антилопы и полорогие жвачные, предки домашней коровы — были, должно быть, легкой добычей для древних людей, и те постепенно расширили свои пределы, так как их численность росла. Перемещаясь на север и на запад, некоторые из них могли вскоре достичь Балкан и стать первыми современными людьми в Европе. Однако их численность, вероятно, не была большой, поскольку гораздо проще было остаться в пределах степной зоны, к которой они так хорошо приспособились. Горы и леса умеренного пояса Балканского полуострова должны были показаться первобытным людям верхнего палеолита до M130 вольно чуждыми, и генетические данные подтверждает это. Результаты исследований Y-хромосомы свидетельствует о том, что родословная очень немногих европейцев началась непосредственно в Леванте 45 000 лет назад. В Западной Европе частота встречаемости нашего канонического левантийского предка эпохи верхнего палеолита, М89, составляет всего лишь несколько процентов. Возможно, эти несколько ближневосточных переселенцев и привнесли в Европу первые признаки культуры эпохи верхнего палеолита, известной как шательперонская, но они не оставили прочного следа. До настоящего завоевания Европы и конца мустьерской эпохи пришлось ждать более поздней волны иммиграции — людей с несколько иными ингредиентами в их генетическом супе.

Вперед на восток!

Основная масса людей эпохи верхнего палеолита начала распространяться в восточном направлении. Как и в случае других древних человеческих миграций, эта почти наверняка не была сознательным перемещением из одного места в другое. Скорее всего, ей способствовал пересекающий Евразию непрерывный степной пояс, и вслед за добычей люди уходили все дальше и дальше. Именно в это время в линии М89 появился другой маркер, получивший название М9. Именно потомки М9 — мужчины, родившегося, вероятно, 40 000 лет назад на равнинах Ирана или на юге Центральной Азии — заселили в течение следующих 30 000 лет все уголки Земли. Мы будем называть людей, несущих маркер М9, евразийским кланом.

Когда эти степные охотники мигрировали на восток, неся евразийские линии вглубь континента, они натолкнулись на наиболее значительные географические препятствия. Это были крупные горные системы, образующие южные высокогорья Центральной Азии — пролегающий с запада на восток Гиндукуш, протянувшиеся с северо-запада на юго-восток Гималаи и распростершийся с юго-запада на северо-восток Тянь-Шань. Эти три линии, как спицы в колесе, соединяются в центральной точке, называемой Памирским узлом, расположенным на территории современного Таджикистана.

Увидевшие их первые люди должно быть, пришли в благоговейный ужас. Хотя они уже и столкнулись с хребтом Загрос, расположенным на западе Ирана, его многочисленные долины и невысокие перевалы можно было легко преодолеть. Загрос мог быть частью ареала видов, на которых охотились люди верхнего палеолита, и которые летом мигрировали на более высокогорные пастбища и спускались в окрестные равнины зимой. В высокогорных районах Центральной Азии водилось много разных зверей. Каждый из горных массивов имеет свой пик высотой 5000 метров и выше (более 7000 метров в случае Тянь-Шаня и Гималаев), и расходящиеся от него горные хребты были грозным препятствием. Не забывайте, что Земля находилась во власти последнего ледникового периода, и температуры там могли быть еще более экстремальными, чем сегодня. Именно эти горы разделили наших евразийских мигрантов на две группы — одну, движущуюся на север в сторону Гиндукуша, другую — на юг, в Пакистан и Индию. Откуда мы узнали об этом? Опять-таки благодаря Y-хромосоме.

Рисунок 7. Линии, произошедшие от М89 и характеризующие основные географические регионы Евразии

Те, кто отправился на север, в Центральную Азию, имели в своей евразийской линии дополнительные мутации, о которых мы поговорим ниже. А в Y-хромосоме тех, кто пошел на юг, была другая мутация, известная как М20. Частота ее встречаемости за пределами Индии незначительна — где-то 1–2 % в некоторых популяциях Ближнего Востока. Однако около 50 % мужчин, живущих на юге Индии, имеют М20. Это свидетельствует о том, что данный маркер характеризует наиболее древнее заселение Индии, формируя уникальный, присущий Индии генетический тип, — который мы можем назвать индийским кланом, — предшествующий более поздним миграциям с севера. Предки индийского клана, пришедшие в Южную Индию около 30 000 лет назад, могли столкнуться с прибывшими ранее и все еще жившими там прибрежными мигрантами. На основании генетических данных можно предположить, что смешения между ними не были обоюдными: как мы видели в главе 4, митохондриальная ДНК сохраняет убедительные доказательства прибрежных мигрантов в форме гаплогруппы M, в то время как Y-хромосома в основном содержит сведения о более поздних мигрантах с севера. Вспомним сценарий, когда мы предположили зарождение эпохи верхнего палеолита в Африке: подобное могло произойти, если захватчики брали себе жен из прибрежной популяции, а прибрежных мужчин изгоняли, убивали или просто не давали им возможности оставить потомство. Результатом могло стать широкое внедрение линии M мтДНК в индийскую популяцию, в то время как прибрежная Y-хромосома не стала общей для всех — и именно такую картину мы и наблюдаем. Сегодня в Южной Индии частота прибрежного маркера составляет всего около 5 %, и по мере нашего продвижения на север она уменьшается. Эта закономерность предполагает, что вклад прибрежных популяций был минимальным по крайней мере по мужской линии. Несовпадение данных, полученных по мтДНК и Y-хромосоме, дает нам некоторое представление о поведении первых индийцев и культурных традициях, которые мы рассмотрим более подробно в главе 8.

Конечно же, мигрирующие евразийские массы людей перемещались не только на юг, в Индию. Некоторые из них мигрировали к северу от Гиндукуша, в самое сердце Центральной Азии. Тянь-Шань мог быть еще более труднопреодолимым, чем Гиндукуш, препятствием, не пустившим охотников верхнего палеолита в западный Китай. Примерно в то же время в евразийской линии возникла другая мутация, названная М45. Она поможет нам отследить две очень важные более поздние миграции. С помощью методов абсолютного датирования мы можем сделать вывод, что мутация М45 возникла около 35 000 лет назад в Центральной Азии. Сегодня маркер М45 найден только у жителей Центральной Азии и у тех, кто ведет свою родословную из этого региона, и, таким образом, он характеризует центрально-азиатский клан. Потомки центрально-азиатского клана лишь время от времени появляются на Ближнем Востоке и в Восточной Азии, и с несколько более высокой частотой — в Индии, куда этот клан мигрировал, похоже, гораздо позднее (как показало наличие дополнительных мутаций). Предковая форма (самое глубокое расщепление в родословной Y-хромосом из центрально-азиатского клана) была найдена только в Центральной Азии. Это позволяет определить точное местонахождение того, кто фактически является их «региональным Адамом», во многом таким же образом, каким мы определили нашего африканского Адама как предка бушменов племени сан. Самые древние ветви в генеалогии М45 найдены сегодня только в Центральной Азии — не в Индии, не в Европе и не в Восточной Азии. Таким образом, М45 возник в Центральной Азии.

Ограниченное распространение древнейших потомков центрально-азиатского клана дает основание предполагать, что эта популяция в месте своего возникновения была изолирована от людей, живущих в прилегающих частях континента. Хотя Гиндукуш и дает готовое объяснение тому, почему так нелегко было добраться до Индии, неясно, почему эта популяция не контактировала с теми, кто проживал на Ближнем Востоке. Ведь мигрировал наш евразийский клан в Центральную Азию по этому маршруту, так почему же центрально-азиатский клан не мог проделать обратный путь? А потому, что появилась другая преграда. Учитывая, что еще несколько тысяч лет назад, когда предки центрально-азиатского клана первыми мигрировали в сердце континента, непреодолимого препятствия не было, появилось оно, вероятно, уже после первой миграции.

Расположенные в Центральном Иране пустыни Даште Кевир и Даште Лут — это знойные, засушливые пустоши. Проживающая там крошечная популяция людей поддерживает свое скудное существование благодаря применению высокоразвитой системы ведения сельского хозяйства на основе многокилометровых подземных оросительных каналов, которые используются уже тысячи лет. Жители городов, таких как Йезд, спасаются от дневной жары в подземных помещениях: с помощью длинных труб туда направляются потоки охлаждающего воздуха, постоянный рев которого слышен на расстоянии нескольких миль. Невозможно представить, что кто-то смог бы долго существовать в этом суровом климате, не приспособив соответственно образ жизни. Охота и собирательство здесь невозможны — по крайней мере, в настоящее время. Расположенные в Центральной Азии пустыни Каракум и Кызылкум — такие же суровые, бесплодные места с очень малочисленным населением и редкими кочующими пастухами.

Однако эти пустыни Центрального Ирана пересекают две непрерывные степные полосы, одна расположена к северу от пустынь, рядом с Каспием, а другая — на юге, недалеко от Персидского залива. Около 40 000 лет назад, в разгар климатического безумия на Земле, вероятно, были периоды, когда в степях и пустынях Ирана и Центральной Азии количество влаги в атмосфере было такое же, а то и больше, чем сегодня. Этому могло способствовать изменение направления господствующих ветров, несущих влагу с Аравийского моря. Во время этих относительно влажных периодов, которые могли быть недолгими, люди имели возможность довольно легко перейти через Иранское плато в Центральную Азию. При этом добыча и методы охоты могли быть практически одинаковыми на всем пути следования. Мы знаем о том, что они действительно проделали этот путь, благодаря генетическому следу, оставшемуся у их потомков, который ведет напрямую из Леванта в Центральную Азию.

Однако как только ледниковый период достиг пороговой температуры, количество осадков и влажность значительно уменьшились, так как испарение воды прекратилось, и замерзая, она стала превращаться в разрастающийся ледяной покров Крайнего Севера. Похоже, что это произошло 20 000–40 000 лет назад и привело к возникновению новой преграды на нашем пути. Теперь континент был поделен между северными, южными и западными популяциями, угодившими в самый холодный этап ледникового периода. Люди, жившие в Индии и Леванте, имели некоторые преимущества благодаря морю, которое смягчало последствия усиливавшегося холода и засухи. А тем, кто остался к северу от Гиндукуша, пришлось адаптироваться к более суровым условиям евразийских степей. Или умереть.

Вполне вероятно, что эти первые жители Центральной Азии остались в относительно теплом окружении южных степей, которые не подверглись опустыниванию. Некоторые отступили к предгорьям Гиндукуша, где хватало и воды от тающих ледников, и животных, необходимых для выживания. Однако большинство, по всей видимости, последовало на север за мигрирующими стадами копытных животных, — и как оказалось, навстречу трудностям. Вполне вероятно, что они в начале этого периода, около 40 000 лет назад, первыми достигли Сибири, о чем свидетельствуют найденные в горах Алтая орудия труда эпохи верхнего палеолита. Природные условия невообразимо отличались от тех, что были в Африке 10 000 лет назад, когда их предки ушли оттуда. Зимой температура падала до -40 °C и ниже, и большую часть своего времени они тратили на добывание пищи и сохранение тепла. Но животные, на которых они охотились, стоили этих трудностей.

Ранее мы видели, что одна из определяющих особенностей видов, обитающих в высоких широтах, это их большой размер — правило Бергмана. Причина в том, что по сравнению с мелкими животными крупные имеют меньшую площадь поверхности тела относительно их объема, а тепло теряется через поверхность. Землеройки должны постоянно есть, чтобы поддерживать свой гиперактивный обмен веществ, в частности как раз потому, что их крошечный размер чрезвычайно затрудняет сохранение тепла. Поэтому в условиях холода идет естественный отбор крупных животных, имеющих более медленный метаболизм (так как продовольственные ресурсы не столь обильны, как в более теплых регионах) — которые не отличаются умом. Так естественный отбор создал животных, подобных мамонту.

Первые люди верхнего палеолита, столкнувшись с мамонтом в Южной Сибири и Центральной Азии, были, должно быть, изрядно напуганы. В то время как традиционная добыча этих непревзойденных охотников была, возможно, в два или три раза больше их, мамонты с их устрашающими бивнями и густым мехом были размером с небольшой автобус. Однако присмотревшись к этим необычным гигантам, они могли обнаружить, что большой размер мамонтов делает их медлительными и неуклюжими. При наличии охотничьих приемов и необходимых инструментов их можно было убить. И когда это было сделано, мясо одного животного могло кормить племя в течение нескольких недель, так что это стоило затраченных усилий.

Также вероятно, что люди верхнего палеолита собирали туши мертвых мамонтов. На основе останков животных, найденных на юге Африки в местах стоянок людей эпохи верхнего палеолита, антрополог Льюис Бинфорд предположил, что падаль составляла значительную часть рациона древних человеческих популяций. Хотя соотношение охоты и собирания падали, практикуемые нашими древними предками, еще являются предметом научных дискуссий, по крайней мере, вполне вероятно, что питание падалью имело место, как и в случае современных групп охотников-собирателей. А благодаря огромной массе туши мамонтов могли быть первостепенной целью для первых евразийцев.

Условия жизни в тогдашней Евразии были довольно жестокой школой для наших предков. Развитые навыки решения проблем могли иметь решающее значение для их выживания, и это помогает нам понять, почему лишь после того, как в умственных способностях человека произошел «большой скачок», люди были готовы к колонизации большей части земного шара. Во время жизни в степных условиях люди разработали высокоспециализированные орудия труда, в том числе костяные иглы. Это позволило им шить из шкур животных одежду, которая согревала их при температурах, не отличавшихся от лунных, но все же не сковывала движения и позволяла успешно охотиться на такую добычу, как олени и мамонты. Они должны были рискнуть выйти за пределы дающих им укрытие холмов и пещер на открытое ледяное пространство степи и тундры, что требует сооружения переносных убежищ. Миграция могла увести их далеко от источников подходящих каменных пород, которые они использовали для производства оружия, поэтому они должны были стать более экономными при их изготовлении. Это привело к изготовлению микролитов, мелких заостренных камней (наподобие наконечников стрел), которые крепились на деревянное древко и использовались в качестве оружия.

Интеллект, способный решать проблемы и позволивший людям эпохи верхнего палеолита жить в суровых условиях северных евразийских степей и охотиться на огромную добычу, иллюстрирует то, что можно было бы назвать «воля убивать». Выживание зависело от способности найти достаточное количество продовольственных ресурсов любой ценой. А степь была настоящей морозилкой для мяса. Необходимость добывать пищу привела их в этот холодильник, но она же могла завести их далеко за пределы Центральной Азии. Степная магистраль стала коротким путем к дальним уголкам континента, и как только они адаптировались к суровым условиям, им открылся новый мир.

Китайские палочки

Генетическая структура этих первых сибиряков была смесью центрально-азиатской и евразийской линий. Хотя М45 является маркером, который мы используем для того, чтобы проследить миграцию первых степных охотников Центральной Азии, там еще продолжали жить мужчины, Y-хромосома которых не была помечена М45 — они должны были иметь евразийскую Y-хромосому М9. Причина в том, что частота встречаемости новых маркеров не сразу достигает момента, когда теряются все другие маркеры, такие как предшествующий М9. Все изучаемые нами Y-хромосомные маркеры возникли в какой-то момент прошлого у одного человека, так что их первоначальная частота встречаемости равнялась единице, деленной на общее количество мужчин в популяции — очень низкая для всех групп, за исключением самых маленьких. Со временем они становятся более распространенными в основном за счет влияния генетического дрейфа — случайных изменений частоты встречаемости генов, характерных для всех человеческих популяций. Таким образом, первые люди, заселившие Южную Сибирь, могли быть членами как центрально-азиатского клана М45, так и более старшего евразийского клана М9, хотя, похоже, к тому времени дрейф заставил их потерять большую часть своих предковых ближневосточных хромосом.

Как и евразийцы, пришедшие в Индию с другой стороны Гиндукуша, некоторые из членов евразийского клана могли мигрировать на север и восток, ориентируясь в своем путешествии на горы Тянь-Шаня. Возможно, некоторые из них, пользуясь преимуществами так называемых «Джунгарских ворот» (через которые тысячи лет спустя в Центральную Азию вторгся Чингисхан), пришли на территорию современного Китая. Вполне вероятно, что большинство ушло по этой степной магистрали дальше на север, обогнув суровые пустыни Западного Китая через Южную Сибирь. Мы знаем об этом, потому что они оставили потомкам другой Y-хромосомный маркер — M175, распространение которого почти полностью ограничивается Восточной Азией, и который полностью отсутствует в Западной Азии и Европе.

Сегодня обнаружено, что M175, возникший в евразийской хромосоме М9, имеет наибольшую частоту встречаемости, около 30 %, в корейских популяциях. Основываясь на методах абсолютного датирования, можно утверждать, что это случилось около 35 000 лет назад, что очень точно соответствует началу эпохи верхнего палеолита в Корее и Японии. Существует несколько недавно возникших маркеров, предком которых был M175 (в частности, M122, который будет играть значительную роль в главе 8), и вместе эти родственные линии составляют 60–90 % всех Y-хромосом в современной Восточной Азии. Подобно коллекции рецептов супа, имеющих общий ингредиент, M175 объединяет большинство азиатских мужчин, живущих к востоку от Гиндукуша и Гималаев, и характеризует восточноазиатский клан.

Когда эти люди современного типа достигли Восточной Азии, то оказались там, где уже почти миллион лет жили их далекие родственники Homo erectus. Недостающее звено Дюбуа имело родню в Китае, именуемую (до объединения с яванскими кузенами) «пекинским человеком». Но странно то, что в Китае не было найдено останков Homo erectus, живших позднее, чем 100 000 лет назад — существует разрыв в данных до того периода, когда около 40 000 лет назад там появился полностью современный Homo sapiens. Что стало причиной этого пробела в линии гоминидов, неясно, хотя вероятный виновник тому — опять-таки постепенно ухудшающийся климат. Например, пещера в Чжоукоудяне, в которой было найдено множество останков Homo erectus, расположена в Северо-Восточном Китае недалеко от Пекина — в регионе, где и сегодня чрезвычайно холодные зимы. Во время предпоследнего ледникового периода, случившегося примерно 150 000–250 000 лет назад, климат на севере Китая стал гораздо суровее. Соответственно, в Чжоукоудяне не найдено останков Homo erectus, возраст которых менее 250 000 лет. Вполне вероятно, что сильные холода прогнали или даже убили их.

Мы знаем, что живший на территории Восточной Азии Homo erectus за миллион лет существенно не изменился, вероятно, по причине стабильного давления отбора. Изоляция от других гоминидов и относительно однородные климатические условия проживания благоприятствовали скорее постоянству, чем изменениям, и нет ничего, что указывало бы на «большой скачок» Homo erectus. Хотя некоторые китайские ученые отстаивают эволюционную модель под названием «региональная непрерывность», согласно которой восточноазиатский Homo erectus превратился в местный вариант Homo sapiens независимо от того, что происходило в Африке, этому нет абсолютно никаких генетических доказательств. Кроме того, результаты генетических исследований показывают, что не было даже скрещивания между современными людьми, иммигрировавшими в Восточную Азию, и Homo erectus — если какие-то популяции все-таки существовали 40 000 лет назад, о чем современные археологи судить не берутся. В ходе недавнего изучения более чем 12 000 мужчин из Восточной Азии генетик Джин Ли и его коллеги обнаружили, что у каждого из них отслеживается африканское происхождение 50 000-летней давности, так как у каждого мужчины в Y-хромосоме есть наш старый друг M168. У каждого. Это плохая новость для тех, кто ищет доказательства восточно-азиатской региональной непрерывности, так как полученный результат невозможно примирить с какой-либо формой местной эволюции от Homo erectus или даже смешением — по крайней мере по мужской линии. Восточноазиатская митохондриальная ДНК дает тот же ответ: тысячи обследованных мужчин ведут свою родословную из Африки. Короче говоря, нет никаких генетических доказательств того, что Homo erectus сделал какой-либо вклад в генофонд современной Восточной Азии. Похоже, обезьяночеловек Дюбуа оказался эволюционным тупиком, и он был полностью замещен современными людьми.

Если бы эта история заканчивалась здесь, она была бы вполне логичной и исчерпывающей. Но, к сожалению, в жизни все не так просто. В данном случае подвох заключается в том, что в некоторых восточноазиатских популяциях частота встречаемости нашей прибрежной генетической линии высока. В Монголии прибрежная линия встречается с частотой 50 %, и она присутствует во всей Северо-Восточной Азии. Как она достигла этого места — остается загадкой, но вполне вероятно, что древние люди, мигрировавшие в страны Юго-Восточной Азии вдоль побережья, на протяжении тысяч лет постепенно отклонялись на север. На юге хромосома M130 старше, чем на севере, что согласуется с такой миграцией. В какой-то момент, возможно, 35 000 лет назад, они могли встретить потомков другой, основной волны мигрантов — наших прибывающих евразийцев. Наличие как евразийской, так и прибрежной линий в популяциях Восточной Азии свидетельствует об интенсивном смешении между ними.

Вырисовывается следующая картина: Восточная Азия заселялась современными людьми как с севера, так и с юга — что-то вроде миграционного пинцета или китайских палочек для еды. Следовавшие северным маршрутом члены евразийского клана пришли из степей Южной Сибири, вероятно, около 35 000 лет назад. Следовавшие южным маршрутом, в состав которых входили в основном члены прибрежного клана, были на месте, вероятно, до этого времени — возможно, уже 50 000 лет назад. Нынешний состав жителей Восточной Азии по-прежнему свидетельствует об этом древнем делении на Север и Юг. Лука Кавалли-Сфорца, работавший с китайскими коллегами, исследовал в популяциях Восточной Азии несколько десятков полиморфизмов, не связанных с Y-хромосомой. В результате они увидели четкое различие между северными и южными китайцами. Даже члены одной и той же этнической группы, такой как северные и южные хань, наиболее тесно связаны со своими географическими, а не этническими соседями; северные хань — с другими северными не-ханьскими популяциями, а южная форма образует отдельную группу. Кажется, что древние свидетельства двунаправленного заселения по-прежнему видны в крови сегодняшних китайцев.

Таким образом, наш ближневосточный клан прибыл в восточный предел континента. По пути он приобрел дополнительные маркеры, что привело к появлению широко распространенного евразийского клана, индийского и центрально-азиатского кланов. Горные хребты Центральной Азии 40 000 лет назад служили эффективным барьером на пути миграции и продолжают делать это и сегодня. Результатом стало возникновение Y-хромосомы изолированного восточноазиатского клана, которая лишь изредка встречается на западе. Но если путь в Восточную Азию был понятен, то для того, чтобы попасть в Европу, требовался более извилистый маршрут. Как мы видели ранее, современные европейцы содержат слишком много ингредиентов в своем супе, чтобы быть прямыми потомками ближневосточного клана. Поиск предков первых европейцев будет проходить там, куда мы далее и направимся.

7

Кровь из камня

Послал ворон птиц пробить стену рассвета, и одна из них проклевала отверстие, через которое впервые проникли лучи Солнца. Тогда в утреннем свете разбросал он по земле кости тюленей, и приняли кости человеческую форму: первого мужчины и первой женщины.

Чукотский миф о сотворении

Когда после защиты докторской диссертации я был научным сотрудником Стэнфордского университета, мы с моей будущей женой жили в Сан-Франциско, а на работу ездили в Пало-Альто. Мы решились проделывать каждый день этот путь потому, что предпочли жить в городе, с его суматохой и людской толчеей. Наша квартира находилась в районе Ричмонд, в самом сердце общины русских иммигрантов и бок о бок с «Новым китайским кварталом» на Клемент-стрит. Чтобы скоротать время, ночью по пути домой я слушал National Public Radio, своего рода американский аналог ВВС Radio Four. Однажды, осенним вечером 1997 года, подъезжая к 25-й авеню, я услышал по радио новость, от которой чуть было не вильнул в сторону встречного автобуса. Я остановился у обочины и стал слушать, ловя каждое слово.

Диктор сообщал, что группа ученых во главе с профессором Мюнхенского университета Сванте Паабо только что опубликовала первую последовательность ДНК неандертальца. В некотором смысле это было святым Граалем антропологии — научным открытием, которое обещало ответить на один из старейших и наиболее спорных вопросов в этой области: произошли ли современные европейцы от неандертальцев или неандертальцы были вытеснены людьми, пришедшими откуда-то еще?

Неандертальцы были первыми гоминидными предками, обнаруженными в пещере долины реки Неандер еще в 1856 году. Несмотря на первоначальное нежелание принять факт человеческой эволюции, в течение нескольких десятилетий большинство людей пришли к убеждению, что неандертальцы были предками современных европейцев. Однако генетические исследования 1980-х годов поставили под сомнение эту теорию. Если митохондриальная ДНК говорит нам, что каждый человек вышел из Африки сравнительно недавно, как могли современные европейцы произойти от гоминидов, подобных неандертальцам, которые жили на территории современной Европы уже около 250 000 лет назад? Это был спорный вопрос, и некоторые антропологи, такие как Милфорд Уолпофф из Мичиганского университета, настаивали на том, что данные на основе ДНК были неправильными, и что «поскреби европейца — обнаружишь неандертальца».

Как мы видели в главе 2, главная проблема с получением информации о прошлом из данных, собранных в настоящее время, — это необходимость использовать теории о том, как изменялись последовательности ДНК с течением времени. И хотя эти теории и подкрепляются генетическими и эволюционными исследованиями, проводимыми не одним поколением ученых, они все же остаются теориями. К сожалению, невозможно вернуться назад во времени и проверить свидетельства, дабы убедиться в справедливости наших теоретических выводов. Или возможно? Можем ли мы изучить ДНК наших давно умерших предков?

Исследования древней ДНК впервые были начаты Сванте Паабо и его коллегами (в том числе и Аланом Уилсоном, прославившимся благодаря митохондриальной Еве) в 1980 году в Беркли и в Мюнхене. Побуждающим мотивом этой работы было желание сделать невозможное — вернуться назад во времени с помощью изучения ДНК давно умершего человека. Это была, по сути, попытка разработать генетическую «машину времени», позволяющую напрямую получить ответы на вопросы о наших предках. Одним из первых был анализ ДНК египетских мумий, но вскоре были предприняты попытки проделать это с окаменелостями, возраст которых насчитывал миллионы лет. Книга Майкла Крайтона «Парк Юрского периода» была создана под впечатлением бурного начала этих исследований, когда казалось, что возможно все, даже получить из замурованных в янтаре кровососущих насекомых неповрежденную ДНК динозавра!

