Колин Тернбулл

Человек в Африке

Предисловие автора

Постоянно идут споры, в какой мере можно говорить об «Африке» и «африканцах» (особенно когда сами мы не африканцы), говорить так обобщенно, как если бы на этом огромном континенте существовал один народ и одна культура. Пожалуй, чаще всего к таким обобщениям прибегают в политическом контексте. В социальном же плане мы чаще говорим о многообразии, а не о единстве. И все же существует единство, прочное, охватывающее все африканские общественные структуры, все африканские народы, все африканские культуры, и, может быть, благодаря ему сохраняются узы, связывающие африканцев с черными американцами, узы, которые нельзя объяснить только с точки зрения политики. Как ни странно, это единство подтверждает и материальная культура, которая, казалось бы, должна служить доказательством многообразия.

Разбирая коллекцию из сорока тысяч экспонатов[1], собранных со всего континента, начинаешь довольно точно определять по внешнему виду, форме, размеру и запаху предмета, к какому региону он принадлежит, но в то же время безошибочно чувствуешь, что коллекция представляет собой единое целое. Прежде всего, почти все предметы функциональны, даже те из них, которые можно отнести к произведениям «искусства», то есть, по нашим культурным стандартам, к изолированной области социального существования. Африканец крайне экономен, в его жизни нет места бесполезным излишествам, хотя иногда он извлекает пользу из самого излишества.

То единство, которое подтверждает материальная культура, присуще и иным доиндустриальным регионам. Оно свойственно не только Африке, но и другим «примитивным» культурам. Оно отличает их от «цивилизованных» культур, ибо каждый экспонат музея характерен прежде всего тем, что его делал своими руками один человек, который придал ему полезные, иногда жизненно важные функции в быту своих соплеменников. Что касается нашей материальной культуры, то ее каталог состоял бы из предметов, сделанных не одной машиной — тем более не одним человеком, — а несколькими, причем предметы эти крайне безличны, чаще всего не несут никакой общественной функции, а иной раз даже служат антиобщественным целям.

С первого взгляда многообразие в Африке очевидно, но это обманчивое впечатление. Существует ярко выраженный и широкий диапазон физических типов людей, иногда крайне различных, как, например, живущие рядом самый высокий и самый малорослый народы мира — батутси в Руанде и охотники-собиратели мбути в экваториальных лесах Заира. У бушменов из Калахари свои физиологические особенности (эпикантус — вертикальная складка кожи у внутреннего угла глаза — и стеатопигия), которые, казалось бы, отличают их от всех остальных африканцев. Таковы и очевидные различия в цвете кожи, форме волос и других физических чертах, что ведет иногда к поспешному выводу о многообразии.

Однако последние труды видных генетиков подтверждают наличие прочного единства, связывающего бушменов с пигмеями — как представителей древнейших обитателей Африки — и оба народа со всей массой населения Черной Африки, в том числе и с бантуязычными и небантуязычными народами Восточной, Западной и Центральной Африки. Их связь с коренными берберами Северной Африки еще не ясна, но это не оправдывает существующих, к сожалению, попыток делить континент на Северную Африку и Африку к югу от Сахары, как будто они не имеют ничего общего.

Внешние различия физических типов часто совпадают с различиями в культуре, которые тоже разительны. Так, например, у охотников-собирателей пигмеев и бушменов — техника каменного века, минимальная материальная культура и лишь зачатки общественной организации, а недалеко находятся развитые и могучие африканские королевства и империи с богатой материальной культурой, развитой техникой и крайне сложными общественными системами.

Но так же как за внешними физиологическими различиями скрывается генетическое единство, так и за различиями в культуре, я полагаю, скрыты важные элементы единства. Такое единство порождено частично самой историей континента, ростом и миграцией его населения, которые вели к рассеиванию по континенту различных культурных особенностей, а также характером окружающей физической среды, которая в сочетании с минимальным уровнем техники допускала повсюду существование вполне адекватной самообеспечивающей экономики.

Как правило, окружающая среда здесь богата, а климат умеренный. Здесь никогда не возникало потребности в развитии сложной индустриальной техники, а экономическая самообеспеченность объяснялась способностью людей адаптироваться к среде, ибо в этих условиях люди были вынуждены действовать заодно со всей фауной и флорой, будучи неотъемлемой частью окружающей природы. Это вело к повсеместной и сознательной зависимости африканца от окружающей его среды. Если другим культурам, по тем или иным причинам, приходилось развивать индустриальную технику и добиваться все большего господства и контроля над средой, то африканцы повсюду на континенте считали себя частью окружающей природы, приспосабливаясь и приспосабливая свою культуру — сознательно и бессознательно — к ее требованиям. Это ведет к внешнему многообразию культур, причем существует столько же типов культуры, сколько и типов окружающей среды. Эта взаимосвязь весьма важна и при изучении физических типов людей.

Мы будем учитывать эту взаимосвязь при изучении народов Африки не потому, что это решающий фактор, но потому, что она помогает нам понять тот очень важный факт, что различия относятся к явлениям совсем иного порядка, чем сходные черты, и что они существуют бок о бок. Мы можем, пожалуй, сказать, что различия материальны, тогда как сходство, скрытое единство — духовно, ибо человек в Африке живет в единении с природой, и в этом смысле он находится в единении и с самим собой.

К сожалению, мы можем только догадываться — в разумных пределах, — в какую именно далекую эпоху человек появился в Африке. Мы даже не можем с уверенностью сказать, где он появился, и любая сделанная завтра находка способна опрокинуть все существующие теории. Однако неоспорим тот факт, что человек появился в Африке очень давно (раньше всех, известных нам первобытных людей), и следы этой далекой эпохи обнаруживаются повсюду — с юга до севера. Есть основания полагать, что в генетическом отношении пигмеи и бушмены ближе других к первым африканцам, да и культура их претерпела наименьшие изменения. Вероятно, на протяжении многих тысяч лет подобные им люди бродили мелкими группами по континенту, занимаясь собирательством и охотясь, не вступая в конфликты, поскольку население было немногочисленно, а природа щедра.

В те далекие времена человек наверняка научился выращивать какие-то дикие растения, во всяком случае он занимался «вегекультурой», заключающейся в том, что еще не одомашненное растение сохраняется, может воспроизводить себя и служить постоянным источником продовольствия для охотников во время их кочевых циклов. Некоторые охотники даже в наше время пересаживают кое-какие дикие растения, хотя, будучи кочевниками, они не могут долго задерживаться на одном месте, чтобы ухаживать за ними. Они просто выбирают стратегически удобное место, где растения, если они выживут, могут сослужить им пользу во время будущих ежегодных кочевых циклов.

Возможно, первобытный человек сумел одомашнить собаку, необходимую для охоты. Благодаря тому что человек пользовался водными источниками вместе с дикими животными, возникало нечто вроде симбиоза между некоторыми животными и охотничьими группами, что привело к зарождению скотоводства как одной из новых форм образа жизни. Затем начало быстро развиваться настоящее земледелие — частично это было развитие древних форм вегекультуры с постепенным одомашниванием местных культур, а частично оно было занесено с Ближнего Востока. Если не считать нынешней тенденции к индустриализации, эти три занятия — охота-собирательство (и рыбная ловля), скотоводство и земледелие — и поныне составляют три главных вида экономической деятельности.

Все это вместе с доиндустриалыной техникой и, на первый взгляд, причудливыми (в глазах тех, кто даже не постарался понять их сущность) социальными системами привело к тому, что африканцев — как и другие доиндустриальные народы — стали иногда именовать отсталыми и «примитивными». Этноцентрический характер таких суждений не нуждается в комментариях, но каждому из нас следует задуматься и найти путь к сравнению нашего и африканского образа жизни и мышления. Тому, кто не бывал в Африке и воспитан на современной западной культуре, трудно избавиться от впечатления, что африканец многого лишен в своей жизни. Вполне понятно, что мы прежде всего подумаем о материальной бедности, так как мы мыслим категориями материального благополучия. Мы также подумаем о распространении болезней и короткой продолжительности жизни, поскольку наш идеал — крепкое здоровье и длительная жизнь Мы замечаем всякие неудобства и лишения в жизни африканца, так как мы ценим роскошь и все, что «облегчает» жизнь. Но если даже согласиться, что африканец испытывает лишения (если это и впрямь лишения), все-таки лучше ли нам живется?

Несомненно, наша материальная культура богаче — у нас есть большие и постоянные жилища; намного больше личного разнообразного имущества; живя в условиях товарной экономики, мы накапливаем непортящееся богатство значительно легче, чем африканский земледелец, который не связан с товарной экономикой и может сделать лишь ограниченный запас портящегося черна. Но вспомните наши повседневные волнения, тот порочный круг, когда сегодняшние предметы роскоши через год становятся предметами первой необходимости, коварную потребность в постоянном «повышении» жизненного уровня, что создает новые проблемы и новые потребности. Можно ли сказать, что нам живется все лучше? Если положить на одну чашу весов все душевные тревоги и чувство неуверенности в будущем, а на другую — излишний материальный комфорт, то я ответил бы нет. Всякий, кто ездил на пикник, знает, как легко можно отказаться от материальных удобств и какое облегчение чувствует человек от внезапного перехода к простой жизни. Не случайно же мы превратили пикники и кэмпинги в обязательный элемент нашей жизни[2].

Что касается здоровья — а всякий согласится, что в этом отношении мы достигли неизмеримо большего прогресса, чем африканцы, — то можно задать вопрос: стоит ли жить дольше, если наша жизнь не становится духовно богаче и счастливее? Есть ли смысл пользоваться современной медициной, чтобы только сохранить себе растительное существование или попасть в дом для престарелых, куда тебя посадят дети, не желающие больше о тебе заботиться? Или умереть стариком в нищете, чего не может никогда случиться в традиционном африканском обществе, где всегда всего достаточно, ибо никогда не бывает ничего в излишестве? Более того, медицинская наука в значительной степени ответственна за катастрофическое перенаселение, при котором нарушается равновесие между человеком и остальной природой и человек противопоставляет себя природе, что угрожает его собственному существованию[3]. Африканец, принадлежащий к традиционному обществу, ценит больше саму жизнь, а не стремление прожить подольше в материальном изобилии и комфорте. Он находит смысл существования в природе, к которой он относит и других людей, а не в достижениях техники.

Приняв все это во внимание, взглянем теперь на отдельные культуры и народы и выясним, чем они отличаются друг от друга и в чем они схожи. Может быть, тогда нам будет легче составить суждение не только об их образе жизни, но и о нашем собственном. В этой книге мы попытаемся показать, как функционировали крупные традиционные формы общества в Африке во взаимосвязи с различной окружающей средой: саванной, речной долиной, лесами, пустыней. Это не абсолютная, точная классификация среды: некоторые зоны переходят одна в другую, существуют промежуточные зоны, и культуры, процветающие сейчас в одной среде, могли зародиться в другой. Рассказу о каждой природной зоне предшествует краткий обзор истории и предыстории данной зоны, что позволяет рассматривать современные общественные структуры в правильной перспективе.

Для африканского общества всегда было характерно динамическое взаимодействие между человеком и окружающим его миром. То же самое происходит и сейчас в Африке, которая за несколько десятилетий достигла того, на что Европе понадобилось две тысячи лет, — перехода of племенного к национальному уровню организации. Это величайший сдвиг; и переход совершается не всегда гладко, так как он подрывает самые глубокие корни традиционной жизни. Затронуты все аспекты общественной жизни, и все они изменяются. Появляются новые представления о семье и нации, ломаются религиозные и экономические барьеры, а по мере расширения горизонтов рождается новое чувство единства, которое, пожалуй; Африке нужнее всего. Лидеры новых государств молоды, и эта молодежь вливает энергию и жизненные силы в строящееся ею общество, старается слить воедино все, что было хорошего в прошлом, и все, что есть хорошего в современности. Новый «западный» облик Африки не означает полного отказа от прошлого. Это особенно заметно сейчас, когда к власти приходит новое поколение лидеров, которые родились и учились в атмосфере свободы, а не в узких рамках колониальной системы. Они с большим уважением относятся к прошлому, чем их отцы, зараженные колониальной психологией, и можно надеяться, что величие и доброжелательство прошлого не будут утрачены.

В этой книге мы больше всего говорим о традиционном прошлом, ибо оно и есть источник современного величия Африки, источник отличительных черт новых государств. Вопрос заключается в том, удастся ли новым африканским государствам с их сложными проблемами занять надлежащее место в современном мире и в то же время сохранить те особые традиции, которые возвышают не только их достоинство, но и поднимают достоинство всего человеческого сообщества. Поняв прошлое, мы лучше поймем настоящее — и Африки, и других частей света. Некоторые традиции, уже утерянные в Африке, живы в Америке среди афро-американцев и придают им особую индивидуальность. Мы не можем игнорировать историю человека в Африке — она поможет нам лучше понять свое собственное общество и человечество в целом.

Это верно не только потому, что у значительной части населения Америки есть африканское наследие. Изучая мелкие доиндустриальные общества, мы можем лучше уяснить, как действует или почему плохо действует наше огромное урбанизированное общество. На примере маленького общества мы легче улавливаем целое и

Нагляднее представляем себе всю сеть взаимоотношений, составляющих общественную организацию. Мы видим на примере группы, как действуют различные институты, а затем как возникают отношения между отдельными группами. Но мы видим это и на примере индивидуума, изучая поведение человека, освобожденного от всех причуд цивилизации.

Глядя на Африку, каждый на нас может увидеть — хотя бы частично — свое собственное отражение, и это вызовет у нас определенную зависть, ибо в африканских традиционных обществах люди ведут себя друг с другом как люди, а не как винтики безличной общественной машины. Они достигают социальной безопасности не с помощью махинаций с деньгами, а благодаря созданной ими целой системе эффективных, взаимно полезных человеческих отношений. В таком обществе экономическое благосостояние в какой-то мере теряет свое значение, а в результате человек становится еще богаче.

Мы можем также, сравнивая африканское традиционное общество с нашим, подумать и о качественном отличии индивидуума, плывущего по течению в современном урбанизированном обществе, от индивидуума, жизнь которого регламентирована племенным обществом. Хотя индивидуальность и творческие способности проявляются в мелких обществах в самых различных формах — искусстве, изготовлении орудий, охотничьем мастерстве, умении пользоваться дарами природы, — основные формы общественной, политической и религиозной жизни не так многообразны, как у нас, — они определены и предписаны традицией. Это, однако, не означает, что трибализм (или лучше использовать термин «трибальность», который подразумевает под собой не межплеменную вражду, а четко определенное ощущение индивидуальности) предполагает строгий контроль или отрицание индивидуальной свободы. Отнюдь не так. И, вероятно, главный урок, который следует извлечь из изучения традиционной Африки, заключается в том, что, отказавшись от некоторых свобод, приняв определенные ограничения стиля жизни (всегда имея возможность выбрать иной стиль), можно достичь большей степени свободы и подлинного искреннего человеческого общения. Западные идеалы свободы, доведенные до крайности, ведут к анархии.

Глава 1. Появление человека в Африке

Несмотря на усовершенствованную и высокоразвитую технику археологических раскопок и датировки, мы все еще не способны с полной уверенностью сказать, как, когда или где появился первый человек. Хотя археологи и антропологи горячо радуются любому своему открытию, ученые обычно стараются умерить энтузиазм и проявляют осторожность, зная, насколько фрагментарны найденные свидетельства. Они фрагментарны даже тогда, когда их находят все вместе. Что же говорить о тех случаях, когда они состоят из одной кости единственного скелета, найденной в крошечном районе одного из самых больших континентов мира. Из-за излишнего восторга, а иногда и безответственных заявлений людей, открывающих такие одиночные фрагменты, а также сопровождающей это шумихи у широкой публики создается впечатление, что известно намного больше, чем кажется. Некритическая оценка отдельных находок, а тем более шумиха, которую поднимают вокруг них профессиональные писатели и драматурги, лишь укрепляют у этой публики убеждение, что мы уже создали достоверную общую картину происхождения человека. К сожалению, это неправда.

Но правда не менее впечатляюща, хотя и не так эффектна. Мы просто не знаем всего, и если имеющиеся сегодня свидетельства в какой-то мере говорят о зарождении человека в Африке, то завтра в Китае строительный рабочий может случайно сделать такое открытие, которое заставит нас пересмотреть свои взгляды и доказывать, что человек появился в Азии или еще где-нибудь. Количество заслуживающих доверия находок ничтожно мало, а информационное богатство, еще лежащее под поверхностью, неизмеримо велико. Но чтобы оно действительно обладало надежностью и достоверностью, его открытие не должно быть просто случайным.

Иногда требуются годы кропотливой подготовки и расчетов, чтобы найти какое-нибудь интересное ископаемое. Это дорогостоящая, длительная и утомительная работа, которую нужно тщательно планировать. Так же сложны и раскопки, длящиеся иногда несколько лет, ибо надо просеивать каждую лопату земли, чтобы обнаружить хоть одно вещественное свидетельство. Если сделана важная находка, ее подлинное значение может быть выяснено только в тех идеальных условиях, когда точно установлена ее связь с другими сопутствовавшими находками, географическое место и время происхождения которых известны. Благодаря таким самоотверженным и тщательным исследованиям мы можем теперь строить разумные гипотезы, которые не имеют ничего общего с сенсационной шумихой.

Человек как биологическое существо

Человек появился в Африке очень рано, в эру раннего плейстоцена.

Как климат, так и окружающая среда играли в Африке главную роль и определяли направление развития ее флоры и фауны. Здесь зародились многие виды млекопитающих, в том числе ближайшие оодичи человека — некоторые обезьяны Старого Света. То же влияние испытывая на себе и человек: существующее здесь многообразие типов человека доказывает его способность адаптироваться к различным приоодным условиям. Это относится и к человеку как биологическому существу, и к человеку как существу социальному. В течение длительного периода здесь в результате усыхания происходили значительные изменения. Земля все больше высыхала, гибли леса, и исчезали не только вулканы, но и многие животные формы. Некоторые из животных, которые существовали в эти древнейшие времена, живут и сейчас, правда в измененной форме. То же могло случиться и с человеком.

Первым человекообразным существом плейстоцена был австралопитек, а за ним последовал новый тип, известный под названием Homo erectus, и, наконец, появился Homo sapiens. Хотя мы можем почти с полной уверенностью определить время появления этих трех типов, об эволюционной связи между ними можно только строить догадки. На ранней, австралопитековой стадии развития человека существовали несколько типов. Два наиболее известных вида — это Australopithecus robustus («Paranthropos») и Australopithecus africanus («Australopithecus»). Останки первого были найдены в Сварткрансе и Кромдрае, а второго — в Таунге, Макапансгате, Штеркфонтейне и Шеркфонтейн-экстеншн (все в Южной Африке). Оба вида — прямоходящие, но парантроп выше, тяжелее и, вероятно, вегетарианец. Развитие австралопитека проходило в период, когда климат был суше; возможно, поэтому он добавил к своему пищевому рациону мясо. Оба предпочитали жить в условиях парковой саванны или на окраине леса.

Два других варианта были найдены в Восточной Африке — в Олдувайском ущелье (Танзания). Zinjanthropos boisei и Homo habilis тоже были австралопитековыми, но более раннего периода, чем их южные двойники. Зинджантроп, возможно, был предком поздних австралопитековых, но Homo habilis вполне мог оказаться предком более развитых гоминид.

Были найдены ассоциирующиеся с этими типами каменные орудия. Орудия более древнего периода грубые и натуральной формы. Поздние австралопитековые сами производили орудия, что доказывает значительный прогресс в развитии разума.

Разновидности Homo erectus найдены в Северной, Восточной и Южной Африке и охватывают период от 500 тысяч до 21 тысячи лет тому назад. У этих разновидностей несколько уровней развития скелета, эволюционировавших в направлении Homo sapiens; у них обнаруживается непрерывное увеличение объема мозга. Образец раннего типа этого периода — шелльский человек[4], а более позднего — родезийский человек[5]. Орудия Homo erectus разнообразнее и лучше изготовлены, чем орудия австралопитековых. Человек шелльской эпохи пользовался в основном ручными рубилами, кливерами, скреблами и шаровыми ядрищами, тогда как у родезийского человека уже были специализированные кремневые орудия (протостилбейская и фаурсмитская культуры).

В этот период первобытные люди научились добывать огонь и начали жить в пещерах. Возможно, что они стали собираться в группы и заложили основы общественной организации.

Конечно, человек не единственное животное, имеющее общественную организацию, и было бы весьма интересно выяснить, когда, как и почему общественная организация первобытного человека начала отличаться от организации других приматов. Примерно 40 тысяч лет назад у человека в Африке появились биологические черты Homo sapiens, а, возможно, этот процесс развития завершился и раньше. Однако костного материала этого периода очень мало, и даже флорисбадский человек[6] мог принадлежать к более позднему периоду. Но где бы ни произошли значительные биологические изменения, которые знаменовали появление человека, они, вероятно, сопровождались и не менее значительными социальными изменениями. Человек все больше развивал свои технические навыки, но по мере развития его мозговой деятельности у него появлялись также способность к абстрактному мышлению, умение решать усложнявшиеся проблемы и изобретать все новые методы их решения. Он изготовлял теперь специализированные каменные орудия; орудия этого периода свидетельствуют о развитии экономической специализации, разделении охоты и рыболовства. Судя по небольшому размеру микролитов, можно предположить, что крупной дичи стало меньше, ибо крошечные наконечники стрел, по-видимому, предназначались только для мелкой дичи.

К сожалению, нет никаких свидетельств, касающихся развития важнейшей способности человека — общаться с помощью сложной системы звуковых символов. Но по мере усложнения языка значительно облегчилась передача идей и технического опыта, и человек наконец научился передавать от одного поколения к другому накопленные им запасы знаний и тем самым ускорял развитие именно человеческой культуры.

Мы знаем, что для каждого типа окружающей среды свойственна своя фауна и флора. Такие факторы, как высота над уровнем моря, температура, влажность, затененность или открытый характер местности, определяют развитие тех или иных форм жизни. То же относится и к людям. Как и на других континентах, физические черты народов Африки весьма разнообразны. Но, несмотря на это разнообразие и даже крайности (в Африке живут самые высокие и самые низкорослые люди), термин «раса» совершенно неприемлем, так как он означает навсегда установленное разделение людей, а это с точки зрения биологии неверно. Различия относятся к форме, а не к существу, и можно точно определить, какие именно факторы способствовали этой физической дифференциации. Один из таких факторов — приспособление к окружающей среде. Так, например, сухая жара саванны благоприятствовала появлению высоких, худощавых нилотов, а прохладный, тенистый, крайне влажный и дождливый первозданный лес — появлению низкорослых, коренастых пигмеев. Не только пропорции тела, но и пигментация и даже черты лица могли быть продуктом адаптации. Другой фактор, способствовавший физической дифференциации, это гибридизация, которая играла важную роль во время великих миграций, происходивших по всему континенту. В такой же мере и изоляция влияет на генетический состав любой популяции. Кроме того, нужно принимать во внимание и мутации.

Человек как социальное существо

Как человек приспосабливается к определенным условиям и благодаря контакту с ними претерпевает изменения, так и человеческая культура адаптируется и изменяется. Африка дает нам прекрасный пример разносторонности человека и его «пластичности», человека и как биологического и как социального существа. Не может быть даже вопроса о «превосходстве» одной человеческой формы над другой, ибо успех любого изменения или дифференциации можно оценивать только по способности измененной формы к выживанию. Всякая форма, будь то биологическая или социальная, является результатом последовательного и успешного приспособления к определенной среде в ответ на порождаемые этой средой потребности. Та форма, что добивается успеха, процветает и кажется «превосходящей» в одной среде, может оказаться совершенно неспособной выжить в другой среде. Технический прогресс позволил человеку преодолеть многие физиологические ограничения, дозволил ему выживать почти в любой физической среде. Трагедия в том, что он не развил у человека такой же способности — или даже воли — выживать в любой социальной среде, кроме своей собственной. Каждая группа строит иллюзию, что ее образ жизни превосходит все другие, а не просто является более успешной адаптацией.

Есть смысл рассмотреть факторы, которые придали человеческому обществу в Африке такое многообразие. А для этого нам придется вернуться к тому времени, когда действительно появился человек, когда он начал производить орудия для определенных целей, а не просто пользоваться любым, попавшим в руки куском камня, кости или дерева для удовлетворения возникшей в этот момент потребности.

Изготовление орудий требовало воображения, разумных суждений, большой ловкости и терпения. Африка известна как самая древняя родина каменных орудий, и в Африке мы можем проследить процесс развития от самых древних орудий из гальки до тончайших каменных изделий, найденных в Древнем Египте. Египетские изделия требовали умения и мастерства, которые вряд ли превзойдены и ныне. На развитие от галечных орудий и ранних ручных рубил до изготовленных из кремня методом отжимной ретуши ножей и отшлифованных и отполированных лезвий топоров потребовалось более миллиона лет, и все это искусство стало ненужным, когда человек научился обрабатывать и использовать металл.

Эти каменные орудия — единственное сохранившееся достояние наших древних предков, но и по ним мы можем многое узнать об образе жизни первобытного человека и о его борьбе за существование. Сравнительные исследования рассказывают о географическом расселении первобытного человека и о его миграциях по всей необъятной территории континента. Однако имеющиеся материалы все еще фрагментарны и могут интерпретироваться самым различным образом. Если эти материалы и рассказывают нам о деталях, об отдельных аспектах развития человеческой культуры, то в общем плане мы можем делать на их базе только более или менее обоснованные предположения, а всякая попытка проследить эволюцию культурных форм была бы сейчас безрезультатной.

Мы вступаем на более прочную почву, когда изучаем некоторые современные африканские культуры и пытаемся по ним узнать о прошлом, учитывая все, что дают нам каменные орудия и другие археологические находки.

Прежде всего мы узнаем, что жизнь, если освободить ее от современных излишеств, это экзамен на выживаемость, а для того чтобы выжить, человек должен уметь удовлетворять некоторые основные потребности: в пище, тепле, убежище и общении с другими людьми. Общение помогает ему в труде, благодаря общению человек производит себе подобных. В Африке человек обретает физическую и психологическую уверенность не в результате индивидуальных усилий, а благодаря пребыванию в группе, общине[7]. Подлинное благосостояние и подлинную безопасность гарантирует не столько материальное благополучие индивидуума, сколько отношения между людьми, и, изучая любое современное африканское общество, мы видим сложнейшую сеть взаимосвязанных, пересекающихся человеческих отношений. Все усилия направлены на поддержание и укрепление именно этой сети, а не на индивидуальный успех.

Нельзя утверждать, что нынешняя традиционная организация полностью соответствует тому, что существовало в далекие времена, когда формировалось человечество, но преобладание и повторение одних и тех же черт дают нам определенные путеводные нити. Первобытного человека больше ограничивал уровень его техники, а следовательно, возможности его деятельности, особенно до открытия железа, определяла окружающая среда. Он понял, как можно удовлетворять те основные потребности, которые позволяли ему выжить в тех или других особых условиях. Пустыни Африки, горы, леса, саванны и речные долины — все это определяет жизнь живущих здесь сегодня народов, так как эти факторы, способствовавшие формированию первобытных общественных форм, продолжают и сейчас оказывать огромное влияние, и человек в Африке старается жить в гармонии не только со своими ближними, но и с окружающей средой в целом.

Одновременно с решением проблемы того, как найти достаточное количество пищи и удовлетворить другие потребности, первобытному человеку приходилось решать еще одну проблему: как жить вместе с сородичами, как упорядочить эту жизнь, как выжить самому и помочь выжить другим, ибо в противном случае им грозило взаимное уничтожение. Современные традиционные общества уделяют огромное внимание этой проблеме упорядочения совместной жизни, и найденные ими пути ее решения исходят из тех же разнообразных ситуаций, в которых зарождались первобытные общества. Это был в основном процесс проб и ошибок — люди не занимались планированием жизни.

Вероятнее всего, организация возникла в процессе поисков путей наиболее успешного удовлетворения насущных потребностей. В конечном счете возникла форма жизни — далеко не «примитивная» (в том смысле, в каком обычно употребляется это слово), — полная, богатая, обладающая всеми ценностями западной цивилизации, если не считать материального комфорта, который, как известно каждому ученому, работающему в поле, — преимущество весьма относительное. Даже медицинские приемы, которые могут показаться грубыми по сравнению с современной медициной Запада, не являются «отсталыми», потому что они зачастую лучше отвечают потребностям общества, чем в нашей цивилизации[8].

Взглянем теперь на три формы общественных структур сегодняшней Африки, которые иллюстрируют различные стадии общественных взаимоотношений: охотники, скотоводы и земледельцы.

Охота, как экономическая деятельность, предшествовала одомашниванию животных и земледелию. Однако первобытный охотник знал и другие источники питания. Задолго до открытия железа человек в Африке — охотник на диких зверей и собиратель питательных растений — научился жить в гармонии с окружающей средой и своими сородичами. Он был по своей натуре хранителем природы и способствовал естественному воспроизводству животных и растений. Сегодня, хотя охотники и не обрабатывают почву, они стараются, чтобы дикие растения выживали и размножались, а иногда даже пересаживают их, чтобы иметь запасы продовольствия в разных местах и в разное время в течение кочевого цикла. В целом современные охотники больше полагаются на растительный мир в качестве источника пропитания, чем на дичь, хотя охота и занимает главенствующее место в их идеологии.

Для покотов, как и для многих других народов саванны, земледелие является таким же важным экономическим занятием, как и скотоводство. Но скотоводство связано с представлениями о богатстве и престиже, а также с религиозными верованиями. Самым главным событием каждого дня является безболезненное (и безвредное) выпускание небольшого количества крови из шеи молодого бычка

Техникой каменного века — камнем, костью и деревом как главными материалами для изготовления орудий и оружия — пользуются и сейчас охотники Африки — пигмеи и бушмены. Хотя они иногда и получают у своих соседей металл, делая из него лезвия ножей, копья, наконечники стрел и кухонную утварь, все это не является для них совершенно необходимым. Их главными орудиями и оружием остаются лук, стрелы и копье — для охоты, и палки-копалки — для собирательства. Металлические наконечники полезны при охоте, но не всегда — пигмеи считают, что деревянный наконечник, пропитанный ядом, эффективнее металлического, которым нужно обязательно попасть в уязвимое место животного прежде, чем оно скроется в лесу. Такими же орудиями и оружием пользовались и первобытные охотники, которые употребляли вместо металлических каменные наконечники стрел и острия копий.

Хотя современные охотники уже почти не пользуются камнем, у них все еще сохраняются такие заменители металла, как различные виды тростника и камыша, расщепленные стволы которых имеют острые, как бритва, края, а шершавые листья выполняют роль напильников и рашпилей; огнеупорные листья годятся для варки на пару мяса и даже для подогревания жидкостей. Металл отнюдь не является незаменимым материалом в техническом оснащении охотников.

Однако первобытные охотники, как и современные, были вынуждены постоянно передвигаться, чтобы не истребить полностью дичь и не уничтожить запасы растительной пищи в регионе. Как и всем кочевникам, им приходилось сводить до минимума свое имущество. Люди жили небольшими группами, возможно из трех-четырех семейств, но, если один район был богаче, а другой беднее, они в зависимости от этих условий или объединялись, или разъединялись. Некоторыми видами охоты, как, например, установкой западней и капканов, могли заниматься отдельные лица, но другие виды охоты, особенно облавы, требовали сотрудничества большого числа людей. Хотя характер охоты частично определялся окружающей средой, он сам влиял на формы будущего общественного строя. Чем многочисленнее была группа, тем более сложной организации она требовала, и приходилось точно устанавливать границы власти, чтобы избегать противоречий, способных перерасти в конфликт. Это не означает, что лидерство носило индивидуальный характер. Отнюдь нет: власть, как и у современных охотников, была разделена так, что ни один индивидуум и даже ни одна группа индивидуумов не могли полностью овладеть контролем. Это создавало подлинную взаимозависимость, которая, в свою очередь, уменьшала опасность конфликта и способствовала созданию прочного гармоничного общества.

У современных охотников есть и другие черты, которые, возможно, лежали в основе первобытного общества. У них сложились тесные отношения с окружающей природой, а их общественная организация настолько гибка, что она в любой момент приходит им на помощь: общины меняются в размерах и по составу, власть рассредоточена, а обязанности так распределены среди членов группы, чтобы в решении жизненно важных проблем участвовали все, независимо от пола или возраста. Хотя по характеру охотники чаще всего индивидуалисты, они, по сути дела, эгалитаристы — они понимают, что отличаются от других сородичей, но им совсем не свойствен ни комплекс превосходства, ни комплекс неполноценности.

Несмотря на рыхлый характер их организации, охотники ощущают единство благодаря богатой религиозной жизни. Они не отделяют религию от обыденной жизни, но рассматривают ее как высшее выражение общественных отношений. Охотники — прагматики, живут от одного дня до другого, и религия является практическим элементом их жизни. Они видят врожденные слабости человеческой натуры и полагают, что порядок, существующий в окружающей природе, должен иметь какой-то иной, сверхъестественный источник. Они верят в этот источник, надеются, что он поможет им идти по жизни. Они отождествляют его со всем окружающим миром, с известной им средой, включая живущих рместе с ними людей и животных, и стремятся жить в гармонии с этим миром. Вопреки тому, чего можно было бы ожидать от людей, занятых охотой, африканские охотники добры и неагрессивны, они готовы предоставить другим такую же свободу, какой пользуются сами.

Часто думают, что современные охотники и собиратели олицетворяют социальный застой, что это народы или общественные структуры, оказавшиеся в тупике и никогда не прогрессировавшие. Ни одно жизнеспособное общество вообще не является статичным, а традиционные общества крайне динамичны. В Африке они находятся в постоянном изменении и движении; это происходит незаметно, хотя иногда случаются и внезапные, неожиданные сдвиги, но и они — результат приспособления к окружающей среде. В повседневной жизни африканцы проявляют исключительную изобретательность, а судя по тому, что душевные заболевания весьма редки, члены традиционных обществ больше удовлетворены жизнью, чем многие другие. В нашем исследовании мы еще раз рассмотрим это сложное явление, которое скрывается за очень простым, казалось бы, фасадом.

Переходя к рассказу о скотоводах Африки, мы сразу же видим существенное отличие их образа жизни от образа жизни охотников, которые живут в полной гармонии с окружающей средой, подчиняются окружающему миру в процессе адаптации, принимают его таким, какой он есть. Скотоводы же начинают контролировать этот мир путем одомашнивания животных. Они уже не подчиняются ему, они не принимают мир таким, какой он есть, и, хотя еще не вступают с ним в прямой конфликт, как земледельцы, они не сливаются с ним, как охотники.

О зарождении скотоводства в Африке известно мало. Знания и окот были занесены из Азии, но кое-где в Африке зачатки скотоводства развивались и спонтанно. Можно и сейчас обнаружить, особенно среди охотников, примеры таких же симбиотических отношений между человеком и животным, какие существуют и между отдельными видами животных. Наиболее известным примером может служить медоуказчик, или медовед, — птичка, которая способна обнаружить мед, но не может достать ни его, ни личинок, питающихся им, из пчелиного гнезда на дереве. Она летит к ближайшей группе охотников-ндоробо (в Кении, Уганде и особенно в Танзании), кружится у них над головой, испуская особый крик, летит по направлению к меду, возвращается, пока охотники не последуют за ней. Птичка терпеливо ждет, когда охотники откроют гнездо, возьмут все, что им надо, и оставят немного меда для нее. Некоторые скотоводы-каримоджонг в Северной Уганде и Кении тоже пользуются услугами этой птички.

Возможно, существовали подобные связи человека и с другими животными в первобытные времена, например в результате совместного пользования вырытой человеком ямой для водопоя. Некоторые виды животных, вероятно, приходили к поселениям человека, чтобы получить защиту от хищников, а затем позволяли доить их.

Африканские скотоводы даже сегодня содержат коров в основном как источник молока, а не мяса. Чтобы пополнить свой рацион, они часто берут небольшие количества крови из яремной вены животного, не принося ему этим никакого вреда, и смешивают кровь с молоком или готовят ее отдельно. Быков убивают и съедают лишь во время религиозных обрядов, жертвоприношений. Вообще же мясо достается только от охоты. Хотя скотоводы, как и охотники, собирают дикие растения, они обращают все внимание на рогатый скот, который пасут большими стадами, чтобы обеспечить достаточно питания для всех семейств.

Если кочевые передвижения охотников определяются наличием дичи, диких растений, корней и плодов, то передвижения скотоводов зависят от воды и пастбищ. Это часто ведет к тому, что им приходится переходить из лагерей сухого сезона в лагеря сезона дождей, то есть вести отгонное скотоводство. В некоторые сезоны, когда воды и пастбищ мало, скотоводы или рассеиваются мелкими группами, или, наоборот, собираются в большие группы, в зависимости от того, разбросаны источники воды и пастбища на широком пространстве или же они сосредоточены в нескольких местах. Это означает, что общественные горизонты постоянно колеблются: люди, которые в определенное время года обособлены и изолированы, в другое время и в другом месте вынуждены общаться с сородичами. Естественно, это требует особой формы организации, чтобы избегать возможных конфликтов и создавать здоровые, но гибкие взаимоотношения.

Скотоводы берут за образец основную семейную структуру, ибо семья тоже весьма гибкая единица — она увеличивается по мере того, как вы начинаете прослеживать свое происхождение от общих предков. Некоторые скотоводы, как, например, фульбе, в сезон дождей собирающиеся в крупных общинных лагерях, могут вспоминать клановых предков, живших несколько поколений назад, и все, кто в состоянии проследить свое происхождение от одного из таких предков, живут в лагере совместно. Но во время сухого сезона, когда фульбе разбросаны мелкими группами на южном краю района перегона скота, они склонны пренебречь клановыми предками и принимают лишь людей, которые могут проследить происхождение от общего дедушки или даже общего отца. Тем самым ограничивается размер группы и обеспечивается такая удобная и эффективная организация, которая отвечает конкретным потребностям этого момента.

Та же самая система служит как основой организации политической власти, так и основой экономической организации, но власть еще далеко не централизована, и подобные системы именуются сегментными, поскольку по ним видно, как племя делится на сегменты в виде кланов, кланы на линиджи, линиджи на семьи. Однако такое вертикальное деление по предкам одновременно разделяет и объединяет общество, и существует еще один принцип организации, призванный объединять скотоводов в группы без учета семейной принадлежности, а именно принцип возрастного группирования.

Восточноафриканских скотоводов, у которых высоко развито и четко организовано возрастное деление, часто называют воинственными, а их систему связывают с военными действиями, но это не совсем верно. Им приходится быть готовыми к войне, так как большие стада передвигаются по обширным территориям, а при постоянном росте и движении всего населения неизбежно возникает конкуренция из-за земли. Однако готовность к войне не означает воинственности, и хотя скотоводы более агрессивны, чем охотники, они остаются очень мягкими людьми в отношениях с окружающей средой и в повседневной жизни. Мы рассмотрим весьма примечательное явление: как легализуются и превращаются в своего рода институт военные действия и набеги и как они предотвращают более серьезные конфликты.

Есть и другие причины, способствующие развитию системы возрастного группирования, не считающейся с родственными отношениями. Такова, в частности, необходимость мобилизации молодежи на охрану скота не только от набегов, но еще чаще от нападения хищников, на выполнение различных задач, связанных с доением и пуском крови у скота, на передвижение со скотом на длинные расстояния в поисках воды и пастбищ. Скотоводство часто сочетается с обработкой небольших участков земли, и в этих случаях нужна общественная организация, которая позволила бы некоторым группам людей оставаться на месте и обрабатывать поля, пока остальные уходят, иногда на несколько месяцев, со скотом. Организация скотоводов по возрастам, особенно в форме возрастных групп, в которых они через регулярные промежутки проходят инициацию, в сочетании с их организацией в родственные группы, играет у них ту же роль, что и менее четкая и более гибкая организация в жизни охотничьей общины, — то есть обеспечивает упорядоченный образ жизни, при котором сводится до минимума возможность конфликта как внутри группы, так и вне ее.

Как и у охотников, религиозные верования играют жизненно важную роль у скотоводов, подсказывая, что над ними есть высшая и неоспоримая власть. Если у пигмеев главное место в системе верований занимает лес, то в верованиях скотоводов важную роль играют бескрайние просторы саванны. И так же как лес становится для пигмеев символом высшей власти, так для скотоводов особым символом является скот, его особо почитают, хотя и используют в экономических целях. Религия для скотоводов все еще практический элемент повседневной жизни, но у них появляется еще один элемент, который отсутствует у охотников.

Благодаря своему покорному и приспособленческому характеру охотник принимает мир таким, какой он есть, и не пытается подчинить его себе. Его религия — это религия смирения, он не стремится использовать бога в своих целях или восстановить его против природы. У него почти нет обрядов, которые производили бы особые эффекты, именуемые иногда магией. А имеющиеся обряды принимают форму «симпатической магии», когда человек инсценирует желаемые события и надеется, что именно так и произойдет на самом деле. Когда охотник-пигмей бросает в воздух кусок мокрого мха и дует на него, он не верит, что это действие заставит дождевые тучи изменить направление, — он просто с помощью обряда демонстрирует, в чем именно он нуждается, хотя и знает, что не в его силах достичь желаемого результата. Он верит, что если обряд совершен правильно, то лес увидит это и сам сделает все необходимое.

Скотовод не может все предвидеть, как охотник, в его жизни больше опасностей, и вполне понятно, что гкотовод, с его более агрессивным характером и стремлением контролировать окружающий мир, пытается поставить под контроль и мир духовный. Скотоводы уже начали применять активные, агрессивные формы обрядовых действий, с помощью которых они старались контролировать сверхъестественные силы и подчинять их своей воле. Если у охотников обряды проводились всеми членами общины, то у скотоводов возникла специализация обрядовых действий и появились профессиональные жрецы. Не всегда здесь легко уловить это тонкое различие между религией и магией, но, по-видимому, мы все еще находимся в сфере религии, так как речь идет о духе, а не о чем-то анормальном. Здесь действуют силы сверхъестественные, но не противоестественные. Человек, совершающий обряд, не старается вызвать своими действиями какие-либо события, а призывает на помощь духовные силы. В какой-то степени он приказывает духам, но все же различие между этими формами обрядов весьма ничтожно. Мы еще не коснулись той стадии, когда человек чувствует себя хозяином окружающего мира.

Даже в традиционных земледельческих обществах в Африке религиозные верования занимают центральное место как в жизни, так и в социальной организации. Жизнь теперь требует более властных, агрессивных и даже враждебных действий. Сама земля подвергается грубой обработке мотыгой, ее переделывают, формируют и заставляют давать необходимые человеку урожаи.

Знакомство с некоторыми сельскохозяйственными культурами и зачатки аграрной техники были занесены в Африку из других районов, но, как и в случае со скотоводством, есть доказательства, что отдельные культуры появились в самой Африке и были здесь же одомашнены. Существовали три центра первобытного земледелия — Западная Африка, Эфиопия и Египет, — причем в каждом из этих районов были свои культуры и особая техника. Если иногда народы просто заимствовали чужой сельскохозяйственный опыт, то в других случаях он постепенно накапливался из навыков собирательства, с которым, по-видимому, связаны начальные формы вегекультуры, когда некоторые растения, хотя и не одомашненные, старались сохранить, чтобы они продолжали служить источником продовольствия.

Возможно, переход от ухода за дикими растениями к собиранию и посеву их семян и не был разумным, осознанным шагом, но последствия его неизмеримо велики. Одомашнивание продовольственных культур и их сосредоточение на небольших обрабатываемых участках вело и к сосредоточению населения. Сельское хозяйство вынуждает людей вести оседлый образ жизни. Они уже не могут бродить в поисках дичи и дикой растительной пищи или сопровождать скот в поисках воды и пастбищ. Они должны осесть и постоянно ухаживать за полями, обрабатывать их и защищать от самых различных опасностей: болезней, засухи, наводнений, набегов диких животных. Свора обезьян, туча саранчи, стая птиц, один-единственный слон — все могут за час уничтожить посевы, если нет надлежащей охраны.

Снова окружающая среда служит важным фактором. В некоторых случаях она позволяет разбросать поля по обширному пространству, с редким населением, но в других случаях, например в речных долинах, где плодородных земель немного и они занимают небольшую территорию, плотность населения растет, появляются деревни и города. Возникает важнейшая проблема организации труда, начинается развитие специализированных ремесел и других профессий. Обработка железа в Африке неразрывно связана с сельскохозяйственной революцией, плавка и ковка железа были одним из первых и хорошо организованных специализированных ремесел. Стали специализированными гончарное ремесло, обработка дерева, кожи, шерсти, камня, слоновой кости и других материалов. Понадобилась более сложная организация, а это, в свою очередь, создало потребность в других специалистах — администраторах, вождях, судьях и врачах.

Люди теперь осознавали различие между собой не только потому, что они принадлежали к различным семьям, деревням, возрастным группам, но и потому, что занимались различными видами деятельности. Общество оказалось разделенным на классы, а там, где специализированные занятия становились наследственными, и на касты. Зародились сложные политические системы, которые привели к возникновению африканских государств и империй, процветавших уже тогда, когда Европа еще проходила стадию варварства.

Эти политические процессы не ослабили значения религии. В Африке, как и в древней Европе, понятия королевской власти и божественности были параллельными. Светская власть была производной от духовной или божественной власти. Но теперь религия играла иную роль — она санкционировала появившуюся в процессе централизации власть. В наше время в крупных государствах Африки, как и в централизованных земледельческих племенах, религия охраняет те моральные ценности, которыми мы так дорожим на Западе, — демократию и справедливость. В наш материалистический век здешние методы могут показаться странными, но нередко они дают более утешительные результаты.

Итак, признав то влияние, которое оказывает окружающая среда на возникновение различных общественных форм, мы переходим к изучению районов распространения различных культур в их связи со средой и проследим те общие тенденции и особые узы, которые в Африке создают единство между человеком и окружающей его природой.

Глава 2. Саванна

Для меня твоя юная краса

Словно поляна, где колышется зеленая трава

После благословенного дождика,

Где солнце согревает лучами землю.

Сомалийская песня

Если не считать Сахары, то самые обширные территории Африканского континента занимает саванна, охватывающая южную и восточную части Африки, протянувшаяся по северной окраине экваториального дождевого леса и частично по районам западного побережья, где она с одной стороны переходит в лес, а с другой — в пустыню. Саванны различны — от покрытых сухими кустарниками пустошей до пышно-зеленых парков, от влажных прибрежных равнин до холодных, одетых снегом гор. Иногда трудно провести границу между засушливой саванной и пустыней или травянистой равниной и лесом, так что нам приходится пользоваться искусственной классификацией. Однако есть что-то однородное в саванных культурах, как и в культурах лесных районов и пустынь, хотя, конечно, существуют и различия.

Зарождение земледелия и появление железа

Когда-то здесь обитали кочевые группы охотников-собирателей, но они почти совсем исчезли, и основную массу населения составляют земледельцы и скотоводы. Трудно провести даже такое разделение, ибо многие земледельцы владеют небольшим количеством скота, а большинство скотоводов обрабатывают немногочисленные поля. Однако это разделение применимо в одном аспекте — в отношении людей к своему занятию. Многие земледельцы содержат скот, и многие скотоводы обрабатывают землю, но именуют они себя или скотоводами или земледельцами и с презрением говорят о занятии другой группы. Таким образом, эта этнографическая классификация носит не столько экономический, сколько политический характер.

Если скотоводство, процветающее в более засушливых районах, где нет мухи цеце, вынуждает людей передвигаться туда и обратно по обширной территории, меняя размер и состав социальных групп согласно потребностям момента, то земледелие заставляет людей селиться вместе на более длительные сроки и в раз и навсегда определенных местах. В результате общественная организация скотоводов и земледельцев принимает разные формы, а возникающее из-за этого различие в ценностных ориентациях ведет к взаимному противопоставлению и противоречиям. Какие бы формы ни принимала организация внутри этих больших групп, каждую из них объединяет чувство противоположности относительно другой. Время от времени, особенно когда возникает конкуренция из-за земли, противопоставление перерастает в открытые конфликты. В другое же время происходит даже постепенная ассимиляция. Особенно интересно, как эти саванные общества самыми различными методами создают свою организацию и разрешают неизбежные проблемы соперничества и конфликта.

Хотя мы и ассоциируем земледелие с зарождением цивилизации, это не означает, что другие общественные формы не являются цивилизованными. Так, например, у скотоводов для человеческих отношений характерны честность, правдивость и взаимное уважение. Многие из них это хорошо понимают и сознательно избегают соблазнов современного общества. Хотя они охотно признают материальные преимущества современного общества и уважают западную технику, они видят также, что оно ведет к ухудшению отношений между людьми, а в условиях их жизни человеческие взаимоотношения важнее и ценнее всего, ибо они обеспечивают им безопасность лучше, чем материальное богатство и комфорт.

Это не романтизация, это трезвая констатация факта, о котором мне говорили многие скотоводы во время долгих часов совместной жизни, раздумий и бесед. Именно из-за этого упрямого консерватизма они чиняг так много неприятностей любой администрации — будь то колониальная или африканская, — которая пытается «цивилизовать» их, заставляет носить одежду, ходить в школу и учиться читать и писать. Сознаюсь, мне доставляло огромное удовольствие встречать где-нибудь в буше[9] голого скотовода, который умел хорошо говорить, читать и писать по-английски и который мог на моем родном языке сказать все, что он обо мне думает. Хотя все больше людей неизбежно втягивается в современное национальное общество, многие из них заканчивают школу, а затем, приглядевшись внимательно к смелому новому миру, возвращаются к былой жизни.

Комплекс реки Вааль Среди найденных в этом районе предметов находятся так называемые смитфилдские орудия 1 — маленький буравчик для изготовления бус из раковин, 2 — камень с желобом, употреблявшийся, очевидно, для раличных цепей — выпрямления древка стрелы, наложения яда на наконечник стрелы и изготовления орудии из кости и бус из раковин 3 — скребки величиной с ноготь пальца, прикреплявшиеся мастикой к деревянным рукояткам и использовавшиеся как ручное тесло для обрезания и отскребания дерева и кости, 4 — жернов для растирания собранных плодов и семян, 5 — просверленный камень, употреблявшийся как грузило для палок копалок, которыми вырывали корчи, и как наконечник булавы, 6 — боковые и концевые скребки, которые не прикреплялись к рукояткам, а держались в руке, использовались для обстругивания и отделки луков и стрел, изготовления кожи и одежды, для срезания мяса с костей.

Возможно, африканские саванны — это колыбель первобытного человека, который жил здесь примерно два миллиона лет назад Еще две тысячи лет назад он занимался здесь охотой и собирательством, используя камень, дерево и кость для изготовления необходимых ему орудий и утвари Судя по этим орудиям, они применялись для все более сложных действий; принятое деление каменного века на три периода — ранний, средний и поздний — не означает, что один период резко отличался от другого Тяжелые ручные рубила и отщепы раннего каменного века служили многоцелевыми чопперами и ножами, а деревянными копьями пользовались для охоты Средний каменный век принес более изящные остроконечники и отщепы, которые использовались в качестве ножей, скребков для кожи и дротиков. К орудиям позднего каменного веча относятся наконечники для стрел с зазубринами и грузила, которые придавали силу легкой палке-копалке Магозийская культура из Соумилс в Родезии ясно показывает, какие изменения произошли в технике изготовления орудий на пороге позднего каменного века, причем наилучшим примером служит появление крошечных лезвий, которые использовались для обработки остроконечников и нанесения зазубрин, а также как скребла.

Глиняную посуду человек начал изготовлять в конце позднего каменного века в юго-восточных саваннах, и сходство с современными гончарными изделиями дает возможность строить предположения относительно передвижений африканских народов Южноафриканские бушмены, одна из немногих существующих сейчас охотничьих групп, до недавнего времени изготовляли каменные орудия, напоминающие орудия позднего каменного века Есть также другие свидетельства, что бушмены и были теми народами, которые населяли в позднем каменном веке юго-восточные саванны. Появились ли они впервые здесь или мигрировали с севера — неизвестно. Почти все данные о ранних миграциях свидетельствуют, что культуры, подобные культуре бушменов, разбросаны по всему району саванн. До сих пор есть охотники в Восточной Африке, имеющие физическое и лингвистическое сходство с нынешними южноафриканскими бушменами. А охотники, живущие на границах Северной Уганды, Кении и в Южном Судане (народ ик, который ранее именовали тесо), все еще изготовляют и употребляют грубые галечные орудия (самая ранняя форма каменных орудий), хотя они уже освоили обработку железа и недавно перешли к земледелию.

Рисунок, показывающий разрез долины реки Вааль и схему отложений, дает представление о той технике, которой пользуются археологи для относительного датирования, даже не применяя радиоуглеродный и калий-аргоновый методы[10] абсолютной датировки. Сравнительные даты могут быть определены по последовательности геологических отложений, в которых найдены орудия и другие предметы. Старые русла рек и речные берега — идеальное место для археологических исследований, потому что первобытный человек был вынужден разбивать лагерь у воды — в ней нуждался и он, и звери, на которых он охотился. Иногда можно ясно увидеть последовательность сменявших друг друга стоянок, по которым прослеживаются изменения в культуре, хотя раскопки и реконструкция — это долгий, утомительный и часто скучный процесс.

В нашем распоряжении достаточно и других непрочных материальных следов, оставленных охотниками позднего каменного века, а также их бесчисленных наскальных рисунков, чтобы можно было реконструировать общие черты их жизни. Они охотились с помощью луков и стрел, в одиночку и группами, часто пользуясь камуфляжем, маскируясь под зверей, на которых они охотились, чтобы легче было к ним приблизиться. Они били копьями рыбу — источник питания, который отвергают во многих районах современной Африки, — собирали дикий мед, как это делают сейчас остающиеся в Африке охотничьи группы. Они пекли пищу в горячей золе в ямах, обложенных камнями, и жили или в пещерах под скальными навесами или в простых шалашах, покрытых травой. Из шкур они шили одежду. В определенных случаях раскрашивали свои тела. Они красили красной охрой умерших, прежде чем захоронить их, что свидетельствует о наличии какой-то ритуальной жизни. Их пещерные рисунки показывают, что у них, возможно, были ритуалы, связанные со свадьбами и смертью.

Во всяком случае, их рисунки создают впечатление, что мы имеем дело с людьми, которые не только жили в весьма реальном мире — полно и активно, — но и имели об этом мире вполне определенное представление и задумывались о его подлинном характере. Хотя сейчас бушменов загнали в южные пустыни, для их жизни характерны та же жизнерадостность и теплота, сочетающиеся с высоким уровнем представлений о мире и религиозных верований.

Разрез участка реки Вааль и схематическое изображение отложений. 1, 2 и 3 — речные террасы, 3 — наиболее поздняя терраса, 4 и 5 — выветренные отложения, 5 — наиболее позднее отложение.

Обнаружение железной руды и открытие металлургии железа привели к радикальным переменам, так как железо позволяло теперь создать многие вещи, которые до этого не существовали. Нельзя точно сказать, когда начали употреблять железо в Африке. Странно, что династический Египет, несмотря на его высокий уровень развития, не знал металлургии железа, хотя к югу от него в Нубийском царстве в I в. до н. э.[11] существовал промышленный центр Мероэ, где из местной руды плавили и ковали железо. Возможно, именно отсюда познания о железе распространились по остальной Африке[12].

С самого начала процесс считался тайным, в какой-то мере священным и был доступен только некоторым семействам и кастам. К людям, обрабатывающим железо, везде на континенте относились с уважением — вернее, с опаской и почтением. Иногда преобладало то или иное отношение, но неверно утверждение некоторых ученых, будто в одних районах Африки кузнецов презирают, а в других почитают. Искусство кузнецов часто ассоциируют со сверхъестественными силами: их изделия могут принести и большую пользу, и великую опасность, поскольку они принимают форму то орудий мира, то орудий войны. Вполне естественно, что у людей создавалось двойственное отношение к кузнецам — в них нуждались и их побаивались. Поэтому кузнецы часто составляют обособленные касты, живя изолированно, сочетаясь браками в своей среде и храня в тайне от чужаков свою профессию.

Плавка и ковка быстро распространялись по всему континенту, но сегодня при наличии металлического лома выплавкой железа почти не занимаются. Однако народ чига в Южной Уганде не только сохранил искусство плавки железа, но и умеет по собственному разумению изготовлять проволоку. Чига добывают руду из древних рудников высоко в горах Кигези, дробят ее на куски, примерно размером с корзину, и относят иногда за много миль к тому месту, где можно найти подходящую глину для строительства печи. Для производства проволоки можно пользоваться только высокосортной рудой. Руда должна пройти через две плавки, для них и для последующих (кузнечных операций необходимо большое количество древесного угля. Выбирают и жгут в неглубоких ямах, обложенных мокрыми банановыми стволами, дерево особого вида (которое тлеет), пока не получат уголь необходимого качества. Для плавки этой руды требуются мелкие угли, которые дают сильный и ровный жар.

Металлургическая печь народа чига. Печь устанавливают над огнем, разведенным в глубокой яме, и по мере ее строительства заполняют чередующимися слоями древесного угля и руды.

Только когда добыта руда и готов древесный уголь, приступают к строительству плавильной печи, которую устанавливают над глубокой ямой, где разводят огонь. Затем фурмы — полые глиняные трубы, присоединенные к мехам, чтобы создать нужную тягу, — укладывают вокруг ямы и над ними начинают строить стенки печи, накладывая одну за другой пригоршни глины и постепенно придавая печи коническую форму высотой в пять футов и шириной в два фута у верхушки. Огонь, разведенный в яме, подсушивает глину изнутри, а солнце — снаружи. Как только исчезают последние влажные пятна на глине, начинается самая серьезная работа. В печь кладут древесный уголь, затем два-три слоя руды, потом опять уголь и так до тех пор, пока не наполнится печь (этот процесс начинают даже во время строительства самой печи). Вокруг основания печи устанавливают шесть двойных мехов, каждый из них надувает кузнец, пользующийся парой палок, — он выкачивает воздух из мехов через фурмы и нагоняет его в печь. Вскоре уголь раскаляется докрасна, а жар у основания, где находится руда, становится очень сильным.

Плавку ведут весь день без перерыва. К концу дня печь разбивают, горячие угли отгребают в сторону, и между фурмами остаются крупные куски раскаленной добела руды. Их вытаскивают и очищают, а когда они охладятся, разбивают, чтобы пустить на следующий день в переплавку. Назавтра весь процесс повторяется, строится новая печь над той же ямой, и лишь когда сочтут, что железо достаточно чистое, его перерабатывают в проволоку.

Кузнецы работают в неглубоких ямах, наполненных древесным углем, который нагревают одной парой мехов. Прежде всего они изготовляют нужные для производства проволоки орудия: зажимы для вытяжки проволоки и волочильные доски, через которые протягивают проволоку, чтобы придать ей необходимую толщину.

В качестве наковален используются большие каменные валуны, которые при помощи зубил делают плоскими, их доставляют с другой горы, находящейся отсюда на расстоянии 20 миль. Такие валуны содержат кремнезем, весьма полезный в кузнечном процессе. Из руды выковывают круглые прутья диаметром примерно с карандаш и длиной в два-три фута. Ковать нужно очень осторожно, чтобы не внести грязь, не допустить раковин или складок в металле. Такие недочеты могут привести к тому, что во время протяжки проволока сломается.

Луковицеобразные волочильные доски просверливают твердым костылем, пока они еще раскалены докрасна, а после каждой протяжки отверстие закрывается и просверливается заново в холодном металле, так что диаметр отверстия становится все меньше. Вначале требуются усилия десяти человек, чтобы тянуть веревки, привязанные к зажиму на одном конце железного прута, и протянуть металл через отверстие. За первый раз удается лишь разгладить неровную поверхность прута, но после нескольких протяжек длина прута увеличивайся вдвое, а сам он становится тоньше. В процессе протяжки проволока и доска сильно нагреваются и их приходится время от времени отжигать, чтобы они закалились.

После шести-семи успешных протяжек проволока достигает 50 футов в длину, и теперь с ней надо обращаться особенно осторожно. Если солнце печет слишком сильно, проволока ослабевает и может порваться во время дальнейшей протяжки. Если воздух холодный и влажный или если проволока, нагревшаяся от трения, провиснет и коснется прохладной травы, внезапное изменение температуры тоже приведет к разрыву проволоки. Точно так же малейшие рывки при протяжке могут порвать проволоку, которая к этому времени достигает толщины швейной иглы.

Последние протяжки производит сам кузнец в одиночку. Он намертво привязывает один конец проволоки к раздвоенному столбику, а остальные работники поддерживают всю длину проволоки, чтобы она не провисла до земли. Главный кузнец осторожно сужает отверстие в доске, надевает ее на проволоку и теперь начинает уходить от столбика, медленно и ровно протягивая доску вдоль всей длины проволоки. По мере его движения проволока растягивается, и за каждую последнюю протяжку ее длина может вырасти вдвое, так что в конце концов кузнец получит тонкую, как нитка, проволоку длиной 40–50 ярдов.

Весь процесс, включая добычу руды, подготовку угля, ковку и протяжку проволоки, требует труда 12 человек в течение одной или двух недель, и в результате они получают два-три мотка проволоки и кое-какие орудия: лезвия для мотыги и топоров, ножи и т. п. У чига проволока считается предметом роскоши, из нее делают браслеты для рук и ног, ею украшают рукоятки орудий и древко копья или палицы.

Нехватка железа и сложная техника его обработки превращают кое-где металлическую руду в главный символ богатства. Железу, как и самим кузнецам, приписывают сверхъестественные силы, что еще больше увеличивает его ценность. Во многих регионах символическая стоимость руды значительно выше ее коммерческой стоимости. Люди хорошо понимают практическую пользу железа, которое иногда считают ценнее золота, ибо золото настолько мягко, что его можно использовать только для украшений. Железу можно придавать самые причудливые формы, делать из него гротескные и замысловатые модели повседневных орудий и оружия, и в этой форме сохранять металл для использования в будущем и как своего рода валюту — реальную или символическую. Иногда такую валюту можно обменять на рынке на другие товары, но чаще всего эти специально обработанные куски железа — в виде мотыг, ножей и других орудий — служат символами достигнутого соглашения между народами или группами. В частности, железо используется как символ взаимных обязательств при заключении брака. Иногда такие куски металла именуют «свадебными деньгами» или «выкупом», но эти термины обманчивы. Невест не «покупают»; ценности, которые переходят из рук в руки, не определяют стоимости невесты, а скорее служат символом обязанностей и прав обоих семейств.

Распространение металлургии железа оказало существенное влияние на все сферы общественной жизни — семейную, экономическую, политическую и религиозную. Оно способствовало возникновению королевств и иных государств, так как появилось железное оборонительное и наступательное оружие, увеличивало эффективность орудий земледельца, помогало ему быстрее переходить из саванн в леса, где деревья можно было срубить только с помощью металлических орудий.

Хотя в большинстве районов Африки золото, серебро и медь появились раньше железа, в Южной Африке народы, вероятно, познакомились прежде всего с железом. Народы, которые первыми научились плавить и употреблять железо, разошлись по всему континенту в I тысячелетии н. э… оставляя после себя особый вид керамики, именуемый желобчатой посудой, — со штампованным орнаментом и вогнутым днищем. Возможно, это были африканцы из нейтрального региона Африки, которые смешивались с обитавшими на юге охотниками-бушменами каменного века. Они выращивали скот и обрабатывали землю железными мотыгами. Свой опыт металлургии железа они, вероятно, почерпнули в Мероэ в Куше (Судан), но не исключено, что в Западной Африке уже были свои традиции металлургии.

В Родезии кузнецы тоже обрабатывали золото, медь и олово, изделия из которых они обменивали на товары у арабских купцов на побережье, заложив тем самым основы торговли, процветавшей между арабами и конфедерацией Мономотапа в XIV и XV вв., задолго до появления первых португальских купцов. Конфедерации Мономотапа и (позднее) Розви были группировками африканских княжеств, объединенных в непрочный союз и охватывавших большую территорию к югу от Замбези. Они строили уникальные крепости и ритуальные центры, цепь которых тянется от побережья в глубь континента, до Зимбабве. Торговый путь по реке Замбези существовал с древних времен. Район Ингомбе Иледе, в ее верховьях, населяли богатые золотом племена. Расцвет всех этих цивилизаций приходится на IX в. н. э., но и по всей зоне саванн развивались, хотя и не так пышно, местные культуры железного века, как, например, первобытная земледельческая культура каламо в Замбии.