Хотя притязания на успешное извлечение ДНК из источников, которым десятки миллионов лет, оказались в конечном итоге необоснованными, как правило, из-за загрязнения незначительным количеством современной ДНК, иногда все-таки удавалось выделить ДНК из более молодых образцов или из тех, что сохранялись в течение десятков тысяч лет в идеальных условиях. Вмерзшие в лед туши мамонтов и тела древних альпийских путешественников, а также высушенные останки мумий и жителей пустынь дали пригодную для анализа ДНК. Но даже в этих случаях анализ почти всегда ограничивался митохондриальной ДНК, присутствующей в каждой клетке в огромном количестве копий — это делает вероятным, что хотя бы одна из них выжила в многовековой русской рулетке молекулярной деградации. Однако все равно было крайне трудно проводить такого рода анализ, поскольку в большинстве случаев молекулы ДНК после смерти разрушаются полностью. Это означало, что результаты чаще были отрицательными, чем положительными, но то, что удалось получить в тех редких случаях, когда ДНК была успешно извлечена, стоило затраченных усилий. Так было с группой Паабо, которая разработала надежные способы извлечения ДНК из древних образцов. В начале 1990-х годов его лаборатория достигла в этом мастерства — Паабо и его коллеги были бесспорными экспертами в этой области.

Научная удача, которая чуть не стала причиной моей гибели в Сан-Франциско, на самом деле началась с самых первых обнаруженных костей неандертальцев. Эти кости представляли собой типовой образец — то есть по ним палеоантропологи судили обо всех остальных — и находились в музее Бонна почти 140 лет к тому моменту, когда группу ученых из Мюнхена допустили к их исследованию. Паабо ухватился за этот шанс, и его аспирант Маттиас Крингс провел анализ ДНК этих костей в ходе работы над своей кандидатской диссертацией. Более чем за год кропотливой работы методом проб и ошибок Крингсу постепенно удалось выделить достаточное количество неповрежденной митохондриальной ДНК, чтобы получить ее последовательность длиной 105 пар нуклеотидов. То, что он увидел, соединив все вместе, было поразительно. Вот что Крингс рассказывает о первом взгляде на ДНК, возраст которой 40 000 лет:

Я знал эту последовательность наизусть… и я, конечно, смог увидеть в ней замену [изменение в последовательности ДНК]. После осмотра первой последовательности по моей спине поползли мурашки. На участке, где обычно было не более трех или четырех замен, их было восемь. Я подумал: «Какая странная последовательность».

После того как результаты, полученные после тщательного анализа других фрагментов этих костей, совпали и подтвердились в ходе экспериментов, проведенных в лаборатории другого континента (для уверенности, что полученные в лаборатории Мюнхена результаты не были экспериментальным артефактом вследствие какого-либо загрязнения), он признал правильность этой последовательности. Повторив процедуру несколько раз, он в конце концов сумел получить из этих останков последовательность митохондриальной ДНК длиной 327 пар нуклеотидов — вполне достаточную, чтобы дать статистически значимую оценку ее эволюционной дивергенции. Эта последовательность явно не была мтДНК современного человека, но не принадлежала она и человекообразной обезьяне. Скорее всего, она относилась к представителю семейства гоминидов, имевшего около 500 000 лет назад общего с современными людьми предка. Эта дата согласовалась с той, что была предсказана палеонтологами, изучавшими расселение так называемых «архаичных людей» из Африки в Европу, и это доказывало, что неандерталец не был прямым предком современных людей. Скорее всего, неандертальцы представляли собой местную популяцию архаичных гоминид, которых позже сменили современные Homo sapiens — без какого-либо явного смешения[26]. Из тысяч человеческих митохондриальных последовательностей, полученных от людей со всего мира, ни одна не отличалась от других так, как установленная Крингсом последовательность неандертальца. Неандертальцы выходят за пределы диапазона генетической изменчивости, обнаруженной в человеческом виде, и, следовательно, они представляют собой отдельный вид. Этот первоначальный результат был подтвержден двумя дополнительными генетическими исследованиями останков неандертальцев из других частей Европы, свидетельствующими о том, что неандертальцы близкородственны друг другу, но в очень дальнем родстве с нами. Эти генетические данные неопровержимо доказывают: современные европейцы, как и все живущие на Земле люди, имеют африканское происхождение.

Вместе с исследованием 12 000 азиатских Y-хромосом, обсуждавшимся в предыдущей главе, результаты, полученные в ходе анализа ДНК из костей неандертальца, вбили последний гвоздь в гроб мультирегионализма. Было ясно, что на смену нашим гоминидным родственникам пришли современные люди, которые распространились из Африки в течение последних 50 000 лет. Хотя некоторые антропологи и отстаивают мультирегиональную модель эволюции человека, большинство из них признает, что для нее попросту нет убедительных доказательств. Призрак Карлтона Куна наконец-то был похоронен современной молекулярной биологией. «Но, — можете подумать вы, — если неандертальцы были вытеснены, то кем?»

Художественный темперамент

Осенью 1922 года двое мальчишек-подростков вошли в пещеру близ Кабрере (расположенную во Франции, в двух часах езды на северо-восток от Тулузы). Несмотря на отговоры своего приходского священника, с которым они впервые побывали в этой пещере в 1920 году, они намеревались исследовать ее более подробно. То, что они увидели там, было необычайным. Позднее аббат Анри Брей, французский эксперт по древнему пещерному искусству, назвал живопись Пеш-Мерля (как стала впоследствии называться эта пещера) местной «Сикстинской капеллой». Его обстоятельные исследования десятков французских пещер выявили богатые художественные традиции прошлого давностью в тридцать тысяч лет, дающие уникальную возможность заглянуть в умы европейцев эпохи палеолита.

Изображения на стенах этой и других пещер Европы эпохи верхнего палеолита определенно указывают на концептуальное, абстрактное мышление их создателей и являются самыми древними в мире доказательствами этому. Чрезвычайно детальным рисункам пещеры Шове, старейшим во Франции, около 32 000 лет. Недавно обнаруженные изображения в пещере Фумане, расположенной в северной Италии недалеко от Вероны, могут быть датированы как выполненные 35 000 лет назад, что делает их старейшими в мире образцами пещерного искусства. Во всех этих местах сложность объектов и мастерство, с которым они изображены, отмечают резкий отход от прошлого. По сути это детальные «капсулы времени», оставленные древними европейцами — красиво исполненные моментальные снимки их жизни, спрятанные внутри запечатанных пещер до тех пор, пока их не обнаружили в XIX и XX веках.

Обитатели этих европейских пещер определено были талантливыми художниками, и их культура демонстрирует явный отход от культуры предшествовавших им неандертальцев. Она знаменует начало в Европе эпохи позднего палеолита и говорит о выходе на сцену вполне современного человека. Их искусство, наряду с оставленными ими разнообразными орудиями, дает нам возможность немного заглянуть в умы создавших их людей. Но были ли эти первые европейские художники, создатели Пеш-Мерля, Шове и Фумане, предками западных европейцев? И если да, то почему они появляются так внезапно, около 35 000 лет назад? Генетические данные дают нам ключи к разгадке этой головоломки.

Ранее мы видели, что наиболее очевидное место, из которого можно попасть в Европу, Ближний Восток, не внес, похоже, существенного вклада в генофонд современных европейцев. Определяемая исключительно маркером М89 Y-хромосомная линия, которая могла характеризовать древние ближневосточные популяции около 45 000 лет назад, не очень распространена в Западной Европе. Расстояние от Ближнего Востока до Европы через Босфор столь незначительное, что мы могли бы спросить, почему современным людям потребовалось так много времени — возможно, 10 000 лет — для того чтобы совершить знаменательную вылазку в Западную Европу. Чтобы разгадать загадку, откуда пришло большинство европейцев позднего палеолита, мы должны изучить генетические маркеры в Западной Европе и задаться вопросом, от каких именно евразийских линий они могли произойти и когда.

Я уже сказал в начале главы 5, что моя Y-хромосома характеризуется маркером, известным как M173. Оказывается, что этот маркер не является уникальным для меня — на самом деле его частота высока по всей Западной Европе. Интересно, что чаще всего он встречается на крайнем западе, в Испании и Ирландии, где M173 присутствует более чем у 90 % мужчин. Следовательно, это доминирующий маркер в Западной Европе, так как большинство мужчин относятся к определяемой им родословной линии. Высокая частота говорит нам о двух вещах. Во-первых, о том, что подавляющее большинство жителей Западной Европы имело в определенный момент прошлого одного мужского предка. А во-вторых, случилось нечто такое, что стало причиной исчезновения других линий.

Помешанные на датах

Первое, что большинство из нас хочет знать, когда слышит, что почти все западные европейцы ведут свой род от одного человека — это то, «когда он жил». Вот когда в дело вступают наши абсолютные методы датировки. Если мы изучим генетические вариации — полиморфизмы — в Y-хромосомах M173, то сможем оценить, сколько времени потребовалось бы нашим мутационным часам для того, чтобы создать их. Ну а если все эти Y-хромосомы относятся к линии M173, как мы можем изучать изменчивость? Действительно ли все они одинаковые?

К счастью для нас, нет. Хотя все они имеют очень близкое родство и соответственно общий маркер M173, у них есть и другие маркеры, которые помогают различить их. В отличие от стабильных маркеров, которые мы исследовали для определения порядка возникновения — или относительного возраста — Y-хромосомных линий, эти другие маркеры содержат в своем генетическом коде не просто однобуквенные замены. Скорее, они возникли из-за биохимического «заикания». Когда мы копируем нашу ДНК, ее двойные нити расплетаются, и крошечные машины, известные как полимеразы, выполняют действительно тяжелую работу по сборке дополнительной копии. Не забудьте, что если мы знаем последовательность одной нити двухцепочечной молекулы ДНК, то мы знаем последовательность и другой благодаря незыблемым правилам молекулярной биологии. А всегда образует пару с Т, а Ц — с Г. Это очень хорошо работает для более чем 99 % генома, где буквы встречаются в уникальном порядке, и легко сказать, как должно происходить образование пар. К сожалению, есть небольшая часть нашего генома, которая не так проста. Она состоит из так называемых тандемных повторов — коротких участков ДНК, в которых одна и та же последовательность повторяется несколько раз подряд. Они часто принимают форму пары букв, таких как ЦАЦАЦАЦАЦА…, но повторяющаяся последовательность может состоять из трех, четырех и более букв. Как и следовало ожидать, сталкиваясь с этими участками генома, полимеразы могут начать путаться. В конце концов, если перед вами десяток или более повторов, как вам узнать, в каком месте последовательности вы находитесь — это повтор номер десять или одиннадцать? Так в некоторых случаях (примерно в одном на каждую тысячу) при сборке комплементарной нити ДНК полимераза делает ошибку, добавляя или убирая повтор. Если первоначальная нить имела двенадцать повторов, копия может иметь одиннадцать или тринадцать — случайно, из-за ошибки на молекулярном уровне. Именно этот процесс Лука Кавалли-Сфорца назвал «генетическим заиканием».

Одна ошибка на тысячу может показаться не очень распространенным явлением, но это слишком много, когда мы говорим о копировании ДНК. Если бы полимеразы при копировании делали однобуквенные ошибки с такой скоростью, то в среднем мы получили бы более миллиона ошибок, или мутаций, в нашей ДНК каждый раз, когда она копируется. Поскольку генетическое копирование имеет место и тогда, когда мы производим потомство, это означает, что каждый ребенок должен рождаться с более чем миллионом новых мутаций. Биология недоверчиво относится к такому уровню мутаций, и вполне вероятно, что такой ребенок умрет от страшного наследственного заболевания, если вообще появится на свет. Таким образом, обычная скорость появления новых мутаций гораздо ниже: может, двадцать или тридцать в поколение. Это примерно в 100 000 раз ниже, чем частота мутаций, которую мы наблюдали для повторов. А это значит, что новые мутации в «правильных» последовательностях встречаются гораздо реже, чем в повторах. Повторы словно участвуют в эволюционном спидвее, накапливая разнообразие с чрезвычайной скоростью.

Все это мало отражается на ребенке, так как повторы обычно находятся в областях генома, которые не влияют на здоровье. Но это дает нам инструмент для изучения разнообразия. Эти повторы, известные как микросателлиты, особенно ценны в тех случаях, когда мы хотим узнать об изменчивости родословных линий, в которых не так много однобуквенных замен — таких как хромосомы M173. Они дают нам возможность определить абсолютные даты, которые мы можем использовать для проверки нашей гипотезы о времени человеческих миграций. Скорость, с которой происходят мутации, примерно одинакова, поэтому уровень изменчивости рассказывает нам о том, как долго мутировали интересующие нас хромосомы. Он показывает, насколько стара хромосома, потому что все хромосомы произошли от одной в определенный момент прошлого. По определению, уровень изменчивости в этой точке равен нулю, так как в тот момент существовала лишь одна копия.

Если исследовать несколько микросателлитов Y-хромосомы M173, то уровень изменчивости будет соответствовать возрасту около 30 000 лет. Конечно, как и любая другая оценка времени, эта содержит существенный диапазон ошибки, но все же наиболее вероятная дата происхождения M173 — около 30 000 лет назад. Эта дата означает, что человек, который дал начало большинству западных европейцев, жил около 30 000 лет назад, что соответствует времени последнего африканского исхода, и опять-таки показывает, что неандертальцы не были прямыми предками современных европейцев.

Примечательно, что именно в это время в Европе прочно утвердился верхний палеолит, и неандертальцы исчезли. И если шательперонская интерлюдия около 38 000 лет назад представляла собой короткий эксперимент с современностью, то только в последние 35 000 лет мы видим неумолимый прогресс современных людей и их орудий труда по всей Европе, о чем свидетельствует появление так называемой ориньякской каменной индустрии. Неандертальцы были практически полностью истреблены 30 000 лет назад, или, вероятно, сведены к минимуму в таких изолированных местах, как Зафарайя в Испании. А 25 000 лет назад они исчезли полностью. Совпадение генетических и археологических дат, а также увеличение размера популяции, о чем свидетельствует большое число стоянок людей эпохи верхнего палеолита, датируемых 30 000 лет, наводит на мысль, что вторжение анатомически современных людей действительно вытеснило неандертальцев. Но действительно ли мы, распространяясь по Европе, активно убивали своих дальних родственников?

Бабушки и внуки

Существует множество теорий, пытающихся объяснить причину окончательного исчезновения неандертальцев. Но учитывая совпадение археологических и генетических дат прибытия современных европейцев, наиболее очевидным кажется предположение, что неандертальцы были убиты новоприбывшими в результате своего рода геноцида гоминидов. Но в действительности существует очень мало доказательств этому. Не найдено ни одного доисторического места битвы во Франции или в Испании, мало свидетельств кровавой бойни на найденных скелетах неандертальцев. Археология, возможно, и пропустила неандертальское Ватерлоо, но явных доказательств межвидовой борьбы нет. Скорее всего, это сделал естественный отбор.

Преимуществом прибывших современных людей эпохи верхнего палеолита была их сложная социальная структура. Как мы уже видели, началом ее развития стала адаптация к совместной охоте в восточноафриканской саванне. Обладая усовершенствованными орудиями, сообразительностью и будучи коллективными охотниками, люди современного типа были гораздо эффективнее в охоте, чем неандертальцы. Найденные останки неандертальцев свидетельствуют об их суровом и физически трудном образе жизни. У большинства неандертальцев были переломы костей, и многие из них имели довольно обширные травмы, что несомненно делало их менее работоспособными членами группы. То, что люди современного типа осуществляли с помощью орудий и интеллекта, неандертальцы, похоже, делали с помощью грубой силы. Именно требовавший больших физических затрат образ жизни и был причиной ее сравнительной непродолжительности. Мало кто из неандертальцев доживал до пятидесяти лет, и большинство из них умирало около тридцати.

У неандертальцев всегда была очень плохо сформированная социальная структура, они жили небольшими группами, каждая из которых делала орудия труда по-своему. Некоторые антропологи даже предположили, что различные группы неандертальцев говорили на разных языках, и это способствовало раздробленности их популяции. Верно это или нет, но разрозненность популяции неандертальцев представляла собой, возможно, адаптацию к относительно суровым условиям Северной Европы во время последнего ледникового периода. Она позволила им использовать ресурсы обширной территории, увеличивая их шансы найти пищу. И она же, вероятно, привела их к гибели.

Антрополог Эзра Зубров подсчитал, что снижение рождаемости или увеличение смертности на один процент могло привести к вымиранию неандертальцев в течение 1000 лет. Эта скорость изменения полностью согласуется с моделью, согласно которой появившиеся высокоэффективные люди верхнего палеолита постепенно ограничили доступ неандертальцев к пищевым ресурсам. Вынужденные тесниться на постоянно уменьшающейся территории, неандертальцы имели мало шансов получить ресурсы, необходимые для выживания. В конце концов, их численность вследствие истощения уменьшилась настолько, что им, вероятно, было трудно даже найти себе пару. Правда, это всего лишь предположение, но оно полностью согласуется с данными о времени прибытия первых европейцев верхнего палеолита, с результатами исследований митохондриальной ДНК, свидетельствующими о начавшемся примерно 30 000 лет назад росте их популяции, и об исчезновении в то же самое время неандертальцев.

Одна из особенностей поведения современного человека, которая могла дать ему преимущество перед неандертальцами, была побочным продуктом его сложной поведенческой адаптации. То, что в эпоху верхнего палеолита, вероятно, начинало развиваться как навыки охоты, распространилось и на сложные социальные взаимоотношения. Это, в сочетании с их образом жизни, требующим меньших физических затрат, могло дать им преимущество долголетия перед неандертальцами. Многие люди верхнего палеолита доживали до пятидесяти лет, до пострепродуктивного возраста. Это дает нам еще один ключ к пониманию того, почему неандертальцы были вытеснены: хорошо иметь рядом стариков.

Готовность опираться скорее на обучение и освоение навыков, чем на инстинкт — еще одна из особенностей, которая отличает людей от других животных. Большую часть начала нашей жизни мы учимся, и не только до возраста, когда перешагиваем порог двадцатилетия и большинство из нас чувствуют, что овладели достаточными знаниями, чтобы уметь обобщать их и обучать других. Чем старше мы становимся, тем больше знаний мы накапливаем, и тем больше мы можем помочь своим потомкам благодаря нашему опыту. Бабушки и дедушки, как университетские профессора, «везде были и все умеют», и, что самое главное, живут для того, чтобы рассказывать сказки. Наличие бабушек и дедушек позволило также увеличить рождаемость, поскольку они могут (и об этом может сказать вам любой, кто только что стал родителем) ухаживать за детьми, в то время как более молодое поколение обустраивает свою жизнь. Это способствовало увеличению деторождения, что, возможно, дало то небольшое преимущество перед неандертальцами, которое привело тех к вымиранию. Антрополог Кристен Хоке предположил, что бабушкина забота о ребенке сыграла важную роль в увеличении популяции современного человека. Возможно, именно это и способствовало вымиранию неандертальцев.

Следующие ступеньки

Как бы то ни было, но неандертальцы вымерли в течение нескольких тысяч лет после появления современных людей. Все найденные на территории Европы останки возрастом менее 30 000 лет принадлежат полностью современным людям, которых часто называют кроманьонцами по названию каменного грота на юго-западе Франции, где в 1868 году они впервые были обнаружены. Эти первые европейцы были намного изящнее и значительно выше, чем их соседи-неандертальцы. В то время как рост неандертальцев был, как правило, всего около 165 см (5 футов 6 дюймов), кроманьонцы имели рост выше 180 см (6 футов) и длинные конечности. Для палеоантропологов, таких, как Эрик Тринкаус, эти пропорции означают, что их обладатели появились в гораздо более мягком климате. Неандертальцы, давно жившие в холодных регионах Европы, были довольно коренастыми и мускулистыми. Предполагается, что кроманьонцы прибыли в Европу оттуда-то, где было теплее.

Как мы уже видели, генетические линии, принадлежащие ближневосточному клану — которые мы могли бы обнаружить, если бы произошел прямой марш-бросок из Африки в Европу через Ближний Восток — трудно отыскать в Европе. Зато наш 30 000-летний маркер M173 имеет явное преимущество, так как его частота в наиболее изолированных европейских популяциях (включая кельтов и басков) очень высока, а его возраст соответствует времени возникновения там поселений современного человека, согласно археологическим данным. Другие присутствующие в Европе основные Y-хромосомные линии моложе M173, а следовательно, или появились позже, или произошли от самого M173. Таким образом, M173 — наиболее подходящий маркер первых современных европейцев, характеризующий европейский клан. Конечно, это всего лишь конечный маркер длинной родословной линии, ведущей свою историю от M168 и нашего африканского Адама. На самом же деле именно предпоследний маркер раскрывает тайну, откуда пришли первые европейцы. И это — маркер М45, который является ступенькой на пути к M173 и делает европейцев частью центрально-азиатского клана.

Как мы уже обсуждали ранее, 30 000–40 000 лет назад степи тянулись широкой полосой через всю Евразию. Для охотников верхнего палеолита эта экосистема могла быть краем изобилия, и миграция могла позволить современным людям распространиться на запад, в Европу, а также на восток, в Корею и Китай. В то время эта степная зона простиралась до современной Германии, и возможно, достигала Франции. Благодаря костям, найденным во французских пещерах, мы знаем, что 30 000 лет назад северные олени — вид, приспособленный к холодным условиям степи и тундры северной Евразии — в то время были распространены и во Франции. Такой климат открыл окно в Европу, позволившее проникнуть азиатским степным охотникам. Как мы видели, вскоре они завладели территорией, доминируя в этом регионе в течение нескольких тысяч лет.

Вполне вероятно, что пребывание в степи отточило их навыки охоты, приведя к инновациям в технологии, что дало им больше преимуществ перед неандертальцами, чем в случае, если бы они пришли прямо из Африки. За тысячелетия, проведенные на пастбищах Центральной Азии, они почти наверняка прошли период интенсивной культурной адаптации к этой сложной среде. Этот период заменил им сотни тысяч лет биологической адаптации неандертальцев, наградившей их приземистым и коренастым корпусом. Как и современные мигранты из тропической Африки, люди эпохи верхнего палеолита изначально могли быть плохо оснащены для жизни в северном полушарии. Степи Центральной Азии были в некотором смысле местом их ученичества — подготовили их к жизни в самых негостеприимных условиях на планете. Пещеры Западной Европы должны были казаться им относительно комфортными после холодных казахских степей с их завывающими ветрами.

Именно этот процесс притирки может объяснить, почему первые переселенцы из Ближнего Востока не стали доминировать в Европе. Хотя горы и леса на Балканах могли быть преградой для вида, приспособленного к степным условиям, некоторым переселенцам из Ближнего Востока удалось преодолеть их. Мы можем предположить, что низкая частота их Y-хромосомы изобличает популяцию, которая не была готова к суровым условиям жизни в Западной Европе, но конечно, об этом нельзя сказать с полной уверенностью. Ясно только, что родословная большинства европейских мужчин, включая меня, берет начало в Центральной Азии не позднее, чем 35 000 лет назад. Интересно то, что это связывает нас с небольшой популяцией сибирских охотников, которые направились в холодную тундру Северо-Восточной Азии в самый разгар ледникового периода.

Последний рубеж

Залив Креста находится на восточных рубежах России в 10 000 км от Москвы. В течение шести месяцев он представляет собой сплошную массу льда, которая изолирует от остального мира небольшой некогда советский поселок Эгвекинот. Единственный способ добраться до него — двухчасовой перелет на вертолете из Анадыря, ближайшего города с регулярным воздушным сообщением с остальным миром. А дальше еще восьмичасовая поездка на военной бронированной машине на гусеничном ходу из Эгвекинота за Полярный круг, где живут оленеводы. Похоже, это одно из самых удаленных мест на Земле.

Живущие в этом суровом климате люди, чукчи, представляют собой чудо адаптации. Они выработали образ жизни, который позволяет им существовать в невообразимо суровых условиях. Когда я посетил их в ноябре 2001 года, температура уже упала до -50 °C ночью, а в разгар зимы она может достигать -70 °C. Пейзаж потусторонний: покрытая с сентября по июнь снегом тундра, где нет пригодной в пищу растительности. Чукчи живут исключительно за счет своих оленей и рыбы, которую они ловят в реке через отверстия во льду. Им удается выживать благодаря технологии, которая мало изменилась за последние несколько тысяч лет: они шьют одежду из оленьих шкур и живут в палатках, изготовленных из шкур и деревянных кольев, и мигрируют вместе со своими стадами в поисках лишайников, которые служат единственным источником питания оленей.

Большинству из нас, живущих в относительном комфорте современного мира, трудно представить себе, каким образом люди могут существовать в таких условиях. И все же они живут — и процветают — в климате, который, вероятно, убил бы большинство из нас. Из всех гоминидов, существовавших за последние несколько миллионов лет, только люди полностью современного типа оказались способны жить в суровой Арктике. Просто условия слишком экстремальные, чтобы допустить какое бы то ни было умственное несовершенство. Естественный отбор благоприятствовал только тем, кто был способен выжить в этой ледяной эволюционной лаборатории лишь благодаря своему интеллекту.

Вот почему мы находим свидетельства человеческого пребывания в азиатской арктической зоне, возраст которых не старше 20 000 лет. Если люди современного типа достигли Южной Сибири около 40 000 лет назад, о чем свидетельствуют генетические и археологические данные, то им могло потребоваться еще 20 000 лет, прежде чем они развили навыки, необходимые для жизни в суровых условиях Арктики. Возможно также, что демографическое давление, которое, возможно, способствовало миграции на север, не чувствовалось до этого времени. Какова бы ни была причина, но возраст самых ранних мест стоянки древнего человека в Северо-Восточной Сибири, как, например, на реке Дюктай на юго-востоке от Якутска и у озера Ушки на Камчатке — не более 20 000 лет. Похоже, что люди, жившие в Сибири в то время, разработали способы изготовления орудий труда, соответствовавшие их хорошо приспособленному образу жизни и отличные от тех, что были у популяций, проживавших южнее и западнее. Придавая камню форму листа, они успешно изготавливали микролиты — миниатюрные каменные орудия. Каменные наконечники подобного типа были также обнаружены на месте самых ранних на территории Америки стоянок древнего человека, что позволяет предположить прямую преемственность культур Сибири и Америки.