Один из поздних образцов каменных руин — комплекс Кхами в Родезии, который по традиции ассоциируют с народом розви (он мог иметь отношение к современной народности лози, или шона, но, может быть, такой связи и не существовало). Африканские княжества, входившие в конфедерацию Розви, до этого откололись от союза Мономотапа, связанного с Зимбабве. Розви торговали на побережье с португальцами и голландцами, а в Кхами были найдены даже осколки китайской керамики. Руины выглядят очень красочно, они стоят на горе, террасами спускающейся к ущелью реки Кхами. Судя по полихромной керамике и церемониальным регалиям, обнаруженным в руинах, это была резиденция вождя или видного аристократа. Здесь же найдены груды бронзового и железного оружия, вырезанные из слоновой кости львы, гадальные доски из слоновой кости, золотые и стеклянные бусы. Жители обрабатывали железными мотыгами землю под зерновые культуры и содержали скот. Этим, к сожалению, наши знания и ограничиваются.

Другое интересное место — это Биго в Уганде, где находятся многочисленные земляные сооружения. Здесь, на южном берегу реки Катонга, около древнего брода для скота была большая стоянка позднего железного века. Пожалуй, это самые крупные сохранившиеся сооружения такого типа в Западной Уганде. Здесь видны внешние и внутренние кольца канав глубиной от 7 до 15 футов, пробитые в сплошной скале, общей длиной свыше 6 миль.

На самой высокой точке горы находятся три кургана; как показывают раскопки, люди жили здесь недолго. Это были скотоводы, материальная культура которых очень схожа с культурой современных обитателей местности. Полагают, что это было племя бито, жившее в XVI в. и являвшееся предшественником крупных народностей ньоро и ганда. Устная традиция Буньоро и Буганды ассоциирует такие поселения, как Биго, с легендарной недолговечной династией чвези, существовавшей перед нынешними династиями. Согласно легенде, чвези были «высокие, крупные люди с длинными носами и светлой кожей», которые пришли с севера; некоторые утверждают, что они были арабами, но это чистый домысел.

Следы арабских поселений разбросаны по всей Восточной и Южной Африке, особенно на побережье. На восточном берегу одним из арабских торговых городов был Геди, процветавший между X и XVI в. и торговавший драгоценными металлами, слоновой костью и рабами. Он расположен в 53 милях к северо-востоку от Момбасы и всего в 8 милях от Малинди, оба эти города были арабскими портами[13]. Найденные в Геди знаменитая исламская глазированная керамика и китайские изделия из зеленого фарфора, относящиеся к XIV и XV вв., показывают, что именно на этот период и приходился расцвет торговли в Геди. В одном из китайских источников упоминается визит целой флотилии джонок в Момбасу и Малинди между 1417 и 1419 гг. н. э. В XVI в. португальцы захватили оба порта, и Геди стал приходить в упадок. В начале XVII в. он был полностью покинут.

Нам представляется, что повсюду по саваннам были разбросаны народы — охотники и собиратели, — весьма вероятно родственные нынешним бушменам (теперь живущим только в южных пустынях). Затем, с появлением металлургии железа, внезапно другие африканские народы, несколько иного физического типа, волна за волной двинулись в саванны, иногда ассимилируя находившиеся здесь народы, а иногда просто сгоняя их на менее плодородные земли. Судя по большинству исторических поселений, здесь было смешанное сельское хозяйство — культура зерновых и скотоводство. По-видимому, так бы оно осталось и до наших дней, если бы не было районов распространения мухи цеце, где заниматься скотоводством просто нельзя.

Народ саванны: земледельцы-скотоводы покоты

Этнографы часто называют восточноафриканские саванны районом восточноафриканского скотоводства, но это не совсем так, ибо многие здешние скотоводы занимаются и земледелием. Даже те, кто в основном занимается земледелием, высоко ценят скот, так как скот у народов саванн играет особую роль — ритуальную и экономическую. Поскольку невозможно в таком общем обзоре рассмотреть все типы местных народов, мы возьмем в качестве примера народ покотов. Благодаря влиянию различных исторических и географических факторов современных покотов можно разделить на три группы, каждая из которых занимается одним из основных видов экономической деятельности, характерных для саванн: некоторые из них только скотоводы — они живут за счет скота и не обрабатывают землю; другие — только земледельцы, так как они живут в горах, где нельзя держать скот; и наконец, промежуточная группа, обитающая на нижних склонах гор над скотоводческими равнинами, — эта группа занимается смешанным сельским хозяйством.

Более сильные племена скотоводов изгнали покотов из их родных мест, и им пришлось укрыться высоко в юрах, чуть ниже западного обрыва в долине Рифт-Валли в Западной Кении. Они потеряли весь скот и перешли к орошаемому земледелию, а когда обстановка улучшилась и можно было спуститься с горных склонов, некоторые из них вернулись к своему прежнему занятию — скотоводству — и окончательно поселились на равнинах, занимаясь только скотоводством.

Несмотря на эти различия, покоты остаются единым народом. Когда солнце нещадно печет и равнины становятся твердыми, как цемент, то всего в нескольких милях оттуда под обильными дождями растут раскидистые деревья с твердой древесиной, бамбук и травы. Высокие острые хребты гор резко обрываются к лежащим под ними долинам. Хотя в столь несхожих географических условиях у покотов возникли и различные образы жизни, все они с благоговением относятся к горным вершинам, особенно к двойным пикам — Чептулелю и Мвина. Почитают они и тех покотов, которые живут в этих горах, во влажной и холодной зоне — масоб. Наиболее предприимчивые юноши спускаются на кейу — равнины и расходятся в разные стороны со своими огромными стадами зебу, овец, коз, ослов и верблюдов. Между этими двумя зонами находится камасе — место встреч обеих групп. Все покоты или постоянно кочуют со своей группой из одной зоны в другую или ЖР беззастенчиво присоединяются к другой группе на основании родственных либо торговых отношений. Так, например, неприветливый масоб, где скот может существовать лишь недолгое время, служит прекрасным временным убежищем для скота, похищенного во время набегов на доугие племена. Орошаемое земледелие в масобе обеспечивает удовлетворительный жизненный уровень, но его обитателям, как и бережливым скотоводам из кейу, очень помогает торговля с камассом.

На примере покотов можно витеть, как иногда общественная организация определяется окружающей средой, с которой люди устанавливают особые и функциональные отношения. У покотов нет строго определенной организации, они разбиты на мелкие социальные объединения, которые называют корок; причем это слово означает любую возвышенность между двумя реками, любой горный гребень. Такой прием используют и другие народы, но для покотов он имеет особое значение, так как у них существует высокоразвитая система орошения.

Группа людей, живуших на такой возвышенности, тоже именуется корок. В горах этот термин имеет иное значение; поскольку гряда холмов может спускаться из высокого масоба в камасе, то и гпуппа людей (корок), считающая себя особой социальной ячейкой, может жить и в той и в тругой зоне и пользоваться преимуществами обеих зон. Это способствует взаимосвязи между тремя видами экономической деятельности, и если корок даже не связан географически с другой зоной, он пытается установить такую связь через браки и торговлю. Экономическая необходимость ведет к возникновению такой общественной организации, которая позволяет постоянно использовать имеющиеся возможности.

В противоположность равнинному короку, который чаще всего представляет собой небольшой, непостоянный и едва заметный холм, границами корока в масобе служат или скалистые стены, или ущелья. Население его может колебаться от 100 до 400 человек и остается более или менее постоянным в течение года, независимо от смены сезонов, с которыми связаны передвижения людей и скота в кейу. Лидерство тоже четко определено — оно переходит по отцовской линии от первых людей, расчистивших землю в этом короке. Окружающая среда также влияет на общественную организацию, которая объединяет всех жителей каждой деревушки и все деревушки внутри одного корока. Члены корока ощущают свое единство не только благодаря родственным связям, но и потому, что им приходится пользоваться общими источниками воды, что требует коллективного труда на оросительных сооружениях. Эти сооружения иногда представляют собой бамбуковые трубы, уложенные на подпорках вдоль отвесных скал, а иногда канавы, прорытые по контуру горных склонов на протяжении нескольких миль. Иногда их уклон составляет всего несколько дюймов на сотню футов — его точно определяют без помощи инструментов, а ирригационную систему сооружают, пользуясь лишь самодельными орудиями. Канавы идут к полям, где вода распределяется по участкам, которые четко отражают социальные подразделения внутри корока.

Хотя в высокогорном масобе и есть несколько полей, там слишком холодно и влажно и урожай созревает плохо, а вода в конце концов уходит вниз на орошаемые поля средней зоны — камасса. Покот из масоба охотится не только на животных, мясо которых идет в пищу, но и на пушных зверьков, дающих ему одежду, одеяла и ремни, на которых носят за спиной младенцев. Лес дает ему дерево, необходимое для изготовления луков, стрел и древков копий, ирригационных труб, сосудов для воды, чаш для пищи, ступок, пестиков, другой кухонной утвари и домашней мебели. Естественно, что в камассе и кейу дерево — большая редкость, так как здесь почти нет твердой древесины.

В географическом и социальном отношениях корок в камассе не обладает такими четко определенными чертами, как в масобе, хотя и у него есть точные границы. Земли каждого корока чаще всего расположены сразу в нескольких зонах, и его жители могут пользоваться преимуществами каждой зоны. Что касается отношений между отдельными короками в камассе, то надо учесть, что характер общины в камассе совсем иной, так как жизнь ее обитателей значительно легче и они могут заниматься различными видами экономической деятельности. Высокогорные короки географически изолированы друг от друга, и у каждого из них появляются свои особые черты. Между короками складываются, как правило, отношения соперничества или сотрудничества, вражды или дружбы. Такие отношения устанавливаются раз и навсегда, так как состав населения не меняется.

Скотоводы равнинного кейу живут иногда на десять тысяч футов ниже своих сородичей, обитающих в горах масоба, и вынуждены постоянно передвигаться в поисках пастбищ и воды для скота. Их короки чаще всего занимают небольшие возвышенности или впадины, а также русла пересохших рек. Размеры населения корока колеблются, доходя примерно до 200 человек в дождливый период. Но с наступлением сухого сезона население сокращается, так как пастбищ и источников воды становится меньше и они разбросаны по обширной территории. Когда в следующий сезон дождей жители снова собираются в крупные группы, состав корока может оказаться уже совсем иным. В таких условиях четко организованная политическая власть почти невозможна, ибо нет никакой преемственности. Общественная организация в кейу основана скорее на возрастном принципе, а не на родстве. Вся власть находится в руках старейшин различных возрастных групп, на которые разделены покоты в кейу, а не в руках старейшин линиджа.

Экономика кейу менее устойчива, чем в камассе или масобе. Все внимание сосредоточено на скоте — из него нужно извлечь всю возможную пользу. Дополняя свой жалкий рацион, покоты, как и другие скотоводы, берут кровь из яремной вены коровы, не нанося ей никакого вреда. Они прокалывают яремную вену (которую расширяют, затянув ремнем шею животного) стрелой. Как только взято без вреда достаточное количество крови, ремень убирают, вена сужается и прокол закрывается. Иногда покоты замазывают ранку глиной, чтобы предотвратить заражение и обеспечить полное ее заживление. Лучше всего брать кровь животного раз в два месяца.

Если учесть, что животных убивают только в редких случаях для обрядов, то у каждого семейства должно быть несколько сотен коров, которые давали бы достаточно молока и крови. Во время засухи дойка и взятие крови может довести коров до такой слабости, что они заболевают и умирают. В таких случаях племя может выжить, только восстановив стадо путем набега на соседей.

В хорошие времена набеги совершаются не часто, они принимают почти ритуальную форму, как бы напоминая всем о правилах игры. Во воемя засухи игра идет всерьез, но все же по правилам. Покоты делают это по необходимости, а не ради удовольствия. Кроме того, набеги не являются проявлением давнишней вражды и не вызывают таковую. Покоты из зоны кейу совершают набеги на соседние скотоводческие племена или грабят случайные группы охотников, вроде ндоробо. Соседи отвечают тем же и тоже не из чувства враждебности, и в конце концов скот оказывается разделенным между всеми. В мирные времена тс же самые люди часто ходят друг к другу в гости.

Как и у других скотоводческих народов, жизнь мужчин у покотов более увлекательна и волнующа, и они обладают большей властью. Однако покотские женщины, которые кажутся — особенно в присутствии иностранцев — очень покорными и раболепными, на самом деле ведут весьма деятельный образ жизни и по-своему пользуются влиянием. С детства женщин приучают к соперничеству, особенно из-за внимания мужчин Уже шестилетним девочкам делают надрезы на теле, и они носят бусы и другие украшения, добиваясь внимания мальчиков и мужчин По достижении зрелости они подвергаются операции клиторидектомии, которую, совершают публично, чтобы девушка могла доказать свою смелость. Операция служит также уведомлением о том, что девушка готова к деторождению, и с этого момента она становится потенциальной невестой.

До брака почти у каждой девушки бывают связи с юношами, и часто они ведут к возникновению самых теплых отношений. Полагается, чтобы девушка постоянно добивалась от парня подарков как доказательства его любви и верности. Юноше поэтому приходится обращаться за помощью к друзьям и родственникам, а став постарше, он начинает участвовать в набегах, доказывая тем самым свою привязанность к девушке. Так он утверждает свою собственную смелость, мужество и готовность к браку.

Но в таких обществах брак — это не просто соглашение между двумя любящими друг друга индивидуумами. Это также соглашение между двумя группами, имеющее явную политическую и экономическую подоплеку. Нередко прочные любовные отношения у покотов нарушаются, так как возникает потребность заключения более подходящего брака в интересах группы. Все это ведет к тяжелым душевным драмам для женщин, ибо их часто выдают замуж за человека, которого они не знают и не любят, а иногда и за мужчину намного старше и уже имеющего одну или несколько жен. После девичьего соперничества друг с другом из-за мужчин покотские женщины объединяются, чтобы вместе соперничать с мужчинами, стараясь ограничить их власть и хоть немного подчинить их своему контролю. Это им часто удается — они распространяют различные сплетни или угрожают скандалом, а гордые мужчины очень боятся, как бы женщины не унизили их в глазах общества.

Былая атмосфера соперничества возрождается, когда дочери женщин достигают брачного возраста. Женщины снова конкурируют друг с другом, стараясь устроить наиболее выгодный брак для своей дочки. Они руководствуются и эгоистическими соображениями, думая, как бы повыгоднее выдать дочь замуж, чтобы обеспечить и себе спокойную и обеспеченную старость. Эти соображения при заключении брака служат и на пользу обществу, так как с помощью браков во многих африканских обществах создаются те узы, которые объединяют различные социальные группы в прочной, гармоничной системе взаимоотношений.

По мере возможности общество разрешает молодым самим выбирать партнера, устанавливая лишь в общих чертах, какие браки допустимы. Если свободы выбора нет, женщины ищут утехи в тайных любовных связях. Нельзя сказать, что общество мирится с такими связями, но они становятся обычным явлением, и лишь существует неписаный кодекс правил, которые не допускают, чтобы эти связи нанесли ущерб тем социальным и экономическим отношениям, которые оформлены законным браком. Более того, в отдельных случаях такие связи помогают сохранять прочность семейных уз, так как женщина выполняет свой долг и одновременно поддерживает связь с любимым человеком. Кроме того, женщина может держать мужа в руках, шантажируя его и угрожая публичным разоблачением и скандалом.

Женщины и земля

Роль женщин в жизни покотоз и других народов южных саванн явно недооценивают. Она не очень заметна и носит более закулисный характер, чем бурная и проходящая на глазах у всех деятельность мужчин, но дом — это вотчина женщин. Тысячи домашних забот — от уборки и стряпни до деторождения и воспитания детей — отнимают очень много времени. На один только трудоемкий процесс приготовления пищи уходит чуть ли не весь день. Женщины получают от работы удовлетворение, потому что с ними вынуждены считаться.

Повсюду в саваннах за женщинами ухаживают, их балуют и даже после свадьбы, особенно у южных бантуязычных народов, мужчина постоянно дарит жене наряды и украшения, чтобы она могла показаться на людях и поддержать его собственный статус. В обществах, допускающих многоженство, у каждой жены свое хозяйство, и муж чаще всего бывает просто гостем в доме жены. Основное влияние женщин определяется тем, что они рожают детей, и многие народы южных саванн, признавая важность этой роли женщины, устанавливают наследование по материнской линии, и женская линия становится главнее мужской. В таких обществах мужчина может обладать властью, но только благодаря тому, что он является членом линиджа своей сестры, и вся власть и влияние перейдут по наследству не к его, а к ее детям.

Признание обществом ведущей роли женщины в семье находит выражение в выкупе, который не только гарантирует хорошее поведение мужа (в противном случае жена может оставить его и он потеряет выкуп), но и ставит его в подчиненное положение, ибо выкуп не дает ему абсолютных прав над женщиной, но зато налагает большую ответственность. Помимо всего, выкуп — это символ обмена, состоявшегося между двумя группами, это не плата за женщину, а обмен взаимными обязательствами. Как правило, общество устанавливает, какие именно браки предпочтительнее, и хотя индивидуум может свободно выбирать партнера, эта свобода до некоторой степени ограничена. Такая система брака помогает сохранять ранее установленные отношения между группами и обычно отвечает определенным политическим и экономическим требованиям. Если общество предписывает или предпочитает тот или иной брак, то это означает, что оно отводит особую роль установлению социальных уз между данными группами. Запрет на кровосмешение и правила экзогамии ведут к обмену женщинами посредством браков между отдельными группами и создают те бесчисленные узы родства, которые облегчают экономическое и иное сотрудничество, столь необходимое в полном опасностей мире. Как можно гарантировать сохранение таких отношений лучше, чем с помощью брачных уз, отцовства и тех теплых чувств, которые связаны с понятием о родстве?

Ведь семья — это естественная и основная форма организации, и во многих африканских обществах она служит образцом всей общественной структуры племени. Так, несколько семей образуют линидж, ведущий начало от единого общего предка. Несколько линиджей уже считают, что у них был еще более древний предок, хотя они и не всегда в состоянии проследить всю свою генеалогию. Такие линиджи образуют клан. Несколько кланов, утверждающих, что у них есть далекий, часто мифологический, предок-основатель, составляют племя.

Иногда родословная ведется по мужской линии, иногда по женской, но всегда главенствует женщина, которую почитают прежде всего за способность к деторождению. Поэтому она и оказывает особое влияние на экономическую деятельность. Даже среди саванных скотоводов, у которых уход за скотом формально является делом мужчин, женщины пользуются особыми правами и временами берут в свои руки контроль над скотом. У земледельцев женщины имеют еще большие права, так как считается, что силу плодородия, с помощью которой женщина властвует над человеческой жизнью, она может передать и земле и без благословения женщины зерно не даст урожая.

Мужчины могут заниматься грубой работой по расчистке полей, но часто именно женщины сажают растения и ухаживают за ними. Амбар женщины считается неприкосновенным, и хотя муж обеспечил ее землей, женщина, даже в обществе, ведущем родословную по мужской линии, контролирует плоды земледелия. Иногда у мужчины могут быть свои собственные огороды, но ему не разрешается сажать некоторые особо важные культуры, находящиеся под непосредственным экономическим контролем женщин. Там, где возникают излишки продукции и где появляются специализированные ремесла, как гончарное или плетение корзин, женщины приобретают еще одно преимущество — в результате продажи продукции на рынке наличные деньги семьи находятся в их руках.

В сфере экономики, как и в доме, женщины пользуются влиянием и властью. Совершенно ошибочно утверждение, основанное на сравнении с нашими нормами, что африканская женщина унижена, так как ей приходится много заниматься физическим трудом. Африканские женщины, как правило, гордятся своей физической силой, и если мужчина предложит помочь ей нести груз, она может воспринять это как смертельное оскорбление. Хрупкость и неясность, которые мы часто ассоциируем с женственностью, в представлении здоровой африканской женщины — просто слабость, и в Африке это лишило бы ее влияния и уважения.

За немногими яркими исключениями, в политической сфере женщины отходят на задний план. Если женщины не управляют племенем, как у доведу, они редко стоят непосредственно у власти, даже у племен, ведущих родословную по материнской линии. Чаще всего формальным правителем является король. Мужчины держат в своих руках власть и тогда, когда она передается по женской линии. Однако даже в крупных королевствах южных саванн, где мужчины обладают всеми внешними символами власти, за троном господствует женщина. Мужчина не может никому передать королевскую власть; этим правом владеют его сестры, и он передает власть их детям, а не своим. Королевские сестры часто содержат свои собственные дворы и несут часть бремени власти или же выступают в роли советниц. У. лози королевский титул означает «земля» и непосредственно ассоциируется с женщинами, которые имеют контроль над землей и ее плодородием. Сестру короля именуют «Земля юга», и она управляет южной половиной королевства. Королевская столица называется Намусо «Мать правительства».

Хотя женщины лози теоретически находятся под строгой опекой мужчин, они обладают общепризнанными средствами для того, чтобы участвовать в политической власти. Женщины готовят особое пиво для церемоний и общественных праздников, если они откажутся делать это, церемония становится безрезультатной. Таким путем женщины могут заставить дать им определенный общественный статус, который они используют в своих целях. Открыто признается, что государство не может процветать без женщин и что у женщин есть особые, присущие только им силы.

Именно в сфере духовных сил мы яснее всего видим влияние женщин, особенно в районе южных саванн. Их духовная сила проявляется во всех сферах общественной жизни: женщины — прорицательницы и знахарки; они контролируют плодородие земли; они совершают обряды, которые приносят дождь, помогают земле плодоносить, способствуют успешному сбору и хранению урожая. Эти обряды отправляются значительно реже других, менее важных обрядов, и они, за немногими исключениями, не так пышны, но зато являются неотъемлемой частью всей жизни народа.

Даже у воинственных агрессивных зулусов слово «Принцессы дождя» — инкосазана — авторитетнее слова вождя, и ее власть распространяется даже на него. Только с помощью ее возлияний пива отпускаются грехи зулусов. Согласно верованиям племени тсвана дождь не пойдет, если юная девушка не наполнит священные горшки водой, не пронесет их с различными церемониями по полям и не оросит землю каплями воды, чтобы пришел дождь и родила земля. Духовная сила женщин так велика, что при их прикосновении самые обычные предметы приобретают свою самостоятельную силу. Например, женщины иногда берут в руки музыкальные инструменты, на которых играют мужчины во время обряда, в основном трещотки и барабаны, и тем самым придают особую силу инструментам и самому обряду; без их вмешательства обряд не дал бы желанных результатов.

Возраст

Счет родства идет только по женской линии благодаря неоспоримому факту физиологического материнства, но узы, которые так тесно связывают ребенка с матерью и, распространяясь, объединяют целые родственные группы, могут в то же время и разделять людей. Узы, объединяющие одну группу родственников (патрилинейную или матрилинейную), могут одновременно отделять ее от других таких же групп родичей. Хотя теоретически все происходят от общего предка, родичи, которые способны полностью проследить свое общее родство, чувствуют себя ближе друг к другу, чем те, с кем они не в состоянии установить степень родства. Это особенно верно в отношении крупных племен и народов. Экономические и политические соображения требуют применения какого-либо иного принципа, который объединял бы людей, пересекая эти вертикальные линии родства. Для этой цели скотоводы саванны, в частности, установили возрастной принцип.

Линейный тип возрастной системы. Каждая возрастная группа сначала делится на несколько подгрупп в соответствии с годом инициации мальчиков Когда при первой инициации открывается прием в группу. все остальные группы продвигаются вверх на один разряд или уровень Иногда группа остается «открытой» даже в течение четырех лет, после чего она закрывается на тот период, пока живут представители этого возрастного разряда, и в нее никого не принимают. На первоначальном уровне каждая подгруппа сохраняет свою индивидуальность, у нее может быть даже свой район деятельности. При переходе от юности к взрослому состоянию подгруппы исчезают, и вся группа приобретает единую форму (обычно старшей подгруппы) и сохраняет ее до конца жизни членов группы. После смерти последнего члена группы название и отличительные черты ее исчезают навсегда.

Другие общества тоже признают возраст важным принципом организации и распределяют по возрасту различные работы так же, как распределяли бы их по полу, семейному признаку или еще по какому-либо принципу. Но система возрастных групп, широко развитая в Восточной Африке, — не только удобный метод разделения труда: она создает при помощи торжественных и периодических обрядов инициации крепчайшие духовные узы, связывающие в труде ради общего дела большие группы (особенно мужчин) по всей территории, независимо от их родства Как и родственные связи, эта система порождает особые чувства лояльности. Она помогает не только правильному разделению труда, но и правильному распределению власти. Она предоставляет и молодым и старым строго определенные роли, соответствующие возможностям их возраста, и каждый человек безоговорочно принимает свою роль как неизбежное следствие его возраста. Она заставляет молодых людей действовать коллективно для защиты земли, скота, урожая.

Право принимать самые важные решения она предоставляет старикам, уже неспособным активно участвовать в жизни молодежи, но обладающих преимуществом накопленного запаса мудрости. Эта система расширяет социальные горизонты, создает новое измерение, в котором мужчина или женщина могут подыскивать друзей, таких же надежных в беде, как и ближайшие родственники. Она создает почти духовную общность.

Там, где возраст становится главным принципом организации, очень часто возникают возрастные группы самого различного характера, причем каждая отвечает определенным потребностям. Есть два основных типа — линейный и циклический. Для обоих типов характерно, что мужчины (и иногда женщины) по истечении определенного периода совместно проходят посвящения в возрастную группу, после чего группа считается «закрытой» и кандидатов в нее больше не принимают Обряд инициации может проходить сразу по всей территории, и принимаются все мальчики определенного возраста. Группе присваивается название, которое для мальчиков так же важно, как и семейное имя.

Циклический тип возрастной системы. Здесь ясно проявляется концепция второго рождения. Как видно из этой схемы, каждая группа после инициации сохраняется пятнадцать лет. Она может быть подразделена (возможно, на две подгруппы), но, как и в линейной системе, сохраняет свои отличительные черты на протяжении всего существования. Однако мужчины старшего разряда, если они доживают до 60-летнего возраста, с удовлетворением видят, что рождаются дети, которые в 15 лет будут посвящены в теневую группу, носящую то же название, что и группа людей, приближающихся к смерти — реальной или социальной. Таким образом, сохраняется преемственность между группами, имеющими свой собственный характер и возрождающимися под тем же названием через каждые 60 лет.

Группа остается закрытой несколько лет, и за этот период посвященные изучают свои обязанности и выполняют различные поручения. По окончании этого периода, который может длиться от пяти до пятнадцати лет и более, открывается новая группа. Обряд открытия новой группы и инициации нового отряда молодых людей служит одновременно сигналом для ритуального перехода членов уже существующих возрастных групп в следующий разряд Дети становятся юношами, юноши — взрослыми, взрослые — стариками, старики умирают (или в полном смысле этого слова, или в социальном отношении), а неродившиеся вступают в жизнь. Человек может вступить в группу как индивидуум или в компании с друзьями, но когда группа закрывается, он уже шагает по жизни не как простой индивидуум. С этого времени вся группа в целом делает то, что ей положено делать, а во время периодических обрядов инициации группа целиком переходит в следующий разряд. Очень редко, как, например, у масаев, человек может временно покинуть свою группу и перейти в старший разряд раньше своих товарищей, но только в тех случаях, когда ему поручаются особые обязанности.

У системы возрастных групп масаев есть своя особенность — у них весьма различно время пребывания в старших возрастных разрядах, когда юноши становятся моранами — защитниками земли. Но как и в некоторых других системах, масаи делят каждую группу пополам: на посвященных правой руки и посвященных левой руки. Посвященные правой руки дольше остаются моранами, чем посвященные левой руки, которым жрец разрешает присоединиться к группе лишь после того, как она уже пройдет половину срока своего существования. Это позволяет жрецу делать различие между сильными и не очень сильными мальчиками и не допускать насмешек над слабыми. Чтобы компенсировать посвященных левой руки, им поручаются специальные задания и обязанности. В некоторых случаях одна половина группы осуществляет административные функции, а другая — исполнительные. Иногда происходит деление на мирян и жрецов, иной раз деления вообще нет. Там, где такое деление имеет место, ему не придают особого значения, считая, что индивидуум просто расширяет свои социальные горизонты с того момента, как он вступил вместе с небольшим числом друзей в подгруппу, коллективно выполняющую свои обязанности и задачи, и до тех пор, пока он не окажется членом единой группы более высокого разряда, не делящегося на подгруппы, и в конце концов не сольется со всеми предшествовавшими группами в загробном мире.

По системе цикличных возрастных групп больше внимания уделяется преемственности. При линейной системе название группе дается при ее «рождении», то есть во время инициации. Это имя носят все члены группы, пока не умрет последний ее член, после чего имя уходит в небытие. При циклической системе существует ограниченное число имен, которые сменяют друг друга в определенном порядке. Одновременно в употреблении находятся всего несколько имен, а другие держатся про запас до своего «рождения». Имя, которое дается при линейной системе, обычно связано с каким-нибудь событием, происшедшим в год инициации. Оно как бы определяет место группы и ее членов во времени и истории. При циклической системе группа наследует имя группы, существовавшей при жизни старшего поколения, и тем самым как бы наследует и всю историю той эпохи, когда жилю это поколение, а в какой-то мере даже и личные качества членов той группы. В некоторых случаях дается пара имен: имя и его тень, или двойник. Когда старшее поколение угасает, а с ним уходит и его имя, оно знает, что после него родится теневая группа с его именем-двойником. Возможно, члены этой старой группы и не увидят обряда инициации новой группы, но они знают, что она обязательно появится, и, уходя в мир забвения, могут быть уверены, что колесо истории крутится и через несколько поколений они вернутся, чтобы играть свою роль в бесконечной истории бессмертного народа.

Ступенчатый тип возрастной системы. Эта система заимствовала и скомбинировала многие элементы линейной и циклической систем. Такая система существует у масаев, возрастные группы которых не делятся постоянно, а объединяются на короткие периоды, когда они охватывают всю молодежь одного разряда, или уровня. Каждая группа делится на две части: правой и левой руки. Как показывает диаграмма первыми в группу вступают парни правой руки и какое-то время находятся в разряде моранов вместе с предшествовавшей группой. Эта группа движется вперед, хотя подгруппа левой руки, которая следует за ней, еще не прошла инициации. Затем все группа в целом — правой и левой руки — некоторое время находится в разряде моранов вместе со следующей за ней группой. Таким путем члены каждой подгруппы правой руки в течение короткого периода живут вместе с соседними группами — старшей по возрасту и младшей. Члены каждой подгруппы левой пуки живут совместно только с парнями правой руки младшей по возрасту группы.

Система возрастных групп дает человеку иное ощущение индивидуальности, чем система родства она создает общность духа, в значительной мере способствует сохранению общего социального порядка и порождает реальную уверенность в будущем — и в этой жизни, и за ее пределами. Она устраняет амбивалентность, появляющуюся в процессе старения, так как четко определяет роль человека в соответствии с его социальным возрастом, а социальный возраст каждого определяется периодическими общественными церемониями. При такой системе каждый чувствует себя принадлежащим к единому целому, его полезной и активно действующей частью. Иными словами, идея братства людей одинакового возраста расширяет всю сложную систему отношений, которая сплачивает людей для коллективных действий. Сам характер организации работы земледельцев и скотоводов требует коллективных усилий, в основе которых лежало бы безоговорочное взаимодействие, а его легче всего достичь в рамках братских отношений.

Авторы трудов по Африке часто неверно толкуют термин «моран» (широко распространенный среди нилотов для обозначения возрастного разряда ранней возмужалости) как «воин» и нередко называют восточноафриканских скотоводов воинственными, свирепыми племенами. На самом деле, они мягкие люди, только жизнь, которую они вынуждены вести, далеко не мягкая Одна из главных задач морана — защита скота от хищных зверей и иногда о г набегов соседей. Если эго необходимо, моран помогает своим родичам и готов выполнять даже совсем не воинские обязанности, например помогать женщинам таскать воду из колодца. Будучи мораном, юноша может дать волю всей своей молодой энергии, которую, однако, общество направляет на выполнение социальных функций Молодежь берет на себя всю ответственность за будущее племени и выполняет эту задачу с огромным энтузиазмом Юноши с волнением ожидают наступления этого времени, а старики вспоминают о нем с гордостью, как о времени славы и чести Каждая возрастная группа во время пребывания в разряде моранов старается внести свой вклад в поддержание величия племени.

1 — головной убор из перьев с кожаным наличником, такой убор носят мораны — «защитники скота»; народ масаев. 2 — головной убор старшего разряда «воинов» с губным украшением из алебастра, народ джие.

Помимо всего, эта система сводит до минимума возможность возникновения конфликтов, связанных с наступлением старости. Человеку не хочется стареть, а тем более умирать. В большинстве западных обществ люди пытаются обмануть время, и это ведет к неврозам, отчаянию и самоубийствам. Такие явления редко встречаются в Африке, но и здесь люди не желают стариться, несмотря на то что старикам поручают важную общественную роль, что предотвращает всякую амбивалентность, а существующие идеологические концепции дают им надежду на лучшее будущее в потустороннем мире. Конфликты часто случаются между смежными поколениями. Когда поколение моранов видит, что настало время для инициации более молодого поколения, они понимают, что это сигнал для их перехода в разряд стариков. Многие из них чувствуют себя еще молодыми, полными энергии и, естественно, настроены враждебно к подросшему поколению. Не желая показывать, что они оскорблены, и руководствуясь здравым смыслом, они соглашаются, чтобы эта враждебность нашла выражение в инсценированной ритуальной битве поколений, в которой молодые должны показать свое превосходство и лучшую подготовленность к званию моранов — защитников племени и скота.

Если существует враждебность людей смежных поколений (отца и сына), то между людьми, отделенными друг от друга целым поколением (дед и внук), наоборот, сохраняются отношения теплой привязанности. Юноша знает, что отец может подвергнуть его наказанию, но ему это не нравится, и он ищет сочувствия у деда. Это не означает, что отец и сын не любят друг друга, просто существует неприязнь, объясняющаяся тем, что один из них неизбежно заставляет другого думать о старости и смерти.

Страх перед смертью стараются развеять не только с помощью верований в загробную жизнь и циклических представлений, связанных с некоторыми системами возрастных групп, но и тем, что смерть ассоциируют с высшей властью. Чем старее становится человек, чем ближе он к смерти, тем больше его власть. Люди, стоящие на пороге смерти, ближе других к неведомому потустороннему миру предков и духов. Лишь при рождении человек совершенно свободен от смерти, но у него и нет никакой власти. Эти идеи присущи, в частности, некоторым племенам саванн Северной Нигерии, которые делают все, чтобы человек с момента появления на свет смело шел по пути к власти, к всеобъемлющей власти — смерти. Вскоре после рождения мальчику дарят миниатюрные лук и стрелу, а девочке миниатюрный жернов — символы надвигающейся зрелости. По мере того как они растут, меняется и их одежда, всегда символизирующая определенный возраст и возрастающий общественный статус. Они как бы покоряют смерть, идя к ней навстречу.

Ранее мы говорили о двойственном отношении людей к кузнецам, смеси страха и почитания, вызываемого потребностью в кузнецах. То же относится и к старости. Люди боятся стариков, потому что они так близки к сверхъестественному, их уже коснулось его могущество. Именно стариков чаще всего обвиняют в колдовстве и ведовстве. Но стариков и почитают за то, что они жили так долго и так много сделали и, помимо всего, произвели на свет детей и внуков. По тем же причинам, по которым общество нуждается в мастерстве кузнецов, оно нуждается и в мудрости, накопленной стариками, в их способности заглядывать далеко в прошлое — взирать на «путь предков». Многие старые люди понимают это свое положение в обществе и пользуются им, поощряя некоторую долю страха, давая изредка скупые советы. Благодаря этому они живут в старости спокойно и пользуются уважением семьи.

Правление без королей

Семья и экономическая организация в значительной степени способствуют сохранению всеобщего социального порядка. Ту же задачу выполняют пересекающиеся системы, которые объединяют людей в группы в соответствии с возрастом, полом и местом жительства. Но не менее важен и вопрос о системе правления. Мы имеем в виду сознательное руководство общественными делами на всех уровнях, и в этом смысле система правления существует в любом обществе. Она может быть минимальной, как у охотников и собирателей, и максимальной — в государствах и империях. Она всегда содержит некоторую долю представительства и делегирования власти, то есть основ демократии. Такое рассеивание власти имеет особенно важное значение в традиционных африканских обществах, где правящая элита опирается не на физическое принуждение, а на силу убеждения.

На примерах живущих вдоль реки нилотов, народов восточноафриканских нагорий и горцев Западной Африки мы видим, что окружающая среда играет важную роль в развитии систем правления в Африке.

Система отгонного скотоводства у нуэров Во время сухого сезона нуэры покидают свои деревни у реки и угоняют скот в глубь континента. В этот период соседние деревни, остававшиеся изолированными во время дождей, соединяются, а когда жители возвращаются перед приходом дождливого периода, снова разделяются.

Нуэры, динка и ануаки — это говорящие на нилотских языках народы, место их обитания судд — обширные болотистые местности по Верхнему Нилу. На здешних засушливых землях нет ни камней, ни металлов, возможны лишь самые ограниченные формы земледелия, а скотоводам приходится постоянно перегонять стада в поисках пастбищ и воды. Жизнь нуэров и динка почти полностью зависит от скота, который даст им не только молоко и кровь, составляющие основу их рациона, и иногда мясо убитых для какого-либо обряда коров, но также все бытовые предметы: рога, шкуры, кости, копыта и кишки. Кроме этого у них есть только глина и трава для строительства хижин и папирус для подстилок. Металлические изделия, прежде всего ножи и копья, приходится приобретать в процессе торговли. Скот составляет содержание их социальной и духовной жизни. Родство определяется по скоту, на который выменивают женщин. Пожалуй, можно проследить генеалогические связи, если установить, от кого и к кому переходили коровы. Искусство, молитвы и фольклор нуэров отражают их представление о скоте как величайшем даре — основе жизни.

Система отгонного скотоводства у динка. Деревни динка расположены выше, чем у нуэров, и не так изолированны Динка держат скот в больших лагерях сухого сезона около Нила, а затем гонят его к небольшим лагерям дождливого сезона в глубинных районах. Когда приближается опять сухой сезон, они пригоняют скот обратно, чтобы он мог питаться стерней, оставшейся на полях после сбора урожая.

Ануаки потеряли из-за мухи цеце почти весь скот, и теперь им нет нужды покидать деревни и кочевать весь год со скотом — они осели около деревень и своих полей. Поэтому скот не играет в их концепциях такой доминирующей роли.

Нуэры представляют собой народность, разделенную на племена, в свою очередь делящиеся на кланы и линиджи. Реальная социальная единица — это личидж, который существует на четырех уровнях: максимальном, старшем, младшем и минимальном. Нуэры ведут родословную по мужской линии, а старший по родству член сегмента является его главой. Хотя формальная власть главы линиджа ограниченна, влияние его очень сильно. Можно заметить, что топография местности имеет прямое отношение к этой сегментации семьи и связанному с ней рассеиванию органов власти.

Нуэры строят деревни и скотные дворы на вершинах небольших холмов вдоль берегов Нила и его притоков. В период дождей эти холмы превращаются в островки, изолированные друг от друга разлившейся водой. Во время дождей общество нуэров делится на минимальные ячейки, соответствующие минимальным линиджам. На этом минимальном уровне власть полностью находится в руках глав линиджей. Они принимают необходимые решения и улаживают споры внутри своего подлиниджа.

Но с наступлением сухого сезона и отлива воды нуэрам приходится немедленно перегонять скот в поисках воды и пастбищ. Если бы речь шла только о воде, они могли бы оставаться на берегах рек, но им нужно двигаться все дальше в глубь страны, чтобы найти хорошие пастбища. По мере продвижения в глубь территории вода попадается все реже и минимальные сегменты, которые были изолированы во время дождей, начинают объединяться и собираются вокруг общих источников воды. Скотоводческий лагерь в сухой сезон в отличие от деревни в период дождей — это большое сборище, соответствующее максимальному личиджу сегментной системы. Семья все еще остается основой социального порядка и источником власти, но теперь она расширена до крайних пределов. За границами таких максимальных ячеек единства почти не ощущается, и именно здесь происходят столкновения и набеги.

Постоянные передвижения, процесс сезонного расщепления и слияния общин, а также разбросанность населения — все эти факторы, позволяющие людям выжить в подобной окружающей среде, делают невозможной централизацию. Местоположение органов власти меняется с каждым кочевьем, но было бы неверно называть эту систему «упорядоченной анархией», ибо анархия, как она представляется нам, здесь только кажущаяся, а порядок вполне реален. Система находится в соответствии с существующими условиями.

Так же обстоит дело и у динка, живущих по соседству, но на более возвышенной территории, чаще пересеченной горными грядами, а не холмами. Это ведет к более высокому уровню сплоченности. У динка есть еще одно преимущество — здесь больше пастбищ вдоль берега реки. Какие изменения в сезонных передвижениях скота вызывает это обстоятельство, хорошо видно на схеме. Что касается системы правления, то в отличие от системы нуэров максимальные ячейки имеют большее значение, чем минимальные, и поэтому власть здесь более централизована, хотя все еще сегментарна.

Схема расселения кавирондо. Благодаря небольшим холмам на равнине поселения не изолированы, поля одной деревни соприкасаются с полями другой, и границы между поселениями не всегда точно определены. Необходимость объединения сил для совместной обороны ведет к более широкой политической солидарности и более централизованному руководству.

Резко различаются по своему значению и ритуальные фигуры каждого из этих обществ: «Жреца леопардовой шкуры» у нуэров и «Хозяина остроги» у динка. Обе эти фигуры способствуют сплочению племени на более высоком уровне, их влияние выходит за рамки линиджей, и они несут те же функции, что и существующие у этих народов возрастные группы. Однако у «Хозяина остроги» больше политической власти, чем у «Жреца леопардовой шкуры», потому, что у динка выше уровень организации[14].

Ануаки, превратившиеся в земледельцев, все еще считают, что наличие скота делает их родичами соседних племен нуэров и динка. Территория ануаков перерезана параллельными реками, между которыми находятся пустынные участки. Во время сезона дождей вода затопляет нижний угол Ануакленда, и деревни изолированы, но этого не происходит в более возвышенном юго-восточном районе.

Именно в этом юго-восточном районе получила развитие основанная на соперничестве система, объединяющая деревни в своего рода политическую федерацию с эмбриональным князьком во главе. В каждый Данный момент у него находятся королевские бусы, за которыми охотятся его соперники. Держатель бус может отказаться от них, или бусы у него отберут, и таким образом бусы и «княжеская власть» переходят из деревни в деревню. В остальном каждая деревня находится под контролем старейшины линиджа. Деревня берет верх над другими только тогда, когда ее «аристократ» получит бусы и она становится столицей всего объединения. Держатель бус не обладает реальной властью, хотя может выступать в качестве арбитра и третейского судьи, но в случае войны именно он сплачивает обычно независимые и изолированные деревни, даже находящиеся за пределами объединения.

Схема расселения кикуйю. Обороне деревень способствуют крутые холмы, разделенные оврагами. Деревни на вершинах холмов компактны и изолированны; поля не соприкасаются с полями других деревень. Несколько соседних холмов могут составлять расширенный линидж или клан, члены которого считают друг друга родичами, но, точнее сказать, деревня на каждом холме представляет собой независимую единицу.

Как у нуэров, так и у динка княжеская власть играет важную роль в решении административных вопросов на низшем уровне. Родственные группы или те, что считают себя родственными, охотно сотрудничают друг с другом, однако группы несвязанные или отрицающие родственные связи находятся в состоянии постоянной войны. В зависимости от того, родственны или нет отдельные группы, совершаются набеги с целью захвата скота.

Восточноафриканские нагорья

Плодородные нагорья Восточной Африки дают нам другой пример взаимосвязи между окружающей средой и системой правления и существования едва заметных различий между схожими племенами.

Нагорья — идеальное место для земледелия и скотоводства. Различные народы надвигались с севера и запада, стараясь захватить территорию, а затем защитить ее от притязаний соседей, на которых, в свою очередь, наступали мигрирующие на юг племена. За исключением групп, обитающих в особенно благоприятном районе озера Виктория, у народов нагорья не возникали королевства или иные сложные системы правления. Однако у народов, успешно обрабатывавших землю, появились большие постоянные поселения и более богатая культура, чем у народов болотистого района Нила. Крупные размеры и постоянный характер поселений требовали более централизованной формы правления, чем нилотское деление народа на семейные единицы. На нагорье семьи не смогли бы выжить в одиночку, и взаимозависимость внутри каждого поселения и между ними приводила к созданию различных систем власти вождей. Мы снова видим, как малейшие различия в топографии вели к соответствующим различиям и в степени централизации.

Народы, живущие на всхолмленной равнине, вроде Кавирондо, территориально смыкались друг с другом, и возможность постоянного общения вела к тому, что у них было больше совместных интересов, чем у народов, живущих в гористой местности и отгороженных друг от друга ущельями и горными грядами. В обоих случаях люди организованы в кланы и линиджи, по которым, как они считают, их распределили с момента рождения. Преимущество таких группировок в том, что их организация покоится на относительно незыблемой основе, благодаря чему уменьшается угроза конфликтов, возникающих при искусственных и случайных формах ассоциации. Кланы и линиджи устанавливают порядок наследования имущества и определяют, в каких границах возможны браки. Вражда и война не играют у этих племен такой роли, как у нилотских скотоводов, а возможность постоянного общения привела к объединению больших линиджных единиц в племена и признанию власти племенных лидеров. Эти лидеры обычно передавали власть по наследству, но они не пользовались таким влиянием, как короли. Жрецы и прорицатели здесь, как и в болотистых местностях у Нила, возглавляли движение массового сопротивления этих народов европейскому колониализму и объединяли их так, как никогда не смогли бы объединить одни только традиционные вожди и старейшины.

Народы кавирондо и кикуйю обитают в Кении, но первые живут на всхолмленных равнинах, а вторые — в гористой местности. Район кавирондо труднее оборонять, и это требовало большей централизации. Тот факт, что деревенские поселения смыкаются друг с другом на всхолмленной равнине, а не концентрируются на вершинах холмов и гребнях гор, тоже способствовал укреплению политической солидарности. Возможность такого общения приводит к спорам, которые выходят за рамки семьи, где они могли бы быть полюбовно урегулированы старейшиной линиджа. Линидж здесь остается основной политической единицей, но в интересах внутреннего порядка и внешней обороны приходится действовать и за его рамками.

У кикуйю вообще не было вождей, пока британская колониальная администрация не назначила их для удобства управления колонией. Кикуйю живут на высоких холмах и горных грядах, разделенных оврагами с крутыми склонами, которые в сезоны дождей становятся скользкими и непроходимыми. На вершине каждой гряды обычно живет одна семья. Такие поселения почти независимы друг от друга, и их легко оборонять. Несмотря на неблагоприятную топографию, эти деревни все же поддерживают связь друг с другом на протяжении всего года, как и кавирондо. Общение этих групп, обитающих на соседствующих горных грядах, разделенных оврагами и речками, которые сливаются и впадают в более крупную реку, носит как семейный, так и политический характер. По традиции, каждый сегмент находился под руководством и влиянием старейшины, и группы старейшин встречались, чтобы решать вопросы, затрагивающие весь район, а не отдельные холмы и гряды. В идеале такой совет старейшин мог бы представлять весь народ кикуйю, но в повседневной жизни сотрудничество осуществлялось на более низком уровне — между старейшинами соседних холмов и горных гряд.

В обоих случаях холмы и гряды были заселены основными семейными ячейками — мужчинами родоначального линиджа, их женами и детьми. Это обычно и Для скотоводов и для земледельцев, но у земледельцев власть в линидже постепенно приобретала политический Централизованный характер, деревни становились более постоянными, а жизнь оседлой, и нередко в деревне селились члены чужих линиджей. В отдельных случаях этот чужой род оказывался более многочисленным, и тогда он брал в свои руки политическую власть, а родоначальный линидж сохранил ритуальную власть. Так случилось, в частности, у скотоводческого народа покотов, однако этот процесс происходил главным образом на нагорье, где покоты занимаются почти исключительно земледелием. Разделение ритуальной и светской власти не очень строгое, но оно помогает рассеиванию власти, с тем чтобы ни одна группа (и тем более ни один человек) не могла злоупотребить приобретенным влиянием. Похоже, что иногда чужаков даже приглашали поселиться в деревне, чтобы добиться рассеивания власти. Таков еще один механизм в африканских политических системах, который позволяет обеспечить демократический образ правления в интересах всего народа.

Западноафриканские горные саванны

В Северной Нигерии величественные горы и плато возвышаются над лесами. У племен низинных саванн, где общение значительно легче, нет строгой организации. У каждой группы своя индивидуальность, но есть и ощущение определенного единства. Они чувствуют себя единым целым, так как, живя на равнинах, они отличаются от людей, обитающих в горах. Это общее явление: географические факторы соответствуют определенным объединениям людей, и точно так же люди, занимающиеся одним видом экономической деятельности, несмотря на племенные различия, чувствуют себя едиными и противостоят тем, кто занимается иной экономической деятельностью (как, например, скотоводы и земледельцы).

Хотя в горных районах существует такое же чувство общности и единства, оно не так сильно, ибо географические факторы создают более строгие и прочные политические границы. Районы обитания отдельных племен сравнительно изолированы друг от друга, и система правления более централизована, а племена иногда превращаются в небольшие княжества с наследственными князьками во главе. В других районах люди противятся консолидации и установлению постоянной политической власти, хотя ситуация здесь слишком сложна, чтобы допустить бесконтрольное действие простой системы линиджа. В Северной Нигерии возникли такие системы власти вождей, когда правители пользовались намного большей властью, чем вожди восточноафриканских нагорий. Но если статус вождей в районах нагорий определялся старшинством в линидже и поэтому был неоспорим, в городах Северной Нигерии вожди занимали свой пост чаще в результате выборов, и власть переходила от одного сегмента группы к другому, так что ни один линидж или клан не мог господствовать. Такая ротация власти заменяет рассеивание власти.

Развитие государства

Ряд факторов способствовал развитию африканских государств. Численность населения росла, это вело к миграции и войнам, и социальная организация усложнялась. По мере того как люди переходили к земледелию, они становились оседлыми. Они еще уважали линиджное деление, которое свело их в семейные группы, выраставшие в клан, бывший, по их представлениям, расширенным вариантом семьи. Но, чтобы выжить, они нуждались в еще более широком единстве и более сильной центральной власти. Они достигли этого путем дальнейшего расширения понятия семьи, объединив кланы верой в происхождение от общего далекого предка. Таким же путем племена объединялись даже в единый народ, создавая миф об общих предках. Сначала король считался прямым потомком древнейшего предка и правил в силу своего происхождения. Но, чтобы он не злоупотреблял властью, держали еще одного кандидата с такой же родословной, способного сменить короля. Даже в тех случаях, когда узурпатор силой занимал трон, он частенько утверждал, что находится в родстве с бывшим королем, или же добивался такого родства с помощью брака. В глазах народа король не был божественной фигурой сам по себе, и ему подчинялись не как личности. Обожествлялся пост короля, и народ хранил верность его трону. Всей властью и уважением короли были обязаны предку-основателю.

Король шиллуков, северных соседей нуэров на Ниле, — это классический образец «обожествленного короля», власть которого в политическом отношении сведена до минимума. Но считается, что государство процветает благодаря его божественной власти и ритуальным церемониям. Большинство обязанностей короля носит ритуальный характер, и от правильного соблюдения этих ритуалов зависит благосостояние его народа. Если государство приходит в упадок, народ винит короля. Народ полагает, что или король осквернил себя, или ленился выполнять ритуальные обязанности, или же он совсем одряхлел. Его тело оказалось непригодным для роли вместилища предка — Ньиканга, — и от короля избавляются путем удушения [15]. Ритуал коронации его преемника должен ясно показать, благодаря чему он получил этот пост.

Шиллуки в отличие от своих соседей живут на вершине длинной горной гряды, где высоко над разливающимися водами рек находится сотня или больше поселений, растянутых в одну линию. Эти поселения никогда не бывают изолированы друг от друга, как у нуэров и динка, и благодаря этому возникло более прочное единство, которое привело к появлению короля — рет. Сначала прерогативы королевской власти передавали от поселения к поселению (примерно так же, как королевские бусы ануаков), чтобы избежать злоупотребления властью, возможного при консолидации и локализации власти и могущества. Королевская власть переходила от одной части государства к другой, с севера на юг.

Вытянутые в линию поселения, естественно, делились на северные и южные, и в конце концов королевская власть утвердилась в Фашоде, точно в центре этой линии. Теперь чередование проводилось так: сначала выбирали короля из северной половины королевства, потом из южной. Церемония коронации олицетворяет похищение тела короля духом Ньиканга, который в нем и поселяется. Изображение Ньиканга храяится на крайнем севере королевства. Перед коронацией северные поселения мобилизуют свои силы и несут изображение Ньиканга в Фашоду. Но южные поселения тоже направляют туда свою армию. Происходят шуточные битвы между двумя половинами королевства, символизирующие опасность возникновения вражды, а кандидат в короли обязан сопротивляться, чтобы дух Ньиканга не овладел им. Но когда уже дух овладевает им, он сам становится Ньикангом, а изображение Ньиканга возвращается на север, где и остается, пока Ньикангу не надоест новое тело — тогда он возвращается.

Деление королевства на две части — деление ритуальное. У каждой половины свои особые функции по отношению к королю и королевской власти. Рет — это живой символ их единства. Практически политическая власть находится в руках избираемых старейшин поселений, но, если их подозревают в злоупотреблении властью, можно апеллировать через их голову прямо к королевскому двору в Фашоде.

К югу отсюда, в восточноафриканских саваннах, встречаются другие обожествленные короли, особенно в Уганде. Кабака баганда является живым представителем предка-основателя и возглавляет могущественный народ. Здесь также происходит ротация королевской власти, но иным путем. Вместо того чтобы формировать королевский клан, вступающий на трон кабака берет жену из каждого клана баганда. Его сыновья от этих жен — потенциальные наследники трона, но, хотя кабака может отдать предпочтение тому или другому, решает не он. Такое решение принимает совет, который действует в интересах государства и следит, чтобы власть не оставалась в руках одного клана и наследника выбирали бы по его способностям к руководству, а не просто потому, что он старший сын старшего сына. В отличие от королей шиллуков эти короли нагорья обладают намного большей светской властью и объединяют свои народы не только в ритуальном отношении, но и в военном — для обороны и наступления. Однако их власть тоже унаследована от божественных предков, и короля, как человека, не считают безгрешным. Так, у баганда есть королевские барабаны, которым подданный может принести свою жалобу даже на короля. Тем самым признается, что божество — в противоположность людям, его представляющим, — безгрешно и всегда право.

Иногда в королевствах, где в прошлом правители носили обожествленный характер, светская власть настолько сильна, что они выглядят чисто светскими, но всегда остаются какие-то следы обожествления, и король не просто король, а источник порядка, единства и Процветаний. Очень редко, в частности у венда в Южной Африке, короля обожествляют и поклоняются ему, как богу. Обычно же его рассматривают просто как вместилище божества. Это относится и к торговым государствам западноафриканских саванн — от крошечных княжеств в горах Камеруна, вроде княжества племени мум, до пышных феодальных империй фульбе, моей и хауса или менее крупных, но еще более развитых обществ нупе и лесных государств йоруба.

Государства моси и хауса выросли из таких крупных западноафриканских средневековых империй, как Гана, Мали, Сонгай и Борну. Эти империи процветали благодаря торговле золотом и рабами с арабскими народами. Работорговля с Америкой серьезно подорвала их процветание, так как она велась на побережье, а не во внутренних районах, и древний блеск империй померк. Большинство этих государств были мусульманскими, ими управляли эмиры, предки которых покоряли язычников во время джихадов — войн за веру. Несмотря на то что эти королевства возникли благодаря действию ряда экономических факторов, ритуалы и верования в значительной степени содействовали сохранению их целостности.

Великие миграции, начинавшиеся в Западной Африке и на Ниле, в конце концов достигли крайнего юга, хотя это произошло сравнительно недавно. Это была эпоха смятения: бантуязычным народам нужно было не только обосноваться на новой территории, но и считаться с европейскими колонистами, продвигавшимися от побережья внутрь континента. В XIX в. в результате завоеваний возникло несколько государств, и власть королей почти целиком покоилась на силе и военной мощи, а армия играла решающую роль в государственной организации. Несмотря на это, сохранялось представление о божественном характере власти и королей держали под контролем с помощью важных обрядов, которые поручались другим лицам, нередко женщинам. В этих государствах, возникших в результате завоеваний, система королевской власти легко могла привести к деспотизму, но деспоты, как правило, выживали недолго. Основатель государства зулусов Чака пришел к власти в 1818 г., покорив соседние племена нгуни, а в 1828 г. его убили за деспотизм. И здесь обожествленным считался пост короля, а не занимающий его человек. Вся система правления была пропитана религиозными верованиями, а главным качеством короля считалась справедливость. Юридические системы традиционных южных африканских государств, как и древних западноафриканских империй, отличались уважением к основным правам человека.

Мировоззрение

Религия играет практическую роль во всех сферах жизни африканского общества, хотя она и не всегда проявляется так пышно, как в обожествлении королевской власти. Восточноафриканские саванны населены самыми различными народами; иногда у них господствуют самые противоречивые представления о мире, его характере и о том, как должен жить в нем человек. Несмотря на такие различные взгляды, эти племена живут сравнительно мирно. Если в прошлом и случались войны, то их обычно вызывали массовые передвижения народов, приводившие к соперничеству из-за земли. Таково было, в частности, продвижение на юг нилотских и кушитских скотоводов, в результате которого возникли серьезные противоречия между этими народами и земледельцами, уже жившими к тому времени в саваннах. Были найдены различные пути урегулирования земельной проблемы. Некоторые народы ушли на другие земли, другие смирились с иностранным господством, третьи ассимилировались. Но противоречия в сфере моральных ценностей сохранялись.

Однако эти противоречия не вызывали вражды. Примером может служить внутренний конфликт между скотоводами масаями и соседними земледельцами-кикуйю. Они жестоко сражались за право владения землей и наконец разделили ее и стали жить по соседству, сохраняя непрочный мир и в полной изоляции друг от друга. Постоянным явлением стали набеги, с помощью которых обе стороны демонстрировали затаенную враждебность и как бы подтверждали свои собственные моральные принципы и чувство превосходства, не втягивая все племя в войну. Набег не только не являлся актом войны, но скорее служил средством поддержания мира.

Мораны народа масаев живут в лагерях — маньята, причем каждые два таких лагеря охраняют примерно двадцать лагерей для скота. Селясь в центре последних, мораны в одиночку или группами могут направляться туда, лде требуется их помощь. Возрастная группа, в которую входят мораны, защищает людей и скот главным образом от хищных зверей. Но мораны, или юноши-масаи, совершают и набеги, поддерживая своими подвигами славу народа масаев. У них нет верховного политического лидера, хотя лаибон, жрец, является главной объединяющей силой этого вечно кочующего общества. Система возрастных классов помогает решать административные вопросы на местном уровне, и власть делится между моранами и старейшинами.

Как и многие скотоводы, масаи презирают земледелие. Они иногда употребляют в пищу продукты земледелия, но предпочитают молоко и кровь Мясо они едят только в тех случаях, когда приходится убивать жертвенную корову для совершения обряда. Просто на мясо коров не убивают. Вся экономика масаев зиждется на скоте. Их общественная организация служит единственной цели — обеспечить пастбища и водопои для огромных стал и защитить их от хищников. В симвилике масаев трава, дающая жизнь скоту и самим масаям, символ мира. Если человек хочет установить мир с другим человеком, он преподносит ему пук травы. Когда масай умирает, его не хоронят в земле — даже мысль об этом вызывает ужас у скотоводов, — а кладут на открытом месте с пучком травы в одной руке и парой сандалий и палкой, которой погоняют коров, в другой. После этого умерший готов к путешествию в неведомые края. Бесполезное тело умершего становится добычей стервятников и шакалов, и человек проводит последние минуты под звездами, которые, по убеждению масаев, представляют собой небесных скотоводов, перегоняющих небесный скот по небу. Если и есть царство небесное, то скотоводу оно представляется именно таким.

Кикуйю селятся на холмах, принадлежащих одной семье, и признают власть старейшин клана и линиджа. Речки образуют границы, и каждый холм — это местожительство независимой семейной единицы — мбари. Семьи, занимающие несколько соседних холмов, считают себя кланом — мохерега — и выступают вместе против населения других холмов. Все кланы происходят от девяти дочерей Гикуйю — предка-основателя. Земледельцы кикуйю мало передвигаются, и они отчаянно сражались со вторгшимися масаями, которые хотели отнять их земли. Однако в процессе военных действий попадали в плен многие женщины, и два племени породнились при помощи браков, что привело к обмену идеями и переносу элементов культуры одного племени в другое.

Но основная противоположность между их мировоззрениями остается. Масаи любят бродить по бескрайним просторам, спать под открытым небом, любоваться равнинами с колышущейся травой. Кикуйю же с любовью взирают на красную почву своей родины. Масаи считают уничтожение травы для посевов святотатством, для кикуйю же это необходимость. Кикуйю трудолюбиво обрабатывают землю и утверждают, что необработанная земля может принадлежать всякому, кто хочет на ней работать. Земледелие — это такой образ жизни, который привязывает человека к определенному месту физически и духовно. Для кикуйю важнее всего священные узы, привязывающие их семьи к земле, которую когда-то обрабатывали их предки. Идеал кикуйю — родиться, жить и умереть на земле семьи; бродить, а потом умереть под открытым небом — значит быть бездомным и в этом мире, и в потустороннем. Только захоронение в священной земле предков может гарантировать кикуйю счастливую жизнь на полях загробного мира.

Таковы два соседних племени, образ жизни которых, казалось бы, совершенно различен. Каждое из них считает, что именно оно имеет право на землю, так как другое племя плохо обращается с ней и оскверняет ее. Их системы верований и диаметрально противоположные взгляды на мир создают такие противоречия, которые должны были бы неизбежно перерасти во вражду. Однако кикуйю создали такую же систему возрастных групп, как и у масаев, и с ее помощью готовы отразить любой акт агрессии. Если бы противоречия не были такими всеобъемлющими, то, вероятно, результатом была бы бесконечная война, но именно их всеобъемлющий характер привел к добровольному отказу от контактов, и каждый народ предпочитает жить в изоляции от другого. Лишь молодежь иногда устраивает набеги, которые должны продемонстрировать наличие враждебности и обособления.

На примере скотоводов можно лучше всего увидеть, насколько мировоззрение оказывает влияние на индивидуум и объединяет людей с одинаковыми взглядами в противоположность тем, кто этих взглядов не придерживается. Скот в представлении скотоводов неразрывно связан с понятиями доброты и красоты. Это заметно не только по тому, что шкуры, рога и даже кости животных используются для украшения и одежды, но и по отношению людей к своему скоту. Так, например, мужчины выбирают некоторых коров и прихорашивают их, связывают рога так, чтобы они росли в виде определенного узора. Они особо ухаживают за этими «именными» коровами, иногда даже раскрашивают их шкуру. Масти коров и отметины делятся на определенные категории, и у каждого человека есть свои любимые масти и отметины. Как у мужчин, так и у женщин лучшее удовольствие — это наблюдать, как пасутся их коровы, наслаждаться их формами, покачиванием крупа, складками их подгрудка, взмахом головы, помахиванием хвоста, находя прелесть в малейшей детали. Они сочиняют поэмы, песни и танцы в честь скота. Это не просто признание экономической зависимости от скота, это скорее признание того факта, что в их жизнь вошло нечто прекрасное, доброе и полезное, признание существования какой-то более могучей силы, чем человек, то есть признание Бога, который спустил скот с небес и которому только и может быть принесено в жертву животное.

Первые детские игры связаны со скотом. Дети строят из веток и щепок миниатюрный загон для скота, похожий на настоящий. В загоне — бона — скотоводы-каримоджонги делают огороженный дворик для телят, а другой — для дойки. Дети каримоджонгов ищут камешки, которые имели бы такие же отметины и окраску, как коровы. Они раскалывают камешки, придавая им различные формы рогов; дают имена этим игрушечным коровкам, сочиняют первые любовные песни, но посвященные не живым существам, а крохотным белым камешкам. Они подрастают и живут всю жизнь в окружении красоты, доброты и божества.

Глава 3. Речные долины

Создал ты Нил в преисподней,

но повелел, чтоб наружу он вышел,

чтобы всегда питал он поля.

Владыка людей ты и всякой страны чужеземной,

ты восходишь для них, о Атон,

диск солнца дневной, величавый!

Ты делаешь так, чтобы жили далекие страны,

С неба шлешь ты им Нил в виде дождя,

что падает волнами в горы, как море,

села их орошая, огороды и пашни!

О, как чудесно исполнил ты замысел свой!

Нил с неба ты дал чужеземцам,

а также зверью в горах и долах,

а Нил преисподней ты отдал Египту!