В течение многих лет антропологи считали, что коренные американцы и азиаты имеют общее происхождение. Томас Джефферсон написал об этом еще в 1787 году в своей книге «Заметки о штате Вирджиния»:

…если два континента, Азия и Америка, и были разделены, то лишь узким проливом… и сходство между индейцами Америки и жителями Восточной Азии склоняет нас к предположению, что первые являются потомками последних, или последние — потомками первых.

Некоторые антропологические признаки — особенно характерен среди них тип строения зубов, известный под названием синодонтия — обнаружены в Северо-Восточной Азии и в обеих Америках. К середине XX века антропологи, такие как Карлтон Кун, стали даже классифицировать коренных американцев как «монголоидов» согласно своим спискам рас. Проблема в том, что никто точно не знал, как долго индейцы жили там и когда они отделились от своих азиатских родственников. В 1950-х годах методом радиоуглеродного анализа было установлено, что возраст археологических раскопок в Кловисе, расположенном в штате Нью-Мексико, составляет 11 000 лет. То, что найденные в Кловисе каменные наконечники для копья в виде «листа» находились в том же слое, что и кости мамонта, сразу же натолкнуло исследователей на мысль об их глубокой древности. В течение следующих двух десятилетий места стоянок людей, датируемые примерно тем же периодом времени, были найдены по всей Северной Америке. Казалось бы, из археологических данных следует, что люди заселили обе Америки не ранее 12 000 лет назад.

Однако в 1970-х и 1980-х годах в трех местах археологических раскопок (одно из них расположено в Северной Америке, два других — в Южной Америке) появились доказательства более раннего присутствия человека, чем в Кловисе. В пещерном жилище Мидоукрофт, в Пенсильвании, были найдены артефакты, возраст которых, датированный первоначально с помощью радиоуглеродного анализа, составил примерно 14 000 лет, то есть на 3000 лет больше, чем для находок в Кловисе. Тщательность, с которой проводились раскопки в Мидоукрофте, впечатляла, и хотя даты самого раннего заселения были пересмотрены (до примерно 12 500 лет назад), они признаны многими антропологами. Находки в Монте-Верде, на юге Чили, дали такие же результаты, что и Мидоукрофт, — примерно 13 000 лет, хотя возраст найденных поблизости кострищ был оценен в 33 000 лет. Более ранняя дата не была широко признана, и, таким образом, на сегодняшний день считается, что возраст Монте-Верде, как и Мидоукрофта, — около 13 000 лет.

Возраст находок в Монте-Верде позволяет предположить, что люди были в Северной Америке по крайней мере за несколько сотен лет до того, как достигли Чили, что немного сдвигает назад дату заселения. Но данные, полученные с другого места раскопок, имели эффект разорвавшейся бомбы.

В 1986 году в статье, опубликованной в научном журнале Nature, археолог Ньеде Гидон обобщила полученные данные в названии «Датировка с использованием углерода-14 указывает на присутствие человека в Америке 32 000 лет назад». Эта статья обобщала результаты ее раскопок в пещере Педро-Фурада на северо-востоке Бразилии и, казалось, выбила почву из-под ног у представителей точки зрения, что Америка была заселена людьми не ранее 13 000 лет назад. Однако тщательные исследования не подтвердили результаты Гидон. Уголь с места раскопок, возраст которого был определен радиоуглеродным методом, и который, как считала Гидон, представлял собой остатки очага, мог быть результатом природного пожара. Кроме того, обнаруженные там каменные артефакты не выглядели, как дело рук человека — они легко могли возникнуть вследствие естественного разрушения каменной породы. Эти сомнения привели палеоантрополога Ричарда Клейн к предположению, что «Фурада может вскоре пополнить длинный список сомнительных заявлений [о заселении древними людьми обеих Америк]».

В общем, большинство надежных археологических данных указывает на то, что Америка была заселена не ранее 15 000 лет назад. Однако с этим сценарием событий существует одна небольшая проблема: тогда был пик ледникового периода, и если первые люди пришли из Сибири — о чем свидетельствуют антропологические и археологические данные, — они должны были продвигаться в самых суровых условиях на Земле. Это означает путешествие, полное невообразимых лишений и трудностей для вида, который только недавно покинул свою тропическую родину. Было ли это действительно невозможным? И тут генетика дает нам дополнительные подсказки.

Дуг Уоллес, генетик из Университета Эмори в Атланте, в начале 1980-х годов работал в Стэнфордском университете и участвовал в первых исследованиях митохондриальной ДНК человеческих популяций. К тому времени, когда в середине 1980-х годов он переехал в Эмори, он стал заниматься исследованием происхождения коренных американцев. В частности, он пытался на основе мтДНК установить происхождение первых коренных американцев от определенных азиатских популяций. В своей первой крупной работе, опубликованной совместно с Антонио Торрони в 1992 году, он показал, что коренных американцев можно разделить по крайней мере на две волны миграции. Первая из них привела к заселению и Северной, и Южной Америки, в то время как вторая волна миграции оставила генетический след только в Северной Америке. Их оценка того, когда проходили эти миграции, сильно варьируется и охватывает период от 6000 до 34 000 лет назад. Однако эти результаты подтвердили, что коренные американцы и северо-восточные азиаты имеют общего митохондриального предка.

Но как эти результаты согласуются с нашими данными по Y-хромосоме? Ответ на этот вопрос был получен в 1996 году Питером Андерхиллом и его коллегами. Андерхилл обнаружил одну замену в Y-хромосоме, названную позднее М3, которая была общей для коренных жителей обеих Америк. И хотя их выборка коренных американцев была отнюдь не исчерпывающей, маркер М3 был найден более чем у 90 % исследованных ими американцев Южной и Центральной Америки, в то время как к этой линии относились около 50 % североамериканцев. Очевидно, что М3 является основным Y-хромосомным маркером коренных американцев, характеризующим американский клан.

Единственная проблема состояла в том, что М3 не был найден в Азии. Это могло быть связано с его возрастом, который по оценкам Андерхилла и его коллег составлял менее 2000 лет. Однако эта оценка возраста была крайне неоднозначной, поскольку делалась в самом начале исследований Y-хромосомы, когда скорость мутации единственного микросателлита, использованного для оценки разнообразия М3 (с использованием того же метода, с помощью которого мы определяли возраст M173 в Европе), не была известна точно. Таким образом, возраст М3 мог быть 30 000 лет. Явно требовались дополнительные исследования.

И в 1999 году Фабрицио Сантос и Крис Тайлер-Смит из Оксфорда и Таня Карафет с Майком Хаммером из Университета Аризоны независимо друг от друга сообщили, что с помощью маркера 92R7, названного так из-за неопределенной нуклеотидной замены в Y-хромосоме, установлен предок М3. Они обнаружили, что 92R7 присутствовал в популяциях по всей Евразии, от Европы до Индии. В сочетании с другими нуклеотидными заменами это указывало на Сибирь как родину предковой популяции коренных американцев, что подтверждало результаты Уоллеса по митохондриальной ДНК. Однако возраст линии 92R7 было трудно оценить, поскольку она слишком широко распространена. Был необходим дополнительный маркер, который указал бы на популяции, давшие начало первым коренным американцам.

Когда позднее было показано, что М45 является маркером той же линии Y-хромосомы, что и 92R7, результаты стали намного понятнее. М45 — это наш центрально-азиатский и маркер, тот самый, что дал начало M173 в Европе. Похоже, что центрально-азиатский клан был также предком популяций Нового Света, прихватившим с собой и маркер М3. Это позволило четко проследить миграционный маршрут из Африки на Ближний Восток и в Америку через евразийские степи, но по-прежнему оставалась проблема — как определить время первого заселения Америки. Это могло происходить в любой момент времени между 12 000 и 42 000 лет назад, принимая во внимание генетические и археологические результаты.

В ходе недавно проведенного мною и Марком Сейелстадом исследования линии М45 был установлен еще один маркер, известный как М242, который является потомком М45. Похоже, что возник он или в Центральной Азии, или в Южной Сибири около 20 000 лет назад и распространился по всей Азии, от Южной Индии до Китая и Сибири, а также по всей Америке. С наибольшей частотой он встречается в Сибири, поэтому его можно назвать сибирским маркером. Кроме того, он непосредственный предшественник М3 и задает эволюционный порядок М45 М242 М3, характеризующий миграцию из Центральной Азии в Америку в течение последних 20 000 лет. Похоже, М242 — старейший в Америке генетический маркер. Таким образом, результаты, полученные по Y-хромосоме, во многом дали нам такую же картину заселения Америки, что и мтДНК, но значительно сузили интервал времени, когда это произошло. Очевидно, что это случилось не ранее 20 000 лет назад, поскольку согласно генетическим данным М242 в то время находился еще в Центральной Азии. Более поздняя миграция из Сибири наиболее вероятна и соответствует археологическим данным.

Похоже, из генетического анализа коренных американцев вырисовывается следующая картина: в течение последних 20 000 лет проходила миграция сибирского клана из Южной Сибири в Восточную. В ходе этого первоначального перемещения на северо-восточной окраине Азии возникла некая популяция людей. Приспособленные к охоте в степях Центральной Азии, они существовали почти полностью за счет крупных млекопитающих Крайнего Севера, таких как овцебыки, северные олени и мамонты. Превосходные охотники, изготовлявшие орудия на основе микролитов, переносные жилища и одежду, способную защитить от сильных холодов, эти хорошо адаптированные обитатели тундры могли постепенно расширить свои пределы на восток. Поскольку ледниковый период двигался к своим самым низким температурам и все большее количество осадков связывалось в ледяные шапки, уровень моря упал более чем на 100 метров. Это могло создать в Берингии, между Сибирью и Аляской, сухопутный мост — свободную ото льда землю, ранее погруженную в Берингово море. Сибирский клан мог перемещаться взад и вперед по этому перешейку, существуя одновременно и в Азии, и в Америке.

Рисунок 8. М45 является предком большинства европейцев (имеющих маркер М173) и коренных американцев (имеющих маркеры М242 и М3)

Однако 15 000–20 000 лет назад этим первым американцам надо было преодолеть еще одно препятствие. Почти наверняка их экспансию на юг сдерживало непрерывное ледяное пространство, покрывавшее большую часть Северной Канады и Восточной Аляски. И только после того, как 15 000 лет назад ледниковый период начал отступать, стало возможным перейти через покрытое ранее льдом пространство и достичь североамериканских равнин, вероятно через свободный ото льда коридор, который, как считают некоторые палеоклиматологи, проходил вдоль восточной окраины Скалистых гор. Примерно в это же время впервые из Сибири в Северную Америку пришли медведи гризли; а это свидетельствует о том, что люди были не единственным видом, которому аляскинский лед преградил путь. Таким образом, генетический возраст в 20 000 лет, а также климатические соображения по поводу степени оледенения и уровня моря, дают объяснение, почему в Америке мы не видим археологических находок старше этого возраста. И хотя, может быть, однажды археологи и найдут стоянку древних людей возрастом больше 15 000 лет, в настоящее время масса фактов свидетельствует в пользу сравнительно позднего заселения обеих Америк. Похоже, камни и кости согласны с ДНК.

Предопределение судьбы[27]

Интересно то, что генетические данные коренных американцев позволяют нам подсчитать, сколько людей могло прийти на континент во время этой первой миграции. Выяснив, сколько хромосом потребовалось для того, чтобы создать сегодняшнее распределение генетических линий в обеих Америках, и вычислив, какое разнообразие могло накопиться за время, в течение которого они находятся на этих континентах, можно подсчитать, что все типы мтДНК и Y-хромосомы коренных американцев возникли из первоначальной популяции численностью около десяти или двадцати человек. Так как в течение последних 15 000 лет некоторые линии могли исчезнуть, как мы видели на примере рецептов нашего французского супа, это число, конечно, меньше реального количества людей, проделавших тот путь. На самом деле это путешествие совершили, возможно, несколько десятков или даже несколько сотен человек. Однако ясно, что существующее в Америке генетическое разнообразие — небольшая часть того, что обнаружено в Евразии, а оно в свою очередь представляет собой лишь часть того, что найдено у наших африканских предков. А из тех, кто добрался до Аляски, лишь немногие оставили потомков. Генофонд коренных американцев несет в себе сигнал о тех лишениях, с которыми столкнулись их предки-берингийцы тысячи лет назад, когда продвигались вглубь царства вечного холода, с трудом выживая в мерзлой пустоши Крайнего Севера.

После того как они прошли через тяготы жизни в условиях вечной мерзлоты, равнины Северной Америки должны были показаться им землей обетованной. Здесь были огромные луга — во многом похожие на давно оставленные ими степи Центральной Азии — с изобилием крупных травоядных животных. Это как если бы кто-то, в течение многих недель дрейфовавший на плоту в океане, вдруг попал в супермаркет. Результатом стало значительное увеличение их популяции, так как эти высокоэффективные сибирские охотники воспользовались своим новообретенным счастьем. Всего за 1000 лет или около того они проникли во все уголки вплоть до оконечности Южной Америки, истребляя по ходу многие виды животных, сделавших эти равнины такими хорошими охотничьими угодьями. В то время три четверти крупных млекопитающих обеих Америк были на грани вымирания, в том числе мамонты и лошади — последние не появились в Америке до тех пор, пока их не ввезли испанцы в XV веке. Хотя люди и не могли проделать это самостоятельно — главную роль почти наверняка сыграло изменение климата в конце ледникового периода, — они, вероятно, нанесли coup de grâce (последний удар. — прим. пер.) этим благородным гигантам равнин.

Считая волны

Один из спорных вопросов в изучении происхождения коренных американцев обманчиво прост: сколько было волн миграции в Новый Свет? Если первые американцы пришли из Сибири, прибыли ли издалека и более поздние мигранты? Недавно найденный возле Кенневика, штат Вашингтон, «европеоидный» череп возрастом 9500 тысяч лет наводит на мысль о древних связях с Европой. Некоторые антропологи считают, что в Южную Америку мигрировали австралийские аборигены, тогда как другие полагают, что тысячи лет назад могли пересечь Тихий океан японцы. Могут ли генетические данные помочь нам разобраться в этих гипотезах и отобрать вероятное из откровенно нелепого?

Ключ к разгадке нам дает лингвистика. Языки, на которых говорят американцы — по некоторым оценкам, их более 600 — давно уже являются предметом дискуссий лингвистов. Родственны ли они друг другу или их разнообразие просто слишком велико для того, чтобы отнести их к небольшому числу языковых семей? Американский лингвист Джозеф Гринберг (который еще сыграет свою роль в следующей главе) в 1955 году предположил, что огромное множество языков, на которых говорят американцы, принадлежит к одной языковой семье, которую он назвал америндской. Хотя эта гипотеза не получила всеобщего признания, Гринберг убедительно ее аргументировал, и многие ученые начинают с ней соглашаться. Кроме америндской языковой семьи, включающей в себя все южноамериканские и большинство североамериканских языков, лингвисты признают две другие языковые семьи: эскимосско-алеутскую и на-дене. На эскимосско-алеутских языках говорят только в Гренландии и на севере Канады, а также на Аляске и в Восточной Сибири, в то время как на языках на-дене говорят в Западной Канаде и на юго-западе США. Дадут ли нам эти языковые семьи ключи к разгадке истории миграции американцев?

Гринберг высказал предположение, что каждая из этих языковых семей возникла в результате отдельной миграции из Азии в Новый Свет. Носители каждого из этих языков распространили их в той части Америки, куда они мигрировали, что и привело к сегодняшнему их распределению. Эта модель подразумевает, что должна существовать некоторая генетическая корреляция с языковыми группами — в конце концов, раз перемещение людей привело к распространению языков, на которых они говорили, то и с генами должно было произойти то же самое. Недавние генетические исследования подтвердили классификацию Гринберга, показав, что действительно были по крайней мере две волны миграции из разных регионов Азии.

Гринберг считал, что америндская языковая семья появилась в результате самой первой миграции в Америку, поскольку она — наиболее распространенная и при этом единственная, на которой говорят в Южной Америке. Генетические данные поддерживают эту гипотезу, так как для всех говорящих на америндских языках в Северной и Южной Америке характерна высокая частота М242 и М3, что свидетельствует о том, что они являются членами сибирского клана. Данные, полученные Торрони и Уоллесом в ходе исследования мтДНК, также подтверждают, что америнды появились в Северной и Южной Америке первыми. Похоже, что наши охотники-берингийцы говорили на языке, который был прототипом современных америндских языков, а 12 000 лет дивергенции привели к тому чрезвычайному лингвистическому разнообразию, которое мы наблюдаем сегодня.

Поскольку языки на-дене были следующей широко распространенной языковой семьей, Гринберг предположил, что они были принесены второй волной мигрантов. Действительно, мы видим генетический сигнал этой более поздней миграции. Интересно, что он пришел в виде нашего прибрежного маркера M130. В популяциях индейцев на-дене 25 % мужчин имеют этот маркер, в то время как у их североамериканских соседей, говорящих на америндских языках, его частота намного ниже. И что важно, M130 не найден в Южной Америке. Генетические данные показывают, что, возникнув в Северном Китае или в Юго-Восточной Сибири, он проник в Северную и Южную Америку в течение последних 10 000 лет. К тому времени Берингов перешеек был снова поглощен морем, поэтому мигранты почти наверняка прибыли на лодках, двигаясь вдоль побережья. Это предположение подтверждается современным распределением языков на-дене, которое ограничено западной частью Северной Америки. Представляется вероятным, что предки индейцев на-дене весь свой путь проделали вдоль Тихоокеанского побережья, дойдя до Калифорнии. Нынешнее распределение языков на-дене отражает весь маршрут прибрежной миграции, который начался в Африке 50 000 лет назад и пролегал через Индию к Юго-Восточной Азии и Австралии перед тем, как взять курс на север к Арктике и обеим Америкам. Прибрежный маркер выявил тесные взаимоотношения между жителями этих удаленных друг от друга мест.

А как же насчет говорящих на эскимосско-алеутских языках? Не похоже, что для этой группы существует свой генетический автограф, и вероятнее всего, возникла она как часть сибирского клана, несущего маркер М242, которая стала вести прибрежный образ жизни. Они мигрировали на восток, до самой Гренландии, используя свои каяки для охоты на китов и тюленей, но их генетическая родословная связывает их с сибирскими предками — жившими в тундре 20 000 лет назад охотниками на мамонтов.

А что касается других мигрантов, из Европы или Австралии, на сегодняшний день о них нет убедительных генетических данных. Хотя M130 и связывает говорящих на языках на-дене коренных американцев с австралийскими аборигенами, родственная связь между ними в действительности намного глубже и отражает их общее происхождение в Юго-Восточной Азии десятки тысяч лет назад. То же относится и к европейцам, которые имеют общего предка с большинством коренных американцев, о чем свидетельствует высокая частота центрально-азиатского маркера М45 в обеих группах. Более того, поскольку сибиряки и европейцы верхнего палеолита вышли из одной центрально-азиатской популяции, то вероятно, что первоначально они были очень похожи друг на друга. «Кенневикский человек», будучи вероятным потомком первых мигрантов из Сибири в Новый Свет, мог сохранить центрально-азиатские черты, которые можно рассматривать как «кавказоидные». Действительно, черепа многих первых американцев выглядят более европейскими, чем черепа современных коренных американцев, свидетельствуя о том, что их внешность со временем изменилась. Более «монголоидная», или восточноазиатская, внешность современных коренных американцев могла возникнуть во времена второй волны миграции, принесшей M130 из Восточной Азии. Однако нет никаких данных о миграции через Тихий океан китайских или японских мореплавателей, несущих M175 — этот маркер попросту не найден в сегодняшних популяциях коренных американцев. Генетические данные ясно свидетельствуют о том, что все древние мигранты прибыли в обе Америки через Сибирь.

Взрыв

Все континенты (кроме Антарктиды) были заселены людьми 10 000 лет назад. Всего за 40 000 лет наш вид проделал путешествие из Восточной Африки к Огненной Земле, бросая вызов пустыням, высоким горам и мерзлым пустошам Крайнего Севера. Их изобретательность сослужила им хорошую службу во время этого путешествия, и они совершенно адаптировались к жизни в условиях, столь непохожих на их африканскую родину. Но только эти странники верхнего палеолита обосновались на новом месте, как случилось нечто важное. И хотя этот процесс начинался как обычный эксперимент, он навсегда изменил способ взаимодействия людей с окружающим их миром. Это был своего рода «большой взрыв» в человеческой эволюции, и подобно «большому скачку», он стал началом другого путешествия человека — путешествия в область документированной истории.

8

Значение культуры

В начале времен, когда был создан мир и родились боги, у каждого из них была своя обязанность по сохранению земли. Их тяжкий труд привел к жалобам и требованиям найти лучшее решение. Однажды богиня воды Намму решила создать из глины человека. Это задание было дано Энки и Нинмах. Они выпили довольно много пива и затеяли игру, которая заключалась в том, что один создавал людей, а другой находил для них применение. У троих были дефекты гениталий, и стали они жрецами. Один из них был совершенно нежизнеспособным, он был не в состоянии ни стоять, ни есть самостоятельно, и был вынужден все время проводить на коленях у Нинмах — это был первый человеческий младенец.

Шумерский миф о сотворении

Гавайский архипелаг лежит посреди Тихого океана, в более чем 3200 км (2000 милях) от ближайшей континентальной суши, Северной Америки. Сегодня это одно из главных туристических направлений в США, и его пляжи ежегодно посещают миллионы туристов. Короткий перелет из Калифорнии, высотные гостиницы и интенсивность транспортного потока Гонолулу противоречат представлениям об изолированности этих островов. Сегодня коренные гавайцы на своей родине составляют крошечное меньшинство, но это — явление последних ста лет, а когда-то они были одной из самых изолированных человеческих популяций в мире. Очевидно, что как и австралийцы, они должны были откуда-то прибыть на Гавайи, поскольку на этих островах не живут никакие другие виды приматов. Идея о том, что они прибыли сюда на лодках, кажется почти немыслимой, но — как и 50 000–60 000 лет назад наши прибрежные мигранты в страну Оз — они должны были как-то совершить это путешествие.

Когда в 1778 году капитан Кук прибыл на остров Кауаи, он и не подозревал, какое путешествие предприняли гавайцы, чтобы добраться до этой отдаленной точки. Он был руководителем четырехлетней экспедиции на борту корабля «Резолюшн», изучающей северную часть Тихого океана с целью обнаружения северо-западного прохода между Атлантическим и Тихим океанами. Кук назвал архипелаг Сандвичевы острова в честь своего покровителя графа Сандвича. Коренные жители Гавайских островов хотя и представляли интерес в качестве антропологических образцов, однако не были восприняты как равные — и их собственное название своей родины было проигнорировано.

Кук отметил примитивный характер живущих на Гавайях людей — в частности, то, что они все еще жили в каменном веке и не имели ни металлургии, ни письменности. А их настороженная реакция на морское оборудование «Резолюшн» привела Кука к выводу, что они никогда не были на борту какого-либо судна. Тем не менее, несмотря на кажущийся примитивным образ жизни, чтобы достичь своей родины, гавайцы проделали эпическое путешествие по морю. И не они одни: ближайшие от Гавайев обитаемые острова — Маркизские, расположенные в 3500 км к юго-востоку, и еще через 1500 км открытого океана — Острова Общества, находящиеся в самом сердце Тихого океана. Если бы Гавайи заселялись по самому прямому пути, от острова к острову, что сводило бы к минимуму расстояние до каждого обитаемого острова, то нужно было бы проделать по крайней мере два длинных морских перехода в дополнение ко многим другим, покороче. Очевидно, что такое путешествие нельзя было совершить случайно. Освоившие Гавайи полинезийцы были искусными мореплавателями, способными путешествовать по просторам Тихого океана между удаленными участками суши без помощи компаса или часов, по которым можно было бы определить долготу.

В настоящее время общепризнанно, что, принимая во внимание самые ранние археологические свидетельства присутствия человека в Полинезии, эти непревзойденные мореплаватели осуществили все свои плавания в течение последних 4000 лет. Что заставило их совершить этот прыжок в непознанный мир Тихого океана? И если люди были способны пересекать открытые океаны со времен по крайней мере первых австралийцев, то почему так много времени заняла колонизация Полинезии? Чтобы найти ответы на эти вопросы и понять причины, подвигнувшие к полинезийской одиссее, мы должны будем вернуться в Евразию.

Разрыв с прошлым

Тель-эс-Султан находится в 15 км к северо-востоку от Иерусалима, на восточном склоне Иудейских гор. Арабское слово «тель» относится к насыпи, возникшей в результате человеческой деятельности, и археологи ведут там раскопки с 1870-х годов. Большинство из них ищет доказательства в поддержку библейских историй, и верхние слои Тель-эс-Султана действительно принадлежат библейскому городу Иерихону — именно так чаще всего и называют это место. Эти более поздние находки возрастом около 4000 лет были скрупулезно исследованы, но в ходе работ археологи обнаружили свидетельства того, что на этом месте люди жили намного раньше. И только благодаря целенаправленной работе Кэтлин Кеньон в середине 1950-х годов эти более ранние слои были изучены систематично. Тому, что она обнаружила там, предстояло изменить наше представление о человеческой истории.

Кеньон нашла доказательства того, что люди жили в Иерихоне около 10 000 лет до нашей эры. Это были общины охотников-собирателей, которые жили за счет охоты и водных ресурсов во многом так же, как и их предки эпохи верхнего палеолита 30 000 лет назад. Затем непосредственно над этими слоями она обнаружила следы древней сельскохозяйственной общины, которая относилась к следующему периоду. Обнаруженные ею черепа, инкрустированные гипсом и раковинами моллюсков — свидетельство культа поклонения предкам — один из самых известных артефактов в археологии. Эти и другие находки сделали Кеньон одним из самых известных археологов своей эпохи, но главное, что возраст этих поселений оказал огромное влияние на изучение доисторической эпохи. До этого времени первые известные поселения были датированы пятым тысячелетием до нашей эры, тогда как истинные города начали появляться только 2000 лет спустя. С помощью радиоуглеродного метода самые нижние городские слои Иерихона были датированы приблизительно 8500 годом до нашей эры, что отодвинуло на 4000 лет назад дату первого постоянного поселения человека. Благодаря проведенным Кеньон раскопкам Иерихона были получены самые древние в мире свидетельства об оседлом аграрном обществе.