Гимн царя Эхнатона и царицы Нефернефруатон богу Атону (перевод с древнеегипетского Н. С. Петровского)

Такое выражение, как «рождение цивилизации», обычно употребляется вместе с другими, вроде «колыбель цивилизации на Ниле», «плодородный полумесяц», «долина Инда» и т. п. Словосочетания подобного рода, связывающие цивилизацию с речными долинами, объясняются грубым этноцентризмом, который отождествляет понятие «прогресс» с теми процессами, которые привели к нынешней форме культуры, именуемой «западной цивилизацией». Однако предпочитают не говорить о том, что наша нынешняя цивилизация находится на грани катастрофы, а эти древние, высокие культуры давно лежат в руинах, тогда как более мелкие культуры «нецивилизованного» мира все еще процветают. Прославляя эти руины, мы тем самым прославляем катастрофу в предвидении того дня, когда от нашей собственной «цивилизации» останутся тоже одни развалины.

Цивилизация и примитивное общество

Все это относится и к нашим попыткам понять, что произошло и чего не произошло в Африке. Часто говорят, что древние цивилизации, хотя и обреченные на загнивание и упадок, были огромным благодеянием Для всего мира, которое так же ощутимо, как и их руины. Указывают на то, что они дали миру колесо, письмо, математику, астрономию и т. п. Отсутствие этих элементов является признаком «примитивного» общества, которому, дескать, не хватает и таких присущих цивилизации более тонких признаков культуры, как музыка, поэзия, живопись, скульптура, или они существуют в крайне грубой форме. Недавно появилась мода на «примитивное искусство», но надо заметить, что и его ставят на свое место, именуя «примитивным».

Во всем этом есть элемент правды, так как речные долины во всем мире при определенных условиях порождали сходные формы общественного развития. Некоторые из этих речных культур независимо друг от друга пришли к одним и тем же открытиям. В других случаях они с готовностью перенимали новые элементы, распространявшиеся по миру. Совершенно верно, что наша западная цивилизация в ее нынешней форме основана на таких изобретениях, как колесо и письмо, и что без них она никогда не достигла бы нынешней формы. Правильно и обратное: «примитивные» общества, не обладая такими изобретениями, никогда не смогут достичь того же уровня цивилизации, пока сами не сделают эти открытия или по крайней мере не позаимствуют их, хотя именно это многие подобные общества и отказываются сделать. Все это неоспоримо. Но сомнительно, означает ли это, что одна форма превосходит другую. До тех пор пока мы будем считать традиционные африканские общества «примитивными, а поэтому низшего порядка», мы не сможем понять их и уж, конечно, не сможем у них ничему научиться.

Но отбросим на время эту тему и представим себе, что речь идет просто об увеличении. Смысл арифметической задачи, требующей прибавить к двум апельсинам еще два, в своей основе тот же, что и сложение двух миллионов яблок с двумя другими миллионами. Практический результат будет весьма различным, но в основе лежит простое увеличение числа. Поэтому, когда люди начинают жить вместе, перед ними возникают определенные основные проблемы, которые не изменяются от формы или размера общества. Когда возникает необходимость сохранения порядка (или точности — в математике), то бывает только один возможный ответ. Дважды два — четыре, будь то сотни или миллионы, яблоки или атомы. Объединившиеся люди или выживают или гибнут, и основная проблема заключается в том, чтобы выжить. Даже если добавить такую «роскошь», как комфорт, досуг, здравоохранение и т. п., и то после приведения в равновесие дебита и кредита «примитивное общество» будет выглядеть намного лучше западного варианта цивилизации. А если мы рассмотрим столь важный ингредиент (имея в виду, что есть и пища и жилье), как человеческие отношения, то увидим, что цивилизация безнадежно отстала[16].

Африка так многолика, что на одном континенте можно найти все возможные виды окружающей среды. Однако африканец, будь то охотник, скотовод или земледелец, имеет много общего со всеми, кто живет на континенте, да и с любыми другими народами. Тем не менее неповторимость образа жизни каждого народа зависит во многом от того, где он живет. Речь идет не только о его экономическом укладе, но и о характере его поселений, о системах родства и возрастных групп (помимо всего прочего), которые зарождались не сами по себе, а из взаимосвязей между людьми и их отношений с окружающей средой.

Достаточно взглянуть на долины африканских рек, чтобы понять, какими различными методами люди решали сложные проблемы, связанные с этим особым видом окружающей среды. Деятельность народов по освоению долин Нила, Нигера, Замбези и Конго подтверждает тот факт, что «цивилизация» развивается как бы нехотя, только в том случае, когда этого требуют обстоятельства.

Когда население окучено на небольшой, не удовлетворяющей его потребности территории, результатом бывает или катастрофа или цивилизация, которая может оказаться еще большей катастрофой. Так случилось на Ниле, к тому же шло дело на Нигере — это были районы большого сосредоточения населения и ограниченных ресурсов. Конго и Замбези, хотя здесь были такие же потенциальные возможности для экономического развития и политической экспансии, дали несколько иные результаты, ибо иными были остальные факторы, позволившие жителям этих долин выжить, отказавшись от «цивилизации». Сейчас мы бросим беглый взгляд только на одну африканскую речную культуру — нильскую.

Нил

Вся история Египта связана с Нилом. Когда-то это была быстрая река, протекавшая по более влажной земле, чем в сегодняшнем Египте. Здесь была богатая фауна, в том числе слоны и гиппопотамы, и с незапамятных времен группы охотников бродили по всему району, а не только по берегам реки, где сосредоточено нынешнее население.

К этим охотникам присоединялись другие люди, занимавшиеся немного земледелием и начавшие создавать еще в V тысячелетии до н. э. более постоянные поселения вдоль Нила и близлежащих озер. Чисто охотничья культура начала исчезать, и деревни вроде Меримде[17] стали образчиком нового образа жизни. Совершенствовалась сельскохозяйственная техника, появилась ирригация, и излишки продовольствия стали обычным явлением. Жизнь обогатилась не только в материальном отношении, но и в структурном. Появились политические образования — административные округа — номы, возглавлявшиеся номархами, и в конце додинастического периода были заложены прочные основы будущей великой цивилизации.

Древний Египет

Излишки продовольствия были основой экономики Древнего Египта — они позволяли делать то, чего нельзя былю делать раньше, но в то же время создавали и определенные проблемы. Одна только ирригационная система требовала существования сильной центральной администрации, и если она ослабевала, всей экономике грозила катастрофа. После 1000 года до н. э. Египет начал распадаться на части и подчиняться иностранному господству. Особенно беспощадно эксплуатировали землю римляне, и Египту так и не удалось оправиться от опустошений, принесенных римлянами. Под владычеством турок Египет стал центром мусульманского мира и процветал благодаря торговле, однако все время увеличивался разрыв между размерами населения и способностью страны производить достаточное количество продовольствия. По сравнению с Древним Египтом у страны сейчас противоположная проблема: сельскохозяйственная экономика никак не способна удовлетворить потребности быстро растущего населения. Предпринимались решительные шаги по модернизации ирригационной системы, мелиорации и индустриализации, но рост населения сводит на нет все экономические выгоды этих мероприятий.

В древности долина реки Нил была намного плодороднее, а сейчас это узкая полоса земли, чаще всего в милю шириной, резко переходящая в бесплодные пески пустыни. Даже после того, как охота уступила место земледелию, долина заселялась неравномерно и занятия народа были различны. Такие доисторические поселения, как Меримде, множились, и оседлый образ жизни распространялся от дельты вверх по долине, но еще долгое время люди охотились и одновременно занимались земледелием.

Реконструированное изображение, взятое из различных египетских гробниц, показывает, какое важное значение имело речное земледелие для Древнего Египта

Для додинастического периода характерны рост населения и прогресс в технике. Население постепенно концентрировалось и вело все более оседлую жизнь, в результате чего усложнялись и изменялись формы общественной организации. Происходил переход от нецентрализованного и неустойчивого племенного образа жизни к высокоразвитой форме власти вождей, опиравшейся на множество местных религиозных верований и социальных обычаев. Именно в этой, еще чисто африканской атмосфере возник Египет фараонов. Плодородная долина Нила, зажатая пустыней, породила африканскую цивилизацию.

Даже религиозная пышность, столь характерная для Египта фапаонов, уходила корнями в додинастические времена. По гробницам этого периода мы видим, как изменялся характер захоронений — от древних, доисторических, когда в гробницу клали лишь несколько принадлежавших умершему предметов, до типичных додинастичегких захоронений, когда с умершим укладывали множество ритуальных предметов, свидетельствовавших о вере в то, что и в загробном мире будет сложная религиозная жизнь. По различным гробницам конца додинастического периода мы видим, что развивалась и социальная иерархия, так как людей из некоторых классов хоронили в более пышных гробницах, куда клали более богатые предметы Все стало намного сложнее по сравнению с захоронениями первобытных земледельцев из Меримде, которых хоронили по старинке в согнутом положении на участках между домами, без каких-либо предметов или драгоценностей в могиле Однако такая форма захоронения в непосредственной близости от живых людей говорит о том, что тогда, возможно, существовала вера в духов предков.

Объединению Египта способствовали судоходность Нила и то счастливое обстоятельство, что река течет с юга на север, а ветры дуют с севера на юг В додинастический период, как видно по расписной керамике, уже широко применялись тростниковые лодки Торговля процветала и распространялась вверх и вниз по Нилу, товары шли через пустыню к Красному морю и Синаю и к Западному Судану Египтяне импортировали медь, свинец, серебро, малахит, ляпис-лазурь, слоновую кость, кремень и поделочный камень К культуре зерновых, очевидно завезенной из Азии, они добавили садоводство, прекрасно рос и лен Вырастали города, становившиеся традиционными центрами округов Изображенные красками на керамических сосудах лодки животные и другие символы говорят о существовании местных верований и традиций и о наличии в каждом округе своего тотемического клана Конец додинастического периода ознаменовался конфликтом между союзными округами, особенно между округами дельты (Нижний Египет) и районами самой долины (Верхний Египет) Победа Верхнего Египта над Нижним Египтом привела к объединению и возвестила начало династического Египта фараонов.

Как и другие цивилизации, нильская цивилизация была порождена войной.

Сельскохозяйственный прибавочный продукт, на котором покоился династический Египет, позволяя содержать множество специализированных неземледельческих групп жрецов администраторов и различные классы квалифицированных и неквалифицированных рабочих Благодаря ремесленникам, работавшим с песчаником, ценными металлами, слоновой костью и другими материалами, Египет прославился не только памятниками, но и как центр ремесла. По мере того как истощались естественные запасы металла и древесины, египтяне начали эксплуатировать международные источники сырья и установили торговые связи со Средиземноморьем. В результате на протяжении многих столетий династический Египет господствовал! на Ниле, Красном море и в восточном Средиземноморье. Египтяне понимали, что Нил является источником их процветания, и считали его центром мира. Они так обращались к богу Хапи, покровителю Нила:

Отец богов, который питает и кормит

весь Египет.

Вокруг великой реки, игравшей столь важную роль в жизни египтян, концентрировались и их религиозные верования.

В летние месяцы Нил заливал долину и приносил с юга ил. Так каждый год река снова и снова удобряла и увлажняла почву. У египетских земледельцев было особенно много работы в зимние месяцы. Они пахали на быках, сеяли и закрывали семена с помощью деревянной мотыги, труд был утомителен и тяжел. Как только появлялись ростки, нужна была вода, которую приходилось вручную доставать из реки, уровень которой был довольно низок. Так продолжалось до весеннего урожая. Позднее был изобретен шадуф[18], с помощью которого можно было поднимать воду независимо от уровня реки. Шадуф и ныне остается важным фактором в жизни Египта Земледельцы выращивали скот и птицу, ухаживали за виноградниками, плодовыми садами и огородами, придерживаясь все того же ежегодного цикла. Главные события этого цикла отмечались таким же циклом обрядов. Ловля рыбы на леску с грузилом или крючком не только давала пропитание, но и была приятным занятием в часы досуга.

Обычно мы больше всего говорим о великолепии Древнего Египта и забываем, что источником его было мастерство профессиональных ремесленников, составлявших привилегированные, жившие в изоляции группы, — особенно это относится к группам ремесленников, строивших царские гробницы. Как правило, их искусство передавалось от отца к сыну — и ремесло становилось наследственным. Гордо возвышающиеся и в наши дни каменные памятники свидетельствуют о мастерстве, непревзойденном и поныне. Каменщики и плотники так хорошо знали математику, что даже на самые длинные расстояния их ошибки измерялись разве что долями дюйма. Другие специализировались на керамике, ткачестве, обработке металла или на бальзамировании. Вопреки утверждению некоторых специалистов, рабочие не всегда были рабами. Строители памятников получали положенную им пищу и одежду от администрации, и известны случаи, когда рабочие бастовали, если правительство задерживало доставку пищи и одежды.

Основная масса населения жила в деревнях, уплачивая правительству налог натурой. Главным занятием в течение года было сельское хозяйство, но во время ежегодных разливов Нила, когда на полях нельзя было работать, а передвижение по воде облегчалось, многие люди собирались на строительстве храмов и царских гробниц. Приходилось также рыть и ремонтировать навигационные и оросительные каналы, и для этих работ всегда держали наготове особые группы рабочих. Их кормили, им платили жалованье, а при приеме на работу точно оговаривались условия труда и оплаты. Рабство развивалось в эпоху Нового царства, но и тогда оно не было таким жестоким, как позднее в Америке.

Специализация и экономические излишки сделали Египет в глазах всего древнего мира олицетворением роскоши. Роскошь и богатство были характерны для быта высших классов, а в какой-то мере и средних классов и ремесленников. К концу Древнего царства система передачи поста номарха от отца к сыну породила потомственную аристократию, поместья которой напоминали миниатюрные королевские дворы. Крупные поместья были типичны для династического Египта. Поместье было самообеспеченным в экономическом отношении, и землевладелец нанимал местных крестьян, давал им семена и рабочий скот, а крестьяне отдавали ему в виде подати часть продукции. Он назначал старост для наблюдения за деревенской организацией. Крестьяне были в какой-то мере избавлены от злоупотреблений, так как аристократия остро нуждалась в рабочей силе. Изображения в гробницах дают представление о повседневной жизни этих поместий — о пении, танцах и музыке в часы досуга, об охоте и катании на лодках, о таких занятиях, как размол муки, выпечка хлеба, давление винограда, варение пива, прядение хлопка и ткачество.

Не только монарх и аристократы владели такими поместьями, храмы тоже превращались в богатые землевладельческие общины с надсмотрщиками, наблюдавшими за работами, и писцами, которые вели бухгалтерию. Многие поместья достигли такой степени экономической и административной независимости, что бывали случаи в истории Египта, когда жрецы и знать бросали вызов власти фараона.

В деревнях власть находилась в руках старейшего мужчины линиджа. Брак был моногамным (исключая королевскую семью), и, хотя имущество переходило в наследство от отца или матери либо же от обоих, административный пост по идее передавал сыну отец. Фараон был обожествлен, и он, и его жена (в меньшей мере остальные члены семьи) находились за рамками общественной иерархии, ставшей господствующим фактором в жизни государства. Двор, однако, состоял как из земельных, так и из чиновных аристократов. Жрецы, хотя и составляли особый класс, относились к аристократии. Ниже аристократии находились ремесленники, затем вся масса населения, простой народ. Однако продвижение вверх по социальной иерархической лестнице было не исключением, а правилом, и на протяжении долгой истории Египта многие простые люди занимали ключевые посты государства.

К женщинам в Египте относились с уважением, и они часто пользовались большим влиянием. Жена богача была хозяйкой его поместья и вместе с ним наблюдала за всеми работами. Некоторые профессии были доступны женщинам. Женщины благородного происхождения могли входить в особый орден жриц или в менее высокий орден храмовых певиц и музыкантш. Они были акушерками, профессиональными плакальщицами и танцовщицами на похоронах. Крестьянки работали вместе с мужчинами на полях, а квалифицированные работницы участвовали в производстве текстиля.

Такого типа государство могло функционировать успешно только при наличии сильного центрального правительства. В стране существовала монархия, которая контролировала всю государственную иерархию. Ирригация и обработка земли велись по раз и навсегда установленному порядку, который никто не смел оспаривать, и сельская экономика процветала. И, наоборот, как только ослабевала политическая власть, страдали и экономика. Система правления была настолько сложна, что король был обязан делегировать значительную часть своей власти: в этих условиях деспотизм был почти невозможен. В Древнем царстве особенно важен был пост визиря — главного руководителя светскими делами. Курьеры ездили по стране, доставляя его приказы местным администраторам, и привозили их отчеты. Казначеи, писцы, генералы, инженеры и другие лица, занимавшие такие же важные посты, — все действовали от имени царя. Способности человека ставились выше его классовой принадлежности. В последний период Древнего царства необычайно усилилось экономическое и политическое влияние аристократов и жрецов, что привело к развалу центральной администрации.

После объединения Верхнего и Нижнего Египта страна была разделена на политические округа — номы (греческий термин). Каждый ном соответствовал старой традиционной административной единице, им управлял губернатор, или номарх. Под началом номарха находился хорошо организованный бюрократический аппарат, следивший за рытьем каналов, сбором налогов и другими местными делами. Границы номов пересматривались так, чтобы они отвечали потребностям развивавшихся систем ирригации и мелиорации и сельского хозяйства, а также политическим требованиям момента. В Древнем царстве было 38, а позднее 44 нома.

В Древнем царстве не было большого постоянного войска. Когда возникала необходимость, губернаторы проводили мобилизацию местных жителей. Небольшие постоянные воинские отряды обычно использовались в мирных целях — на общественных работах и в торговле. Новое царство было эрой профессиональной военщины, которая вела имперские завоевания с солдатами — местными и иностранными — обращались хорошо, их вознаграждали военными трофеями и освобождали от уплаты налогов. Они превратились в привилегированный класс землевладельцев, который стал одним из оплотов Нового царства. К этому времени армия делилась на две части (в нее входили и многие африканцы с юга страны) — на пехоту и более привилегированную группу возничих; офицерам возничих присваивался чин королевских писцов. Пехота состояла в основном из египтян, избравших своей профессией военную службу, и пленных, превратившихся в наемников. К концу XVIII династии могущественная армия посадила на трон своих лидеров, и с этого времени цари, как потомки солдат, не доверяли больше ни аристократам, ни своим собственным войскам.

Роль жрецов представляют обычно неверно. Они были не духовными лидерами, а «божьими слугами». Они составляли штат храмов; в их обязанность входил уход за алтарем, где, как полагали, обитают божества, и ежедневное совершение храмовых обрядов. Обряд рассматривался как чрезвычайно важное практическое мероприятие, необходимое для сохранения всеобщего порядка, в отсутствие которого все могло вернуться к первобытному хаосу. Храм был непорочной обителью, в которую не могли входить простолюдины. Но жрецы отнюдь не были изолированы от общины в целом После очередной девятимесячной службы в храме жрец возвращался в деревню, где в течение трех месяцев жил как самый обычный человек. Он был обязан прежде всего держать свое тело в чистоте, без чего совершаемые им обряды не имели бы эффекта. На него распространялись многочисленные запреты — они зависели от того, жрецом какого бога он состоял. Во многих отношениях он был просто одним из специалистов, а храм — местом его работы Религия носила практический характер. Но в древних текстах немало говорится о том, какой высокой должна быть мораль божьих слуг.

Штат храма делился на несколько категорий. Администраторы ведали всей экономической организацией храмов, управляли поместьями, собирали подати, нанимали жрецов, приобретали алтари, вели переговоры с другими храмами и царской администрацией. Священнослужители делились на две группы: «божьих слуг», совершавших обряды, и «очистителей», которые занимались физической работой и чаще всего являлись просто служками. На краю этой иерархической лестницы находились писцы, которые переписывали храмовые тексты и читали их во время церемоний, обычно они были также специалистами в астрономии, астрологии и медицине. Храмы нанимали и музыкантов, но они не входили в штат жрецов. «Первосвященник» — главное лицо в жречестве — нередко играл важную роль в политической жизни. В конце Нового царства «первосвященник Амона» стал фараоном, основав династию царей-жрецов. Должность жреца чаще всего была наследственной, но человек мог стать жрецом, купив должность или получив ее по милости монарха. Фараоны пользовались последним методом, чтобы сдерживать опасно возраставшее влияние жрецов. В Новом царстве жрецы, прибегая к помощи оракулов, влияли на выбор преемника умершего фараона.

Тесно связанные со жречеством, писцы составляли важный класс, поскольку именно они были теми, кто реально управлял страной. Их с ранней юности готовили к службе в администрации, военные писцы контролировали войско. Многие правительственные ведомства и царский дворец располагали собственными школами, которые стали центрами обучения жрецов. Канцелярии писцов, приписанные к храмам, были известны под названием «Дома света». Писцы образовали еще один могущественный и привилегированный класс, не облагавшийся податями. Иероглифическая письменность, которой они пользовались, развилась из простого пиктографического письма и сочетала идеографические и слоговые элементы, облеченные в характерную форму иероглифа.

В древнеегипетской религии слились многие, иной раз противоречивые идеи, традиции, верования. Однако все они входили в основополагающую концепцию, по которой мир преисполнен сверхъестественного и божественного, а человек есть частица вселенной и должен в ней играть определенную роль. Сердцевиной религии служила сама земля, а роль местных божеств заключалась в том, чтобы обеспечивать плодородие земли и общее благополучие в жизни. Знакомые животные, такие, как бегемот, лев, гриф и ибис, символизировали эти божества; особенности их размеров, силы и внешнего вида были воплощением отдельных черт божественного могущества.

Главные боги Египта были связаны с животными или птицами, каковые в реальной жизни пользовались вниманием и почтением в качестве олицетворения божественного начала, доброго Или злого. В каждом городе местное божество воплощалось в животном, защищенном табу. Убиение такого животного могло вызвать вооруженное столкновение провинций — столь жизненно важной была для единства страны святость символа. Иногда это животное короновали в храме, как быка Аписа в Мемфисе. Их мумифицировали и хоронили на специальных кладбищах или в гробницах, а бесчисленные фигурки животных и птиц изготовляли для использования в качестве вотивных пожертвований богам. Ибис был Тотом — богом учения. Бык Апис — Птахом, а позднее — Осирисом, повелителем мертвых. Баран был фиванским Амоном, который в эпоху Среднего царства возвысился до положения верховного бога, а сокол — Гором, покровителем царя.

Несмотря на существование множества культов, религия не только удовлетворяла стремление человека понять смысл жизни и вселяла в него чувство уверенности, но и поддерживала социальный порядок и помогала хранить национальное единство так, как это делали местные культы на более низком уровне. Некоторые верования носили универсальный характер. Так, начиная с V династии сохранению социального порядка способствовала прежде всего вера в то, что фараон — это бог-солнце, источник света и жизни всей страны. Это верование, конечно, укрепляло власть центрального правительства фараона, а тем самым стабильность и процветание Египта.

В развитии концепции царской власти в Египте были три главные фазы. На заре истории египетские цари были вождями, которым покровительствовавшие им божества даровали могущество, обеспечивавшее успех в земледелии и войнах. В Древнем царстве был полностью обожествлен статус царя, а сам он считался живым воплощением бога солнца Ра. Позднее фараоны Среднего и Нового царств, хотя и сохранили божественные атрибуты, но вели себя в повседневной жизни и при исполнении своих обязанностей как светские монархи и скорее напоминали древних воинственных вождей, а не обожествленных фараонов Древнего царства.

В периоды наибольшего могущества фараонов монарх выполнял и религиозную и светскую роль. Он был наследником богов, им приносил он свои сыновьи жертвы, но в то же время являлся и воплощением богов. Он был главным жрецом всех храмов и главой всех административных органов (верховный судья, главнокомандующий и т. д.). Жрецы, генералы и другие чиновники были лишь представителями царя. Поэтому вся страна заботилась о здоровье фараона, отождествляя его со здоровьем вселенной. Поскольку после тридцати лет царствования фараон все же старился, в стране устраивали праздник хеб-сед, чтобы он мог восстановить силы и обеспечить себе возвращение после смерти его дряхлой оболочки. Хотя смерть монарха и грозила хаосом вселенной, его возвращение в новой, более крепкой оболочке гарантировало возрождение жизни и восстановление равновесия в природе.

Обожествление фараона требовало, чтобы и он сам был совершенным во всех отношениях: непобедимым в битвах, всезнающим, справедливым администратором с безукоризненным здоровьем. Всякая слабость рассматривалась как признак непригодности его тела к божественной роли, и он мог быть устранен. Божественный статус не предохранял его даже от колдовства. Так, в рукописях упоминается случай, когда Сети II попросил магов уберечь его от проклятия. Как и обожествленные правители других африканских народов, фараон обладал неограниченной властью благодаря вере в его божественное начало, но эта вера требовала, чтобы и он был самый совершенный из всех людей.

Египтяне верили, что боги определяют ценность человека и вознаграждают его по заслугам. Этим верованием была пронизана вся их религия, оно лежало в основе моральных принципов, а позднее оказало влияние на такие религии, как иудаизм и христианство. Согласно культу Осириса душа бродила по подземному царству до страшного суда, а после оправдания умерший получал участок земли в поместье Осириса и возобновлял свою земную деятельность — пахал, сеял, собирал урожай и охотился. Чтобы умерший мог невредимым бродить по загробному миру и получить оправдание на страшном суде, при погребении с ним клали тексты с заклинаниями и молитвами, которые известны нам под названием «Книги мертвых».

Сложные погребальные верования и обряды, столь характерные для Древнего Египта, первоначально предназначались для монарха, и теологическим оправданием их служила его божественная сущность. Эти идеи должны были убедить крестьян, что без сохранения власти фараона все рухнет, но с течением времени те же верования и обряды, в несколько измененной форме, переняли и сами крестьяне. Поскольку все стали пользоваться магическими и обрядными предметами, которые помогали преодолеть тяжесть пребывания в загробном мире, это привело к расширению первоначальной идеи и к подрыву высоких моральных принципов древности.

Только богатых и знатных хоронили с той пышностью, с которой ассоциируется в нашем представлении Древний Египет. Дорого стоили не только сами похороны: после них нужно было расходовать средства на уход за гробницей и охрану ее от грабителей. Бальзамирование гарантировало, что тело сохранится и для загробной жизни, так как без тела душа не могла бы найти покоя и умерший не смог бы продолжать в потустороннем мире свою обычную земную жизнь. Смерть считалась воротами в загробный мир. Благодаря нерушимому годовому циклу жизни и порожденному географической изоляцией чувству уверенности египтяне оптимистически взирали на мир, и в гробницах фараонов мы видим удивительно правдивые изображения этого древнего идеала.

Бальзамирование сопровождалось определенными обрядами и длилось 70 дней, составляя самую важную часть похоронных церемоний. Когда тело было готово для погребения, плакальщицы начинали оплакивать умершего. Похоронные носилки устанавливали на санях, запряженных быками, или на лодке (если тело везли по реке), и кортеж направлялся к гробнице, В эпоху Фив умерших членов семей фараона и аристократов полагалось перевозить с восточного берега реки, с Земли живых, на западный берег, на Землю мертвых, и там хоронить в пустынных горных долинах. По прибытии процессии к гробнице тело умершего устанавливали вертикально и начинался обряд «открывание рта», с тем чтобы возвратилась душа, бежавшая при смерти. После плача родственников мумию вносили в гробницу и клали в саркофаг.

Внутренние стены гробницы расписывали пышными изображениями сцен повседневной жизни, чтобы умерший при пробуждении почувствовал себя дома. Все камеры гробницы были заставлены предметами, которые умерший знал при жизни, здесь же клали богатые украшения и пищу, необходимые ему в пути. Устанавливали множество скульптурных изображений и фигурок ушебти — «ответчиков». Их «оживляли» с помощью магических заклинаний, с тем чтобы они на том свете и «отвечали» за покойного, т. е. работали вместо него.

С упадком морали и укреплением веры в защитную магию гробницы фараонов и знати, превратившиеся в сокровищницы, стали добычей грабителей. В более поздние времена предпринимались самые различные шаги для охраны гробниц, так как осквернение гробницы означало бесповоротную смерть ее обитателя. Рыли западни, замуровывали входы, делали ложные переходы, но это почти не помогало. Но и уцелевшие стенные росписи сами по себе — бесценное сокровище, один из изумительнейших документов человеческой истории.

Многие элементы культуры Древнего Египта можно обнаружить и сейчас в других частях Африки. Мы улавливаем их в предметах повседневного быта — одежде, орнаментах, игрушках, мебели, кухонной утвари, а также в характере общественной организации, особенно в форме обожествления власти монарха[19].

Современная египетская деревня

Сходство нынешней деревенской организации Египта с древней системой объясняется тем, что до создания крупных плотин и современных ирригационных систем крестьянство по-прежнему зависело от ежегодного разлива Нила. Уровень техники не очень вырос, и применяемые сейчас сельскохозяйственные орудия во многом напоминают те, что изображены в гробницах династического Египта. Шадуф, как и прежде, остается главным механизмом для подъема воды из реки, и хотя появилась новая ирригационная техника, она тоже требует кооперации труда жителей деревни, что и ведет к определенному сходству между политической и экономической жизнью современного и Древнего Египта.

Главное различие заключено в острейшем недостатке пригодной для обработки земли относительно нынешнего населения страны, сконцентрированного в немногих крупных городских индустриальных центрах. Но если не считать этого фактора, население все еще разбросано по многочисленным деревням, вытянувшимся вдоль Нила, и каждая деревня остается единым целым только из-за необходимости совместного труда крестьян. Так, например, шадуф — это почти единственный важный механизм, находящийся в индивидуальном владении, но и то, когда вода в реке находится на самом низком уровне, требуется несколько шадуфов, установленных на разных уровнях, чтобы поднять воду на поля Тамбур, «архимедов винт», — более позднее, но тоже древнее изобретение — редко находится в частном владении, его чаще покупают совместно две-три деревни, пользуясь им коллективно или сдавая в аренду другим деревням. Однако в отличие от шадуфа его можно применять только на работах меньшего масштаба.

Другим хорошо известным изобретением является сакья, «персидское колесо», которое имеет несколько разновидностей. Им владеют коллективно, и обычно в деревне есть только одно такое колесо, так как им можно производить большие работы руками всего нескольких человек. Буйволы или быки непрерывно крутят горизонтально лежащее колесо, приводящее в движение с помощью передачи вертикальное колесо, которое черпает воду горшками или черпаками, прикрепленными к внешнему ободу колеса, и опрокидывает их в канал, находящийся на более высоком уровне, откуда вода распределяется по полям постоянно поднимать воду из глубокого колодца можно также при минимальной затрате труда, установив опрокидывающее приспособление на кожаных ведрах, которые поднимают и опускают быки или буйволы. Когда ведро поднимается над колодцем, вода под действием опрокидывающей веревки автоматически выливается в канал, и приученные животные, почувствовав изменение в весе ведра, идут обратно, пока ведро снова не наполнится и не поднимется на поверхность. Даже при наличии механической подачи воды при помощи установленного правительством насосного сооружения основы организации почти не меняются. Орошение должно проводиться регулярно, так как вода в каналах стоит высоко только в определенное время [20].

Главная товарная культура — хлопок; главная продовольственная культура — кукуруза, а пшеница и клевер занимают второе место. В некоторых деревнях главная культура — рис, который требует особой ирригационной техники. Овощеводство — специализированное занятие. Крестьяне даже не пытаются выращивать овощи для собственного потребления. Специализация так же характерна для египетской деревни, как и в древности. Если не считать товарных и продовольственных культур, которые выращивают повсюду, почти все остальное хозяйство специализировано. В большинстве деревень есть свои плотники, каменщики и ремесленники, изготовляющие корзины, в более крупных деревнях есть кустари, работающие по металлу, и ювелиры, а в наиболее крупных деревнях бывает горшечник. Некоторые деревни живут целиком за счет гончарного ремесла, снабжая своими изделиями отдаленные районы вниз и вверх по Нилу.

Имеются специалисты во всех областях человеческой деятельности. Если крестьянину нужно сшить что-нибудь даже очень простое, он обращается к портнихе. Некоторые деревни специализируются на определенном ремесле, и обмен товарами на рынке между деревнями ведет к расширению политических горизонтов крестьянина, которые, как правило, очень узки. Торгуют на рынках женщины, благодаря чему они играют важную роль в экономической жизни деревни.