В современном мире с его густонаселенными городами и зависимостью от выращенного урожая и одомашненных животных легко забыть, что всего лишь несколько сотен поколений назад все мы были охотниками-собирателями. Для большинства из нас жизнь со времен палеолита изменилась полностью, и нам кажется, что так, как сейчас, мы жили всегда. Но, как впервые показали раскопки в Иерихоне, в действительности переход от охоты и собирательства к оседлому образу жизни произошел около 10 000 лет назад и внезапно. И что самое интересное, похоже, это произошло в разных уголках Земли почти одновременно. Это говорит о том, что существует общая причина, почему люди верхнего палеолита отказались от кочевой жизни и погрузились в блаженство домашнего уюта.

Ближневосточная культура, найденная в слоях, которые непосредственно предшествовали древнейшим оседлым, или неолитическим слоям в Иерихоне, принадлежит к недолго просуществовавшей культурной традиции, названной натуфийской в честь первого места, где она была обнаружена, Вади-эн-Натуф в Израиле. Натуфийская экономика основывалась на сборе зерновых растений, особенно диких предков пшеницы и ячменя, которые в то время были в изобилии на Ближнем Востоке. Это был конец последнего ледникового периода, и Восточное Средиземноморье стало прогреваться. Улучшение климата способствовало увеличению урожая зерновых культур и орехоплодных деревьев в более высоких широтах, чем это было во время ледникового периода, что позволяло натуфийцам использовать эти новые ресурсы. Специализируясь на видах, дающих богатый урожай, они смогли поселиться на одном месте (возле своих любимых растений) и собирать при этом достаточно еды для того, чтобы выжить.

Ближневосточные археологи обнаружили, что конец последнего ледникового периода был периодом интенсивных климатических изменений в Восточном Средиземноморье, общей закономерностью которых был переход от континентального к средиземноморскому климату. Как резюмирует археолог Брайан Фаган, возникла экологическая зона с длинным сухим летом и короткой влажной зимой. Эти изменения климата благоприятствовали травам, которые давали семена весной, а затем в течение лета находились в состоянии покоя. Древние люди должны были использовать относительный достаток в пище в течение весны, собирая большое количество семян и сохраняя их затем до конца года. Это сосредоточенное на собирательстве поведение могло благоприятствовать оседлому образу жизни, который подготовил почву для последующих перемен.

После 9000 лет до нашей эры лето Восточного Средиземноморья становилось более сухим, что было результатом глобального повышения температуры. Это привело к снижению урожайности зерновых, и (как и в засушливые периоды в далеком прошлом) могло способствовать мобильности. Тем не менее необходимость сохранения зерна должна была привязывать натуфийцев к одному месту. Действие этих двух сил — снижения урожайности и сравнительно малоподвижного образа жизни — могло в течение нескольких сотен лет привести некоторые поселения натуфийцев, такие как Иерихон, к попытке попробовать инновации: посадку некоторых из собранных злаков (которые являются в действительности семенами) для упрощения процесса сбора урожая. Работа Кеньон в Иерихоне проследила становление неолита, или нового каменного века, после этого нововведения. Археологи и антропологи продолжают обсуждать, что произошло после того, как стали культивироваться первые зерновые — привела ли необходимость надежных поставок воды для выращивания зерновых культур к развитию орошения, которое могло способствовать возникновению прав на воду и социальной иерархии, и так далее, и тому подобное. Очевидно то, что в конце ледникового периода стали происходить события, которые за тысячу лет привели к развитию оседлых аграрных общин. То, что археолог Гордон Чайлд назвал «неолитической революцией», свершилось.

Второй «большой взрыв»

Неолит стал поворотным пунктом для человеческого вида. Именно тогда мы перестали быть полностью зависимыми от климата, как это было во время наших странствий в эпоху палеолита, и взяли под контроль нашу собственную судьбу. Освоив сельское хозяйство, люди неолита дали толчок достижениям, характеризующим современную цивилизацию. Первое — возможность выбора. Жившие в Иерихоне натуфийцы приняли осознанное решение не блуждать каждый день за многие мили в поисках пищи. Вместо этого они решили сами формировать подходящую среду обитания, изменяя естественное состояние природы себе на пользу. В то время как некоторые охотники-собиратели практиковали формы экологического контроля (австралийцы, например, периодически сжигали лесные районы, что благоприятствовало пастбищным животным, на которых они охотились), ранние земледельцы Ближнего Востока, Китая и Америки напрямую контролировали интересующие их виды животных и растений. Это дало им более широкий выбор мест проживания и позволило процветать в районах, которые были малопригодными для охоты и собирательства.

Вторым достижением было значительное увеличение плотности населения. Одно из последствий выращивания продуктов питания и проживания на одном месте состояло в том, что уменьшилась опасность перерасхода ограниченных ресурсов — в конце концов, если вы хотите иметь больше детей, вы можете просто посадить больше растений и собрать больший урожай. Хотя это и упрощение ситуации, но это правда, что оседлые аграрные общины более густонаселенны, чем племена охотников-собирателей. В сочетании со свободой выбора места проживания это могло привести к очень быстрому увеличению численности населения и распространению земледельцев по всему региону. По оценкам палеодемографов, изучающих размеры древних популяций с помощью археологических и антропологических методов, все население земного шара во время возникновения сельского хозяйства составляло около 10 млн человек; на заре индустриальной эпохи, приблизительно в 1750 году, население Земли превысило 500 млн. Если палеолитическим охотникам-собирателям потребовалось более 50 000 лет, чтобы увеличиться с нескольких тысяч людей, живущих в субсахарской Африке, до нескольких миллионов, рассеявшихся по всему миру, то земледельцы последних десяти тысячелетий явно наверстали упущенное время.

И последняя характерная особенность неолитической революции демонстрирует значение новых технологий для миграции человека. Как степные жители Центральной Азии 20 000 лет назад использовали свое технологическое превосходство, чтобы занять районы Сибири, недоступные для наших гоминидных предков, так и наши недавние предки получили от технологии адаптивное преимущество. Первым крупным результатом развития технологий последних 10 000 лет было сельское хозяйство, и оно значительно ускорило социальную эволюцию человека. На самом деле, как мы увидим далее, до событий такой же степени важности, которые стали началом следующей эпохи в истории человеческой эволюции, должно было пройти более 9000 лет. Очевидно, что развитие сельского хозяйства стало решающим событием. Если «большой скачок» подготовил почву для первого «большого взрыва» в человеческой истории, который привел нас к колонизации всей планеты, сельское хозяйство способствовало второму, благодаря которому наш вид прорвался в современную эпоху.

Генетические последствия

Сельское хозяйство не только сыграло важную роль в развитии современного общества, но имело и генетические последствия. В то время как для охотников-собирателей эпохи верхнего палеолита было характерно поддержание относительно стабильного размера своей популяции, за исключением случаев заселения новых территорий, аграрные общины могли сильно разрастаться, не покидая при этом родных мест. По мере роста размеров земледельческих общин их жители постепенно продвигались дальше в поисках пахотных земель. При этом они уносили с собой и свои генетические маркеры. Одним из последствий этого стало распространение определенных генетических линий, что дает нам представление о происхождении и распространении сельского хозяйства. На Ближнем Востоке геномы современных западных евразийцев еще сохраняют сигнал о событиях, произошедших в Иерихоне 10 000 лет назад.

Археологам уже давно известно, что сельское хозяйство распространилось из места своего происхождения в ближневосточном «Плодородном полумесяце» в Европу в течение нескольких тысяч лет. Самые ранние свидетельства этому были найдены на Балканах, и по мере продвижения на северо-запад обнаруживаются все более поздние. И только сравнительно недавно, через несколько тысяч лет после своих родственников в Иерихоне, древние британцы оставили образ жизни охотников-собирателей. Важно то, что с продвижением сельскохозяйственной волны те виды растений, которые сначала выращивались в «Плодородном полумесяце», появились и в Европе. Похоже, что образ жизни европейских охотников-собирателей был замещен этим новым ближневосточным изобретением.

В 1970-х годах Лука Кавалли-Сфорца вместе с коллегами-генетиками Альберто Пьяццей и Паоло Меноцци начали изучение генетических последствий развития сельского хозяйства. Они задались вопросом, как распространялось сельское хозяйство. В частности, они хотели узнать, означает ли появление сельского хозяйства в Европе миграцию людей или просто распространение нового интересного культурного направления — что-то вроде MTV той эпохи. По сути, они задали вопрос о генетическом составе современных европейцев. Существуют ли доказательства распространения определенных генетических маркеров из Ближнего Востока, или же современные европейцы относительно свободны от неолитических маркеров?

В то время, когда проводились эти исследования, доступны были только данные по «классическим» маркерам, о которых мы узнали в главе 2 — группам крови и другим белковым маркерам клеточной поверхности, которые были удобными полиморфизмами, но давали мало информации о лежащих в их основе изменениях в последовательности ДНК. Анализ этих маркеров привел Кавалли-Сфорцу и его коллег к выводу о том, что имела место массовая миграция генов из Ближнего Востока, и генетическая закономерность была очень похожа на то, как распространялось сельское хозяйство: генетический сигнал неизменно ослабевал по мере перемещения с юго-востока на северо-запад Европы. Использованные учеными методы анализа ограничивали их возможности, так как нельзя было получить точные данные об этой миграции. Но их выводы подтверждают теорию, что сельское хозяйство распространялось с земледельцами по мере расширения популяции, а не было чисто культурным феноменом, который «мигрировал», когда европейцы эпохи палеолита узнавали о методах ведения сельского хозяйства.

Результаты, полученные Кавалли-Сфорцей, стали общепризнанными и впоследствии легли в основу модели распространения сельского хозяйства, получившей название «волна продвижения» (Wave of Advance). Многие исследователи (но не Кавалли-Сфорца и его коллеги) пришли к выводу, что большая часть европейского генофонда была неолитической по происхождению, так как она была наиболее выраженной генетической структурой в Европе (хотя в более поздней работе Кавалли-Сфорца показал, что она составляет менее трети генетической изменчивости). Многие антропологи сохранили скептическое отношение к этому, но прошло более двадцати лет, прежде чем эта модель получила серьезную переоценку. Это произошло в конце 1990-х годов в результате детального анализа линий мтДНК в Европе и Юго-Западной Азии, проведенного Мартином Ричардсом и его коллегами из Оксфордского университета. В серии научных работ они проанализировали линии мтДНК выборочных популяций со всей Европы и Ближнего Востока, тщательно датируя их с помощью абсолютных методов, аналогичных тем, о которых мы узнали ранее. Это позволило им оценить относительный вклад различных миграций в европейский генофонд. Их результаты показали, что в распространении сельского хозяйства участвовало очень малое количество мигрантов с Ближнего Востока, что не оказало существенного влияния на европейскую популяцию. Большинство европейских линий, вероятно, существовало еще во времена верхнего палеолита 20 000–40 000 лет назад.

Одно из возражений Кавалли-Сфорцы и других ученых по поводу исследования Ричардса заключалось в том, что на самом деле мтДНК имеет очень малую разрешающую способность для европейских популяций. Например, было трудно отличить друг от друга восточных и западных европейцев только по мтДНК — у них очень похожий набор маркеров мтДНК. Тем не менее полученные по мтДНК результаты наводили на размышления. Было необходимо посмотреть на мужскую линию с присущей ей большей разрешающей способностью, чтобы увидеть, демонстрирует ли она ту же закономерность.

В конце концов, это было сделано в 2000 году, когда Орнелла Семино и ее коллеги (среди них и Кавалли-Сфорца) проанализировали Y-хромосомы более 1000 мужчин из Европы и Ближнего Востока с целью найти свидетельства распространения сельского хозяйства. Они обнаружили, что к линиям, характеризующимся неолитическими ближневосточными маркерами, относится лишь небольшая часть современных европейцев. На самом деле результаты по Y-хромосоме почти полностью совпали с данными, полученными по мтДНК, свидетельствуя о том, что 80 % европейского генофонда появились в результате других волн миграции, в первую очередь тех, что были в эпоху палеолита. У западных европейцев эта палеолитическая компонента во многом определяется нашим другом из последней главы — M173, который связывает Европу с Центральной Азией. Только 20 % европейских Y-хромосом — характеризующихся более поздними маркерами, особенно одним из них под названием M172 — происходят от ближневосточных иммигрантов эпохи неолита. В действительности генетически современные европейцы в значительной степени являются кроманьонцами и по материнской, и по отцовской линиям.

Это не означает, что появление сельского хозяйства не оказывало влияния на Европу — отнюдь. Существует четкое генетическое свидетельство значительного роста европейской популяции после окончания последнего ледникового периода, чему почти наверняка способствовало начало производства продуктов питания. Доказательства тому — в недавнем анализе, проведенном Дэвидом Рейхом и его коллег из Массачусетского технологического института. Они изучали маркеры из многих независимых участков генома и обнаружили тип изменчивости, позволяющий предположить, что популяция Европы прошла через существенное снижение своей численности 15 000–30 000 лет назад, когда Европа находилась на пике последнего ледникового периода. Затем после окончания ледникового периода последовало увеличение популяции за счет немногих выживших, что привело к относительному недостатку изменчивости, обнаруженному в современной Европе. Другими словами, человеческая популяция прошла через так называемое «бутылочное горлышко» — уменьшение размера популяции, за которым последовал период роста. Типы изменчивости мтДНК также поддерживают эту модель послеледникового прироста населения. Археологические данные свидетельствуют о том, что около 16 000 лет назад, в период самого обширного оледенения, территория проживания европейской популяции эпохи палеолита была ограничена Иберией[28], Южной Италией и Балканами, и что в послеледниковый период человеческие популяции стали расширяться в северном направлении. Сельское хозяйство почти наверняка способствовало окончанию этой экспансии, поскольку оно позволяло значительно увеличить плотность населения.

Как же согласовать результаты, полученные для Y-хромосомы и мтДНК, и то, что на европейскую популяцию эпохи палеолита почти не повлияла неолитическая иммиграция с «волной продвижения»? Очевидно, что закономерность, обнаруженная Кавалли-Сфорцей и его коллегами, действительно существует, но они изучали крупномасштабные явления, характерные для всей Европы и Ближнего Востока. Сельскохозяйственная экспансия была лишь одним из типов миграции в Европу, но есть отчетливые археологические свидетельства того, что были и другие. Как показал последующий анализ, сельскохозяйственная экспансия была ответственна лишь за незначительную часть генетической изменчивости в Европе. Кроме того, поскольку возраст «волны продвижения» не был определен, неолитическую компоненту можно было спутать с палеолитической иммиграцией из Ближнего Востока. Наконец, поскольку популяции Центральной Азии не были включены в анализ (в то время не было необходимых данных), вполне возможно, что эта модель отражает общую тенденцию миграции из Азии в Европу в эпоху верхнего палеолита. В конце концов, если бы у нас были данные только по Y-хромосоме из Ближнего Востока и Европы, мы смогли бы сделать вывод, что популяции, несущие М89, мигрировали в Европу через Балканы, что привело к появлению в Европе маркера M173. И то только потому, что мы знаем: M173 возник у линий, содержащих М45, мы отследили заселение Европы из Центральной Азии в период верхнего палеолита.

Данные, полученные по Y-хромосоме, действительно дают частичное решение этой очевидной головоломки. Похоже, что популяции южных европейцев испытали больший приток неолитических земледельцев с Ближнего Востока, несущих такие линии, как M172, чем популяции северных европейцев. Один из возможных сценариев заключается в том, что занятия сельским хозяйством распространились сначала по Средиземноморью, поскольку неолитическим иммигрантам с Ближнего Востока понравился его климат, похожий на климат Леванта. Лишь позже коренные европейцы эпохи палеолита освоили сельское хозяйство, постепенно распространив его, но только небольшой процент их генов связан исключительно с неолитом. Такое впечатление, что кроманьонцы Северной Европы приняли осознанное решение миновать эпоху палеолита ради нового ближневосточного образа жизни с незначительным количеством иммигрантов с Ближнего Востока.

Рисовый человек

В то время как запутанность распространения культуры неолита в Европе осложняет интерпретацию генетических данных, ситуация с крупными азиатскими центрами возникновения сельского хозяйства немного понятнее. Заселение территории и интенсивное использование некоторых видов растений на Ближнем Востоке происходило примерно в то же время, что и в Китае. В северокитайских поселениях, таких как Банпо и Чжанчжай в провинции Шэньси, были найдены свидетельства выращивания проса около 7000 лет до нашей эры. Похоже, что просо — зерновая культура наподобие пшеницы — было окультурено вдоль русла Желтой реки и распространилось отсюда в остальную часть Северного Китая. Находки возле Пэнтоушань, на реке Янцзы в Центральном Китае, свидетельствуют о том, что примерно в это же самое время стали культивировать и рис. В этих поселениях для хранения зерна использовали керамическую посуду, а люди жили в тщательно построенных глиняных хижинах. Это позволяет предположить, что уже в то время был хорошо развит неолитический образ жизни. Вскоре сельское хозяйство распространилось по всему Китаю, при этом рис доминировал на юге, чему способствовал влажный климат. Выращивание риса распространилось до Янцзы, и к 5000 году до нашей эры преобладало на юге Китая, возможно, благодаря второму независимому окультуриванию на южном побережье. К 3500 году до нашей эры его стали культивировать на Тайване, а к 2000 году до нашей эры — на Борнео и Суматре. На остальной части Индонезийского архипелага он появился к 1500 году до нашей эры В целом археологические данные свидетельствуют о том, что культивирование риса распространилось от места его возникновения в Центральном и Южном Китае до островов Юго-Восточной Азии в течение примерно 3000 лет — за такой же период, что и сельское хозяйство в Европе. Однако в отличие от Европы здесь наблюдается довольно сильный генетический сигнал этого распространения, свидетельствующий о том, что перемещались именно люди, а не просто культура.

В главе 6 мы узнали, что один из потомков линии М9, характеризующийся маркером M175, широко распространен на востоке Азии. Принимая во внимание его нынешнее распространение, можно предположить, что этот маркер первоначально возник на севере Китая или в Корее. Учитывая характер изменчивости Y-хромосомы в современных популяциях Китая, очевидно, что первые китайские земледельцы были потомками M175. Действительно, более половины всего мужского населения Китая имеют на Y-хромосомах один и тот же маркер, что свидетельствует о его значительном распространении в течение последних 10 000 лет. M122, возникший в Y-хромосоме M175, сегодня широко распространен по всей Восточной Азии. Его трудно найти к западу от крупных центрально-азиатских горных цепей, и он совсем не встречается на Ближнем Востоке и в Европе. Такая закономерность скорее ожидается в случае недавней экспансии, поскольку древние события обычно оставляют более обширный след.

Генетические данные свидетельствуют о том, что культивирование риса в Восточной Азии создало «волну продвижения». Однако в то время как волна, отхлынувшая от «Плодородного полумесяца» в Европу, похоже, в основном иссякла, наводнив Средиземноморье, волна, шедшая из Китая, напоила всю Восточную Азию. M122 — маркер потомков первых выращивавших рис китайских земледельцев — встречается от Японии до Таити. Недавние исследования Дэвида Гольдштейна и его коллег из Лондонского университетского колледжа показали, что разнообразие микросателлитов в Y-хромосомах M122 очень высоко в Китае и на Тайване, но значительно уменьшается при продвижении на юг к полуостровной части Малайзии и к Индонезии. Именно это и ожидалось в том случае, если расселение популяции, возникшей в Китае, происходило в течение 10 000 лет, и это точно соответствует археологическим данным о распространении культуры риса. На M122 и родственный ему китайский гаплотип[29] (тоже потомок M175), характеризующийся маркером M119, приходится около половины Y-хромосом в Юго-Восточной Азии. В Европе же иммигранты эпохи неолита составляют лишь 20 % от современного разнообразия Y-хромосомы. По сравнению с европейской восточноазиатская «волна продвижения» была больше похожа на цунами.

Обоюдоострая коса

Значительный рост населения, ставший возможным благодаря сельскому хозяйству, будь то рост популяций, заложивших основы агрокультуры (как в Восточной Азии), или тех, кто перенял ее (как и в большинстве стран Европы), наводит на мысль о том, что это нововведение было большим благом. В конце концов, поскольку успех дает себя знать как избыток, то значительный рост популяций, занимающихся сельским хозяйством, должен означать, что после неолитической революции жизнь улучшилась. Однако полученные недавно результаты свидетельствуют о том, что дела обстояли иначе.

Первые земледельцы, решившиеся на оседлый образ жизни, принимали на себя и новые риски. И основным было сужение их ресурсной базы. Концентрируясь на выращивании нескольких видов, они сужали свой выбор в случае изменения климата. Охотники-собиратели эпохи палеолита часто сталкивались с засухой, периодами значительного похолодания (такими как дриас в конце последнего ледникового периода) и с изменениями русел рек. Их ответом на любое из этих изменений было перемещение в другой район с лучшими условиями жизни. Крупномасштабные миграции людей эпохи палеолита — описанные в главах с 4 по 7 — были почти полностью обусловлены климатом. Однако освоив сельское хозяйство, люди стали неохотно трогаться с насиженного места. Периодически это приводило к голоду, что можно видеть и сегодня во многих развивающихся странах. В самом начале развития сельского хозяйства при неустойчивых климатических условиях послеледникового периода случаи голода были более чем вероятны.

Второй основной проблемой для наших земледельцев эпохи неолита было увеличение числа заболеваний. Хотя и может показаться, что у охотников-собирателей была трудная жизнь, учитывая их «примитивные» технологии и необходимость охотиться или собирать достаточное количество пищи, чтобы выжить, на самом деле они были на удивление здоровыми. Хотя частота переломов и ран среди людей палеолита была больше, чем среди их малоподвижных потомков эпохи неолита, они, похоже, не умирали в раннем возрасте. На самом деле, останки скелетов, найденные на местах первых сельскохозяйственных общин, позволяют утверждать, что ранние земледельцы действительно могли иметь меньшую продолжительность жизни, чем их соседи из числа охотников-собирателей. Считается, что причиной тому было главным образом увеличение количества заболеваний.

Инфекционные заболевания не возникли спонтанно как побочный эффект оседлого образа жизни, их причина — в болезнетворных организмах, передающихся от одного инфицированного человека другому. Большинство заболеваний может существовать только в больших популяциях, где сохраняется некое пороговое число инфицированных людей, что позволяет болезни оставаться внутри популяции. Это так называемые эндемические заболевания, такие как оспа или брюшной тиф. Для поддержания такого заболевания требуется популяция в несколько сотен тысяч человек — в противном случае оно исчезает, поскольку остается недостаточное количество людей, чувствительных к инфекции. Популяции такого размера возникли только после появления сельского хозяйства. Другие заболевания могут передаваться от внешнего источника, например от животного. Хотя и охотники-собиратели контактировали с животными, все же длительный и тесный контакт, способствующий распространению болезни, возник только после одомашнивания животных в эпоху неолита. Корь, например, тесно связана с чумой крупного рогатого скота. Вполне вероятно, что к возникновению этого заболевания в неолитических популяциях привело одомашнивание скота около 10 000 лет назад. Историк Уильям Макнил предположил, что многие напасти, описанные в Библии, возникли в результате вспышки эпидемических заболеваний в начале перехода жителей Евразии к сельскому хозяйству.

Последним отрицательным аспектом оседлого образа жизни было растущее расслоение общества. Племена охотников-собирателей в большинстве своем были на удивление эгалитарными с небольшим количеством социальных слоев. Как правило (если брать в качестве модели современные племена Сан или австралийских аборигенов) в них один лидер, который выступает в качестве судьи по всем вопросам групповой жизни, но нет формализованных социальных подразделений, которые существуют в обществах, ведущих оседлый образ жизни. Возможно, из-за того, что не за что бороться (в смысле накопленных богатств), крупномасштабные военные конфликты редки внутри общин охотников-собирателей — хотя межгрупповые битвы случаются. Сильный рост популяций в эпоху неолита создал условия, в которых некоторые формы социального расслоения были неизбежны. Как только это произошло, до захвата власти и роста империй было уже недалеко, а это привело к войнам в масштабах, невиданных в эпоху палеолита. И хотя война была сама по себе злом, она оказывала влияние и на другие аспекты жизни. Высокая смертность, связанная с крупномасштабными военными действиями, вероятно, усугублялась распространением болезней и уничтожением пахотных угодий, что приводило к порочной цепной реакции смертей.

Почему же при всех этих негативных аспектах неолитической революции наши предки приняли новый образ жизни? На самом деле это сделали не все — до недавнего времени маленькие популяции охотников-собирателей существовали почти в каждом регионе мира. Причины сохранения ими древнего образа жизни были связаны, вероятно, с окружающей средой (например, племена сан и австралийские аборигены живут в крайне засушливых условиях, в которых трудно вести сельское хозяйство), а также с сознательным решением оставаться охотниками-собирателями. Однако для остальной части населения Земли не было пути назад. Вполне возможно, что сдвиг в мышлении, позволивший людям принять сельское хозяйство, несмотря на все его отрицательные стороны, мог происходить в течение нескольких поколений. Как только коллективная память об охоте и собирательстве заместилась памятью о производстве продуктов питания, вернуться к старому стало практически немыслимо. Спросите себя, готовы ли вы сделать оружие и охотиться, чтобы раздобыть себе что-нибудь на ужин? Скорее всего, большинство из нас ответит «нет».

Болтовня

Наступление неолита создало многие региональные модели культурного многообразия, наблюдаемого нами в сегодняшнем мире. Вместе с мигрантами из Восточной Азии возделывание риса распространилось до Индонезии и за ее пределы, и сегодня их потомки все еще несут генетические следы этого явления. Как мы видели ранее, первые жители Юго-Восточной Азии могли быть похожими на сегодняшних андаманцев или семангов. Вполне вероятно, что большинство этих групп было поглощено волной рисоводов и их культуры были вовлечены в этот сельскохозяйственный поток. Охотники-собиратели Европы, Америки и Африки также отказались от своего палеолитического образа жизни в пользу нового способа прокормить себя. Но культура определяется далеко не только едой, она включает в себя социальные традиции, способы изготовления одежды и орудий, транспортные средства и тысячи других вещей. И одним из наиболее важных аспектов культуры является язык.