В дореволюционном Египте каждая деревня находилась под автократическим контролем старосты — омда, формально представлявшего деревню перед центральным правительством. Существовал также примирительный совет из уважаемых людей деревни. В отсутствие старосты деревней управлял этот совет. Остальное время он давал рекомендации старосте и содействовал справедливому урегулированию внутренних споров. Лидерами совета являлись богатые преуспевающие и уважаемые люди, которые должны были заботиться о благосостоянии общины. В идеале члены совета и омда были обязаны делать все, чтобы не допустить дела до конфликта, пытаясь убедить спорящих прийти к примирению и не прибегать к помощи совета.

Должность омды упразднили после свержения монархии, но до революции омда пользовался такой же властью, как и его предшественник в Древнем Египте. Он имел право гнать крестьян на строительство дорог и другие работы местного значения, и по закону каждый был обязан часть своего времени посвятить общественному труду. Если омда шел пешком, то люди, едущие верхом на осле, должны были спешиться, чтобы не оказываться выше омды. Когда омда входил в комнату, все должны были встать и стоять, пока он не разрешит сесть. Никому не позволялось отходить от омды, повернувшись к нему спиной, полагалось пятиться, оставаясь все время лицом к старшему по положению.

До революции жаловаться полиции на действия омды было бесполезно, так как подлинная власть находилась в его руках, хотя полиция и представляла центральное правительство. Но, как и в Древнем Египте, его власть была ограничена многочисленными запретами и правилами, которые предотвращали злоупотребления.

На рынках колдуны предлагали амулеты и зелья, которые нейтрализовали действия омды или помогали — в обход омды и совета — добиться благоприятного решения спора до официального разбирательства. Таким образом, магическая защита часто считалась намного эффективнее политической, и у колдуна были все возможности подорвать власть омды.

Власть деревенских лидеров по-прежнему была ограничена религиозной иерархией. Ислам установил моральный кодекс поведения, и лидеры были обязаны показывать пример его соблюдения. Глубоко религиозный человек, особенно совершивший паломничество в Мекку, часто пользовался таким же почетом, как и омда. Мечеть символизирует то центральное место, которое занимает религия в жизни деревни. Даже самый простой крестьянин посвящает много времени религии. Крестьяне соблюдают строгую дисциплину, предписанную священным писанием, регулярно посещают мечеть и внемлют призывам к молитве, раздающимся через правильные промежутки. Так же ведут се0я и дети: постятся, когда постйтсй взрослые, празднуют, когда празднуют взрослые, а по вечерам читают вслух Коран.

Древние времена напоминают и другие черты религиозной жизни Египта, а именно: поклонение предкам, почитание гробниц, построенных на месте захоронения святых людей. Такая гробница есть почти в любой деревне. Время от времени проводятся праздники в честь местного святого, чтобы напоминать крестьянам о его добродетелях и могуществе. А наиболее ревностные мусульмане посещают гробницу в одиночку, вымаливая помощь и благословение святого.

Но последнее слово остается за Рекой, и, только контролируя Реку, центральное правительство может держать под контролем и деревни с их духом самостоятельности. В древние времена этого контроля добивались при помощи ритуальных церемоний. Сегодня преследуется та же цель, но при помощи техники, хотя в глазах народа эти два метода совсем не равноценны.

Глава 4. Лес

Мое сердце так счастливо,

Мое сердце поет, как птица,

Под зелеными деревьями леса,

Лес — наш дом и наша мать.

Песня пигмеев

Звучит иронией, но многие африканцы теперь стыдятся своих собратьев, придерживающихся старого образа жизни, особенно тех, кто не одевается по-западному (или не одевается вообще) и не принимает участия в современной экономической и политической жизни. Они судят теперь о своих соотечественниках не по африканским стандартам и чисто по-западному представляют себе прогресс. Чтобы понять народ или его культуру, мы должны на время отказаться от этих западных стандартов.

Зарождение лесного земледелия

В густых экваториальных лесах, простирающихся вдоль западного побережья и тянущихся по экватору почти через половину континента, все еще сохраняются старые традиции. Народы, живущие за пределами леса, относятся к его обитателям с презрением и в то же время с почтением как к отсталым, примитивным, но и опасным людям. Примерно то же происходит и в самом лесу. Самые недавние его обитатели — это земледельцы, несколько веков назад ушедшие в лес из саванн, и они с презрением, маскирующим страх, относятся к тем народам, которые они здесь застали, в частности к охотникам-пигмеям. В лесах Итури, на северо-востоке Заира, крестьяне отдают первые плоды своих плантаций именно тем людям, которых они якобы презирают и которым приписывают сверхъестественные силы. Так происходит во всем мире.

Людей, живущих в лесах, в изоляции или как отшельники, часто подозревают в союзе со сверхъестественными силами. В некотором смысле так оно и есть: они по необходимости живут в непосредственной близости к природе, в союзе с ней, а не в противоборстве и обходятся тем, что им может предложить природа. В этом источник их силы, из-за этого к ним относятся с почтением, напоминающим зависть. Природа дает им все необходимое — пищу, убежище и тепло, то есть удовлетворяет самые насущные потребности человека.

Вместо того чтобы тратить лишнее время и энергию для накопления излишков, что вполне осуществимо в лесу, охотники-пигмеи из Итури обходятся лишь самым необходимым и посвящают остальное время искусству жить. Это не означает, что они охотятся несколько часов, а остальное время поют и пляшут. Чтобы жить хорошо, жить в мире с соседом, со своей семьей, необходимо тратить столько же времени и усилий, сколько и на добывание пищи, строительство жилища и изготовление наиболее нужных материальных предметов. Жить хорошо означает не только жить в мире с соседями, но и знать и понимать их, иметь одинаковые с ними основные взгляды на жизнь. Если не остается времени на общение, если оно все уходит на накопление все больших и больших излишков, то человек лишается взаимопонимания с соседом, а общество превращается в конгломерат индивидуумов, и каждый из них думает только о своей пользе.

Сводя экономические потребности до минимума, охотники-собиратели могу г посвящать большую часть дня социализации. Она может принять форму посещения соседних групп, разговоров у семейного очага, игры с детьми, обсуждения проблем, стоящих перед ними как индивидуумами или группой в целом, рассказывания легенд, содержащих тот моральный кодекс, который должна знать молодежь и который не следует забывать и взрослым. Остается время и для дискуссий, в которых все могут участвовать. В процессе таких дискуссий не только обсуждаются планы повседневных работ, но и предотвращаются или мирно улаживаются серьезные конфликты, и люди избегают раздоров.

Это не значит, что жизнь — сплошная идиллия, ибо настоящая дискуссия бывает утомительнее любого физического труда. Но возникающее здесь чувство общности и единства может показаться действительно идиллическим тем людям, у которых в жизни нет цельности, которых обуревают многочисленнее проблемы и тяготит неуверенность в будущем. У охотников чувство уверенности рождается оттого, что они живут заодно с природой, а не пытаются подчинить и контролировать ее и понимают, что при затрате минимальных усилий они могут удовлетворить все основные жизненные потребности. Ощущение уверенности объясняется еще и тем, что у них есть возможность и время дли социализации, которая позволяв обсуждать и мирно решать все проблемы и споры.

Африканцы рано усвоили этот урок, так как население росло, а жизнь усложнялась и человеку приходилось вступать в прошвоборство с природой, занимаясь земледелием и одомашниванием животных. Несмотря на это, они сохраняли близость к окружающей среде и определенное равновесие, создавая социальную систему, подлинно общественную, так как у них было время для общения.

В традиционном обществе нет юридических кодексов или карательной системы, которые позволяли бы одним махом осудить и наказать человека за тот или иной поступок. Каждый поступок должен рассматриваться в контексте и с участием всех, кого он касается. Решающим фактором является не закон, а стремление добиться справедливости, что требует участия всей общины в разборе дела. Дело не сваливают на плечи экспертов или двенадцати присяжных, которые, вероятно, даже не знают истца и обвиняемого и лично не имеют никакого отношения к этому делу.

Может показаться, что мы ушли слишком далеко от рассказа о жизни в лесу, но это не так. Речь идет о самой сути всей жизни таких людей леса, как охотники-пигмеи из Итури, а это и есть суть жизни всех африканцев, как бы ни менялись ее внешние проявления. Те, кто мигрировал в лес из других районов, пришли сюда как земледельцы, со своей техникой и общественной организацией, и поняли, что лес — это суровая и враждебная среда. Чтобы выжить, им пришлось вступить в противоборство с природой, рубить деревья, сжигать их, но и после этого приходилось работать долгие и жаркие дни, чтобы приостановить наступление леса Не удивительно, что они со страхом и уважением взирают на охотников-мбути, прекрасно живущих в прохладной тени леса, который к ним благоволит, а земледельцев не любит.

Поэтому земледельцы и заключают ритуальный союз с охотниками, как бы достигая тем самым согласия с природой и используя охотников на роли посредников. Они ведут борьбу с лесом, с природой, валят деревья и расчищают место для плантаций, однако они признают превосходство леса и подчиняются ему. Они не поклоняются ему, но все же лес с его фауной и флорой составляет суть их идеологической системы и мировоззрения. Повсюду в лесных районах и земледельцы стали верить в ведовство и колдовство, хотя для самих охотников такие верования не характерны.

Таким образом, в одной и той же окружающей среде экономическая деятельность человека может быть совершенно различной. Если человек полностью подчинится среде, как пигмеи, ему не нужна сложная техника. Более того, сложная техника нарушит идеальное равновесие в природе, и охотникам наверняка придется убивать слишком много зверей и собирать излишнее количество продуктов. Сейчас охотники составляют неотъемлемую часть общей экологической картины, а охота — часть того механизма, при помощи которого природа сохраняет равновесие. Так, благодаря мбути, например, сдерживается рост слоновьего стада, способного принести немало разрушений. Численность самих мбути ограничена системой контроля над деторождением, порожденной их образом жизни и пониманием тех требований, которые предъявляет им природа. Детская смертность и болезни — они очень редки среди мбути — являются, как и у других народов Африки, средством регулирования численности населения, дающим людям больше шансов на здоровую и продуктивную жизнь.

Пассивная адаптация охотников-мбути к природе говорит о том, что в этом случае окружающая среда является детерминирующим фактором, тогда как при более высоком уровне техники — просто влиятельным фактором. При существующем у охотников уровне развития техники они вынуждены жить небольшими группами и вести кочевой образ жизни, не оседая на одном месте дольше, чем на месяц. Это, конечно, во многом определяло и общественную систему, которую можно сравнить, пожалуй, с системой охотников-бушменов, тоже пассивно адаптировавшихся к природе, хотя и в совершенно иной окружающей среде.

Топография также во многом определяет существующие в лесах политические системы. Там, где коммуникации затруднены, имеются мелкие общественные организации, а политическое укрупнение достигается не централизацией, а федерацией. Крупные королевства и империи возникали только на Гвинейском побережье в лесах Западной Африки и на южных окраинах зоны леса. Однако даже самые крупные государства неизменно признавали (хотя бы в форме отдельных ритуальных актов) могущество леса, населяющих его духов и с любопытством и уважением относились к продолжавшим жить в чаще малорослым, стеснительным и добрым его обитателям.

Человек живет в лесных районах Центральной и Западной Африки по крайней мере 50 тысяч лет, но до сих пор археологи мало интересовались его историей. Человек каменного века занимался охотой и собирательством, и, как видно по пигмеям, этим можно заниматься в лесу так же успешно, как и в саванне.

В среднем каменном веке в лесных районах появлялись каменные орудия, выполнявшие те же функции, что и современные орудия для обработки дерева, — тесло, долото, зубило, рубанок, скребки, а также топоры, лезвия ножей и метательные острия. Они известны как культура лупсмбе. В позднем каменном веке в Конго люди, принадлежавшие к культуре, определяемой как «неолитическая фация», вероятно, еще за 4000 лет до н. э. пользовались каменными мотыгами для обработки земли под местные африканские растения, и найденные такого рода каменные мотыги в Гане, возможно, относятся к крайне западному ответвлению мотыжной вегекультуры, возникшей в это время в Конго. В Западной Африке земледелие зародилось тоже примерно за 4000 лет до н. э. в саваннах к северу от леса, и лишь в первых веках до нашей эры оно проникло в лес.

Вопрос о зарождении земледелия не прост, и неверно представлять себе дело так, будто оно появилось в одном пункте, а затем начало распространяться на другие районы. Оно возникало независимо в нескольких, даже во многих районах, при различном техническом уровне, в разных формах и на основе разных культур, но обмен опытом шел во всех направлениях. Однако только в первые века нашей эры, когда были завезены азиатские продовольственные культуры, отвечавшие условиям лесной среды, в лесу начался демографический взрыв, вызвавший миграцию бантуязычных народов к южной половине континента. Они владели искусством изготовления железных копий, ножей и мотыг, что помогло им получить техническое превосходство над пользовавшимися каменными орудиями племенами, которые, однако, продолжали еще долгие века жить в этом районе сравнительно спокойно.

Нелегко проследить преемственность между древними обитателями леса и теми, кто живет в нем сейчас. Нет никаких наглядных свидетельств связи между пигмеями и древними лесными охотничьими культурами, хотя пигмеи, вероятно, всегда жили в лесу и такая связь должна существовать. Даже изучая жизнь людей железного века, мы не можем с уверенностью установить такие связи, несмотря на то что иной раз и заметна удивительная преемственность в материальной культуре или форме искусства. Примером может служить находка кучи погребальных предметов вместе с черепом в пещере близ реки Бушимае, в районе Бакванги в провинции Восточное Касаи (Заир). Один из найденных горшков, сделанный в виде женщины, держащей в руках чашу, до мельчайших деталей похож на резьбу по дереву народа луба в Катанге[21], хотя современным луба неизвестен этот тип керамики. Возможно, это захоронение одного из древних земледельцев луба, живших здесь до основания первой империи луба[22] в начале XVI в.

Интересна история сельскохозяйственных культур, выращиваемых в лесистых районах Центральной и Западной Африки. Культура корнеплодов, вероятно, выросла естественно из собирательства охотников каменного века, поэтому трудно определить дату ее появления. Обнаружение археологами палок-копалок с грузилом или мотыг не обязательно свидетельствует о том, что употреблявшие их люди жили за счет земледелия. Может быть, они пользовались ими для собирания диких растений. Вероятно, охотники тоже в какой-то мере занимались вегекультурой, ибо для того чтобы выжить, им приходилось делать запасы. Даже сейчас, пользуясь всего лишь палкой-копалкой, охотники сажают или пересаживают растения, чтобы обеспечить себе пропитание. Вегекультура в более широких масштабах, возможно, зародилась в Конго еще за 4000 лет до н. э.

Культура зерновых — дело более сложное, и ее зарождение вызывает много споров. Раннее появление азиатских продовольственных культур привело к экспансии народов банту в Центральной Африке. А появление американских культур, завезенных португальцами в самом конце XV в., произвело коренной перелом в образе жизни лесных африканцев, которые ныне полностью зависят от культур, не существовавших ранее в Африке.

Следующая таблица показывает всю сложность этого вопроса.

Основные продукты лесной зоны

Местные африканские растения

гвинейский ямс (Dioscorea cayenensis, D. rotundata)

рис (Oryza blaberrima)

фонио (Digitaria exilis)

масличная пальма (Elaeis gunieensis)

пальма кола (Cola acuminata, C. nitida)

пальма рафия (Raffia ruffia)

Завезенные из Азии Между 200-ми годами до н. э. и 1500-ми годами н. э.

водяной ямс (Dioscorea alata)

банан (Musa sapientum)

кокосовый ямс (Colocasia esculenta)

Вероятно, завезенные не ранее XV в.

китайский ямс (Dioscorea esculenta)

рис (Oryza saliva)

Завезенные из Америки

маис (Zea mays)

маниок (Manihot manihot)

Люди леса: охотники-мбути

Пигмеи-мбути из лесов Итури — самые типичные представители всех пигмеев экваториального леса. Небольшой рост, не выше 4 и 1/2 футов, и светлый цвет кожи помогают им легко и незаметно передвигаться в лесной тени. Их экономика требует минимальной техники, стоящей примерно на уровне каменного века, хотя они уже не пользуются каменными орудиями. Они не одомашнивают животных, не культивируют растения и, вместо того чтобы подчинять себе лес, живут с ним в тесной связи. Собранные грибы, корни, плоды, ягоды и орехи составляют основу их рациона, но форму их общественной организации определяет охота. Размеры каждой группы зависят от наличия в данном месте дичи и съедобных растений, и, чтобы предотвратить чрезмерное истребление этих продуктов в данном районе, группы должны переходить от лагеря к лагерю, не задерживаясь на одном месте дольше месяца.

У тех мбути, что охотятся главным образом с луками и стрелами, группа может состоять всего из трех семей, хотя во время сезона сбора меда охотники объединяются в большие группы, требующиеся при облавах — бегбе. Но на западе у охотников, пользующихся сетями, группа должна состоять по крайней мере из семи семей, а предпочтительно в два раза больше. В тех случаях, когда группа объединяет уже 30 семей, она разделяется. В лесах Итури достаточно места для 35 тысяч мбути, и каждая группа занимает свою территорию, оставляя в центре лесов большой ничейный участок земли.

Жизнь пигмеев-мбути из лесов Итури дает типичный пример физической и социальной адаптации к окружающей среде Благодаря маленькому росту (максимум 4 фута 6 дюймов) и светлой коже они бесшумно и легко передвигаются по лесу. Сначала вся семья направляется на охоту, но затем она делится на возрастные группы Мужчины устанавливают сети и караулят дичь с дротиками в руках Молодые люди держатся позади, чтобы убить стрелами дичь, которая может ускользнуть из сетей, или поймать ее голыми руками.

Семья является основной общественной единицей, но группа в целом считает себя чем-то вроде единой семьи. Группа не обязательно состоит из родственных семей, да и состав ее меняется с каждым ежемесячным кочевьем. Однако всех членов группы объединяют теплые чувства родственной солидарности Когда начинается охота с сетями, семьи иногда отправляются на охоту совместно, но затем распадаются на возрастные группы. Здесь нет такого строгого деления на возрастные группы, как у скотоводов саванны, но возраст тем не менее является важным структурным принципом. Мужчины устанавливают сети и стоят на страже с копьями в руках. Молодые люди держатся позади, чтобы добить зверя стрелами, если он вырвется из сети, или попытаться поймать его руками. Женщины и дети образуют полукруг, стоя лицом к охотникам, и загоняют дичь в сети Когда дичь поймана, женщины кладут ее в корзины, которые они носят зя спиной, удерживая ремнями, наброшенными на лоб. После того как силки поставят два-три раза, у группы уже достаточно пищи на день, и она возвращается в лагерь. По дороге мужчины, женщины и дети собирают все, что идет в пищу, и к полудню вся семья сидит у костра, разведенного у маленькой хижины из листьев, и варит пишу.

Молодые и старики иногда ходят в лес в одиночку — пострелять птиц или обезьян отравленными стрелами; или же старики остаются после ухода охотников в лагере, присматривая за малыми детьми. Но даже у маленьких детей есть свои обязанности, независимо от того, идут они на охоту или нет. Перед уходом в лес они должны развести особый костер у подножия дерева, чтобы дым привлек внимание бога леса и он обеспечил успешную охоту. Некоторые утверждают, что этим актом охотники искупают свою вину за то, что лишают лес дичи и растительности, так как у пигмеев двойственное отношение к охоте. Она несет им радость, удовольствие, и они любят есть мясо, но все же они считают, что нехорошо лишать жизни живые существа, ибо бог создал не только людей леса, но и животных леса. Детям в самом раннем возрасте внушают идею зависимости от леса, веры в него, заставляют их почувствовать себя частью леса, а поэтому им и поручают обязанность разжигать искупительный костер, без которого не будет успешной охоты.

Высокая мобильность пигмеев ведет и к непостоянному характеру общественной организации. Поскольку все время меняется состав и размер групп, в них не может быть вождей или индивидуальных лидеров, так как они, как и другие люди, могут уйти и оставить группу без лидера. А поскольку у мбути нет линиджной системы, было бы трудно делить лидерство, когда раз в год группа раскалывается на более мелкие единицы. Здесь в системе правления тоже играет важную роль возраст, причем у всех, кроме детей, есть свои обязанности. Но даже и дети играют определенную роль: дурное поведение (лень, сварливость, эгоизм) исправляют не с помощью системы наказаний — ее у пигмеев не существует, — а просто высмеивая провинившегося. Это дети умеют делать прекрасно. Для них это игра, но через нее они постигают моральные ценности жизни взрослых и быстро исправляют поведение провинившегося, поднимая его на смех. Молодые люди чаще влияют на жизнь взрослых, в частности, они могут выражать свое недовольство группой или одобрение группы в целом, а не индивидуумов во время религиозного праздника молимо. За взрослыми охотниками остается решающее слово в экономических вопросах, но и только. Старейшины выступают в роли арбитров и принимают решения по наиболее важным проблемам группы, а старики пользуются всеобщим уважением.

Близость, существующая между пигмеями-мбути и их лесным миром, проявляется в том, что они очеловечивают лес, называют его отцом и матерью, поскольку он дает им все, что нужно, даже жизнь. Они не пытаются контролировать окружающий мир, а приспосабливаются к нему, и в этом коренное различие между их отношением к лесу и отношением к лесу других его обитателей, — рыбаков и земледельцев. Техника у мбути очень простая, и другие племена, владеющие определенным материальным богатством, считают охотников бедняками. Но такое материальное богатство только мешало бы кочевникам-мбути, а имеющаяся у них техника в достаточной мере удовлетворяет их потребности. Они не обременяют себя никакими излишками. Они делают одежду из коры, разбитой куском слоновьего бивня, из шкур и лиан изготовляют сумки, в которых носят детей за спиной, колчаны для стрел, мешки, украшения и веревки для плетения охотничьих сетей. Мбути за несколько минут строят жилища из молодых побегов и листьев, разрезая их металлическими мачете и ножами, которые они получают от живущих поблизости крестьян. Говорят, что, если бы у них не было металла, они пользовались бы каменными орудиями, но это сомнительно — пигмеи постепенно вступают в железный век.

Об обильных дарах леса можно судить хотя бы по дереву касуку — смола с его верхушки нужна для приготовления пищи, а смола, взятая у корней дерева, идет на освещение жилищ. Этой смолой мбути также замазывают швы коробов из коры, в которые они собирают мед. Ребенок с ранних лет учится использовать окружающий его мир так, чтобы не губить его, а только брать все, что нужно в данный момент. Его образование сводится к подражанию взрослым. Его игрушки — это копии предметов, которые употребляют взрослые: мальчик учится стрелять из лука в медленно движущихся животных, а девочка идет в лес и набирает в свою крошечную корзинку грибы и орехи. Тем самым дети оказывают экономическую помощь, добывая некоторое количество пищи, хотя для них это просто игра.

Благодаря чувству взаимозависимости и общности, воспитываемому с рождения, пигмеи единым коллективом противостоят соседним племенам лесных земледельцев, совсем иначе относящихся к лесу и считающих его опасным местом, которое надо расчистить, чтобы выжить. Пигмеи торгуют с этими земледельцами, но не из экономических соображений, а просто для того, чтобы земледельцы не лезли в их лес в поисках мяса и других лесных продуктов, в которых всегда нуждаются крестьяне. Жители деревень боятся и людей леса, и самого леса, ограждая себя от них ритуалами и магией.

Единственное магическое средство охотников носит «симпатический» характер — это талисман, изготовленный из лесных лиан, украшенных крошечными кусочками дерева, или же мастика из золы лесных пожаров, смешанная с жиром какого-либо животного и заложенная в рог антилопы; ею потом мажут тело, чтобы обеспечить успешную охоту. Идея такого талисмана проста: если мбути еще ближе физически соприкоснется с лесом, то его потребности будут обязательно удовлетворены. Эти акты носят скорее религиозный, а не «магический» характер, что видно на примере матери, которая пеленает новорожденного ребенка в особое одеяние, сделанное из куска коры (хотя теперь мать могла бы достать и мягкую ткань), и украшает младенца амулетами из лиан, листьев и кусков дерева, а затем купает его в лесной воде, которая скапливается в некоторых толстых лианах. С помощью этого физического контакта мать как бы посвящает ребенка лесу и просит у него покровительства. Когда приходит беда, то, как говорят мбути, им достаточно пропеть священные песни церемонии молимо, «разбудить ими лес» и привлечь его внимание к своим детям — тогда все будет в порядке. Это богатая, но простая вера, представляющая разительный контраст с верой и практикой соседних племен.

Лесные земледельцы

Из всех лесных земледельцев бира наименее удачно адаптировались к окружающей среде. Бира живут в постоянном страхе перед лесом, этим враждебным миром, сводящим на нет все их попытки выжить. Они рубят деревья, расчищая землю под поля, но лес тут же начинает опять расти. Урожай первого года всегда беден, потому что поле еще плохо расчищено и почва недостаточно обработана. Самый лучший урожай второго года. Если крестьяне снимут третий урожай, то он будет и последним на этом поле, так как почва истощится, а земля станет сухой и голой. А недели через три пышная лесная растительность уже покроет поле и будет расти на той земле, которая отказалась кормить крестьян. Поле могут погубить проливные дожди, град и ураганные ветры, да и стадо бабуинов или одинокий слон могут за один час принести такой же ущерб. Крестьяне работают упорно; они сажают разные культуры, включая бананы, маниок, бобы, арахис и суходольный рис, но никогда не собирают больше того, что посажено. В своей тяжелой жизни они винят лес — в их представлении это обитель пигмеев и злых лесных духов, а те и другие опасны и их надо умиротворять.

Эти крестьяне бежали из саванн в результате перенаселения и обосновались в лесу примерно 200–400 лет назад. Последствия перехода в чужую окружающую среду очевидны — крестьяне не смогли приспособиться к лесу. Они разбились на мелкие самостоятельные группы, и каждая установила связь с группой мбути, служившими им проводниками по лесу. После длительных столкновений между собой крестьяне расселились в крошечных автономных деревнях и по-прежнему относятся с подозрением друг к другу. Чтобы оградить себя от соседей, духов леса и мбути, они прибегают к ритуальным средствам (включая ведовство и колдовство) и до сих пор продолжают борьбу с окружающим их миром, не веря, что лес может быть и добрым и дружелюбным. Для пигмеев лес — это не подлежащее обсуждению явление, признаваемое и принимаемое таким, какое оно есть. Но бира, стремящиеся завладеть землей, чуждаются леса, и в результате этого вся их организация определяется страхом перед лесом, конфликтом с ним и борьбой между упрямыми бира и могучим лесом.

Примером другой формы адаптации могут служить леле, живущие далеко к юго-западу отсюда, на окраине леса. Их деревни расположены в саванне, но на краю леса, и леле испытывают серьезные трудности, стараясь приспособиться к двум различным мирам. Как и бира, они боятся леса и уважают его, и эти чувства определяют всю сегментную организацию их племени и полуавтономных деревень. Страх перед колдовством и ведовством доминирует в их жизни. Они опасаются, как бы против них не было применено колдовство, и эти опасения служат главным фактором их общественной организации, для защиты которой, по их убеждению, всем родичам нужно жить вместе. Умиротворение леса абсолютно необходимо, и в отличие от бира леле делают различие между своей деятельностью в лесу и остальными занятиями, причем дело с лессм имеют только мужчины. Таким образом, разделение труда между полами становится у леле организационным принципом.

Деревня леле строится вокруг центральной площади дли танцев, что свидетельствует об общности интересов, хотя деление существует и внутри деревни. Деревня бира разделена на мелкие семейные ячейки, и у каждой есть свое особое место для общественных сборищ.

Квеле, живущие на противоположном берегу реки Конго, во многом отличаются от бира и леле, но и на них оказывает влияние близость леса. Хотя квеле переживали те же трудности, они более успешно и практично приспособились к окружающей среде. Они тоже пришельцы в этом районе, но хорошо адаптировались к лесу, оставшись, однако, земледельцами. Квеле охотятся, рыбачат, собирают дикие лесные растения и до предела используют окружающую среду, чтобы создать себе определенный материальный комфорт. Они почти не поддерживают контактов с соседними местными охотниками и не полагаются на их продукты, как крестьяне в районе Итури.

Квеле выращивают бананы и маниок, а также арахис, перец и маис. Две главные завезенные культуры растут в любой сезон, хорошо привились в лесных условиях и считаются основным источником процветания лесных банту. Хотя труд мужчин на рубке деревьев и расчистке зарослей крайне изнурителен, он не требует обязательных коллективных усилий. Как и другие лесные земледельцы, квеле расселялись по автономным деревням Каждый год или два года им приходится переходить на другое место, что привело к рождению общественной системы, хорошо приспособленной к постоянному передвижению. Их простая, но высокохудожественная материальная культура отражает практический подход к жизненным проблемам.

Земледелие в лесу возможно только при определенных условиях; железная металлургия абсолютно необходима для рубки деревьев и расчистки подлеска. Железо облегчает эту работу, но оно используется также в символической форме — как выкуп за невесту, что подчеркивает важную роль женщин в уходе за полями, которые расчистили их мужья. Но поля дают урожай не больше двух-трех лет подряд, после чего опять приходится приступать к тяжелому труду в лесу. Когда переходят к новым полям, передвигается и вся деревня. И всегда планировка деревни отражает тот же дробный характер общества квеле: группы родичей селятся имеете, и у Каждой группы есть место сборищ — «сторожевой дом». Такой сторожевой дом находится на каждом углу четырехугольной деревни — это наследие прошлого, когда приходилось оборонять деревню от нападения агрессивных и враждебных соседей.

Несмотря на необходимость обороны и трудности земледельческой экономики, квеле не прибегают к сложным методам ритуальной защиты. Будучи народом практичным, квеле искали практических решений для своих проблем и пришли к удовлетворительному ритуальному согласию с окружающим миром. Их система верований не заражена теми неврозами, которые характерны для бира и леле, не сумевших успешно приспособиться к окружающей среде. Обрядов у квеле немного, но важнее всех обряд, относящийся к охоте с сетями. То же самое и у леле, коллективная охота которых в лесу носит чисто ритуальный характер. Можно вспомнить бира, которые считают, что лес угрожает им осквернением и таит в себе такие опасности, что они просят мбути приносить им нужные продукты, а сами остаются в изоляции в крошечных деревнях на расчищенных участках.

Квеле достигли больших успехов, но они не довели эти успехи до логического конца — может быть, что-то помешало им, — и у них нет никакой системы социальной стратификации, хотя индивидуум и может достичь определенного статуса. Что касается материальной стороны жизни, то они больше заботятся о материальном благополучии, чем просто о накоплении имущества. Д-р Леон Сирото, из трудов которого взяты эти сведения о квеле, считает, что концепция «престижа» имеет у квеле больше значения, чем концепция «богатства». Этим они отличаются от бира и стоят ближе к другому лесному народу — мангбету.

Мангбету, родом из района озера Чад, появились в северной части зоны леса тысячу лет назад, но не проникли глубоко в лес и поселились на его окраине. Однако на протяжении последних нескольких веков другой могучий народ саванны, азанде, теснил их и заставлял углубляться в лес. У мангбету существовало централизованное государство, и они сохранили его прежде всего потому, что в занятой ими части леса оказалось возможным выращивать масличную пальму. Пальма растет из года в год, не истощая почву, и поэтому мангбету не нужно было по экономическим соображениям постоянно менять место обитания Из всех лесных земледельцев они наиболее оседлые. Помимо масличной пальмы мангбету выращивают бананы, картофель, маниок. арахис, тыквы и табак. Они собирают также дикий кунжут и элевзину. Как и другие лесные земледельцы, в качестве единственного удобрения они применяют древесную золу. Они пользуются только дождевой водой, поскольку дожди здесь выпадают равномерно в течение всего года.

Мужчины и женщины народа мангбету занимаются и охотой, так что им нет надобности добиваться контроля над местными мбути, как то делают бира и другие У мангбету сложились хорошие отношения с мбути на основе обмена продуктов плантаций на лесные продукты, которые собирают мбути. От других лесных земледельцев мангбету отличают прежде всего высокая степень специализации и высокий уровень ремесла. Поскольку железо крайне необходимо для лесного земледелия — вследствие чего растет и ритуальное значение железа, — кузнечное ремесло повсюду является специализированной профессией, которая дает кузнецу высокий общественный статус, независимо от того, изготовляет он ритуальные предметы или обычные лезвия для мотыг. Это относится как к бира. так и к мангбету.

Но мангбету известны и как искусные резчики по слоновой кости (этим ремеслом, как и кузнечным, занимаются всегда мужчины), причем это ремесло зависит от наличия и характера королевского двора. Иногда мужчины делают статуэтки из глины, но, как правило, гончарным производством занимаются женщины. Люди обоих полов плетут корзины самых различных форм и назначений — от сита для изготовления пива до шляп. Только мужчины работают по дереву; и если взять хотя бы исключительно богатую культуру обработки дерева, можно понять, как глубоки социальные различия между мангбету и остальными лесными земледельцами. Размеры некоторых изделий чрезвычайно велики, как, например, деревянных чаш для пищи диаметром в несколько футов, огромных скамей, стульев и табуретов. Уровень художественного орнамента намного выше, чем у остальных народов этого района.

Развитие ремесла во многом зависит от князька, который живет в пышном дворце в центральной деревне и окружен двором, состоящим из его жен и министров. Вся территория разделена на провинции, в пределах которых каждая деревня, обычно небольших размеров, находится под властью мелких вождей. Деревни не укреплены и представляют собой скопления постоянных жилищ, расположенных в долинах и вдоль рек, что обеспечивает лучшую связь между ними и доступ к плодородным землям. Удобная система тропинок облегчает коммуникации, и повсюду, где это возможно, жители перегораживают мелкие речки камнями и землей, создавая броды. Барабаны и трубы передают за несколько минут — при помощи сложного сигнального кода — подробные послания из одного конца королевства в другой.

В деревнях есть центральные места сборищ. Дома-изоляторы для больных находятся в лесу, что, вероятно, связано с сохранившимся ритуальным уважением к лесу. Мангбету, пожалуй, еще практичнее квеле: если у квеле ремесло отражает как религиозные верования, так и светские интересы, то искусство ремесленников-мангбету почти целиком имеет характер светского придворного искусства. Слоновая кость, в частности, целиком зарезервирована за двором и аристократией, обладание изделиями из слоновой кости указывает на определенный ранг. Из слоновой кости чаще всего делают миниатюрные копии домашней мебели и утвари. Они, конечно, не имеют практической ценности, а служат лишь эмблемой положения человека в социальной иерархии.

Лесные рыболовы

Рыболовство, как и земледелие, тоже является своего рода враждебным природе актом, и у рыбаков особая психологическая реакция на окружающую среду и особая форма общественной организации. Африканские реки, озера, болота и прибрежные воды кишат рыбой, и хотя лишь немногие общины специализируются на рыболовстве, оно служит важным источником протеинов для одной трети населения. В противоположность земледельцам, африканские рыбаки создали множество замечательных технических приспособлений, чтобы полнее воспользоваться плодами своей экономической деятельности. Некоторые изобретения определяются характером водного источника, другие сезонными подъемами и падениями уровня воды или нерестом рыбы.

Рыбацкие общины организуются так, чтобы рыбаки могли наилучшим образом использовать все возможности и успешно преодолевать трудности. Характер их техники часто находит отражение в социальной и политической организации: некоторые технические приспособления требуют коллективных усилий, другие позволяют проявить индивидуальную предприимчивость. Так, в результате применения опьяняющих средств на поверхность всплывает столько рыбы, что все мужчины, женщины и дети должны собирать рыб, пока они не пришли в себя и не уплыли. Плотины также задерживают большое количество рыбы, и тогда женщины и дети собирают рыбу руками, сачками и корзинами, а мужчины бьют ее гарпунами. Иногда рыбу загоняют в омуты, отгороженные тростниковыми циновками, откармливают ее улитками, кожицей маниока и бананами, пока она не будет готова для употребления в пищу.

1, 2 — корзиночные ловушки народа ндака; 3 — корзиночная ловушка народа мангбету; 4 — рыболовная сеть народа рега.

Коллективное рыболовство приносит большой улов, часто даже дает излишки рыбы для торговли; в то же время индивидуальная техника освобождает женщин и позволяет им заняться уходом за полями и плантациями, которые также представляют экономическую ценность. Рыбацкие деревни различны по размерам и организации. На реке Конго на расстоянии нескольких миль друг от друга находятся общинные рыболовецкие участки вагенья, а также изолированные жилища одиночных рыбаков, живущих со своими семьями в отдаленных рыбацких лагерях, где они обычно запруживают какую-нибудь лесную речку. И та и другая формы рыболовства имеют свои преимущества и проблемы.

Большей частью рыбачат с помощью ловушек, так как, поставив ее, хозяин может идти в другое место и там тоже ставить ловушки или заняться иной работой. Наиболее распространены ловушки в виде конических корзин, которые устанавливают между камнями или крепкими шестами, а в качестве якоря используют камни и лианы. Течение несет рыбу в ловушку, из которой она не может выбраться. В тихой воде рыбу привлекают приманкой в ловушки, из которых нет выхода. В число других автоматических приспособлений входят подводные клетки, дверцы которых захлопываются, когда рыба возьмет приманку, а также согнутые молодые побеги деревьев, с которых в воду свешивается леска с приманкой, закрепленная так, что натянутое удилище выбрасывает на берег рыбу, схватившую приманку.

В Африке рыбу ловят обычно с помощью ловушек. После того как ловушка установлена, ее хозяин может заняться установкой других ловушек или иной работой, в частности обработкой полей. 1 — ловушки в виде конических корзин устанавливаются между камнями или прочными столбами. Течение гонит рыбу в ловушку; оно настолько сильно, что рыба не может вырваться из нее. 2 — согнутые побеги дерева с приманкой опускаются в воду, и как только рыба схватит приманку, гибкий побег выбросит ее на берег. 3 — иногда перегораживают и запруживают небольшие лесные речки, оставляя загон в форме каноэ, в который течение гонит рыбу.

Иногда небольшую лесную речку запруживают и оставляют лишь проход, через который рыба попадает в клеть, формой напоминающую каноэ. Хозяин плотины собирает рыбу дважды в день, причем он идет к клети по шестам так, что даже не мочит ноги. Используя такую технику, получают излишек рыбы, которую можно сушить и, если есть свободное время, продавать, чтобы удовлетворить и другие потребности. Поэтому отдельные семьи специализируются целиком на рыболовстве и живут независимо от своих родичей. Это вполне отвечает стремлению некоторых лесных народов вроде ндака, соседей бира, жить в изоляции.

Реку тралят сетями с пробковыми поплавками и грузилами, и тогда рыбу вытаскивают сетью или бьют дротиками и стрелами прямо в воде. Так же проводится и ночной люв рыбы с факелами: огонь влечет рыбу к людям, ожидающим ее с дротиками в руках. Часто ценные металлические наконечники привязывают к древку веревкой, так что, если рыба вырвется, ее легко можно потом обнаружить по всплывающему концу древка и поймать. Иногда для этого употребляются специальные поплавки. Но одному человеку нелегко бить рыбу гарпуном или дротиком, при использовании этого метода намного продуктивнее коллективная ловля рыбы. С большого каноэ можно охотиться и на такое крупное животное, как гиппопотам. Раненое животное, пытаясь спастись, тащит за собой лодку до тех пор, пока окончательно не выбьется из сил. Охота на рыбу с гарпунами и дротиками в отличие от ловли сетями требует участия всех мужчин деревни, иногда даже объединенных усилий жителей нескольких деревень, а в это время женщины ухаживают за полями.

Охотники считают убиение животного опасным актом, преступлением против той силы, что создала животное; земледельцы сопровождают свои враждебные природе действия, выражающиеся в нарушении почвы и сборе урожая, искупительным ритуалом; точно так же и рыболовы стараются оградить себя от злых последствий воровства рыбы из воды. Во время своего ежегодного праздника люди народа иджо из прибрежной Нигерии, занимающегося главным образом рыболовством, надевают маски, изображающие головы рыб, и регалии, напоминающие рыболовные дротики и весла, и направляются к храму, где приносят свои жертвы духам предков.

Рыболовство связано со многими ритуальными запретами, хотя публичные их проявления вроде праздника иджо довольно редки. В районах, небогатых рыбой, часто применяется запрет на рыболовство — в этих случаях говорят, что рыба напоминает змею и ее нельзя есть даже в голодное время. Во многих районах рыбу ассоциируют с плодородием и многократным деторождением, беременным женщинам запрещают есть рыбу, а мужчинам, пока они изготовляют сети и ловушки, не разрешают иметь половые сношения. Именно в такой форме, а не в виде крупных религиозных праздников или культов рыболовческий ритуал играет важную роль в укреплении семьи и моральных принципов племени, в объединении общими верованиями отдельных людей.

Торговля

После XV в. миграция народов с севера замедлилась, и с развитием стабильного лесного сельского хозяйства люди начали объединяться в более крупные политические образования. Именно в бассейне реки Конго находились народы, которые создали сильные государства со сложной структурой королевской власти, а рядом с ними существовали и менее централизованные, но тоже сильные государства. Одно из таких государств превратилось в крупную империю Конго, достигшую расцвета к 1482 г., когда появились португальцы. Однако контакт с португальцами оказался пагубным: стремление получить европейские товары подорвало устои империи Конго[23], которая начала продавать в рабство своих людей и в конце концов оказалась под господством менее организованного соседнего племени яка. Яка погнали на восток народ куба, там куба, в свою очередь, основали крупную империю, покорили местный народ кете и подняли на высокий уровень речную и сухопутную торговлю. Обмен товарами и техническим опытом между этими народами вел также к обмену идеями и к ослаблению разделявших их политических и религиозных барьеров.

Торговые пути европейских купцов, проходившие через империю Конго, сходились в районе, который позднее назвали Стэнли-Пул Сначала эти караванные пути через Конго контролировали португальцы Главную роль играла работорговля. Поскольку не было вьючных животных, все товары, которые нельзя было перевезти по воде, переносили по суше люди Как только караван добирался до побережья, носильщиков продавали и отправляли в Южную Америку Высокоразвитая империя Конго занималась торговлей и работорговлей, но жадность погубила ее Позднее торговлю в глубинных районах взяли в свои руки арабские купцы, установившие связь между своей базой на Мадагаскаре и устьем реки Конго на Атлантическом побережье, но ликвидация работорговли подорвала их влияние.

К югу от государства куба возникла еще более крупная империя, основанная в XVI в. народом сонге, но затем захваченная и расширенная народом луба, который позднее подчинил себе народ лунда. На севере в имперскую орбиту были втянуты даже народы чокве и панде. Речные коммуникации облегчали как торговлю, так и завоевания, и по всему району шло постоянное взаимодействие различных культур. Однако племенные традиции так устойчивы, что и сейчас ремесло каждого народа сохраняет свой отличительный стиль, хотя оно и обогащается в процессе широкого обмена.

В XVI и XVII вв. торговые пути европейцев, пролегавшие через империю Конго, сходились в районе, впоследствии получившем название Стэнли-Пул[24]. Река Касаи служила могучей артерией, по которой и происходил обмен товарами между побережьем и внутренними районами. Народы, не находившиеся непосредственно под влиянием конго, куба или луба, но обитавшие недалеко от реки (например, теке), в результате этой торговли стали тяготеть к тому или другому имперскому центру. Португальские купцы сначала сами прокладывали караванные пути через империю Конго, но вскоре они поручили это африканцам Рабство стало важным элементом торговли, так как вьючных животных не было, и товары, которые не удавалось перевезти по рекам, тащили на себе носильщики. Когда купцы добирались до побережья, они заодно с товарами продавали и носильщиков, которых отправляли в Америку. Такова была цивилизация, занесенная в Конго португальцами.

Разгром империи Конго народом яка вынудил европейцев перенести их торговые пути к югу, на территорию будущей португальской Анголы, за пределы лесного района. В глубине континента эти пути контролировала империя Лунда, которая не позволила португальцам установить прямой трансконтинентальный путь из Анголы в Мозамбик. Главным предметом торговли была слоновая кость, а рабы были обязательным сопутствующим товаром. Большое значение имела также торговля воском и медью. Кроме того, шла оживленная торговля между империями луба и лунда, с одной стороны, и куба — с другой, причем они обменивались разнообразными изделиями местного производства. В XIX в., с сокращением спроса на слоновую кость, трансконтинентальный маршрут потерял свое былое значение, а вместе с этим было подорвано влияние луба и лунда.

Арабские работорговцы укрепились во внутренних районах континента с помощью небезызвестного исследователя Генри Мортона Стэнли[25]. По его рекомендации бельгийцы назначили одного из самых бесстыдных работорговцев, Типпу Тиба[26], первым губернатором местности в самом центре континента, названной ими Стэнливиль; отсюда начинался судоходный отрезок реки Конго. Арабские работорговцы установили связь между своей штаб-квартирой на Мадагаскаре и устьем Конго на побережье Атлантического океана, однако с прекращением работорговли их влияние также упало. Некоторое время главным предметом экспорта был каучук, но к началу XX в. торговле по бесконечным сухопутным и речным маршрутам пришел конец. Былые могучие империи распались на составные части, колониальные державы установили новые искусственные границы, которые в одних случаях объединили традиционных врагов, а в других разделили традиционных друзей.

Торговля на рынках меньшего масштаба тоже играла важную роль в развитии местных политических систем. В районах, где племена селились в линию, как, например, вдоль реки или по великому маршруту работорговцев, проходившему через Итури, соседние племена имели общие рынки, где обычно обменивались новостями и мнениями. Получилось так, что члены племени, жившие на одном конце этой линии, поддерживали лучшие отношения с соседним племенем, чем с членами своего племени, которые жили на другом конце линии, но тоже больше общались с соседними племенами. Строгих политических границ не существовало, и в Итури процесс взаимного общения был настолько силен, что все племена, даже арабизированные и принявшие ислам, совместно проводили единый для всех племен религиозный праздник — нкумби — праздник инициации молодых парней.

Местные рынки служили важным форумом, на котором высказывались политические взгляды, публично разбирались споры, также всенародно провозглашались обвинения в колдовстве и ведовстве, распространялись новости и местные сплетни. В районах, где лесные земледельцы жили в автономных деревнях, посещение рынка служило для них поводом, чтобы нарушить свою изоляцию.

На рынках парни одной деревни подыскивали невест из другой деревни. Экономика, стоявшая на весьма низком уровне, была также тесно связана с политикой, семейной организацией и обрядами, как это происходит и в современной международной торговле. Рынок был таким объединяющим фактором, что правительства некоторых новых государств, где современный транспорт и современные методы торговли сделали рынки ненужными, подумывают о том, чтобы восстановить рывки и тем самым предотвратить потерю народом той жизнеспособности и единства, которые порождала рыночная торговля.

Наука и верования

В традиционных африканских обществах широко распространена вера в то, что повсюду в мире господствует какая-то могущественная сила. Она присутствует в камнях и скалах, в любой неодушевленной и растительной материи. В еще большей степени ею обладают живые существа, но более всех — человек. Этой силой можно овладеть и использовать ее на добро и зло. Мы можем называть это магией, но для африканца это наука. Ошибочна его вера или нет, он действует так, будто имеет дело с научным явлением.

Не следует сразу же ставить это явление под сомнение: знахари прекрасно разбираются в полезных лечебных травах, которые далеко не все известны западному миру. Мы можем с насмешкой отнестись к некоторым африканским профилактическим снадобьям, но африканский опыт показывает, что они весьма эффективны, во всяком случае несомненно их психологическое воздействие. Некоторые средства мы именуем симпатическими, потому что внешний вид предмета или связанные с ним действия ассоциируются с желаемым конечным результатом. Так, средство вызывания дождя напоминает падающие дождевые капли, средство предотвращения воровства выглядит угрожающим, а от грома и молнии защищает вертикальная палка (напоминающая громоотвод — «она отводит прочь опасность»). Но как бы ни выглядели эти магические средства, их действие объясняется характером находящейся в них силы — здесь нет никакого духовного вмешательства, действует наука, а не вера. Именовать их магией — значит не понимать их действия и всего, что с ними связано.

Лечение болезни требует больше «силы», чем ее предупреждение, — это хорошо знают и западные и африканские врачи. В большинство африканских лечебных средств входит органическая материя, или же они представляют собой (в виде статуэток и фетишей) животное либо человека — последнее считается самым действенным. Иногда это комбинация различных ингредиентов, но так или иначе лечебное средство или фетиш, по убеждению африканцев, действует благодаря его внутренней силе, без вмешательства сверхъестественных сил. Если требуется очень сильное средство, как, например, для защиты от воровства внутри семьи (включая такую его коварную форму, как прелюбодеяние) или для предотвращения неправильного развития плода в чреве, то необходимо применять средства более высокого порядка и эффективного действия. Все заболевания, которые излечиваются такими средствами, это заболевания физические. Душевные заболевания, в которые входят и заболевания социальные, требуют иного лечения, а именно применения духовной силы.

Многие магические средства африканских племен представляют собой вырезанные из дерева фигурки или фетиши. 1 — средство защиты от лесных духов; народ мангбету. 2 — магическая погремушка с щипчиками и кисетом для нюхательного табака; народ мангбету. 3 — фетиш в виде животного с воткнутыми в него гвоздями применяется во время судебных процедур. Знахарь-судья забивает гвозди в фетиш, и виновного немедленно обнаруживают и наказывают; народ конго.

Центральная фигура всякого традиционного африканского общества — прорицатель. Это может быть знахарь, жрец, вождь или все они в одном лице. Они представляют собой различные аспекты одной и той же насущной проблемы — потребности общества в физическом и социальном порядке. Термин «знахарь-колдун» совершенно неприемлем. «Знахарь», как его следовало бы называть, обязан лечить, прорицатель ставит диагноз заболевания: прежде всего необходим диагноз, или предсказание.

Очень часто предсказания принимают форму действий и манипуляций, которые должны произвести впечатление на доверчивых или же призвать на помощь духовные силы. Другие виды прорицания считаются «научными», так как основаны на качествах, присущих отдельным предметам (раковинам, камням, кусочкам дерева), которые, если их рассыпать особым образом, ложатся в виде определенного узора. Если прорицатель прислушивается к сандалиям, это означает, что в них находятся разговаривающие с ним духи. Иногда прорицатель держит в руке рог, доводит себя до исступления, танцует перед собравшимися крестьянами, причем считается, что у рога есть присущая ему сила, позволяющая прорицателю сразу же приблизиться к виновному. Однако прорицатель похитрее внимательно следит за взглядами и поведением собравшихся и способен заметить признаки страха и вины.

Прорицатель и знахарь ставят также диагноз и лечат симптомы душевных заболеваний. У многих традиционных африканских обществ есть хорошо разработанная система диагноза, мало чем отличающаяся от методов западной психиатрии, а лечение заключается э применении снадобий из трав, а иногда и методов, очень близких к индивидуальной и групповой психотерапии.

Прорицатель всегда в центре всех местных сплетен, и когда к нему обращаются по таким проблемам, имеющим социальный характер, как воровство и прелюбодеяние, то он наверняка знает причину и может публично обличить виновника. Если же речь идет о физическом заболевании, он может воспользоваться своими познаниями или отправить пациента к знахарю. Если жалоба не серьезная, он может посоветовать пациенту сходить на рынок и купить соответствующий фетиш для самозащиты или лечения. Если жалоба серьезная, он рекомендует позвать знахаря или жреца, но когда дело выходит за рамки «научного» лечения и может быть улажено только жрецом, мы вступаем уже в область верований.

Семья сама по себе является духовной единицей, ибо, по традиционным представлениям африканцев, умершие и нерожденные, как и живые, составляют часть семьи. У животных и людей больше «силы», чем у неодушевленных предметов, но у духов ее еще больше. Иногда семья устанавливает алтарь для духов предков, что не только гарантирует благополучие, «о и может помочь семье в особых случаях. Речь идет о таких случаях, когда затронуты интересы всей семьи: можно призвать на помощь семейных духов, например, во время беременности, рождения ребенка, болезни, наступления зрелости, свадьбы или смерти. Это доступно не всякому, обычно такой обряд — прерогатива главы семьи, старшего члена ее по материнской или отцовской линии. Одни обряды совершают мужчины, другие — женщины. Некоторые обряды требуют посредничества местного жреца. Но всегда существует четкое разделение между миром естественного и миром сверхъестественного, материального и духовного. Здесь нет противоречия с «наукой», ибо люди считают, что, хотя они и имеют дело с духовной силой, она вполне реальна и существование ее неоспоримо.

Установленные на алтаре изображения имеют различные функции и значение; чтобы получить помощь предупреждающего и излечивающего болезнь фетиша, нет нужды обращаться к специалисту по ритуалам — фетиш могуществен сам по себе. Иное дело фигуры предков. Даже фетиш, сделанный в форме человека, имеет свои отличия — к резной фигурке прикрепляют такие могучие талисманы, как обрезки ногтей или человеческие волосы. Подобными талисманами может оказаться украшенной и фигурка предка, но тогда это просто случайность. Сама фигура не обладает силой; ее нужно должным образом освятить, провести обряд жертвоприношения, чтобы семейные духи поселились в фетише и были всегда готовы прийти на помощь. Фигурки предков — не идолы, им не поклоняются. Они вместилище духовной силы и, как таковые, пользуются уважением, с ними обращаются почтительно.

Только в моменты величайшего кризиса можно вызывать высших духов, а это доступно лишь знахарю, прошедшему особую подготовку и посвящение. Знахарей такого высокого ранга обычно приглашают из другой общины, чтобы их нельзя было подозревать в пристрастности к кому-либо из данной деревни. Иногда эта профессия передается по наследству, в других случаях ее приобретают в силу различных обстоятельств. Но только высококвалифицированный знахарь, живущий праведной жизнью, вправе призывать самых могучих духов. Поводом может быть жалоба на серьезный физический недуг или общественные беспорядки, например болезнь или смерть влиятельного вождя племени или такое, особенно отвратительное в глазах предков племени преступление, как кровосмешение. Или же совершено преступление неизвестными лицами или против неизвестных лиц, но сам факт, что оно совершено, подтверждается такими бедствиями, как мор или засуха.

В таких чрезвычайных случаях знахарь призывает духов предков, просит их обнаружить и наказать виновного, кто бы он ни был. Знахарь может загнать гвоздь в фетиш, наполненный чрезвычайно сильно действующим снадобьем, известным только ему. Как полагают, это должно привести к смерти или весьма тяжелой болезни преступника. Если виновный человек услышит, что произнесено проклятие против преступников, он, твердо веря в эффективность проклятия, может действительно заболеть и даже умереть от страха и ощущения вины. Принимаются все меры к тому, чтобы эти особые фетиши, к которым обращаются за помощью в таких серьезных случаях, не попали в руки дурных людей и не были использованы в антиобщественных целях (для колдовства). Для этого в тело фетиша вставляют зеркала, и если какой-либо человек захочет использовать его в злых целях, то на него самого падет отражение этого зла.

Такие ритуалы могут проводить только квалифицированные специалисты, хорошо знающие поверья племени и руководствующиеся общественным благом. Их деятельность не имеет ничего общего с ведовством. Как ведовство, так и колдовство предполагает использование сверхъестественной силы. Но только колдун сознательно пользуется ею в антиобщественных целях. Знахарь пользуется ею тоже сознательно, но в интересах общества Ведун пользуется ею бессознательно и обычно против интересов общества.

Чаще всего ведовство представляют себе как какое-то вещество, упрятанное в кишках или в желудке человека. Когда владеющее им тело, то есть ведун, нарушая какой-либо обычай племени, становится ритуально нечистым, то это вещество нагревается и активизируется. Оно вынуждает тело осуществлять антисоциальные действия или же ночью, когда ведун спит, покидает тело и совершает свои преступления. Оно может принудить ведуна, то есть его тело, пойти и украсть что-нибудь или поджечь чужой урожай. Ведун из-за своего нечистого состояния может допустить, что во время сна это вещество освободится и принесет людям болезни или навеет им дурные сны.

Таким образом, ведуна нельзя винить в том, что он ведун. Его считают несчастным и больным человеком, унаследовавшим неисцелимую болезнь. Однако, если он соблюдает ритуальную чистоту и подвергается периодическим процедурам очищения, он может добиться, чтобы ведовское вещество угомонилось, а сам он продолжал оставаться уважаемым, полезным и почтенным членом общества. Он виновен только в том случае, если нарушит обет чистоты. В первом или повторном случае его обвиняют в безответственности, но если он провинится в третий раз, то могут признать, что он умышленно, сознательно применяет спрятанную в нем силу и виновен в преступном ведовстве.

Общение с духами не относится к религии, хотя религиозные верования и являются духовными, а религиозная жизнь в Африке сосредоточена вокруг веры в духов. Именно вера в духовное начало, а не вера в конкретных духов составляет религию, и вершина духовной жизни — концепция божества. Хотя африканские народы и признают наличие высшего существа, они представляют его далеким и недосягаемым, творцом, который создал мир, а теперь стоит в стороне и только наблюдает. Он непознаваем, но некоторые верят, что его посредниками являются предки.

Таким образом, вера в бога и в духовную загробную жизнь привела к тому, что в Африке получили развитие многочисленные глубоко духовные религии, которые никак нельзя приравнивать к магии и суеверию. Они стоят намного выше простого общения с духами, для которых характерны хитрость, сила, быстрота, свирепость и т. д. Этим духам не поклоняются, их уважают и ими пользуются. Поклоняться можно духам предков на максимальном уровне линиджной системы, будь то клан или племя, причем такое поклонение дает каждому племени четкую систему верований, способных объяснить окружающий его мир и отвечающих его потребностям, вселяет надежду, гарантирует поддержку и обещает загробную жизнь. В основе этой системы лежит твердое духовное убеждение в существовании силы, более могучей, чем человек.

Хотя многие религиозные системы признают существование бога-творца, лишь единицы верят, что он доступен людям. Молились только духам предков; их часто олицетворяли статуэтки и маски или же трон («стул»), в котором обитал предок-основатель. 1 — статуэтка предка дебле — священного общества Ло; народ сенуфо. 2 — трон вождя. Ножки в виде человеческих фигур и тотемические птицы на ручках символизируют вездесущность невидимых духов предков; народ сенуфо. 3 — маска духа; народ кота. Духа-хранителя, вырезанного из дерева с отделкой из меди и фольги, устанавливают над погребальной корзиной, в которой лежат черепа предков 4 — дух плодородия — нимба; народ бага.

Между миром живых людей и миром непознаваемого бога-творца находится мир духов, и эти духи более или менее доступны. Среди них есть духи животных, представляющие особый могущественный животный мир. Иногда ремесленники изображают духов в виде фигурок или в виде пустого трона (стула). В таком троне обитает дух предка-основателя, которому все живые обязаны своим существованием. Его потомок, живой правитель племени, может занимать трон (хотя иногда ему даже не разрешается на него садиться), но он всего лишь чиновник, светский представитель духовной власти.

Духи людей и животных невидимы, но они окружают живых и видят все, что те делают. Они могут наказывать и награждать. Добрым и справедливым людям, почитающим духов предков и твердо идущим по пути предков, обеспечена загробная жизнь. Люди не знают, какова загробная жизнь, да их это и не очень интересует, так как она считается непознаваемой. Это не лишает их верований религиозного характера и не меняет того факта, что религиозное отношение к жизни является главным механизмом социального порядка, определяет, казалось бы, самые обыденные и светские проявления повседневной жизни, составляет основу той прочной морали, благодаря которой люди сознательно, а не по принуждению строят свою общественную жизнь.

Священные общества

Специалисты, которых мы можем назвать жрецами и пророками, существуют не везде. И бог и предки демонстрируют свое могущество через одиночных посредников только в чрезвычайных обстоятельствах. Религия находит отражение не столько в деятельности жрецов и общественном отправлении культа, сколько в повседневном поведении людей и признании ими вездесущей природы духовного мира, а также в деятельности различных специализированных религиозных обществ, которые правильнее именовать священными обществами, хотя часто их называют тайными.

У народа йоруба в Нигерии существует высокоразвитая и сложная религиозная система, в рамках которой действуют многочисленные культы и общества. Широкая публика даже не знает обычно, кто является членом этих обществ и каковы их обряды, но всем известно, что они существуют и играют определенную роль в жизни народа. Так, например, могущественное общество Огбони занимает важное место в юсударстве, и когда традиционные правители потеряли власть, оно хорошо адаптировалось к современным условиям и стало эффективным орудием локального управления. Другие культы, вроде Элегба, Шанго и Ошун, объединяют различные группы людей с помощью взаимосвязанных верований и способствуют укреплению государственной и моральной систем.

Само существование культов не допускает бесконтрольной власти политических лидеров, ибо признает наличие высшей духовной силы, и зачастую члены культа проявляют больше лояльности своему обществу, чем королю. Если король охраняет политический порядок, то священные общества охраняют моральный порядок и напоминают народу, что власть правителя уходит корнями в духовную область — главный источник всякого порядка. У правителя есть власть, но она бесполезна, если не подкреплена более высокой духовной властью священных обществ. В чрезвычайных случаях, когда Огбони сочтет, что король неспособен править, общество дает ему знать, что он обязан покончить жизнь самоубийством или ожидать еще более суровой кары.

Слева — маска члена женского общества, народ сенуфо. Справа — головной убор, который надевают мальчики во время инициации, народ бамбара.

Членом священного общества можно стать, только пройдя церемонию инициации, к которой допускают самых достойных. Церемония инициации бывает различной, в зависимости от функций того или иного общества — политических, моральных, юридических или экономических. Одна из них испытывает моральную стойкость человека, другая — политические способности или знание истории и обычаев племени. За инициацией наступает период тренировки, которая должна помочь развитию в человеке нужных качеств. Эмблемами этих обществ служат маски и статуэтки, по которым можно определить ранг или особую роль их владельца. При помощи сложного символизма и ассоциирующихся с ним пословиц священные общества добиваются, чтобы люди постоянно думали о высшей духовной силе, которой они обязаны своим существованием. Такие общества часто становились движущей силой в антиколониальном сопротивлении. Они боролись против преступлений колониальных властей так же. как боролись и против злоупотреблений своих собственных традиционных властей.

Инициация объединяет членов общества обязательствами по отношению друг к другу. Расширяются социальные горизонты членов общества, связывающего воедино людей, которые при других обстоятельствах были бы разобщены. Она ставит посвященных под власть духов, и именно посвященным в первую очередь грозит несчастье, если они нарушат законы племени. Что касается профессиональных обществ, которые являются своего рода гильдиями, то посвящение в них налагает на человека обязательство жить по справедливости, добиваться высокого мастерства в ремесле и уважать своих коллег. Специализированные юридические общества мы рассмотрим в главе о лесах Западной Африки.

В более сложных обществах Конго, например у народа рега на востоке страны, которым правит король, священные общества сходны с обществами лесных районов Западной Африки. У рега есть знаменитое общество Бваме с крайне сложной иерархической системой, при которой пребывание в каждом разряде налагает на членов общества особые обязанности. Различные эмблемы из слоновой кости указывают разряд владельца. В более сегментных обществах культы не были так строго организованы — они скорее просто способствовали сохранению порядка в целом, а не выполнению особых заданий, связанных с разрядом члена общества. Одним из ярких примеров служит Аньота — общество людей-леопардов у бали в лесах Итури. Многие другие народы считают леопарда символом духовной силы и носят как талисман зубы или шкуру леопарда, чтобы показать свою принадлежность к этому культу. Однако леопардовые общества, разбросанные по всему континенту, ничем не объединены. Все, что мы говорили об Аньота, не имеет отношения к другим подобным обществам.

Членов Аньота подбирают из высокоморальных молодых людей. Церемония инициации служит испытанием как моральной силы, так и физической силы и смелости. После церемонии на животе посвященного остается шрам, будто от когтей леопарда. Тем самым он открыто и с гордостью подтверждает свою принадлежность к обществу, ибо считается, что члены его заслуживают почета, что они честные и справедливые люди. Но, подобно своему символу — леопарду, с которым члены общества вступают в особые мистические отношения, они должны быть сильными, беспощадными и в борьбе за справедливость не щадить чужой жизни. Они признанные защитники социального порядка и играют решающую роль в критические моменты жизни общины, например, если племени грозит раскол из-за спора о наследнике вождя.

Во время обряда установления правомочного наследника любой член общества может впасть в транс и действительно «превратиться» в леопарда. Тогда он становится опасным животным и не успокоится, пока не убьет и не съест жертву. Когда он выходит из транса, он может даже не осознавать, что сделал, так как тут же избавляется от леопардовой шкуры, закрывавшей тело и лицо, от привязанных к рукам металлических когтей, которыми он рвет яремную вену жертвы, и от заостренной деревянной палки, оставляющей на теле жертвы следы словно от когтей леопарда. Однако люди знают, что убийство — чаще всего одного из их сородичей — совершил член общества, и в ужасе от содеянного (догадываясь, что человек был съеден) они быстро улаживают все споры, приходят к компромиссу, ибо убийства будут продолжаться, пока не восстановится порядок. Это выглядит излишне жестоким способом улаживания споров, но в таких лесных обществах, как у бали, внутренний разлад легко приводил в прошлом к гибели племени, особенно когда шла борьба за землю.