Большинство приезжающих в Великобританию американцев вскоре замечают огромное количество местных акцентов. Если их первая остановка в Лондоне, то в первую очередь они столкнутся с кокни. Даже если они практиковали свой эквивалент кокни в духе Дика Ван Дайка[30] («Чтоб мне провалиться, Мэри Поппинс!»), временами им с трудом верится, что это тот же самый язык, на котором говорят и они. Моя английская жена тоже часто приходит в замешательство, разговаривая с некоторыми из моих американских друзей с юга. Джордж Бернард Шоу был прав, когда заметил, что американцы и британцы — это два народа, разделенные общим языком, и при этом он еще не принимал во внимание языковые вариации внутри каждой страны. Всем знакомый пример языкового разнообразия — акценты, а те трудности, с которыми мы можем столкнуться при их понимании, отражают процесс изменения языка. Язык не является чем-то единым, несмотря на все усилия Французской академии навести порядок среди не желающих быть одинаковыми французов. Как и любой другой аспект культуры, он существует в виде многочисленных местных вариаций. Но не говорит ли это кажущееся хаосом языковое разнообразие о распространении человеческих культур?

Сходство между языками было признано еще в античности, особенно между такими хорошо изученными европейскими языками, как латынь, французский, испанский и греческий. К XVIII веку ученые начали смотреть на это шире, сосредоточив внимание на языках стран Азии, Африки и Америки. Например, Янош Шайнович в своем туманном трактате «Доказательство того, что языки венгров и саамов это одно и то же», написанном в 1770 году, пришел к выводу, отраженному в названии. Теперь мы знаем, что и венгерский, и саамский языки принадлежат к уральской языковой семье, объединяющей их с такими малоизвестными языками, как хантыйский, ненецкий и нганасанский. Правда, Шайнович не знал об их отдаленном родстве. И хотя он, как и многие другие ученые, признавал наличие сходства, объединяющего разные языки, он не смог объяснить, как они возникли.

Объяснение сходства между членами одной языковой семьи было получено через несколько лет после исследования Шайновича. В 1786 году в письме к Королевскому азиатскому обществу сэр Уильям Джонс, будучи тогда судьей в Индии, отметил, что санскрит (религиозный язык индуизма) имеет много общего с греческим и латинским языками «как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что могло быть результатом чистой случайности». Настолько много, что он пришел к выводу: они должны были «возникнуть из общего источника». Именно этот тезис самый важный, так как он подразумевает механизм образования языкового разнообразия. Языки меняются с течением времени, говорил он, и если существует достаточно глубокое сходство между группами языков, значит, они должны были иметь общего предка в прошлом, а впоследствии начать отличаться друг от друга. Это было эволюционное объяснение языкового разнообразия, опередившее Дарвина более чем на шестьдесят лет.

Описанные Джонсом языки принадлежат к индоевропейской языковой семье, получившей свое название по географическому распространению. Она насчитывает 140 различных языков, начиная с принадлежащих к кельтской ветви, на которых говорят в самых северо-западных частях Европы (гэльский и бретонский), и кончая сингальским, на котором говорят на Шри-Ланке. Английский язык относится к германской ветви индоевропейской семьи, хотя из-за его сложной истории в нем осталось большое количество слов, заимствованных из французского языка. Очевидно, что это широко распространенная и обширная совокупность языков.

На сегодняшний день выдвинутая Джонсом гипотеза о том, что все индоевропейские языки ведут свое происхождение от общего предка, широко признана среди лингвистов. На самом деле это одна из немногих языковых семей, получивших всеобщее признание. Смысл его гипотезы, известной как генетическая модель языковой классификации, заключается в том, что в какой-то момент прошлого существовала группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка, которая впоследствии превратилась в языки, которые мы видим сегодня. Как и наши рецепты супа, дополнения и модификации ингредиентов дали местные языковые разновидности, которые в итоге стали различными языками. Параллели с эволюцией ДНК кажутся очевидными. Но можно ли узнать что-нибудь о языковом разнообразии и понять современное распространение мировых языков с помощью генетики?

Изменение языка всегда представляло большой интерес для Луки Кавалли-Сфорцы, и в частности то, как оно соотносится с генетическими данными. Вместо того чтобы проводить туманное сравнение между генетическим и языковым разнообразием, он в 1988 году решил проверить гипотезу непосредственно — так же, как Дик Левонтин сделал это с генетическими данными, полученными для разных этнических групп. Он и его коллеги исследовали генетические данные сорока двух популяций, живущих в разных частях Земли, и изобразили их взаимоотношения в виде дерева на основе минимизации различий между ними в частоте маркеров. Получившееся дерево — по сути, генеалогическое древо этих популяций — очень хорошо соответствовало известным языковым взаимоотношениям. Так, например, говорящие на индоевропейских языках на генетическом дереве образовывали, как правило, свою группу, так же, как это делали говорящие на языках банту в Африке. Но были и очевидные несоответствия, например глубокое расхождение между северными и южными популяциями китайцев (причина которого почти наверняка заключается в характере древних миграций, описанных в главе 6), но в целом генетические и языковые группы были очень похожи. Это позволило предположить, что генетические данные могут быть использованы для изучения происхождения и распространения языков.

В своем исследовании Кавалли-Сфорца и его коллеги делали два уточнения. Во-первых, изучаемые ими генетические маркеры не были причиной языкового разнообразия — не существовало некоего гена банту, который заставил его несчастных носителей говорить на этом языке. Скорее всего, схожие генетические маркеры отражают общую историю говорящих на этом языке, будучи маркерами общего происхождения. Во-вторых, во многих случаях взаимоотношения между генами и языками не согласовывались друг с другом, что говорит о том, что соответствие между ними не было абсолютным. Причиной тому могло быть замещение языка, когда люди учились говорить на новом языке без соответствующего притока генов извне, или замещение генов, когда происходил значительный приток генов, но язык оставался тем же. Первый случай объясняет разницу между северными и южными китайцами, в то время как второй может объяснить близкое генетическое сходство между лингвистически неродственными группами, например коренными американцами, говорящими на языках на-дене, и их соседями, говорящими на америндских языках. Таким образом, гены часто являются маркерами языковых взаимоотношений, но не всегда. В любом случае, генетические данные могут помочь пролить свет на взаимосвязь между языками, объясняя то, каким путем они распространялись.

В поисках родины

Если мы согласны с тем, что Уильям Джонс был прав, и что все индоевропейские языки произошли из одного источника, значит, мы подразумеваем, что в определенный момент прошлого должна была существовать группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка. Поиск первых индоевропейцев и их географической локализации был одним из основных направлений археологических и лингвистических исследований последних 200 лет. Он стал своего рода квестом[31], хотя, как и все настоящие приключения, был в каком-то смысле донкихотским. Попытка распутать паутину противоречивых данных относительно местоположения «родины» индоевропейского языка иллюстрирует новое и очень интересное использование генетики для нашего понимания человеческой истории.

Гордон Чайлд, автор термина «неолитическая революция», в 1920-х годах предположил, что родиной индоевропейского языка можно считать культуру, возникшую к северу от Черного моря и отличавшуюся «шнуровой» керамикой, названной так из-за рисунка, напоминающего шнур или бечевку. Эта теория была возрождена археологом Марией Гимбутас в серии статей, опубликованных в 1970-х годах. Гимбутас утверждала, что предметы, оставленные кочевыми всадниками южнорусских степей и датируемые примерно 6000 лет назад, отмечены первыми признаками культуры, которая может быть идентифицирована как праиндоевропейская (ПИЕ) и включает в себя народ культуры шнуровой керамики, описанный Чайлдом. Курганная культура, как она ее называла, оставила после себя огромные погребальные насыпи (называемые курганами), которыми усеяна вся территория евразийских степей, от Украины до Монголии и на юге до Афганистана. Золотые сокровища, найденные в XX веке во время раскопок курганов, подтвердили существование народа, который был известен Геродоту как скифы — грозные всадники азиатских степей и который ранее многие ученые считали мифическим.

Доказательства того, что курганные люди говорили на протоиндоевропейском языке, основаны на анализе слов, общих для всех индоевропейских языков. Если можно доказать, что слова происходят от общего корня, то скорее всего (хотя и не обязательно) они возникли от общего предшественника. Например, английское слово ox [бык] родственно санскритскому слову uksan и тохарскому (ранний индоевропейский язык, на котором говорят в западном Китае) okso. Подобным образом многие слова, обозначающие животных и растения, являются общими для всех индоевропейских языков, так же как и те, что обозначают инструменты и оружие. Пожалуй, самое интересное то, что есть огромное количество общих для всех языков слов, относящихся к лошадям и колесным транспортным средствам, что позволяет предположить, что именно этот народ, говоривший на ПИЕ, одомашнил лошадь в качестве тяглового животного. В сочетании с археологическими находками, свидетельствующими о том, что лошадь была одомашнена в южнорусских степях, это указывает на строителей курганов как на народ, говоривший на ПИЕ.

Однако хотя данные, говорящие в пользу курганных людей как ранних индоевропейцев, были достаточно убедительными, археологических свидетельств распространения их культуры в Западной Европе не было. Их культура, в которой доминировали лошади, была идеальной для степей, но не очень-то подходила для европейских лесов и гор. Было трудно понять, почему степные всадники смогли завоевать Европу и навязать его жителям свой язык. По этой причине Колин Ренфрю в своей книге 1987 года «Археология и язык» предположил, что не курганная культура дала начало индоевропейскому языку, а скорее ее более позднее восточное продолжение. Ренфрю предположил, что ПИЕ был ближневосточным языком, на котором начали говорить 9000 лет назад и который распространился по Европе вместе с сельскохозяйственной «волной продвижения». Прародиной индоевропейского языка он считал Анатолию, поскольку она географически находилась примерно в центре зоны современного распространения индоевропейских языков, а также была родиной нескольких исчезнувших языков. Он выдвинул гипотезу о том, что первые земледельцы при заселении новых территорий приносили с собой и свой язык, ПИЕ, и, следовательно, языковое наводнение Европы, должно быть, подразумевало и генетическую волну. Это было смелое предположение, которое первоначально не имело достаточной поддержки со стороны лингвистов. Как мы уже видели, «волна продвижения» в действительности мало повлияла на генофонд современных европейцев, и ее влияние, похоже, было в значительной степени ограничено средиземноморским регионом. Например, живущие в Ирландии носители индоевропейского языка практически не имеют Y-хромосомных маркеров эпохи неолита, в то время как греки имеют существенную неолитическую компоненту. Это говорит о том, что если распространению индоевропейских языков по всей Европе способствовало сельскохозяйственное производство, то это должно было происходить в основном без физического распространения земледельцев, что уменьшает убедительность доказательства Ренфрю.

Конечно, на индоевропейских языках говорят не только в Европе, что и следует из их названия. На них говорит большинство населения современного Ирана, Афганистана и Индийского полуострова. Как же они стали говорить на языках, родственных гэльскому, на котором говорят в Ирландии, за тысячи миль от них? Кроме того, существуют конкурирующие друг с другом гипотезы. Одна из них, выдвинутая Чайлдом, Гимбутасом и другими, заключается в том, что древние степные кочевники принесли свой язык из Центральной Азии в Индию, куда они вторглись около 1500 года до нашей эры. В Ригведе, собрании древних индийских религиозных текстов, написано о завоевании Индии конными воинами с севера. Это получило подтверждение в 1920-х годах, когда сэр Джон Маршалл и его коллеги в долине Инда раскопали Мохенджо-Даро и Хараппу. Эти великие города датируются примерно 3500 годом до нашей эры, и ко второму тысячелетию до нашей эры это были крупные поселения с тысячами домов, развитым сельским хозяйством и огромным населением. Затем, около 1500 года до нашей эры, начался их упадок, и к 1000 году нашей эры хараппская культура исчезла, а ее города опустели. Чем был вызван внезапный коллапс этой культуры? Археологи считают, что это было связано с вторжением степных арийцев. Похоже, археология подкрепляет аргумент Чайлда и подтверждает написанное в Ригведе.

Более поздние исследования показали, что существовали, вероятно, внутренние причины краха Хараппской цивилизации. Может быть, река изменила русло или наступил социальный распад (как у римлян 2000 лет спустя). Что бы ни послужило причиной (или причинами), вторгшиеся арийцы вовсе не были всемогущими завоевателями, как считали археологи раньше. С учетом новых представлений Ренфрю предложил две вероятные модели проникновения индоевропейских языков в Индию.

Согласно первой модели Ренфрю это произошло во время древней неолитической миграции с Ближнего Востока вместе с переселенцами, говорившими на ПИЕ. В этой модели хараппский язык уже был индоевропейским, и, следовательно, нет никаких оснований считать причиной появления этих языков в Индии арийское вторжение. Суть второй модели, обнаруживающей большее доверие Ригведе, заключается в том, что в долину Инда вторглись говорившие на индоевропейских языках кочевники из Центральной Азии, но их было относительно мало. Следовательно, это не оказало значительного влияния на население полуострова, если не считать навязывания языка и культуры. В обоих случаях генетические данные свидетельствуют о незначительной роли северных степей для Индии.

Проверка гипотез Чайлда, Гимбутаса и Ренфрю требовала обнаружения маркеров, по которым можно было бы различить степные популяции и местный индийский генофонд. Как мы видели в главе 6, маркер М20 характеризует первую основную волну миграции в Индию из Ближнего Востока, прокатившуюся около 30 000 лет назад. Его высокая частота была обнаружена в южных популяциях, говорящих на дравидийских языках — языковой семье, не имеющей никакого отношения к индоевропейским языкам. В некоторых южных популяциях М20 достигает частоты более 50 %, в то время как за пределами Индии он встречается только спорадически. Таким образом, для наших целей он может служить местным индийским маркером. Для завершения этого анализа был необходим степной маркер, чтобы оценить его возможный вклад в генетическое разнообразие современной Индии.

Это стало возможно с открытием маркера M17, который присутствует с высокой частотой (более 40 %) от Чешской Республики до Алтайских гор в Сибири и на юге по всей Центральной Азии. Абсолютные методы датирования позволяют предположить, что этому маркеру 10 000–15 000 лет. А то, что наибольшее микросателлитное разнообразие наблюдается на юге России и на Украине, дает основание для вывода, что возник он именно там. M17 является потомком M173, и это согласуется с его европейским происхождением. Происхождение, распространение и возраст M17 наводят на мысль о том, что он был распространен курганными людьми в ходе их продвижения через евразийские степи. Ключ к решению нашей языковой головоломки — увидеть, что с ним происходит в Индии и на Ближнем Востоке.

Ответ заключается в том, что в Индии высокая частота M17 обнаруживается именно в группах, говорящих на индоевропейских языках. Например, этот маркер имеют около 35 % мужчин из говорящих на хинди жителей Дели. Группы с юга, говорящие на индоевропейском языке, показывают такую же высокую частоту M17, в то время как у их соседей, говорящих на дравидийских языках, его частота гораздо меньше — 10 % и ниже. Это наводит на мысль, что M17 является индоевропейским маркером, и свидетельствует о массивном генетическом притоке из степей в течение последних 10 000 лет. Принимая во внимание археологические данные, мы можем сказать, что старая гипотеза о вторжения из степей людей, — а не только их языка, — похоже, правдива.

А что же с Ближним Востоком? Интересно то, что там частота M17 невысока — он присутствует только у 5–10 % мужчин. Это верно и для населения Ирана, говорящего на фарси, основном индоевропейском языке. У жителей западной части страны частотах M17 низкая, в то время как у живущих на востоке его частота больше похожа на ту, что наблюдается в Индии. Как мы узнали в главе 6, между этими двумя регионами пролегает негостеприимная бесплодная пустыня. Результаты анализа показывают, что великие иранские пустыни были барьером на пути продвижения индоевропейцев во многом так же, как и ко времени последней миграции верхнего палеолита.

Результаты по Y-хромосоме из Ирана и Ближнего Востока позволяют также предположить, что перемещение древних ближневосточных земледельцев на восток, в долину реки Инд, не привело к распространению индоевропейских языков. Маркер M172, связанный с распространением сельского хозяйства, встречается по всей Индии, что говорит о его древнем происхождении из Ближнего Востока, скорее всего в эпоху неолита. Но он одинаково часто встречается у народов, говорящих на индоевропейских и дравидийских языках, что указывает на то, что распространение сельского хозяйства предшествовало появлению индоевропейских языков. То есть большинство индийских потомков земледельцев эпохи неолита научилось говорить на индоевропейских языках, в то время как их небольшая часть говорящих на индоевропейских языках и имеющих маркер M17 к тому моменту отказалась от своего языка в пользу дравидийского.

Низкая частота M17 на западе Ирана говорит о том, что в данном случае все произошло точно по сценарию, предусмотренному Ренфрю в его второй модели. Вполне вероятно, что небольшой по численности группе людей, говорящей на индоевропейском языке, удалось навязать его коренному иранскому населению — этот процесс Ренфрю назвал господством элиты. Согласно этой модели было нечто — военная сила, экономическая мощь или, возможно, организаторские способности, — что позволило индоевропейцам из степей добиться культурной гегемонии над древней, устоявшейся цивилизацией западного Ирана. Это «нечто» могло подразумевать и использование лошадей в военных действиях, для передвижения колесниц или для верховой езды. Конница и колесницы, изобретения степного образа жизни, могли дать древним индоевропейским кочевникам явное преимущество перед пехотой противника. Использование лошадей могло дать армии огромное техническое преимущество на следующие три тысячелетия. И нетрудно представить, какое преимущество это дало степному евразийскому народу.

Таким образом, хотя мы видим существенные генетические и археологические данные в пользу индоевропейской миграции из южнорусских степей, у нас мало свидетельств аналогичной массовой индоевропейской миграции в Европу из Ближнего Востока. Есть вероятность, что в случае более древней миграции (8000 лет назад вместо 4000) генетические сигналы, принесенные говорящими на индоевропейском языке земледельцами, за эти годы могли просто рассеяться. Как показал Кавалли-Сфорца со своими коллегами, существуют некоторые генетические доказательства миграции с Ближнего Востока, но этот сигнал недостаточно силен, чтобы проследить по нему распространение неолитических линий по всей говорящей на индоевропейских языках Европе. Кавалли-Сфорца предположил, что первоначальная миграция из Ближнего Востока народов эпохи неолита, говоривших на до-ПИЕ, включая и наших курганных людей, могла принести этот язык в Европу, который позже стал ПИЕ. Нет данных, противоречащих этой модели, хотя генетические результаты не дают ей четкого подтверждения.

Существует и другая вероятность, которая следует из распределения исчезнувших языков Ближнего Востока и Европы и взаимоотношений между ними. Что, если язык, на котором говорили первые земледельцы, был не индоевропейским, а совершенно другим? Баски, живущие на северо-востоке Испании, говорят на языке, не связанном с каким-либо другим языком мира. Джаред Даймонд в своей книге «Восхождение и падение третьего шимпанзе» (The Rise and Fall of the Third Chimpanzee) предположил, что он может быть пережитком сельскохозяйственной «волны продвижения» с Ближнего Востока. Интересно, что некоторые лингвисты полагают, что баскский язык связан с кавказскими языками, в то время как другие находят сходство с бурушаски — изолированным языком, на котором говорят в отдаленном районе Пакистана. Кроме того, были и другие ныне вымершие языки, на которых говорили по всему Средиземноморью: в юго-восточной части Испании (тартессийский и иберский), в Италии (этрусский и лемносский) и в Сардинии (где многие географические названия происходят не из индоевропейского источника). Географические названия на юге Франции также позволяют предположить, что баскский язык в прошлом был гораздо более широко распространен, чем сегодня, и названия некоторых мест в Греции также указывают на наличие там доиндоевропейского элемента. В общем, есть обоснованные доказательства существования средиземноморской «коллекции» доиндоевропейских языков, которые позже были вытеснены греческим и латынью.

Таким образом, номинально у нас есть множество языков, которые были когда-то широко распространенны в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, и на востоке до Пакистана. Именно эту территорию и колонизировали древние земледельцы неолита в период от 7000 до 10 000 лет назад. Есть вероятность, что эти первые фермеры распространили «средиземноморские» языки по мере распространения своих популяций. Палеолитическое население Европы переняло их земледельческий язык и их культуру, даже если (как в случае с баскским языком) почти не происходило притока генов. Эти языки распространились и на восток, принеся сельское хозяйство в долины рек Центральной Азии и Пакистана. Более поздние миграции народов, говоривших на дравидийских и индоевропейских языках в случае Пакистана и на индоевропейских в случае Европы, могли привести к тому, что средиземноморские языки сохранились лишь в немногих изолированных местах, что мы и наблюдаем сегодня.

Конечно, это всего лишь умозрительный сценарий, но он может быть правдоподобной альтернативой индоевропейским земледельцам Ренфрю и до-ПИЕ фермерам Кавалли-Сфорцы. Кроме того, генетические данные показывают некоторые корреляции: в большинстве упомянутых регионов, от Средиземноморья до Кавказа и Пакистана, наблюдается существенная частота M172 — нашего канонического неолитического маркера. Это особенно характерно для народностей Кавказа, у некоторых из них частота M172 превышает 90 %. Вообще высокая степень генетического сходства между популяциями Кавказа и Ближнего Востока показывает, что в эпоху неолита произошел значительный приток людей, которые могли принести в этот регион языки, родственные шумерскому. Конечно, этот сценарий предполагает связь между всеми средиземноморскими языками, что в лучшем случае спорно. Тем не менее некоторые лингвисты нашли доказательства существования такой языковой «надсемьи», выявив глубинные структуры, общие для кажущихся не связанными между собой языками. На поиски этих надсемей мы и двинемся дальше.

Широкий взгляд на проблему

Чарльз Дарвин, писавший в те времена, когда не были полностью разработаны современные методы классификации языков, отметил сходство между классификациями, основанными на генеалогии и на лингвистике. В «Происхождении видов» он замечает, что если бы мы обладали идеальной родословной человечества, генеалогия человеческих рас позволила бы лучше классифицировать различные языки, существующие сегодня во всем мире. Кавалли-Сфорца говорил, что он не знал о гипотезе Дарвина, когда в 1988 году начал свое сравнение генетических и языковых взаимосвязей. На это позже обратил его внимание коллега, изучавший историю науки. Возможно, не такое уж это и великое прозрение полагать, что языки способны отражать взаимосвязи между популяциями. В конце концов, мы действительно «наследуем» язык от наших родителей, так что по крайней мере в недавнем прошлом языки должны были быть хорошими уполномоченными генов. Однако что если мы посмотрим дальше? Есть ли более глубокие взаимосвязи между языками, объединяющие их в более крупные группы? И, пожалуй, самое главное, существуют ли какие-либо свидетельства языкового эквивалента наших генетических Адама и Евы?

Джозеф Гринберг, с которыми мы уже сталкивались в главе 7, был убежден, что такие глубокие взаимоотношения действительно существуют. Он сделал себе имя в области лингвистической классификации, объединив сотни языков Африки в четыре семьи и описав в 1963 году в книге «Языки Африки». Эти первые попытки классификации высшего порядка были в целом хорошо восприняты лингвистическим сообществом, и их успех воодушевил Гринберга на то, чтобы начать поиск более глубоких взаимосвязей между языками, в частности, между теми, на которых говорят в Евразии.

Гринберг обнаружил, что многие языки, в том числе и принадлежащие к индоевропейской семье, имели, похоже, общие структурные элементы, слишком явные, чтобы быть простым совпадением. Детали покажутся незначительными для неспециалистов (один из примеров — образование множественного числа существительных путем добавления суффиксов -к или -т), но они значимы для многих лингвистов. Меррит Рулен в своей книге «Происхождение языка» отслеживает множество сходных особенностей среди языков так называемой «евразийской» семьи Гринберга или, как ее называют некоторые специалисты, — «ностратической».

Один из первых вопросов, который мог бы возникнуть у нас относительно этой группы языков, заключается в том, существуют ли этому какие-либо археологические и генетические доказательства, как в случае индоевропейской семьи. Похоже, к сожалению, это не тот случай. Одной из проблем является то, что составляющие эту семью языки настолько широко распространены на большей части Евразии, что она включает в себя огромное количество различных популяций. Это может быть связано с возрастом этой языковой семьи, который составляет, возможно, более 20 000 лет. Любая корреляция с такой древней и распространенной группой языков в лучшем случае ненадежна, а единственным подходящим Y-хромосомным маркером мог бы быть М9. Однако М9 содержится и в другой надсемье евразийских языков, известной как дене-кавказская.

Первую группу этой семьи образуют американские языки на-дене (такие как навахо) и сино-тибетские языки (языки Китая и Тибета). Многие лингвисты теперь признают взаимосвязь между этими двумя языковыми семьями, но отношения между более отдаленными группами вызывает споры. Причина в том, что дене-кавказские языки включают в себя кавказские языки, что следует из их названия, а также баскский и бурушаский. То есть на дене-кавказских языках говорят от Пиренеев до Скалистых гор, включая отдельные районы, разбросанные по всей Евразии — это, мягко говоря, довольно разнородная группа. Отчасти из-за этого американский лингвист Джон Бенгтсон выделил в дене-кавказских языках подгруппу, включающую баскский, бурушаский, кавказский и вымерший шумерский язык. Совпадение с нашей гипотетической «средиземноморской» семьей поразительно, и (как мы уже видели) существуют генетические доказательства в поддержку распространения этой группы языков в течение последних 10 000 лет, возможно, вместе с сельским хозяйством. Включение шумерского языка особенно красноречиво, так как этот язык, на котором говорила одна из древнейших цивилизаций Месопотамии, географически и культурно связан с самым началом развития сельского хозяйства в «Плодородном полумесяце».

Хотя генетические данные и подтверждают родство между некоторыми западными популяциями дене-кавказской семьи, очевидной связи между ними и говорящими на дене-кавказских языках восточными популяциями нет. Однако языки, относящиеся к сино-тибетской семье и на-дене, имеют собственную генетическую связь. Она представлена в виде маркера M130, с которым мы впервые столкнулись, когда отслеживали прибрежную миграцию в Австралию. В предыдущей главе мы видели, что M130 был найден и у популяции Восточной Азии, включая Китай, и отметили его распространение из Юго-Восточной Азии в северном направлении. Интересно то, что этот маркер есть также у популяций Северной Америки, говорящих на на-дене. Но в Южной Америке язык на-дене не встречается. Это говорит об уникальной генетической связи между жителями Восточной Азии и некоторыми индейскими племенами, которая возникла благодаря второй миграции в Америку 5000–10 000 лет назад. В данном случае генетика подтверждает лингвистическую связь и дает приблизительную дату дивергенции языков.

Успех в выявлении общих черт в языках, разделенных десятками тысяч лет, побудил некоторых лингвистов еще дальше проникнуть в лингвистические тайны в поисках самых глубинных связей — общего происхождения всех языков. Меррит Рулен, один из самых верных сторонников этой точки зрения, считает, что дене-кавказская семья отражает древнее распространение современных людей из Африки, в то время как евразийская семья указывает на более позднее распространение из Ближнего Востока. Как мы видели, нет четких генетических данных в поддержку этой гипотезы. Одна из альтернативных версий гласит, что эти языковые семьи распространились, по крайней мере частично, через культуру, не оставив ясно различимых генетических следов. Например, так произошло с некоторыми из индоевропейских языков. Другая версия состоит в том, что евразийской и дене-кавказской языковых семей на самом деле не существует — и вероятно, это просто совокупности неродственных языков, имеющих случайное сходство. Или, возможно, подгруппы действительно существуют, в частности те, что поддерживаются генетическими данными (например, сино-тибетский и на-дене), в то время как многие из этих языков не являются родственными. Рулену явно придется еще много потрудиться.

Похоже, что эволюция языка шла теми же путями, что и миграция современных людей, зародившись в Африке и распространившись в отдаленные уголки земного шара. Однако это утверждение основано на косвенных доказательствах — на универсальности языка во всех человеческих популяциях, на экстраполяции краткосрочных языковых изменений в признанных языковых семьях, таких как индоевропейская, и на предполагаемой роли языка в развитии современной человеческой культуры. Почти все сигналы о происхождении человеческого языка — если они и существовали — утеряны, а мы остались с разрозненными фрагментами Вавилонской башни. Подобно английскому языку, распавшемуся на большое количество диалектов, которые за последние 500 лет стали различаться еще больше, и другие языки с течением времени стали более разнородными. В конце концов они потеряли все, что свидетельствовало бы об их общем происхождении. Неясно, сколько для этого потребовалось времени. Некоторые лингвисты считают, что 6000 лет вполне достаточно, в то время как Рулен и другие утверждают, что нашли черты сходства, которым более 20 000 лет. Поиск языка Адама и Евы в ближайшие несколько лет обещает быть спорным и захватывающим, и генетика может внести в него свой вклад.

Предостережение

Распространение языков — это частный случай культурной диффузии, или изменения. К сожалению, попытка связать культурные трансформации с миграцией людей в настоящее время во многих археологических кругах рассматривается как устаревшая. Вместо этого современные археологи делают упор на внутренние причины развития атрибутов культуры или их заимствование из других культур. Старая школа диффузионизма[32], пытавшаяся проследить распространение конкретной культуры из места своего происхождения, впала в немилость. Тем не менее генетические результаты показывают, что в некоторых случаях именно это и произошло. Если генетические и культурные модели частично совпадают, как в случае восточных дене-кавказских языков, вполне вероятно, что имело место древнее переселение людей, несущих с собой и свою культуру. Тем не менее вполне возможно распространение культуры без сопутствующего переселения людей. Это могло произойти с распространением сельского хозяйства в северо-западной Европе.

Как генетики мы ограничены тем, что мы изучаем. Хотя для интерпретации полученных нами результатов мы и принимаем во внимание историю, археологию и лингвистику, нашим уникальным вкладом является способность проследить генеалогию — фактические биологические взаимоотношения. Таким образом, мы можем или найти доказательства в поддержку миграции людей, как в случае M17 и степной культуры, или опровергнуть ее. Язык служит подходящим для изучения атрибутом культуры, поскольку сохранилось много памятников письменности. И даже когда их нет, отношения между языками могут быть исследованы систематично. С большинством культурных процессов все обстоит иначе, что делает их интерпретацию неоднозначной.

Суть одной из концепций расы, популярной до середины XX века, заключалась в том, что разный цвет кожи отражает глубинные биологические различия между людьми. Это был аргумент Карлтона Куна, и он использовал его (как и форму черепа и некоторые другие признаки) для того, чтобы разделить людей на разрозненные популяционные единицы. Более ранние классификации использовали в качестве расовых признаков атрибуты культуры, на что указал антрополог Джонатан Маркс. Линней, например, включил в свое описание американского подвида Homo sapiens такие характеристики: «упрямый, довольный, свободный; разрисовывает себя красными линиями». Очевидно, что в этом не было биологической основы, в противном случае каждый из живущих сегодня коренных американцев чувствовал бы себя генетически обязанным раскрасить свое лицо в красный цвет. Это архаичное смешение расы и культуры имело ужасные последствия, наиболее очевидные в период расцвета евгеники. Но, как мы уже видели в случае распространения языков, иногда существует корреляция между культурой и генетикой. Придерживающиеся старых взглядов евгенисты могут воспринять это как доказательство генетической причины атрибутов культуры, но на самом деле, как показывают недавние исследования, вероятно, все наоборот.

Сексуальная политика

Карены, живущие на севере Таиланда и в Бирме, возможно, не так известны, как их соседи падаунги с их вытянутыми с помощью медных колец шеями. Но для этнографов они интересны по той причине, что их социальная система идет вразрез с общей картиной, наблюдаемой на большей части Земли. Более 70 % обществ практикуют то, что называется патрилокальностью. В этом типе общества материальные ценности контролируются мужчинами. Наследство — и членство в группах — передается по мужской линии. После свадьбы жена уходит жить к мужу и получает в его клане новое имя. Европейский обычай, когда жена берет фамилию мужа, ведет свое происхождение от этого типа патрилокального поведения.

Одно из последствий патрилокального поведения состоит в том, что мужчины обычно остаются на одном месте, в то время как женщины постоянно переселяются в новую семью или клан. Это может показаться неестественным (в конце концов, разве мужчины не больше женщин склонны к загулам?), но это правило справедливо для большинства обществ. Карены же действуют по-другому, в их обществе все перевернуто с ног на голову. Женщины заботятся о материальном благополучии, и групповая идентичность передается от них дочерям. В браках каренов мужчины переселяются в деревню своей жены, беря на себя заботу о ее полях. Их общество антропологи называют матрилокальным, здесь женщины остаются на месте, а мужчины переезжают к ним. Хотя может показаться, что карены — это этнографический курьез, они помогли выявить влияние культуры на человеческое генетическое разнообразие. Они словно специально представляют социальный контраст модели, преобладающей в человеческих популяциях по всему миру.

В большинстве наших исследований человеческих миграций мы использовали Y-хромосому, так как она демонстрирует больше различий между популяциями, чем другие генетические маркеры. Как показало исследование Дика Левонтина, большая часть генетического разнообразия человеческого рода найдено в пределах одной популяции, различия же между популяциями составляют всего 10–15 %. Для Y-хромосомы различия между популяциями составляют от 30 до 40 %. Большее генетическое различие обеспечивает лучшее разрешение, поэтому Y-хромосома настолько хороша для отслеживания миграций.

Когда Y-хромосома впервые была изучена в качестве маркера родства между популяциями, одним из результатов, повторявшихся снова и снова, было то, что она связывала людей с определенным местом на карте. С помощью нескольких полиморфизмов ДНК можно было достичь невероятного географического разрешения. Были даже полиморфизмы Y-хромосомы, ограниченные конкретными деревнями. Если вы представите себе популяционную генетику как игру в 20 вопросов, то для большинства генетических систем, включая группы крови и митохондриальную ДНК, для того чтобы охарактеризовать самую общую ситуацию, например, с какого континента пришел человек, потребовались бы все 20 вопросов. В противоположность этому, с помощью Y-хромосомы обычно можно идентифицировать субконтинентальный регион с помощью всего нескольких вопросов. Впоследствии наблюдения показали, что линии Y-хромосомы имеют географическую локализацию и с их помощью можно установить, откуда конкретно пришел человек. Это был фантастический инструмент для изучения перемещения популяций, но толкование полученных результатов оставалось неоднозначным.

В 1998 году Марк Сейелстад, в то время аспирант, работавший с Кавалли-Сфорцей и Диком Левонтином, опубликовал статью, в которой предложил разгадку тайны Y-хромосомы. Изучив маркеры Y-хромосомы в четырнадцати африканских популяциях, Сейелстад установил, что они давали большую степень различий между популяциями, чем другие генетические маркеры. В случае европейских популяций их дивергенция как функция от географической удаленности увеличивалась гораздо более высокими темпами по Y-хромосоме, чем по другим генетическим системам, таким как мтДНК. Согласно результатам Сейелстада, полученным по Y-хромосоме и по мтДНК, женщины переселялись чаще, чем мужчины, распространяя свои митохондриальные линии в соседних популяциях, что привело к относительно однородному распределению мтДНК. Мужчины тем временем оставались дома, и их Y-хромосомы в различных популяциях дивергировали независимо друг от друга. По поводу этого открытия Кавалли-Сфорца остроумно заметил, что Верди был прав, написав la donna e mobile (женщина непостоянна)[33].

Публикация Сейелстада вызвала переполох и даже привлекла внимание таких общественных активистов, как Глория Стейнем, заказавшая экземпляр для себя. Казалось, подорваны старые представления о ловеласах — бродягах, странствующих по миру, сеющих свое семя и распространяющих Y-хромосомные линии. Одного не учли эти активисты: на самом деле эти результаты укрепили мнение о том, что женщина делает незначительный вклад в групповую идентичность. В патрилокальном обществе все равно, кто ваша мать, ведь именно ваш отец дает вам семейную или клановую принадлежность и наследство. Сейелстад обнаружил, что культура оказала значительное влияние на характер генетической изменчивости нашего вида. Незатейливые местечковые представления о браке и собственности, складывавшиеся на протяжении сотен поколений, привели к глубоким различиям в характере генетической изменчивости с мужской и с женской стороны. Доказательством тому служат индийские касты, где различия между кастами намного больше по Y-хромосоме, чем по мтДНК, это означает, что женщины могли перемещаться между кастами, в то время как мужчины были заперты внутри своей.

Как указал Сейелстад, настоящей проверкой этой теории было бы изучение картины изменчивости в матрилокальных обществах. Предполагалось, что они будут иметь больше различий по мтДНК, в то время как Y-хромосомные линии будут иметь тенденцию к равномерному распределению. В конце концов такое исследование было проведено в 2001 году, когда Марк Стоункинг и его коллеги опубликовали исследование каренов, а также патрилокальных тайских племен из того же региона. Они обнаружили то, что было предсказано Сейелстадом, а именно большее разнообразие Y-хромосомы у каренов. Это стало убедительным доказательством того, что патрилокальность приводит к группировке изменчивости Y-хромосомы по географического признаку, что и наблюдается в большинстве человеческих обществ.

Хотя это исследование помогло объяснить локализацию линий Y-хромосомы, оно не затронуло другое необычное наблюдение. Как мы видели в главе 3, время коалесценции — время, отделяющее нас от наших общих предков, Адама и Евы — гораздо меньше для Y-хромосомы, чем для мтДНК. Патрилокальность может объяснить высокую степень расхождения между популяциями по Y-хромосоме, но время коалесценции все равно должно быть одинаковым и для Y-хромосомы, и для мтДНК. По сути изначальная Y-хромосома должна была дать начало множеству сильно различающихся популяций, каждая из которых ведет свое происхождение от одного африканского человека, который жил около 150 000 лет назад. Вместо этого мы видим много достаточно различающихся популяций, которые сливаются в общем предке, как только их следы обнаруживаются в Африке: эти данные указывают на африканского Адама, который жил всего за несколько тысяч лет до того, как люди начали покидать континент. Этот результат предполагал действие еще одного фактора.

Как мы видели ранее, скорость дрейфа генов (случайных изменений частоты маркера из-за малых размеров популяции) зависит от фактической численности популяции. В больших популяциях дрейф незначителен, в то время как в небольших популяциях последствия дрейфа существенны. В очень маленьких популяциях, таких как первые берингийцы, колонизировавшие Америку, размеры популяции могут привести к тому, что за очень короткий промежуток времени частота нескольких линий достигнет 100 %. Это объясняет, почему почти у всех коренных американцев группа крови О — типы А и В были утеряны во время их путешествия через Сибирь в ледниковый период.

Этим же можно объяснить более позднее датирование нашего Y-хромосомного предка. Если бы в популяции было меньше мужчин, чем женщин, то скорость, с которой терялись Y-хромосомные линии, была бы больше. «Но это не так, — можете возразить вы, — соотношение полов при рождении составляет 50:50». Но действительно ли в каждой популяции число мужчин и женщин одинаково? Удивительно, но будучи верным с точки зрения общего количества мужчин и женщин, это не относится к числу тех, кто передал свои гены, оставив потомство. В генетическом смысле, тот, кто не оставляет потомства, в расчет не принимается, и должен быть исключен из этого соотношения. Нас интересует так называемый эффективный размер популяции — количество мужчин и женщин, оставляющих потомство. Именно здесь мы видим разницу.

Вероятное объяснение большей скорости потери Y-хромосомных линий заключается в том, что потомство оставляло, как правило, небольшое количество мужчин. Кроме того, их сыновья, унаследовавшие богатство и социальное положение, как правило, в следующем поколении тоже имели больше половых связей. Через несколько поколений эта социальная причуда приведет именно к тому, что мы наблюдаем для Y-хромосомы: несколько линий внутри популяций и отличные от них линии в соседних популяциях. Она также приводит к более позднему времени коалесценции для Y-хромосомы, так как линии, которые позволили бы нам отследить нашего Адама, жившего 150 000 лет назад, были утеряны в то время, когда наши предки еще жили в Африке. Окончательное доказательство этой гипотезы будет получено только после тщательного изучения традиционных обществ, в которых одни и те же социальные модели практикуются в течение сотен или тысяч лет, и я считаю, что эта гипотеза получит подтверждение. Как и в случае поиска языка Адама и Евы, изучение влияния культуры на изменчивость человеческого генома обещает стать одной из самых захватывающих областей исследования в антропологии в течение следующих нескольких десятилетий. К сожалению, это может стать бегом наперегонки со временем, как мы увидим в следующей главе.

Обратно к морю

Мы закончили обзор того, каким образом культура, от развития сельского хозяйства до местных брачных традиций, повлияла на человеческое генетическое разнообразие. Теперь мы готовы к повторной оценке гавайцев, которые были «открыты» капитаном Куком в конце XVIII века. Откуда они пришли и почему завоевали Тихий океан за последние несколько тысяч лет?

И первый вопрос, который мы можем задать, — есть ли лингвистическая связь между полинезийскими языками, позволяющая предположить исходную популяцию. Ответ: «Да, есть». Хотя Тур Хейердал склонялся к южноамериканскому происхождению полинезийцев, их языки тесно связаны с языками Юго-Восточной Азии. Еще в XIX веке ученые связывали языки Полинезии с теми, на которых говорят на Тайване (тогдашнее название — Формоза) и в Малайзии. Сегодня Тайвань населен китайцами, говорящими на языке хань, но до XVII века он был домом для групп аборигенов, говорящих на совершенно разных языках. Все эти языки были объединены в одну семью, малайско-полинезийскую, которая в начале XX века стала называться австронезийской. Таким образом, имеются четкие лингвистические данные, связывающие Гавайи скорее с Азией, чем с Америкой.

Соответствие между распространением австронезийских языков и сельским хозяйством в Восточной Азии поражает, и суть теории заселения Полинезии заключается в том, что земледельцы, усовершенствовав искусство мореплаванья, чтобы переплывать от острова к острову через всю Юго-Восточную Азию, в конечном счете направились в открытый океан. Эта модель, получившая название «курьерский поезд», предсказала тесную генетическую связь между аборигенами Тайваня и полинезийцами. Данные по мтДНК, похоже, поддерживают эту модель, хотя как мы уже видели ранее, разрешающая способность мтДНК зачастую ограничена. Однако недавно полученные данные по Y-хромосоме свидетельствуют о том, что в эту теорию должны быть внесены некоторые изменения.

В отношении островных жителей Юго-Восточной Азии похоже, что хотя земледельцы китайского (в конечном счете) происхождения и оказали значительное влияние на их генофонд, существует большое число коренных линий (в частности, M130), обнаруженных по всей Индонезии и Меланезии. Их частота высока и у полинезийцев. Это говорит о следующем: после того как сельское хозяйство распространилось на островах Юго-Восточной Азии, оно прошло через фазу адаптации к местным зерновым культурам, лучше приспособленным к тамошним условиям окружающей среды. Вместо того чтобы промчаться мимо на своем «экспрессе», земледельцы подзадержались, постепенно адаптируя свою культуру к новым условиям. Археолог Питер Беллвуд отметил, что урожайность китайских сортов риса в районе экватора существенно снижается, так как для созревания они нуждаются в такой продолжительности дня, какая бывает только за пределами тропиков. Такого рода трудности способствовали изменениям в ведении сельского хозяйства в разных районах Юго-Восточной Азии, в результате чего в некоторых случаях просо и рис были заменены другими культурами. Полинезийский корень таро, произрастающий по всему тихоокеанскому побережью и используемый для приготовления гавайского традиционного блюда «пои», отражает эти изменения. Гены также демонстрируют свидетельства своего пребывания в Юго-Восточной Азии, перед тем как отправиться за море.

Таким образом, ответ на наш вопрос о сроках может быть найден в фазе адаптации сельского хозяйства. Только после того как полностью сформированный тропический вариант сельского хозяйства пустил корни, протополинезийцы смогли отправиться к неизведанным берегам. Уверенные в своей способности выжить в любом месте, где бы им ни пришлось высадиться на берег, они взяли с собой свои сельскохозяйственные культуры. Охотники-собиратели никогда бы не смогли сделать этот прыжок в неизведанный океан — и неоднократный, — потому что они понятия не имели, что их ждет за горизонтом. Полинезийцы же, унаследовавшие хорошо адаптированные сельскохозяйственные традиции, сами управляли своей судьбой. Возможно, поднять паруса их заставило увеличение численности населения у себя на родине (еще одно последствие развития сельского хозяйства), но их уникальное решение плыть в неизвестность стало возможным только потому, что у них был выбор. И это всевозрастающее стремление иметь выбор произведет окончательный «большой взрыв» в эволюционной истории человека.

Рисунок 9. Генеалогическое древо, отображающее связи между обсуждаемыми в книге Y-хромосомными маркерами. Все они ведут свою родословную от жившего в Африке М168

Рисунок 10. Распространение Y-хромосомных линий по всему миру

9

Последний «большой взрыв»

Если ты знаешь свою историю, тебе известны твои корни.

Боб Марли, «Солдат Буффало»[34]

Пару лет назад меня попросили провести генетический анализ в одной из телевизионных программ. Его целью было показать с помощью генетических данных то, что все люди произошли от африканского предка. Вначале я колебался, поскольку полученные перед телевизионной камерой персональные генетические данные увидел бы весь мир. Но будучи успокоенным продюсером программы и людьми, предоставившими образцы своей ДНК, я приступил к анализу. Протестировать свою Y-хромосому вызвались четверо мужчин, проживавших в Лондоне, и я проанализировал те маркеры, о которых мы говорили в этой книге — M168, M130 и другие. Когда работа была завершена, для троих из этих четырех мужчин были получены вполне ожидаемые результаты. Y-хромосома мужчины ирландско-шотландского происхождения содержала маркер M173, встречающийся с большой частотой в Северо-Западной Европе. Японец имел маркер M122, общий примерно для 20 % его соотечественников. Y-хромосома пакистанца имела маркер М89, распространенный по всему Ближнему Востоку и Центральной Азии. Однако Y-хромосома последнего мужчины меня удивила. Имея афрокарибское происхождение, он надеялся, что генетически близок к южно-африканским зулусами, с которыми чувствовал сильную культурную связь. Но его ДНК свидетельствовала о более сложной истории.

Оказалось, что этот мужчина имеет Y-хромосому с маркером M173 — каноническую европейскую линию. M173 не был найден ни у одного из сотен исследованных коренных субсахарских африканцев. Поэтому возникал закономерный вопрос — прочему у него такие странные результаты? Протестированные нами маркеры, не относящиеся к Y-хромосоме, включая и обнаруженный мною у зулусских мужчин в середине 1990-х годов, показали, что генетически этот мужчина — африканец. Очевидно, что Y-хромосома рассказывала совсем другую историю — и она поможет проиллюстрировать основную тему этой главы.

Причина, по которой наш афрокарибский мужчина имел европейскую Y-хромосому, заключалась в том, что в какой-то момент прошлого один из его предков по мужской линии должен был иметь отца-европейца. Учитывая историю его семьи, вполне вероятно, что это случилось, когда она жила на Карибах в эпоху рабовладения. Понятно, что для интерпретации этих результатов было важно знать историю последней миграции. Как только были выяснены эти обстоятельства, привести в соответствие данные по Y-хромосоме и всю его остальную генетическую историю стало проще простого, что дало нам представление о его сложном генеалогическом древе.

Был ли этот случай уникальным? Конечно же, нет. Оказалось, что Y-хромосомные линии 30 % афроамериканцев имеют европейское происхождение. Эпоха работорговли оставила свой отпечаток на ДНК африканцев, живущих за пределами Африки. Однако не они одни имеют смешанное происхождение. За последние 500 лет — охватившие эпоху Великих географических открытий в Европе и промышленную революцию — люди стали более мобильными, чем когда-либо. Сегодня потомки тех современных людей, которые первыми добрели до Евразии, избороздили всю планету вдоль и поперек такими темпами, какие и не снились нашим предкам, жившим в эпоху верхнего палеолита. Последний «большой взрыв» в человеческой эволюции, который следовало бы назвать «революцией мобильности», дал начало эре глобализации. В то время как культурные и экономические последствия проживания во «всемирной деревне» обсуждаются бизнесменами и политиками, а экологические побочные эффекты видны в стремительной потере биоразнообразия, генетические последствия последнего взрыва, пожалуй, не столь очевидны.

Лингвистическая нить

Большая часть моей работы в качестве генетика направлена на расшифровку взаимосвязей между народами, проживающими на территории Центральной Азии. Бывшие советские республики Узбекистан, Казахстан, Киргизия и их соседи в советскую эпоху были закрыты для большинства западных ученых, и когда в начале 1990-х годов они стали доступными, я ухватился за возможность поехать туда. До этого времени сбор образцов для изучения мирового генетического разнообразия ограничивался только Европой, Восточной Азией (главным образом Китаем и Японией), Южной Африкой и Северной Америкой. Центральная Азия была почти не изучена — «черный ящик» в генетической модели мира.

Впервые я побывал там летом 1996 года, а потом еще несколько раз в связи с моей работой. Я ездил туда на лендровере из Лондона, летал на тряских самолетах еще советской эпохи и ходил пешком через отдаленные пограничные районы, неся на себе коробки с генетическим оборудованием для сбора образцов. Однако больше всего мне запомнилась поездка в Таджикистан в августе 2000 года. Я работал там вместе с местными учеными и врачами, и нашей целью было взять образцы крови у нескольких этнических групп, проживающих в горных районах страны. Одним из них был Ягноб.

Ягноб напрямую связан с Великим шелковым путем. Ягнобский язык — прямой потомок согдийского языка, который был когда-то «лингва франка» Великого шелкового пути — во многом так же, как английский служит языком коммерции сегодня. В середине первого тысячелетия нашей эры на согдийском языке говорили в центрах торговли по всей Центральной Азии, от Персии до Китая. После завоевания этой территории мусульманами в XVII–XIX веках его использовали реже, а к XX веку все его диалекты исчезли, кроме одного. Ягнобцы, живущие в нескольких изолированных селениях в отдаленной Зерафшанской долине на севере Таджикистана, по-прежнему говорят на этом древнем языке, представляющем собой лингвистический артефакт возрастом 1500 лет. Мы собирались посетить их и рассказать о нашем проекте в надежде, что они захотят поучаствовать в нем, чтобы узнать свою историю с помощью знаков, записанных в их ДНК.

Путешествие из столицы Таджикистана Душанбе в селения Ягноба включало в себя переход через ущелье, которое только недавно было отвоевано правительственными войсками Таджикистана в ходе долгой и кровопролитной гражданской войны. Пройдя через несколько контрольных пунктов, охраняемых солдатами с автоматами Калашникова, и спустившись в расположенные друг за другом долины, мы нашли грунтовую дорогу, ведущую на восток вдоль реки Зерафшан. Несколькими часами позднее, после того как нам неоднократно приходилось вытаскивать наш старый советский фургон из дорожных ухабов, мы добрались до маленького кишлака. Мы выпрыгнули из машины и спросили, можем ли поговорить с местным старейшиной. Мы рассказали о нашем проекте, и, попивая чай, стали ждать, пока старейшина кишлака обдумывал сказанное нами. В конце концов он сообщил, что мы напрасно проделали это путешествие.

Он объяснил нам, что ягнобцы жили здесь в течение многих поколений, возможно даже со времен Великого шелкового пути. Но в 1960-х годах из-за засухи советское правительство переселило их в деревни, расположенные в долинах. В конце 1980-х годов там произошло землетрясение, и многие из тех, кто выжил, уехали в Душанбе. Теперь очень трудно встретить ягнобцев на этой древней земле. В столице можно найти шоферов или уборщиков, пришедших из этих мест, но — за исключением отдаленного селения, расположенного в горах в нескольких днях пути — почти все ягнобцы покинули свою древнюю родину. Расстроенные, мы поблагодарили старика и ушли. После двух дней поисков нам удалось отыскать эту деревню ягнобцев, и местные жители были очень рады помочь нам в нашей работе, но в итоге больше образцов этой древней популяции мы собрали в столице. Наша попытка найти какой-либо след на Шелковом пути почти провалилась.

То, о чем поведал нам старый таджик, действительно происходит каждый день по всему миру. Случай ягнобцев не является чем-то необычным, скорее наоборот. Это реалии современной жизни, когда растущие города жадно поглощают деревни, а их жители вовлекаются в мешанину языков и национальностей, которая становится все более и более сложной по мере роста городов. Но в то время как некоторые общества терпимы к этому разнообразию, многие рассматривают его как препятствие на пути к согласию. Его обычно избегают правительства, помешанные на культурной гармонии — особенно в только что образованных государствах, борющихся за чувство самосознания. Чтобы понять, почему, нам нужно пристальнее взглянуть на модель государственности, развившуюся в Европе в XIX веке.

Умирающие языки

Посещая Францию сегодня, трудно не оказаться под впечатлением от любви ее народа к своему языку. Французская академия, этот официальный блюститель национального языка, как ястреб следит за устным и письменным французским языком, помогая сохранять его чистоту перед лицом угрозы иностранного влияния. Еще 150 лет назад — примерно шесть поколений — меньше половины жителей Франции говорили на французском. Многие разговаривали на своих местных диалектах и языках. Примерно в это же время в Италии меньше 10 % населения говорили на итальянском. Канцлер Австрии Клеменс фон Меттерних тогда язвительно заметил, что Италия скорее не страна, а «географическое понятие» — и это было правдой, если считать единый язык атрибутом государства.

В XIX веке Европа бурлила новыми идеями и течениями. Романтизм, реализм, индустриализация, колониальная экспансия — все это внесло значительный вклад в развитие нашего «современного» мировоззрения. Одним из главных проявлений нового мышления было возникновение национализма, который и создал современную политическую карту Европы — и имел далеко идущие последствия для остального мира.

До XIX века Европа была поделена на отдельные вотчины, королевства и герцогства. Жизнь была более обособленной, чем теперь. Люди находились в зависимости от местных правителей, и их жизнь вращалась вокруг местных событий. Это отражалось и в брачных традициях. Жених и невеста жили в пределах нескольких километров друг от друга, что было характерно для всей Европы и привело к высокому уровню кровного родства вследствие внутрисемейных браков. То же было и с языком. Например, в то время как в современный Франции существует один официальный язык, строго охраняемый академией, в конце XVIII века там было множество местных языков, на которых говорили в течение сотен или даже тысяч лет. Баскский, бретонский, окситанский, корсиканский, эльзасский — все это были отдельные языки. Например, бретонский — это кельтский язык, который ближе к валлийскому и галльскому, чем к французскому, несмотря на то что это был язык провинции Бретань, расположенной на северном побережье Франции. Говорившие на этих языках считали себя отдельными народами, включенными некогда в состав Франции.

Когда Европой овладел национализм, вновь созданные единые государства стали использовать язык как средство достижения национального единства. Правительства добивались культурной общности, отдавая предпочтение лишь одному языку. Начиная с XVIII века английский стал основным литературным и государственным языком Соединенного Королевства, хотя многие проживавшие там люди говорили на языках, лишь отдаленно напоминающих английский. Результатом стало увеличение количества людей, говоривших на английском в ущерб кельтским языкам. В 1874 году на кельтском мэнском, родном языке жителей острова Мэн, говорили 12 000 человек, и только 4000 — в начале XX века. Последний человек, для которого мэнский язык был родным, умер в 1974 году, и сегодня этот язык как своего рода живое ископаемое поддерживают лишь несколько сотен его ревностных почитателей.

В течение XIX века обязательное изучение государственного языка в школах, так же как и воинская повинность, способствовало его распространению, и за несколько поколений этот процесс был почти полностью завершен. Государственность превратилась в одноязычие. Одним из лучших примеров отождествления языка и государственности является Германия. Братья Гримм, Якоб и Вильгельм, известны своими сказками, которые большинство европейских детей слышат в детстве. Но, возможно, не всем известно, что Якоб был также превосходным лингвистом, который определил принципы замены звуков в процессе развития германских языков, например, когда «б» в предковом индоевропейском слове превратилось в немецком в «п», и так далее. Работа братьев Гримм, по крайней мере отчасти, послужила возникновению чувства единства немецкоязычных народов. Их лингвистические исследования были попыткой установить и систематизировать единство германских языков и их историю с целью создания национального языкового стандарта. А с другой стороны, их сказки были попыткой записать немецкий фольклор, чтобы защитить и закрепить свою национальную самобытность. Германия становилась «немецкой», а братья Гримм в числе интеллектуальных архитекторов новой нации.

В этот период европейского национализма историю стали отождествлять с языком, но тогда это было просто формальное утверждение, что языки определяют культуры, а культуры тесно связаны со своими языками. И причина заключается в количестве времени, которое требуется для «создания» нового языка, а это 500–1000 лет. Именно столько времени необходимо для того, чтобы создать нечто отличное от родственных языков. Например, романские языки разошлись друг с другом примерно за 1500 лет с того момента, когда латынь стала языком Римской империи. Сегодня французский, испанский, итальянский, румынский, каталонский и романшский (на котором говорят в швейцарском кантоне Граубюнден) языки связаны общим происхождением от языка римлян. Для других языков, таких как баскский, потребовалось намного больше времени, чтобы отделиться от своих ближайших языков. Но в каждом случае язык представляет собой конечный результат многолетней культурной изоляции.

С потерей языков мы теряем и часть нашей истории. Если бы исчез баскский язык, мы потеряли бы единственную сохранившуюся связь с доиндоевропейскими языками Европы. Если бы примерно 2000 человек, говорящих на ягнобском языке и проживающих в Таджикистане, стали говорить на таджикском и их дети перестали бы учить ягнобский, мы потеряли бы эту живую связь с эпохой Великого шелкового пути. В каждом случае утраты языка мы теряем часть нашей культурной истории. А если этот язык не был изучен и записан, мы теряем часть нашего прошлого безвозвратно.

Сегодня на пятнадцати наиболее распространенных языках (сточки зрения количества говорящих на них людей) говорит половина населения Земли. Распространению некоторых из этих языков (в том числе английского, испанского и арабского) способствовал колониализм. Другие распространились благодаря росту численности населения, подстегнутому развитием сельского хозяйства, и лучшие тому примеры — китайский и хинди. Однако даже в этих случаях создание национального языка внесло свой вклад в их успех. Очевидно, что некоторые языки становятся намного более распространенными. Сегодня 90 % живущих на Земле людей говорят на ста языках, несмотря на то что лингвисты признают существование более 6000 различных языков. Очевидно, что на большинстве из них общается лишь небольшое число людей.

Будущее большинства из этих языков в лучшем случае неопределенно. Большая часть языков вымирает вследствие тех же процессов, которые сократили число говорящих на ягнобском и мэнском. На большинстве из этих обреченных языков говорят небольшие популяции, которые были либо поглощены более крупными группами людей, либо растворились в них. Язык ягана — на котором говорили описанные Дарвином жители Огненной Земли, о которых мы узнали в главе 1, вероятно, уже исчез, став жертвой европейского колониализма. Лингвисты Дэниэл Неттл и Сюзанн Ромейн подсчитали, что более половины языков мира могут исчезнуть к концу этого века, что равносильно потере одного языка каждые две недели. Есть оценки, что в 1500 году во всем мире существовало 15 000 языков, так что мы уже лишились более половины когда-то существовавших языковых разновидностей.

Возможно, сейчас вы думаете, что в центре внимания этой книги то, что рассказывает о нашей истории наш геном. Почему же тогда нас должны волновать рост национализма и потеря языков? А потому, что, как мы видели в предыдущей главе, с языками часто происходит то же, что и с генами. В таком случае, что именно говорит нам сокращение языкового разнообразия о нынешнем состоянии наших геномов — и об их будущем?

Всемирный плавильный котел

Как мы уже видели, лишь малая часть генетических различий человека отделяет популяции друг от друга, наибольшая же изменчивость обнаруживается в пределах одной популяции. И тому есть две причины. Первая заключается в том, что мы — сравнительно молодой вид. Примерно 50 000 лет назад (всего лишь 2000 поколений) все наши предки жили в Африке. Учитывая, что мутации происходят нечасто и что требуется некоторое время, чтобы их частота увеличилась настолько, чтобы они могли закрепиться в популяции, вполне вероятно, что большая часть разнообразия, которое мы видим сегодня, уже существовала в той предковой африканской популяции. Это верно для большинства полиморфизмов, не связанных с Y-хромосомой. Похоже, что эти полиморфизмы довольно старые, поскольку присутствовали в предковой популяции до нашего путешествия из Африки.

Кроме того, похоже, что человеческие «расы» возникли недавно. Различия во внешности между разными географическими группами современного человека появляются в окаменелостях, возраст которых по большей части менее 30 000 лет. Более древние ископаемые останки африканцев, азиатов и европейцев очень похожи между собой. Пока мы ничего не знаем о цвете кожи, типе волос и других внешних особенностях наших предков, данные, полученные на основе изучения костей, говорят о том, что расы, как мы их себе представляем, — явление на самом деле совсем недавнее. Вероятно, именно обособление человеческих групп во время последнего ледникового периода привело к появлению «расовых» морфологических признаков, которые мы видим у современных людей, а не сотни тысяч лет обособленной эволюции, как утверждали Карлтон Кун и другие. Например, синодонтия — особенность строения зубов, общая для коренных народов Северо-Восточной Азии и обеих Америк — впервые появилась в окаменелостях возрастом менее 30 000 лет. До этого времени зубы жителей Азии были очень похожи на зубы людей, живущих в других частях мира.

Другая причина генетического единообразия среди человеческих популяций заключается в том, что люди — существа мобильные, и разные группы смешивались между собой на протяжении всей своей истории. При этом их генетические характеристики распределялись среди смешанного населения. Таким образом, даже в тех случаях, когда генетические маркеры возникали после того, как современные люди мигрировали из Африки — подобно большинству маркеров Y-хромосомы, — они все равно становились широко распространенными в результате последующего смешения.

Динамика исчезновения языков показывает, что смешение человеческих групп сегодня ускоряется. Похоже, языки вымирают в первую очередь из-за включения небольших, ранее изолированных популяций в более крупные, доминирующие — так мэнский язык был вытеснен английским. На самом деле, вымирание небольшой популяции — редкий случай, чаще всего она просто смешивается с большой. Но есть ли реальные данные о скорости, с которой это происходит?

Да, есть. Большинство развитых стран проводит национальную перепись населения, когда проживающие в стране люди подсчитываются и подразделяются на демографические единицы. Поводы для этого могут быть прагматичными — например, распределение политического представительства или государственных средств, — но эти данные выявляют более глубинные процессы в обществе. Возможно, самая известная перепись — это перепись, проводимая каждые десять лет в Соединенных Штатах. Одна из последних была в 2000 году. Она не только показала, что население США на тот момент составляло 181 400 000 человек, увеличившись на 13 % по сравнению с 1990 годом, но и детализировала изменения в этническом ландшафте. В 2000 году американцы смогли впервые точно охарактеризовать свою этническую принадлежность. Число расовых категорий было увеличено с пяти до шестидесяти трех, и в первый раз можно было выбрать несколько категорий.

В общей сложности 6,8 млн человек считают себя этнической смесью из «белой» и «миноритарной» групп. Конечно, здесь не учитывается смешение, создавшее категорию белых, под которой может подразумеваться любой от ирландца до ливанца и марокканца. Как мы видели в предыдущих главах, эта смесь сама по себе охватывает широкий круг популяций и маркеров. Но многие люди, имеющие смешанное происхождение, фактически отнесли себя к одной расе, так что истинное число американцев смешанного происхождения на самом деле гораздо больше, чем было заявлено. Например, проведенные Бюро переписи населения США исследования показывают, что, в то время как только 25 % респондентов смешанной группы «афроамериканец/белый» считали себя белыми, около половины респондентов «белый/азиат» и «белый/латиноамериканец» и 81 % опрошенных со смешанным происхождением «белый/коренной американец» считали себя белыми. Перепись 2000 года показала, что Америка — гораздо больший плавильный котел, чем можно было себе представить.

Игрок в гольф Тайгер Вудс, возможно, больше характеризует облик сегодняшних Соединенных Штатов, чем многие это осознают. Вудс, заявивший о своем афроамериканском, европейском и юго-восточном азиатском происхождении, попадает в постоянно увеличивающуюся группу людей, которым трудно описать свою этническую принадлежность в простых терминах. Даже те, кто относит себя к одной группе, такой как афроамериканская, часто имеют значительную примесь других этносов. Это было одним из критических замечаний, высказанных относительно первой научной публикации о митохондриальной Еве, опубликованной в 1987 году. Поскольку Канн, Стоункинг и Уилсон в качестве представителей «африканской» популяции отобрали афроамериканцев, проживающих в районе залива Сан-Франциско, критики обратили внимание на вероятность того, что в их анализе самая древняя линия — указывающая на африканское происхождение — на самом деле была неафриканской. И только в своей второй статье 1991 года, куда они включили данные об африканцах, указывающие на то, что выводы первой публикации были верными.

Тайгер Вудс — во многих отношениях человек, который мог родиться только в XX веке. Его предки родом из противоположных частей света могли встретиться друг с другом только в Соединенных Штатах и только в последние 100 лет. Но господин Вудс — характерный пример явления последних нескольких столетий, когда сталкиваются люди, которые раньше никогда бы не встретились в силу исторических причин. Благодаря изменению общественного отношения к расе сегодняшние люди с большей долей вероятности, чем их предки, могут иметь детей смешанного этнического происхождения. И хотя это, безусловно, хорошо в социальном плане, поскольку ведет к ломке расовых стереотипов, это означает, что наши генетические самобытности все более тесно переплетаются. Смешение разрушает старые региональные особенности генетического разнообразия, заменяя их космополитическим плавильным котлом маркеров. Вполне вероятно, что в выборке из 100 человек, сделанной в ночном клубе нью-йоркского Ист-Виллиджа, обнаружится каждый из тех маркеров, которые мы обсуждали в этой книге, и все они — в одной маленькой, потенциально скрещивающейся популяции. Свидетельства такого смешения для нашего исследования генетической истории будут означать конец путешествия.

Закрывающееся окно

Третий в человеческой истории «большой взрыв» привел нас к новому генетическому ландшафту. Лоскутное одеяло разнообразия, характерного для нас с тех пор, как около 50 000 лет назад человеческие популяции начали приобретать различия, теперь снова перекраивается в комбинациях, которые никогда не могли бы возникнуть раньше. Хотя генетические маркеры сами по себе не будут утеряны, контекст, в котором они возникли, вскоре может исчезнуть. И хотя проследить генетическое родство между линиями в отдельных группах, живущих в любом уголке Земли, мы сможем так же легко, как и в примере с нашим нью-йоркским ночным клубом, результат не будет иметь большого смысла. И причина в том, что мы не сможем связать генетические данные с определенным географическим местом. Например, наши выводы о прибрежном путешествии в Австралию базируются на распределении старейших хромосом M130, которые встречаются только в южной части Евразии и отсутствуют на Ближнем Востоке. Только путем отбора образцов ДНК представителей коренного населения, которые жили на одном месте в течение длительного периода времени — в данном случае в идеале 50 000 лет, мы можем надеяться вывести генетический портрет их предков. Древние локальные популяции являются ключом, и чем меньше примесей они имели, тем лучше. А это как раз те группы, которые в настоящее время исчезают. Рассматривая языки как индикатор, изолированные общины в настоящее время поглощаются все более быстрыми темпами. Более того, из-за характера современной индустриальной жизни члены этих общин все чаще переезжают в города, где их маркеры вливаются в огромный вращающийся плавильный котел космополитического разнообразия. К сожалению, когда это происходит, уникальная история, которую они могли бы рассказать, теряется.

Некоторые популяции меньшинств вновь обретают чувство национальной принадлежности, борясь с наступающей волной глобальной культуры. Европейские активисты, такие как баскская организация ЭТА, бомбящие рестораны Макдоналдс французские фермеры и антиглобалисты, выступающие с акциями протеста во время экономических саммитов, — все это признаки растущего понимания того, что культурная самобытность теряется в огромном масштабе. Однако в конечном счете их методы слишком экстремальны для того, чтобы получить широкую поддержку. И для большинства коренных народов вознаграждение за то, чтобы стать частью всемирной деревни, слишком заманчиво, чтобы быть проигнорированным. Решение покинуть свои древние поселения обычно сводится к личному выбору — в результате понимания того, что где-то в другом месте возможностей больше или что они исчезли там, где ты живешь. В конце концов активисты обречены проиграть эту битву, так как не могут ограничивать личный выбор.

История, о которой эта книга, могла быть рассказана только сейчас. Тем не менее это всего лишь набросок более подробного рассказа, для завершения которого потребуются еще многие годы исследований. Мы можем видеть лес, но мы все еще очень мало знаем о деревьях. Многие представители коренного населения, понимая, что их культурная самобытность постепенно разрушается, отказываются сегодня участвовать в научных исследованиях. История колониальной эксплуатации, включая такие инциденты, как ужасающие медицинские эксперименты на австралийских аборигенах в середине XX века, по понятным причинам привела к недоверию со стороны коренных жителей по отношению к ученым. Активисты к тому же восстанавливают древние табу на эксгумацию предков, требуя вернуть археологический материал для надлежащего захоронения. Эти культурные табу могут быть распространены (что и происходит) и на предоставление образцов для генетических исследований. В известном смысле, мы пытаемся извлечь прошлое из крови людей, живущих сегодня — занятие, которое можно истолковать как вуайеризм (или хуже того). Стремление к неприкосновенности своей культуры, возможно, в сочетании с подозрением, что научные результаты могут не соответствовать их собственным убеждениями, приводит все большее количество групп коренного населения к отказу от участия в этих научных исследованиях. Ученые обязаны объяснить значимость своей работы людям, ДНК которых они надеются изучить, для того чтобы их участие стало тем, чем и является на самом деле — совместной программой исследований. Только тогда мы сможем восстановить доверие, которое мы потеряли.

Сегодня мы во многом представляем собой все тот же вид эпохи палеолита, покинувший Африку всего лишь 2000 поколений назад, с теми же самыми стремлениями и слабостями. Ирония заключается в том, что последний «большой взрыв» в человеческой истории, давший нам инструменты, чтобы «прочитать» самую великую из когда-либо написанных исторических книг — ту, что скрыта в нашей ДНК, — создал культурный контекст, усложняющий эту задачу. Наше беглое знакомство с данными генетики однозначно свидетельствуют о том, что наш вид имеет единую, общую для всех историю.

Каждый из нас несет в себе уникальную информацию, скрытую внутри нашего генома, и мы обязаны ради себя и наших потомков выяснить, что она означает. С тех пор как наши предки спустились с деревьев, мы стали использовать наш интеллект, чтобы исследовать окружающий мир и прогнозировать будущее. За последние несколько тысяч лет мы изменили наш мир — и наше место в нем — навсегда. Благодаря развитию сельского хозяйства и вызванной им цепной реакции мы получили право выбирать свою собственную траекторию эволюции. Однако вместе с этим правом возросла и наша ответственность. Одна из обязанностей, которой мы пренебрегаем на свой страх и риск, — обязанность познать себя. Как только отчет о нашем путешествии будет утерян, он, как следы наших предков, покинувших Африку, чтобы расселиться по всему миру, исчезнет навсегда.

Благодарности

Огромную помощь я получил от многих коллег, предоставивших мне данные и поделившихся своими идеями, трактовкой и контраргументами по многим положениям данной книги. В первую очередь, это Питер Андерхилл, чье тщательное популяционно-генетическое исследование Y-хромосомы позволило мне поведать эту историю. Именно Питер Андерхилл и его коллеги из Стэнфордского университета открыли большинство обсуждаемых в этой книге маркеров, и популяционная генетика человека им весьма обязана. Я также многое узнал благодаря моей работе с Ли Джином — кладезем знаний по популяционной истории Восточной Азии, и сотрудничеству с моими коллегами по Оксфорду Уолтером Бодмером, Татьяной Зерьял и Крисом Тайлер-Смитом, которые спорили со мной по многим генетическим деталям и не давали мне расслабляться. Надира Юлдашева и Руслан Рузибакиев были друзьями и коллегами в течение бесчисленных месяцев сбора образцов в отдаленных частях Азии и последующих лет лабораторных исследований — bolshoi spasibe. Меррит Рулен и Ричард Клейн охотно обсуждали свою работу по лингвистике и палеоантропологии соответственно, что было для меня бесценно. Также благодарю Луиса Кинтана-Мурси, Маттиса Крингса и Марка Сейелстада за всестороннее разъяснение их работы во время продолжительных застолий в Париже, Лондоне и Бостоне — похмелье стоило того. Мои коллеги из Tigress Production в Лондоне, верившие в это проект в течение всего долгого съемочного процесса, создали замечательный фильм — спасибо Джереми, Джастине, Клайву, Дэвиду, Сири, Джеки, Эйдан и Мартину. Нам посчастливилось иметь такого замечательного продюсера, как Дженнифер Бимиш, чей острый ум действовал как совершенный резонатор для многих идей этой книги. Особая благодарность моему редактору из Penguin Стефану Макграту, который сохранял неизменное воодушевление этим проектом и ловко использовал пряник и кнут для того, чтобы заставить меня закончить эту книгу в срок во время нашего долгого съемочного графика — с меня пиво. И наконец, прошу прощения у моей жены Тренделл и у моих дочерей, Марго и Саши, за долгое отсутствие во время этого проекта. Даже когда я был дома, я часто был слишком поглощен им — спасибо за то, что терпели меня.

Дополнительная литература

Лучший обзор генетических типов людей и их связи с предысторией — книга Луки Кавалли-Сфорцы, Паоло Меноцци и Альберто Пьяццы «История и география человеческих генов» (Luca Cavalli-Sforza, Paolo Menozzi, Alberto Piazza. The History and Geography of Human Genes. — Princeton University Press, 1994). Этот выдающийся труд подводит итог более чем тридцатилетней работе по изучению классических генетических полиморфизмов человеческих популяций и является лучшим из имеющихся однотомных изданий, освещающих большинство технических аспектов материалов книги. В более простой для понимания широкой публики книге Кавалли-Сфорцы «Гены, люди и языки» (Cavalli-Sforza. Genes, Peoples and Languages. — Penguin, London, 2000) представлены некоторые из его новаторских исследований.

Другие три книги выступают в качестве незаменимого введения в предысторию человечества скорее в аспекте камней и костей, чем с точки зрения ДНК. Это «Развитие человечества» Ричарда Клейна (Richard Klein. The Human Career, 2nd edition. — University of Chicago Press, 1999), «Население Земли» Брайана Фагана (Brian Fagan. People of the Earth, 8th edition. — HarperCollins, New York, 1995) и «Исход из Африки» Криса Стрингера (Chris Stringer and Robin McKie. African Exodus. — Pimlico, London, 1996). Для этих трех книг характерен широкий взгляд на предысторию человечества, а в книге Клейна приводятся убедительные аргументы (которых я также придерживаюсь в своей книге) в пользу того, что интеллектуальный скачок, произошедший в Африке около 50 000 лет назад, позволил нашему виду заселить всю Землю.

1

Многообразные человекообразные

Лучший переводом на английский язык «Истории» Геродота я считаю перевод Дэвида Грина (David Grene. — University of Chicago Press, 1987). Он написан в разговорном стиле, который смог по-новому передать волнующий мир греческого историка — спустя около 2500 лет.

Дневник Дарвина «Бигль» был напечатан и переиздан много раз — я использовал версию The Voyage of the Beagle (Modern Library, New York, 2001) с интересным предисловием Стива Джонса. Большинство деталей биографии Дарвина были взяты из необыкновенно увлекательной книги Джанет Браун (Janet Browne) Charles Darwin: Voyaging (Alfred A. Knopf, New York, 1995) — первой из запланированного двухтомного издания его полной биографии. Книги Дарвина «Происхождение видов» и «Происхождение человека» также хорошо известны и не нуждаются в представлении.

Работа Карлтона Куна обобщена в его двух книгах: «Происхождение рас» (The Origin of Races. — Alfred A. Knopf, New York, 1962) и «Современные человеческие расы» (The Living Races of Man. — Alfred A. Knopf, New York, 1965). Превосходный материал о том, как был искажен один наивный идеал, можно найти в книге Дэниела Кевлеса «Во имя евгеники» (Daniel Kevles. In the Name of Eugenics. — Alfred A. Knopf, New York, 1985), а дополнительный материал — в книгах «Ложное измерение человека» Стивена Гулда (Stephen Jay Gould. The Mismeasure of Man. — W. W. Norton, New York, 1981) и «Биологическое разнообразие человека» Джонатана Маркса (Jonathan Marks. Human Biodiversity. — Aldine de Gruyter, New York, 1995).

2

E pluribus unum

Название этой главы (с латинского — «из многих — единое») — девиз на большой государственной печати Соединенных Штатов Америки, который можно найти на всех монетах США.

История изучения групп крови и приложение этих данных к популяционной генетике человека обобщено в основополагающей книге Артура Муранта «Группы крови человека» (Arthur Mourant. The Distribution of the Human Blood Groups. — Blackwell, Oxford, 1954). Большую часть информации о работах Левонтина я получил в течение многих часов, проведенных с ним в обсуждении генетики и человеческого многообразия, но многие его идеи разъясняются в его книгах «Генетическая основа эволюционных изменений» (The Genetic Basis of Evolutionary Change. — Columbia University Press, New York, 1974) и «Многообразие человека» (Human Diversity. — Scientific American Press, New York, 1982). Его статья с анализом изменчивости генома человека была опубликована в Journal of Evolutionary Biology (6: 381–98, 1972) — это одна из наиболее важных публикаций XX века в области генетики человека.

Книги Феодосия Добжанского «Генетика и происхождение видов» (Theodosius Dobzhansky. Genetics and the Origin of Species. — Columbia University Press, New York, 1982) и Мото Кимуры «Нейтральная теория молекулярной эволюции» (Motoo Kimura. The Neutral Theory of Molecular Evolution. — Cambridge University Press, 1983) отражают вклад этих ученых в популяционную генетику.

Труды Кавалли-Сфорцы обобщены в книгах «История и география человеческих генов» и «Гены, люди и языки» (смотри выше). Статьи, описывающие филогенетические деревья человеческих популяций, были опубликованы в книге «Фенетическая и филогенетическая классификация» (Phenetic and Phylogenetic Classification. — The Systematics Association, London, 1964, pp. 67–76, eds. V. E. Heywood and J. McNeil), в материалах 11-го Международного конгресса генетиков (Cavalli-Sforza and Edwards. Proceedings of the 11-th International Congress of Genetics. // 2: 923–33, 1964) и Симпозиума по количественной биологии в Колд-Спринг-Харбор (Cavalli-Sforza, Barrai and Edward. Cold Spring Harbor Symposium on Quantitative Biology // 29: 9–20, 1964). Книга Кавалли-Сфорцы и Бодмера «Генетика человеческой популяции» (Cavalli-Sforza and Bodmer. The Genetics of Human Populations. — W. H. Freeman, San Francisco, 1971) — настоящий классический учебник, к счастью, недавно он был переиздан в Dover Publications.

Принцип экономии подробнее обсуждается в сборнике под редакцией Элиота Собера «Концептуальные вопросы эволюционной биологии» (Elliot Sober. Conceptual Issues in Evolutionary Biology. — MIT Press, Cambridge, MA, 1984) и в статье Арнольда Клюга (Arnold Kluge) в сборнике под ред. Данекена и Стусси «Кладистика: перспективы реконструкции эволюционной истории» (Cladistics: Perspectives on the Reconstruction of Evolutionary History. Eds. T. Duncan and T. F. Stuessy. — Columbia University Press, New York, 1984, pp. 24–38).

Работа Цукеркандля и Полинга об использовании молекул для изучения эволюции была опубликована в нескольких статьях в начале 1960 годов; возможно, лучшее их изложение представлено в книге «Горизонты биохимии» под ред. Майкла Каши и Б. Пуллмана (Horizons in Biochemistry. M. Kasha and В. Pullman (eds.). — Academic Press, New York, 1962, pp. 189–225) и в Journal of Theoretical Biology (8: 357–66, 1965). Исследование Ребекки Канн, Марка Стоункинга и Алана Уилсона о митохондриальной Еве было опубликовано в Nature (325: 31–6, 1987) и затем Вигилантом (Vigilant) с соавторами в Science (2.53: 1503–7, 1991). Анализ полных последовательностей мтДНК (демонстрирующий африканское происхождение всех существующих линий мтДНК) был опубликован Ингманом (Ingman) с соавторами в Nature (408: 708–13, 2000).

Превосходной исторической справкой о первых палеоантропологических работах является книга Эрика Тринкауса и Пэта Шипмена «Неардентальцы» (Eric Trinkaus and Pat Shipman. The Neanderthals. — Vintage, New York, 1992). Дополнительный материал можно найти в упомянутых ранее книгах Брайана Фагана и Ричарда Клейна, а также в книге Гарнисса Кёртиса, Карла Свишера и Роджера Левина «Яванский человек» (Garniss Curtis, Carl Swisher and Roger Lewin. Java Man. — Little, Brown, London, 2000) и в книге Робина Маккая «Обезьяноподобный человек» (Robin McKie. Ape Man. — BBC, London, 2000).

3

Супруг Евы

Другие исследования ДНК, подтверждающие африканское происхождение современных людей, были опубликованы Уэйнскоутом и др. (Wainscoat et al.) в Nature (319:491–3, 1986), Сарой Тишкофф с коллегами (Tishkoff et al.) в Science (271: 1380–7, 1996) и Ли Джином с коллегами (Jin et al.) в Proceedings of the National Academy of Sciences USA (96: 3796–800, 1999). Есть статьи с анализом других участков генома, но в основном все они отражают ту же закономерность — большее генетическое разнообразие внутри Африки.

Два отличных обзора о структуре и эволюции Y-хромосомы опубликованы Джоблингом и Тайлер-Смитом (Jobling and Tyier-Smith) в журнале Trends in Genetics (11:449–56, 1995) и Ланом с соавторами (Lahn et al) в Nature Reviews Genetics (2: 207–16, 2001). Первыми статьями об изменчивости мтДНК были работы Касановой с соавторами (Casanova et al. Science 230: 1403–6, 1985), Люкотта и Нго (Lucotte and Ngo. Nucleic Acids Research 13: 82–5, 1985), Дорита с соавторами (Dorit et al. Science 268:1183–5, 1995) и Хаммера (Hammer. Science 378:376–8, 1995). Метод ВЭЖХ и его применение к популяционной генетике Y-хромосомы обсуждаются в статье Андерхилла с коллегами (Underhill et al. Genome Research 7: 996–1005, 1997). Статья Андерхилла с соавторами, в который указан возраст Адама — 59 000 лет, была опубликована в Nature Genetics (26: 358–61, 2000).

4

Двигаясь вдоль побережья

Книга Брюса Чатвина «Тропы песен» (Bruce Chatwin. The Songlines. — Vintage, London, 1987) дает общее представление о культуре австралийских аборигенов. Другими замечательными источниками информации об австралийской предыстории являются книги «Мифы, легенды и сказания аборигенов» Рида (A. W. Reed .Aboriginal Myths, Legends & Fables. — Reed New Holland, Sydney, 1993), «Оксфордское руководство по культуре и искусству аборигенов» Клейнерта и Нила (Kleinert and Neale. Oxford Companion to Aboriginal Art and Culture. — Oxford University Press, 2000) и «Пожиратели будущего» Тима Флэннери (Tim Flannery. The Future Eaters. — Reed New Holland, Sydney, 1994). Археологические и геологические исследования озера Мунго описаны в книге Аллана Фокса (Allan Fox. Mungo National Park. — Beaten Track Press, Yarralumla, 1997). Возраст человеческих останков, найденных в районе озера Мунго, недавно был определен заново, и мне многое дали беседы с археологом Дугом Уильямсом, управляющим объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО Вилландра-Лейкс (штат Новый Южный Уэльс, Австралия).

Хорошим введением в географию и климат Африки служит книга Льюиса и Берри (Lewis and Berry) «Африканская природная среда и ресурсы» (African Environments and Resources. — Unwin Hyman, Boston, 1988). Исследование Роберта Уолтера и его коллег жителей африканского побережья было опубликовано в Nature (405: 65–9, 2000). Свидетельства прибрежной миграции из Африки, полученные в результате исследования мтДНК, были опубликованы Луисом Кинтана-Мурси (Lluis Quintana-Murci) в Nature Genetics (23:437–41, 1999). Данные о распределении маркера M130 (известного также под названием RPS4YT) были взяты из трех публикаций: Кайзера с коллегами (Kayser et al.) в American Journal of Human Genetics (68: 173–90, 2001), Андерхилла с коллегами (Underhill et al.) в Annals of Human Genetics (65: 43–62, 2001) и Уэллса с коллегами (Wells et al.) в Proceedings of the National Academy of Sciences USA (98: 1044–9, 2001). Археологические свидетельства (или отсутствие таковых) о прибрежной миграции эпохи верхнего палеолита представлены в книге Питера Беллвуда «Предыстория индо-малайского архипелага» (Peter Bellwood. Prehistory of the Indo-Malaysian Archipelago. — University of Hawaii Press, Honolulu, 1997) и в статьях Грегори Поссела и Чарлза Хигема (Gregory Possehl and Charles Higham) о предыстории Южной и Юго-Восточной Азии, опубликованных в «Оксфордском руководстве по археологии» (The Oxford Companion to Archaeology. — Oxford University Press, 1996, pp. 52–7).

Предполагаемый в этой главе сценарий о том, как люди пришли в Австралию прибрежным путем, схож с версией, которую выдвинул Джонатан Кингдон (Jonathan Kingdon) в своей книге «Человек, который сделал себя сам, и его уничтожение» (Self-made Man and His Undoing. — Simon & Schuster, New York, 1993).

5

Прыжки и скачки

Термин «большой скачок» применительно к исследованиям предыстории человечества был впервые использован Джаредом Даймондом (Jared Diamond) в «Восхождении и падении третьего шимпанзе» (The Rise and Fall of the Third Chimpanzee. — Vintage, London, 1991) — захватывающей книге о человеческой предыстории. Замечательными источниками информации о происхождении языка являются книги «Предыстория разума» Стивена Митена (Steven Mithen. The Prehistory of the Mind. — Phoenix, London, 1996), «Языковой инстинкт» Стивена Пинкера (Steven Pinker. The Language Instinct. — William Morrow, New York, 1994) и «Происхождение интеллекта» Паркера и Маккиннея (Parker and McKinney. Origins of Intelligence. — Johns Hopkins University Press, Baltimore, 1999). В книге «Мозг на все времена года» Уильяма Кэлвина (William Calvin. A Brain For All Seasons. — University of Chicago Press, 2002) обсуждается влияние климатических изменений на эволюцию человеческого мозга. Книга «Введение к развитию ребенка» Томаса Кинана (Thomas Keenan. An Introduction to Child Development. — Sage, London, 2002) дает общее представление об этом очень сложном предмете.

Выводы Генри Харпендинга (Henry Harpending) и его коллег о росте человеческих популяций, сделанные на основе данных по митохондриальной ДНК, представлены в статье журнала Human Biology (66: 761–75, 1994). Большая часть информации об изменении климата в Африке и о найденных на Ближнем Востоке окаменелостях взяты из книг Ричарда Клейна (Richard Klein), Стрингера и Маккая (Stringer and McKie) (смотри выше), а также из книги «Путь к цивилизации» Джона Гоулетта (John Gowlett. Ascent to Civilization. — Alfred A. Knopf, New York, 1984).

6

Основная линия

Порядок появления обсуждаемых в этой главе Y-хромосомных маркеров и их значение для исследования миграции человечества представлены в статьях Андерхилла с соавторами 2000 года в Nature Genetics и в Annals of Human Genetics (смотри выше). Распространение Y-хромосомных линий по евразийскому степному поясу обсуждается в статье Уэллса (Wells et al.,), напечатанной в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (см. выше). Отличный обзор найденных в Центральной Азии окаменелостей представлен в книге «История цивилизаций Центральной Азии» Дэни и Мэссона (Dani and Masson. History of the Civilizations of Central Asia., Volume 1. — UNESCO, Paris, 1992). Работа Льюиса Бинфорда (Lewis Binford) о значении падали в питании древних людей представлена во многих публикациях, лучшая из которых — в Journal of Anthropological Archaeology (4: 292–327, 1985). Результаты проведенных Кавалли-Сфорцей исследований китайских популяций обсуждаются в его книге «История и география человеческих генов» (смотри выше).

7

Кровь из камня

Книга Джеймса Риордана «Дева-Солнце и Месяц-Серп: Сибирские народные сказки» (James Riordan. The Sun Maiden and the Crescent Moon: Siberian Folk Tales. — Interlink Books, New York, 1989) — замечательное введение в историю коренных народов Сибири. Отличный обзор о пещерном искусстве верхнего палеолита — книга «Путешествие по каменному веку» Пола Бана (Paul Bahn. Journey Through the Ice Age. — Seven Dials, London, 1997), замечательно иллюстрированная фотографиями Джина Вертута.

Первая последовательность ДНК неандертальца, опубликованная Маттиасом Крингом с его коллегами в журнале Cell (90: 19–30, 1997) — поистине поворотная работа в исследованиях происхождения человека. Датировка маркера M173, основной западноевропейской Y-хромосомной линии, дана Семино (Semino) и соавторами в журнале Science (290:1155–9, 2000). Работа Эзры Зуброва (Ezra Zubrow) по моделированию демографической ситуации в популяциях неандертальцев изложена в сборнике (The Human Revolution. — Edinburgh University Press, 1989, pp. 212–31) под редакцией Стрингера и Мелларса (Stringer and Mellars). Теория Кристена Хокса (Kristen Hawkes) обсуждается в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences USA (95: 1336–9,1998).

Книга Левина и Потапова «Народы Сибири» (Levin and Potapov. The Peoples of Siberia. — University of Chicago Press, 1964) — восхитительный обзор по антропологии Сибири, к сожалению, давно не переиздававшийся. Единственная опубликованная книга Томаса Джефферсона «Заметки о штате Вирджиния» (Notes on the State of Virginia. — W. W. Norton, New York, 1972) представляет собой главным образом собрание фактов и цифр об этом штате, хотя разделы по антропологии стоит прочитать. Большая часть материала по антропологии Америки обобщена в книге Ричарда Клейна «Развитие человечества» (смотри выше). В книге Джеймса Чаттерса «Находки древних людей: кенневикский человек и первые американцы» (James Chatters. Ancient Encounters: Kennewick Man and the First Americans. — Simon and Schuster, New York, 2001) описывается эта изумительная археологическая находка.

Статья Уоллеса (Wallace) и Торрони (Torroni) об исследованиях митохондриальной ДНК коренных американцев и нескольких волнах миграции была опубликована в журнале Human Biology (64: 271–79, 1992), и статья Имоук Шатмари (Emoke Szathmary) в American Journal of Human Genetics (53: 793–9, 1993). Статья Андерхилла (Underhill) с соавторами о Y-хромосомном маркере М3 была напечатана в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences USA (93:196–200, 1996). Сантос (Santos) с соавторами и Карафет (Karafet) с соавторами опубликовали свои статьи о маркере 92R7 и происхождении коренных народов Америки в журнале American Journal of Human Genetics (64: 619–28 и 64: 817–31 соответственно). Работа Джозефа Гринберга (Joseph Greenberg) о языках коренных американцев описана в книге Меррита Рулена «Справочник по мировым языкам» (Merritt Ruhlen. A Guide to the World’s Languages, Volume 1, Classification. — Stanford University Press, 1987).

8

Значение культуры

Эпиграф к этой главе — переложение мифа о сотворении, взятое из книги Артура Коттерелла «Энциклопедия мировой мифологии» (Arthur Cotterell. Encyclopedia of World Mythology. — Paragon, Bath, 1999).

Сокращенную версию бортового журнала Кука с корабля «Резолюшн» можно найти в книге «Дневники капитана Кука» (The Journals of Captain Cook. — Penguin, London, 1999).

Книга леди Кэтлин Кеньон «Раскопки Иерихона» (Kathleen Kenyon. Digging up Jericho. — Ernest Benn, London, 1957) представляет собой ее рассказ о находке эпохи неолита на Ближнем Востоке. Описание начала неолита дано Брайаном Фаганом в книге «Население Земли» (People of the Earth), упомянутой ранее. Работа Кавалли-Сфорцы и его коллег о «волне продвижения» обобщена в книге «Неолитический переход и генетика населения Европы» (Ammerman and Cavalli-Sforza. Neolithic Transition and the Genetics of Populations in Europe. — Princeton University Press, 1984), и в книгах Кавалли-Сфорцы, упомянутых выше. Работа Мартина Ричардса (Martin Richards) с соавторами о доказательствах в пользу неолитической экспансии, полученных на основании мтДНК, была опубликована в American Journal of Human Genetics (59:185–203, 1995), а исследования Семино (Semino) с соавторами о данных, полученных по Y-хромосоме, представлены в упомянутой ранее статье в журнале Science. Исследования Дэвида Гольдштейна (David Goldstein et al.) и его коллег о распространении Y-хромосомных линий в Юго-Восточной Азии можно найти в American Journal of Human Genetics (68:432–43, 2001). Обсуждение негативных аспектов перехода к неолиту взяты из нескольких источников, включая книгу Фагана (смотри выше), книги Уильяма Макнейла «Эпидемии и народы» (William McNeill. Plagues and Peoples. — Doubleday, New York, 1976) и «Кембриджская энциклопедия эволюции человека» (The Cambridge Encyclopedia of Human Evolution. — Cambridge University Press, 1992).

Книги Меррита Рулена «Справочник по мировым языкам» (упомянутая ранее) и «Происхождение языка» (The Origin of Language. — John Wiley, New York, 1994) и книга Чарльза Барбера (Charles Barber) «Английский язык» (The English Language. — Cambridge University Press, 1993) дают общее представление о языковой классификации и истории лингвистики. Прекрасное издание — «Кембриджская энциклопедия языка» (The Cambridge Encyclopedia of Language. Ed. David Crystal. — Cambridge University Press, 1997). Исследования Кавалли-Сфорцы по генетике и языкам описаны в упомянутой ранее книге «История и география человеческих генов» (The History and Geography of Human Genes), взаимосвязи между культурной и биологической эволюцией детально рассмотрены в книге Кавалли-Сфорцы и Фельдмана «Культурная трансмиссия и эволюция: количественный подход» (Cavalli-Sforza and Feldman. Cultural Transmission and Evolution: A Quantitative Approach. — Princeton University Press, 1981). Поиск индоевропейской родины описан в книгах Колина Ренфрю «Археология и язык» (Colin Renfrew. Archaeology and Language. — Cambridge University Press, 1987) и Джима Мэллори «В поисках индоевропейцев» (Jim Mallory. In Search of the Indo-Europeans. — Thames and Hudson, London, 1989) — обе удивительно увлекательные.

Работа Марка Сейелстада (Mark Seielstad) и его коллег о патрилокальности и Y-хромосомной изменчивости была опубликована в журнале Nature Genetics (20: 278–80,1998), как и исследование Стоункинга (Stoneking) с коллегами о матрилокальных племенах северного Таиланда (Nature Genetics 29:20–1, 2001).

9

Последний «большой взрыв»

О национализме и о возникновении одноязычия кратко повествуется в книге Тимоти Бейкрофта «Национализм в Европе» (Timothy Baycroft. Nationalism in Europe, 1789–1945. — Cambridge University Press, 1998). Исчезновение мировых языков обсуждается в книге Дэвида Неттла и Сюзанн Ромейн «Исчезающие голоса» (David Nettle, Suzanne Romaine. Vanishing Voices. — Oxford University Press, 2000). Данные переписи населения США можно найти на правительственном сайте США (http://www.census.gov). Статистические данные о расовой принадлежности взяты из статьи Стивена Холмса (Steven Holmes) о переписи населения в The New York Times (3 June 2001).

Об авторе

Спенсер Уэллс родился в 1969 году и вырос в Техасе. Степень доктора наук он получил в Гарвардском университете в 1994 году, специализируясь в области популяционной и эволюционной генетики. Затем он перебрался в Стэнфордский университет, где работал вместе с Лукой Кавалли-Сфорцей. Тогда он и начал свои исследования в области генетики человеческих популяций Центральной Азии, которые продолжил в Оксфордском университете, куда переехал в 1999 году. Позже он возглавлял исследовательскую группу в Центре генетики человека фонда Wellcome Trust в Оксфордском университете, некоторое время работал директором по научной работе американской биотехнологической компании. С 2001 года он выступает в качестве независимого ученого, писателя и кинорежиссера. Его фильмы показывали на телеканалах PBS, Discovery и National Geographic.

Доктор Уэллс — автор и соавтор более тридцати научных публикаций, его работы были поддержаны грантами и стипендиями Медицинского института Говарда Хьюза, Национального научного фонда США, фонда Альфреда Слоуна, НАТО и американского Национального географического общества. Проживает в США и во Франции с женой и двумя детьми.

Фотографии

Примечания

1

В английском названии «The Journey of Man» слово «man», имеющее значения и «мужчина», и «человек», употреблено автором в первом значении. — Прим. пер.

2

Подвиг, сложное дело (фр.). — Прим. пер.

3

Он был владельцем знаменитого фарфорового завода. — Прим. пер.

4

Фуэгины, или огнеземельцы — аборигены Огненной Земли. — Прим. пер.

5

В месте нахождения (лат). — Прим. пер.

6

Из многих — единое (лат.). — Прим. пер.

7

Перевод С. Степанова. — Прим. пер.

8

Heath Robinson — электромеханическое устройство, созданное в 1940 году для расшифровки сообщений, передаваемых немецкими войсками. — Прим. пер.

9

Механизм, позволяющий рычагу двигаться только в одном направлении. — Прим. пер.

10

В данном случае под экономией понимаются методы, эксплуатирующие идею о минимальном количестве ходов, которые должна совершать эволюционная история для достижения того или иного конечного результата. Но этот метод, получивший название «максимальной экономии», используется не всеми популяционными генетиками. — Прим. авт.

11

Кавалли-Сфорца и Эдвардс разработали и другие методы анализа взаимоотношений между популяциями на основе данных о частотах встречаемости генов, которые в меньшей степени строились на принципе минимизации эволюционных изменений. Но тем не менее метод экономии используется в такого рода исследованиях наиболее широко. — Прим. авт.

12

«Капсула времени» — послание, предназначенное для будущих поколений, содержащее не только письма, но и предметы, характеризующие то время, когда она была сделана. — Прим. пер.

13

Глория Стейнем (род. 1934) — американская журналистка, писательница, феминистка. — Прим. пер.

14

Наследство по линии отца. — Прим. пер.

15

Районы Гонконга. — Прим. пер.

16

Велд (от нидерл. veld — поле) — засушливые плато в Южной Африке. — Прим. пер.

17

Вновь, с самого начала, заново (лат.). — Прим. пер.

18

Скраб — редкие заросли низкорослых деревьев и кустарников. — Прим. ред.

19

Имеются в виду слова Глории Стейнем из эпиграфа к главе 3. — Прим. пер.

20

Из трех Y-кластеров, ведущих свое происхождение от M168, в этой книге будут рассмотрены только два. Третий, найденный главным образом в Африке, характеризуется маркером YAP, или M1. За пределами Африки он делится на две ветви, мигрировавшие по тем же маршрутам, что два остальные кластера, описанные в этой книге. Поскольку он мало что дает для понимания миграций из Африки, и так как он редок в большинстве неафриканских популяций, я решил о нем не упоминать. Приношу свои извинения Майку Хаммеру, открывшему маркер YAP в начале 1990-х годов. — Прим. авт.

21

По современным данным, возраст самых древних австралийских артефактов никак не превышает 48 000 лет назад.

22

Killer application — «захватчик рынка», новаторский продукт, революционная новинка — товар или услуга, с появлением которых устанавливаются новые стандарты требований в конкретной области рынка, вытесняются традиционные продукты или услуги. — Прим. ред.

23

Так иногда называют Австралию. — Прим. пер.

24

Гибрид малины с ежевикой. — Прим. пер.

25

По пути (фр.). — Прим. пер.

26

В 2006 году под руководством Сванте Паабо стартовал проект по прочтению генома неандертальца, и на сегодняшний день установлена нуклеотидная последовательность большей его части. Согласно полученным данным, древние Homo sapiens все-таки скрещивались с неандертальцами. Интересно то, что по уровню генетических различий геном неандертальца оказался больше похож на геном европейцев, азиатов и аборигенов Папуа — Новой Гвинеи, чем на геном африканцев. Выяснилось, что жители современной Европы и Азии, в отличие от африканцев, имеют 1–4 % неандертальских генов. Это говорит о том, что скрещивание древних Homo sapiens с неандертальцами произошло уже после того, как они покинули Африку, но до того, как добрались до Европы и Азии (A Draft Sequence of the Neandertal Genome Science. 7 May 2010: Vol. 328 № 5979, pp. 710–722). — Прим. пер.

27

Manifest destiny — концепция, повлиявшая на американскую политику в 1800-е годы. Впервые термин был использован в 1845 году в статье Дж. Л. О’Салливана об аннексии Техаса, со временем став ключевым понятием религиозно-политической доктрины богоизбранности американской нации и лидирующей роли США в мире. — Прим. пер.

28

Древнее название Испании, затем всего Пиренейского полуострова. — Прим. пер.

29

В данном случае тип Y-хромосомы. — Прим. пер.

30

Ричард Уэйн «Дик» Ван Дайк — американский актер, комик, сценарист и продюсер. — Прим. пер.

31

В мифологии и литературе понятие «квест» — путешествие героя к определенной цели через преодоление трудностей. — Прим. пер.

32

Диффузионизм (от лат. diffusio — разливание, просачивание) — направление в социальной антропологии и этнографии, культурологии, археологии, социологии, полагающее основой общественного развития процессы заимствования и распространения культуры из одних центров в другие. — Прим. пер.

33

Ария герцога Мантуанского из оперы Верди «Риголетто» в русском варианте начинается со слов: «Сердце красавиц склонно к измене». — Прим. пер.

34

Солдат Буффало — прозвище бойцов, сначала кавалерийских, а позже и пехотных войск США, состоящих из афроамериканцев. — Прим. пер.

Content

Спенсер Уэллс
Генетическая одиссея человека

Предисловие

Многообразные человекообразные

Один вид…

…или много?

За стенами башни из слоновой кости

E pluribus unum

Развивая тему

Итальянская работа

«Бритва Оккама»

Алфавитный суп

Густонаселенный Эдем

Голландская доблесть

Все дело в расчете времени

Супруг Евы

Вода, вода везде…

…ни капли для питья

Под давлением

Адам запаздывает

Значение щелкающих согласных

Лицом к лицу

Из гнезда

Двигаясь вдоль побережья

Смерть и распад

Жаркое из мяса и моллюсков

M&Ms

Заплыв на Цейлон

Австралийский Арарат?

Прыжки и скачки

Гимнастика для ума

Бактериальный суп

Глобальное похолодание

Основная линия

Континентальные барьеры

Вперед на восток!

Китайские палочки

Кровь из камня

Художественный темперамент

Помешанные на датах

Бабушки и внуки

Следующие ступеньки

Последний рубеж

Предопределение судьбы

Считая волны

Взрыв

Значение культуры

Разрыв с прошлым

Второй «большой взрыв»

Генетические последствия

Рисовый человек

Обоюдоострая коса

Болтовня

В поисках родины

Широкий взгляд на проблему

Предостережение

Сексуальная политика

Обратно к морю

Последний «большой взрыв»

Лингвистическая нить

Умирающие языки

Всемирный плавильный котел

Закрывающееся окно

Благодарности

Дополнительная литература

1 Многообразные человекообразные

2 E pluribus unum

3 Супруг Евы

4 Двигаясь вдоль побережья

5 Прыжки и скачки

6 Основная линия

7 Кровь из камня

8 Значение культуры

9 Последний «большой взрыв»

Об авторе

Фотографии

Примечания