Для большинства лесных обществ более обычна форма инициации, которую часто называют просто rite de passage, то есть переход ребенка во взрослое состояние, но на самом деле церемония имеет гораздо большее значение. Речь идет о принятии ребенка в такое же священное общество, как Бваме, и такое же политическое общество, как Огбони или Аньота, ибо отныне он переходит во взрослое состояние, которое священно само по себе.

Церемония инициации — нкумби (Заир). Проходящий инициацию надевает костюм, закрывающий все тело, и наручники из рафии, изображающие мифическую птицу; погремушкой он отгоняет злых духов; тело его покрыто пятнами, символизирующими священного леопарда. Такое одеяние должно запугать всех, кто еще не проходил инициацию; участник церемонии держит в руке басовую палочку переносного ксилофона, именуемую маката и применяемую только во время инициации.

Церемония инициации нкумби известна у многих племен в лесах Итури и считается основным фактором сохранения социального порядка. Она проводится раз в три года, и во время церемонии совершается обрезание мальчиков в возрасте от 9 до 12 лет.

Мальчик не знает, что его ожидает, и знахарь предстает перед ним в одеяниях, которые должны запугать ребенка, но которые одновременно символизируют и тотемных животных или птиц, играющих особую роль в мифологии племени. Мальчик перепуган и тем, что его куда-то уносят, и операцией, которую знахарь, правда, совершает осторожно и умело. Затем несколько месяцев длится тренировка, когда мальчики набираются сил и смелости и изучают обычаи и верования племени, которые они, теперь уже как взрослые люди, должны будут поддерживать.

Постороннему наблюдателю могут показаться бессмысленными и даже жестокими те запреты и муки, которым подвергают мальчиков. Но за несколько коротких месяцев тренировки мальчики многому научатся и станут настоящими взрослыми мужчинами, способными принять на себя большую ответственность. Такова еще одна важная черта нкумби и подобных церемоний rites de passage — они публично определяют статус индивидуума и не оставляют места для сомнений и двусмысленности, которые характерны у нас для постепенного процесса взросления. Помимо того что дети готовятся вступить в общество взрослых, отрываются or семьи и входят в более широкую семью клана или даже племени, этот процесс имеет и политические последствия для общества.

На время инициации различные кланы в таких фрагментированных обществах вынуждены сотрудничать, и обычно автономные деревни выходят из изоляции. Как выяснил Таулс [27], каждому клану предназначается особая роль, и, таким образом, по крайней мере раз в три года кланы действуют как единый коллектив. Таулс выяснил также, что в этот период могут происходить перемены и на политической арене, так как благодаря перенесению места действия ритуальной власти меняется и место пребывания светской власти. Этому способствует и соперничество практикующих знахарей, которые во время нкумби стараются занять ведущее место в общине. Если знахарь выделится среди других знахарей и приобретет авторитет, то его клан и родичи на протяжении трех лет тоже будут пользоваться особым влиянием в деревенских делах.

Как и маски, танцевальные костюмы должны скрыть личность танцора; они могут символизировать ритуальный обмен ролями между мужчиной и женщиной, как это видно из рисунка Камерун.

Таким образом, церемония инициации не только приносит пользу детям, но и позволяет решить многие другие проблемы. Пока детей учат тому, чего они не знали раньше, одновременно и взрослые обновляют свои знания, поскольку всем взрослым мужчинам положено участвовать в обучении детей, в пении и танцах.

Танцы в Африке — неотъемлемый элемент религиозной жизни, и танцуют во время любого праздника, чтобы лишний раз укрепить верования и моральные принципы. Костюмы символичны; они должны скрывать личность танцующих. Как и маоки, они признаны концентрировать внимание на духовной сущности танца, а не на самом танцоре и его мастерстве. Иногда танцорами бывают старшие посвященные юноши, известные своей чистотой, так как, надевая костюм, они вызывают духов предков. Светские танцы, как таковые, почти неизвестны в Африке. Даже для танцев, изображающих флирт, обязателен определенный символизм, хотя он и вносится в танец ненамеренно. Танец — это тоже орудие сплочения общества, позволяющее людям ощущать вездесущий мир духов, мир предков.

Музыка

Все, что оказано о танце, относится и к музыке, роль которой выходит далеко за рамки простого развлечения, хотя даже в ритуальных формах музыки можно тоже найти наслаждение. Музыка — один из самых богатых видов искусства на континенте, это не только пение, но и игра на различных инструментах. По акустическим свойствам инструменты можно разделить на четыре класса: инструменты, в которых звук производится вибрирующей кожей (мембранофон), вибрирующей колонной воздуха (аэрофон), вибрирующей струной (хордофон) или вибрацией самого инструмента, как, например, гонга, колокольчиков и т. п. (идиофон). Используется любой материал — слоновая кость, бамбук, дерево, кожа, металл, тыквы, рог, лианы, даже камни. По африканским инструментам можно судить не только о любви африканцев к музыке, но и об их способности создавать чудесные инструменты при помощи самых простых орудий и материалов. Какие бы материалы ни были под рукой, африканец тотчас использует их для извлечения музыкального звука, и нужно полагать, что в свое время он начал с самого главного инструмента — человеческого тела. Он и сейчас как бы исполняет музыку всем своим телом — танцует, притоптывает, прихлопывает в ладоши и прежде всего распевает.

Музыка, как и религия, проникает во все сферы жизни, и они тесно связаны друг с другом. То, что кажется простым развлечением, на самом деле служит удовлетворению социальных потребностей. Музыка и танцы всегда сопровождают встречи молодых людей. Молодежь группами идет от деревни к деревне, распевая и танцуя, приглядывая невест и женихов. Танец может ознаменовать установление добрых отношений с соседней деревней или племенем Такие значительные события, как рождение, инициация, свадьба и смерть, обычно отмечаются музыкой и танцами, хотя с первого взгляда может показаться, что люди просто развлекаются.

Некоторыми инструментами, например ручным пианино — санза, пользуются только во время неритуальных событий. Но даже в него, как и в барабан, иногда закладывают крошечную гальку или к нему прикрепляют гудок, чтобы одновременно звучал и другой, духовный голос, говорящий через инструмент Музыкальными инструментами пользуются во время работы, что помогает преодолеть усталость и поддержать ритм тяжелого коллективного труда.

Дагомейское изображение королевской процессии Во время праздников музыка должна была привлекать внимание подданных и служила символом высокого статуса и власти короля.

Но у музыки есть и непосредственные связи с экономикой. Возможно, что она родилась из музыкальных и ритмических движений работающего человека. Музыка и ритм присутствуют в ударе кузнечного молота, а сам кузнец нередко орудует мехами так, чтобы получился музыкальный эффект. Две-три женщины толкут ямс в одной ступке и в промежутках между перемежающимися и синкопированными ударами они стучат пестиком о пестик, создавая еще более сложный ритм. Рыбаки, прислушиваясь к ритму весел, добавляют к нему тональные вариации, постукивая рукой по бортам лодки, то ли аккомпанируя песне, то ли подавая сигналы другим рыбакам или жителям своей деревни. Земледелец рубит деревья, чтобы расчистить поле, охотник прислушивается к звону колокольчика, подсказывающему ему, где находится собака, — всюду, даже на работе, их сопровождает музыка. У африканцев даже ритм шагов превращается в музыку и танец.

Нередко музыка помогает поддерживать законность к порядок в африканском обществе. Иногда истец песней излагает свое дело, и судьи выносят приговор в зависимости от того, хорошо ли он пел, забывая о вине его или невиновности. Смысл в том что нужно поддержать порядок и можно ограничиться порицанием виновного, но не клеймить его как преступника, особенно если это его первый проступок. Достаточно осмеять истца как плохого певца, и что само по себе уже серьезное наказание. Поскольку дело слушалось (или было пропето) публично, считается, что осмеянный прямо в зале суда человек уже разоблачен и должен отныне следить за каждым своим шагом. Иногда при разборе дела применяют длинную погремушку, внутри которой насыпаны семена, медленно падающие вниз через изгибы и колена, и человек может говорить в суде только пока падают семена. В африканской юридической системе предупреждение преступления играет более важную роль, чем наказание В королевских судах при помощи песен и музыки стараются напомнить, каков был «образ жизни предков». Певцы бродят по стране и поют не только о текущих событиях, но и обо всем, что могло бы быть приятно предкам, о том, как хорошо должны вести себя все люди в жизни.

Музыка в Африке — прежде всего средство общения. Как и язык (а может быть, и лучше), музыка способна передавать не только конкретное содержание, но и идеи, мысли, надежды, желания и веру. «Говорящий барабан» действительно может «говорить», имитируя тональное звучание языка. Гонг при помощи ритмического кода и двухтонных вариаций передает почти такие же сложные послания, как и барабан. Так музыка помогает общению людей. Но все это мелочи, если учесть, что музыка дает возможность человеку говорить с самим богом. Для общения с предками слов недостаточно, в них нет необходимой силы. Такая сила есть у музыки, так как жизненная сила составных частей инструментов (дерева, кожи, кости, клыка слона) сочетается с силой самого музыканта, который становится сильнее благодаря тщательной тренировке и соблюдению ритуальной чистоты. Музыка передает не слова, а чувства — непосредственно и просто. Все это одинаково относится как к профессиональным музыкантам, так и к пигмеям, которые сидят ночью у костра и поют своему лесному богу. Именно через музыку живые могут общаться с потусторонним миром, понять его волю и получить благословение.

Глава 5. Пустыня

В тот день, когда мы умрем, подует ветер,

Он унесет нас, сотрет следы наших ног,

Ветер несет пыль, которая покроет

Следы там, где мы ходили.

Песня бушменов

Точно так же, как семья служит моделью более широких общественных отношении, так и человеческая организация на самом низком уровне развития техники, то есть организация охотников-собирателей, служит в Африке моделью более сложных форм общественной организации. В пустыне, казалось бы самой неприветливой окружающей среде, мы находим экстремальные образцы организации — самой сложной и самой простой.

В Калахари бушмены бродят такими же кочевыми охотничьими группами, как и пигмеи в лесу. У бушменов минимальная техника, а их общественная организация бесформенна. Они не приспосабливаются к пустыне, а подчиняются ей: они принимают как должное то, что она им предлагает, и соответственно строят свою жизнь. Как и пигмеи, они избегают индивидуального лидерства или какой-либо формы централизованного правления. Сферы власти распределяются в группе по возрасту и полу, от которых и зависит степень влияния, хотя никто не имеет права на полный контроль. Таким образом, группа в целом вынуждена существовать как кооперативная единица. Всякая попытка утвердить индивидуальное лидерство нарушила бы принцип кооперации, который в условиях, обеспечивающих лишь самое скудное существование, является основой их жизни. Чувство солидарности у них так сильно, что если во время перехода от одного колодца к другому человек заболеет или сломает ногу, он добровольно остается позади, не надеясь на спасение, лишь бы остальные могли спокойно дойти до следующего колодца, пока их еще не свалила жажда. Колодцы иногда находятся на расстоянии трех дней пути друг от друга, а в пустыне человек может просуществовать без воды только три дня.

Совсем иной образ жизни у берберов в североафриканской пустыне — они пасут верблюдов и коз, а каста сервов в определенные сезоны обрабатывает в горах немногочисленные поля. Небольшую часть года бербер проводит в горах, возвышающихся над пустыней, но его родной мир — это пустыня. Здесь почти весь год небольшие семейные группы берберов бродят со стадами в поисках пастбищ и воды. Такая двойная форма существования, форма сезонного передвижения со скотом, требует особой формы общественной организации, которая гарантировала бы порядок и тогда, когда берберы разбросаны по пустыне и разделены на фрагменты, и тогда, когда они живут вместе, в горных селениях. Ситуация осложняется все возрастающей потребностью в земле, а в прошлом берберам угрожали нападением соседи и арабские завоеватели.

Военная организация стала насущной необходимостью, и тем не менее берберам удавалось сохранять весьма гибкую общественную систему, которая способствовала обороне, но в то же время отличалась той простотой, какую мы видели в лесных и пустынных охотничьих обществах. Система родства у берберов сложнее, она делает возможными гораздо более многоступенчатые отношения между людьми и группами. Здесь не происходила централизация власти, которая в других местах вела к наследственной монархии (по «отеческому» образцу). Берберы создали выборную систему, при которой власть рассеяна и переходит по очереди к различным сегментам племени. Однако влияние географических факторов и родственных отношений таково, что сегменты не изолированы друг от друга, и поэтому легко предотвращается злоупотребление властью одним из сегментов. Таким образом, ни одна семья и ни один сегмент не пользуются властью слишком долго, чтобы злоупотреблять ею, но все же власть и централизация в племени существуют и служат военным интересам. Благодаря этой системе безболезненно проходит и ежегодная фрагментация племени, когда оно расходится по пустыне.

Даже в африканских наследственных и более централизованных монархиях есть различные общественные институты, которые успешно предотвращают злоупотребления властью, и частенько говорят: «короля должно съесть», то есть что любым накопленным им богатством может распорядиться народ. В случае голода король обязан открыть двери своих амбаров, наполненных данью подданных, а если король не выполнит этого обязательства или вообще злоупотребит своим положением и властью, его могут отстранить и заменить соответствующим родичем.

Зарождение жизни в пустыне

Сахара — самая большая пустыня Африки и одна из самых загадочных. Много раз изменялся здесь климат, но на протяжении тысячелетий в ней жил человек. Даже сейчас Сахара, как и другие африканские пустыни, дарит жизнь тем, кто познал ее секреты. Когда-то по Сахаре бродили жирафы, слоны и носороги, и наскальные рисунки показывают нам охотящегося за ними человека. Магриб, северная оконечность Африки, сейчас резко вклинивается в Сахару, но выглядит совершенно иным миром, где идут обильные дожди, а по климату и растительности он относится скорее к Средиземноморью. Однако анализ пыльцы показывает, что когда-то такая же растительность покрывала и большую часть Сахары.

Археологи открыли множество следов первобытного человека, обнаружив орудия, которые он применял в самые ранние эпохи, причем многие находки сделаны в ныне необитаемых местах. На протяжении почти всего доисторического периода человек добывал себе пропитание охотой, но примерно к VI тысячелетию до н. э он вел уже образ жизни кочевого скотовода. В Южной Сахаре люди жили рыболовством на озерах, которые давно исчезли, и остались только костяные гарпуны и рыболовные крючки, рассказывающие о прошлом, К V столетию до н. э. Центральная Сахара превратилась в ту пустыню, которую мы видим сегодня, и жизнь теплилась только в оазисах. Это были центры жизни полуоседлых оазисных обитателей и кочевых скотоводов. В последующие столетия благодаря оазисам стала возможной оживленная торговля по транссахарским караванным путям. Магриб сохранил пышную растительность, а в историю он вошел — с появлением финикийцев — благодаря Карфагену.

Первобытные охотники, вероятно, пользовались деревянными дротиками с закаленными на огне наконечниками, какими пользуются и некоторые современные охотники, в частности лесные пигмеи. Остатки таких дротиков найдены и в других районах Африки. Это говорит о том, что народы с таким же образом жизни и сходной техникой и материальной культурой, возможно, мигрировали с севера на юг или в обратном направлении. Палки-копалки с грузилами, примерно такие же, какими пользуются южноафриканские бушмены, обнаружены на всем континенте, и нет сомнения, что бушмены — потомки очень древних первобытных охотничьих племен, место происхождения которых неизвестно. Согласно предварительным результатам исследований профессора Кавалли-Сфорца анализ группы крови показывает, что бушмены находятся в более близком родстве с пигмеями из лесов Итури, чем с другими африканскими народами. Есть свидетельства, что бушмены, живущие сейчас в суровой пустыне Калахари, не всегда были обитателями пустыни и они мало чем отличаются от охотников Северной Африки.

Ашельские и атерские традиции изготовления орудий, присущие древнему и среднему каменному веку, распространялись как на Сахару, так и на Магриб на севере, но другие традиции (капсийские) более позднего каменного века характерны только для Магриба[28]. Элементы культур среднего и позднего каменного века перешли затем в неолитические культуры, что подтверждает преемственность культур в северной пустыне, несмотря на происходившие резкие климатические изменения. А это прекрасное доказательство способности человека адаптироваться к окружающей среде.

После VI тысячелетия до н. э. разведение скота стало основой экономики в Сахаре. Глубокие и богатые отлюжения костей домашних животных были найдены в горах Акакус (на юго-западе Ливии) — одном из самых бесплодных районов пустыни. На многих наскальных рисунках изображены большие стада коров, и вполне возможно, что в этом районе одомашнивали диких животных, хотя скотоводство, как постоянное занятие, пришло, вероятно, из Азии. В Сахаре обнаружено много нестратифицированных неолитических стоянок, и, судя по множеству найденных здесь наконечников стрел, имело место скорее кочевое скотоводство, а не более оседлая земледельческая жизнь, которую мы ассоциируем с неолитом; причем охота была еще одним из основных занятий населения, как можно судить по большому количеству наконечников стрел на этих стоянках. Признаков земледелия найдено вообще очень мало, и, по-видимому, здесь обитали кочевые скотоводы, пополнявшие свой рацион охотой, хотя, возможно, они в какой-то мере занимались и вегекультурой.

Народ пустыни: айт-атта

Даже в наше время две великие африканские пустыни — Сахара и Калахари — не так уж негостеприимны и непроходимы, как кажется. На протяжении всей истории Сахары ее пересекали бесчисленные караванные пути, и в обеих пустынях люди рождаются, полнокровно живут и умирают, так и не увидев находящегося за пределами пустынь мира трав и лесов. Но пустыня — строгий хозяин, она требует от людей постоянного движения. Все народы пустыни — кочевники, они объединены не в крупные племена, а в маленькие мобильные группы. У скотоводов законы неумолимы, а наказания за их нарушения суровы — иначе люди не смогли бы выжить в этих условиях. Таково главное отличие от более гибкого образа жизни людей в саваннах и лесах Африки.

Если не считать этих трудностей, жизнь в пустыне не только сносна, но даже по-своему легка. Прежде всего здесь нет соперничества из-за пустынной земли, и люди предоставлены самим себе. Именно поэтому многие из них пришли в Сахару из более богатых северных земель. Они свято хранят свое одиночество и страстно привязаны к миру, в котором живут. Они перегоняют стада коз и верблюдов через пустыню, а некоторые из них живут торговлей и сопровождают (а то и грабят) богатые транссахарские караваны. Иногда они торгуют с племенами, обитающими в саваннах на краю пустыни, получают от них продовольствие в обмен на товары с севера, но земледельцев они считают низшими существами, недостойными называться людьми. Религия ислама, распространявшаяся по всей Северной Африке с VII в., прочно вошла в жизнь этих суровых кочевников и заставила их еще больше гордиться тем, что они настоящие люди пустыни.

Берберы Северной Африки оказывали упорное сопротивление арабским завоевателям, но, когда борьба оказалась бесполезной, многие из них бежали в менее гостеприимные горы и пустыни на юге, где она могли сохранить свой образ жизни. Хотя они и приняли ислам, нередко это делалось чисто формально, особенно в сельских районах, далеких от городских центров правоверных мусульман. В Северной Африке, как и в Аравии, ислам с готовностью впитал в себя местные верования. Типичным примером является берберский народ айт-ат-та, который насчитывает 200 тысяч человек, исповедует ислам, но одновременно с этим продолжает придерживаться своих древних обычаев и многих древних верований. Ислам и древние верования не только не вступили в конфликт, но и образовали некое единое целое.

Кочевой народ айт-атта находится под властью многочисленных вождей; верховный вождь — амгар н-уфилла — военный лидер и отвечает за отношения между племенами. Войны прекратились, но верховный вождь остался. Надо сказать, что, по убеждению айт-атта, они не имеют ничего общего с другими марокканцами.

Песчаная пустыня встречается редко, чаще всего это горы и скалы, и хотя поверхность пустыни кажется голой и бесплодной, в ней всегда есть участки с растительностью, где можно пасти овец и коз. Вскоре пастбище становится непригодным, и такие берберские племена, как айт-атта, задерживаются на одном месте лишь несколько дней. Им приходится довольствоваться весьма скудными ресурсами территории к югу от Атласских гор. Их лагеря очень просты, носят временный характер и постоянно охраняются. Разбив лагерь, берберы приступают к самым важным церемониям: приготовлению чая и молитвам (повернувшись лицом к Мекке).

Помимо амгар нуфилла существовали вожди кланов, представлявшие собой местную администрацию. Как верховные вожди, так и вожди кланов избирались ежегодно путем сложного процесса деления племени. Как описывает Дэвид Харт [29], для избрания верховного вождя племя делилось на пять частей; выборы вождей кланов проходили в соответствии с территориальным делением, и существовала система очередности, которая не допускала, чтобы один человек, один сегмент или одна территория могли взять верх над другой. Здесь, где давние военные традиции требовали максимальной централизации, кочевой образ жизни, в свою очередь, требовал сегментации, и так сохранялись африканские демократические традиции.

В отличие от арабов айт-атта принимали меры, чтобы у них не возникала иерархическая система, и проявляли удивительное безразличие к статусу человека, они даже не заставляли женщин надевать чадру при посещении арабских городов. Они вспоминают о своем статусе только тогда, когда общаются с оседлыми жителями оазиса — харатинами, у которых темная кожа, тогда как у айт-атта кожа такая же светлая, как и у других берберов. Было бы неверно считать это расовым предубеждением, так как для айт-атта гораздо важнее тот факт, что харатины занимаются земледелием, а айт-атта, как и все скотоводы, презирают земледелие. Харатины находятся под протекцией айт-атта и работают на них как издольщики, за что айт-атта защищают их и дают им одну пятую урожая зерна и фиников.

В отличие от айт-атта харатины живут группами, которые называются по географическим пунктам (рекам). У них нет ни выборных вождей, ни развитой системы линиджей, как у их «сюзеренов», ни даже племенной организации. Это напоминает те отношения, что существуют между лесными охотниками-пигмеями и их соседями земледельцами с более централизованной организацией. Группа, которая, казалось бы, находится в подчиненном состоянии из-за отсутствия у нее централизованной организации, на самом деле является хозяином положения. Это отношения, основанные скорее на взаимной эксплуатации, а не господстве и подчинении[30].

Хотя айт-атта — отгонные скотоводы, они строят замысловатые укрепленные цитадели — ксар, способные укрыть множество людей и скота в дни войны; в остальное время они служат административными центрами. Айт-атта движутся от высоких гор Центрального Атласа, на склонах которых весной они занимаются земледелием (зимой эти склоны покрыты снегом), на юг через пустынную местность к горам Жбель Сагру, у подножия которых начинается подлинная Сахара. Вся их жизнь зависит от их стад и отар и этих постоянных кочевий. По сравнению с другими берберами, воспринявшими арабский образ жизни на севере, жизнь айт-атта тяжела и сурова, но иной жизни они и не желают. Хотя они перегоняют скот только в определенные сезоны, не являясь кочевниками в полном смысле этого слова, и передвигаются от одной базы к другой, их материальная культура, особенно во время кочевок, очень бедна, и живут они в шатрах. И все же айт-атта весьма гостеприимный, мягкий, добрый народ — они охотно приглашают путников в свои шатры. У них нет той жестокости духа, торгашества и узости мышления, которые характерны дли многих их земляков, процветающих на севере.

Распространение ислама

Ислам распространялся по Африке во время двух нашествий арабов. Когда в VII в. ислам вторгся в Северную Африку, он наткнулся на бурное сопротивление местных берберов. Арабская военщина создавала военные базы, которые затем превратились в города и центры торговли. Отсюда распространялся ислам и арабский язык, ставший языком купцов и правителей.

Во время второго, более Крупного нашествия в XI в. сюда вторглись арабы-бедуины, которые, как подлинные скотоводы, не признавали оседлой жизни, уничтожали города и поля. Некоторые берберы, обращенные в ислам, помогали завоевателям двигаться на запад, вплоть до Европы, а затем и вдоль западного побережья Африки к югу. Но если народы других территорий удалось быстро умиротворить и обратить в новую веру, то в Северной Африке борьба продолжалась долгие годы, и еще сейчас можно найти следы арабских походов, которые напоминают, какая серьезная мусульманская опасность угрожала Западной Европе в средние века.

На восточном побережье мусульманские завоеватели двигались по Нилу до Северной Нубии, где их вторжение в XIV в. замедлилось, но в конце концов ислам распространился по всей Восточной Африке и в Эфиопии — по суше и по морю. Хотя на Востоке мусульманам удалось обратить в свою веру меньше людей, влияние ислама все же было велико. Мусульмане принесли с собой не только новую религию, но и новые политические, социальные и экономические идеи, а благодаря взаимному обмену и африканское влияние ощущалось даже за пределами континента. Если испанское влияние ощущается в Африке, то и африканское влияние заметно в Испании.

Ислам принес идеи социальной иерархии в те районы, где ее никогда не было, и объединил мелкие племенные группировки в государства и империи — на западном побережье это произошло еще в I тысячелетии н. э. Племена теперь объединялись на основе общности религии, а не на основе узкого принципа родства. Появившиеся коранические школы давали формальное образование, учили читать и писать по-арабски, и это еще больше способствовало распространению ислама. Образование позволяло отдельным индивидуумам возвышаться над остальными и добиваться личного процветания. Во многих случаях это вело к полному разрыву с прошлым, но чаще всего люди легко адаптировались к новым условиям. Школы создали элиту, представители которой были заинтересованы в сохранении существующей системы и могли занимать посты в новой администрации. Таким образом, арабы вскоре полностью передали бразды правления в руки обращенных в ислам африканцев.

В крупном торговом центре Томбукту (государство Сонгаи) возник самый древний университет Африки. Он завоевал такую широкую популярность среди ученых, что они приезжали сюда со всего мусульманского мира, чтобы воспользоваться бесценной библиотекой и побеседовать с другими учеными. Университет, как и торговля, превратил Томбукту в один из важнейших центров традиционной Африки. Томбукту был столицей в современном смысле этого слова. Он находился в густонаселенной местности с крайне разнородным населением, состоявшим в основном из берберов, туарегов и сонгаев. Представители этих культур жили бок о бок, но в социальном отношении оставались обособленными и смешивались только на рыночной площади.

Джихад — священная война — это религиозная обязанность, которую должен выполнять в час опасности каждый мусульманин. По своему значению она стоит сразу же после пяти главных обязанностей мусульманина: веровать в Аллаха как. единственного бога и Мухаммеда, пророка его, молиться пять раз в день, подавать милостыню и совершать по мере возможности паломничество в Мекку. Так, фульбе вели джихад против хауса в Северной Нигерии, поскольку лидер фульбе Осман дан Фодио считал, что хауса возвратились к язычеству[31].

Однако после джихадов в Северной и Западной Африке религиозный фанатизм улегся, и снова возродились многие, глубоко укоренившиеся традиционные верования и обычаи. Ислам проникал больше с помощью торговли, а не войны, и хотя купцы продолжали обращать людей в ислам, а коранические школы распространяли веру, обращение часто носило чисто формальный характер. Так, например, новообращенные в ислам африканцы не допускали, чтобы их женщины оказались на таком же низком общественном уровне, как у правоверных мусульман; они отвергали и идею строгой и негибкой политической организации, которую рекомендуют ортодоксальные мусульманские законы.

Сила ислама заключалась и заключается сейчас прежде всего в его приспособляемости, в отсутствии внутренней ереси, а также в гордости и превосходстве, которые он вселяет в обращенных людей. Людей с традиционным мышлением особенно привлекали некоторые элементы ислама, как, скажем, понятие о барака, особой силе, которая исходит от бога. Мусульманские святые умели использовать барака, чтобы совершать чудеса, исцелять людей и защищать их с помощью текстов из корана, завернутых в кожаную обложку и обладающих силой талисмана. Для традиционного африканца это было равносильно его собственной вере в жизненную силу. Далее, хотя ислам и осуждал применение магии, он не отрицал ее эффективности, и обращенный не видел никакого противоречия между своим старым образом жизни и новой верой в аллаха.

Наконец, проникновению ислама в Африке способствовало то обстоятельство, что колониальные администрации не только терпели ислам, но и часто активно помогали его распространению[32]. Они видели в исламе четкую и определенную систему, с которой им было легче иметь дело. Они пользовались многими мусульманскими институтами вроде судов и школ, а также услугами мусульманских администраторов. Это значительно укрепило влияние ислама и привело к тому, что все большее число людей переходило в ислам. Зачастую мероприятия колониальных властей подрывали традиционные институты и верования, и мусульмане ловко заменяли их своими, что оказывалось приемлемым для обеих сторон. Колониальная эпоха привела также к широкому развитию коммуникаций, а это, в свою очередь, помогло дальнейшему проникновению ислама. На всем протяжении истории ислам распространялся по торговым путям, и, конечно, колониальная экспансия создавала именно такие естественные пути.

Хотя арабы-бедуины сохраняли по мере возможности чисто пастушескую экономику, отвергая даже полуоседлое смешанное земледелие древних берберских народов, некоторые берберы и сами отказались от ограниченного земледелия и при появлении мусульман позаимствовали у завоевателей агрессивность, их религию и иерархическую социальную организацию, столь чуждую первоначальному образу жизни берберов. Таковы были туареги, которых в XI в. согнали с родных мест вторгшиеся бедуины. Если некоторые народы, такие, как айт-атта, искали убежища в горах и северной пустыне, то туареги ушли в глубь пустыни и создали новый образ жизни — не арабский, не берберский, а синтез обоих. Туареги — это часть единого, но сложного общества, состоящего из странствующих купцов, кочевых скотоводов, вооруженных патрулей и оседлых земледельцев. До средних веков существовали две четко определенные группы туарегов, но в XVI в. южные туареги почти отказались от кочевого образа жизни и осели на реке Нигер. Северные туареги из Ахаггара оставались сравнительно изолированными, сохраняли крепкий феодальный уклад и иерархическую общественную организацию, поручив определенные виды работ классу слуг.

Иерархическая организация туарегов имеет непосредственное отношение к их методам приспособления к пустынной среде. Они удачно воспользовались необходимостью постоянного передвижения и скомбинировали четыре вида занятий кочевников: разведение верблюдов, овец и коз, торговлю солью, охрану транссахарских караванов и набеги на эти караваны. Ахаггарская конфедерация состояла из трех племен, и каждое возглавлял вождь наиболее знатного клана племени, а конфедерация в целом находилась под номинальным руководством самого старшего из трех племен — Кель-Рела.

Но чаще всего из-за далеких расстояний между колодцами и недостатка пастбищ каждому племени приходилось делиться на мелкие кочевые группы, причем каждая группа вела почти независимое существование, оберегала колодцы от случайных или умышленных повреждений, защищала караваны, проходившие по ее территории, и совершала набеги на караваны, отказывавшиеся от ее защиты. Общество было матрилинейным, женщины пользовались влиянием и свободой и не закрывали лица, как подлинные берберки. Их мужья, особенно среди аристократии, делали все, чтобы женам жилось хорошо, и у женщин было время на развлечения, поэзию и музыку. Слуги выполняли все домашние работы, а всю необходимую сельскохозяйственную продукцию туареги получали от оазисных земледельцев, находившихся под их покровительством.

Хотя набеги на караваны и их охрана ныне потеряли свое былое значение, туареги все еще живут изолированно, занимаются скотоводством и торгуют солью. Происходит циклические передвижения, во время которых они снабжают земледельческие народы Западного Судана солью, добываемой зависимыми от них людьми. Соль составляет чрезвычайно важную часть рациона, и на нее всегда большой спрос. В обмен за нее туареги получают продукты, служащие дополнением к их основной пище — финикам и молочным продуктам. Во время циклических передвижений и торговли солью туареги переходят от одного оазиса к другому, хотя между ними иногда расстояние в пять дней пути. У каждого оазиса они тоже торгуют или пополняют запасы своего каравана продуктами, которыми их снабжают сервы — земледельцы-харатины, — это главным образом сорго.

Такая двойная экономика тесно связана с экономикой соседних народов, обитающих на краю пустыни. Различные экологические факторы вынуждают туарегов придерживаться твердых сроков в этой торговле. Соль добывают в апреле и мае, а затем в июле везут караваном через Тамесну, местность, богатую пастбищами, где верблюды могут отдохнуть и где их можно сменить на новых. На следующем этапе караваны прибывают в торговые центры у северной границы Нигерии, где торговый сезон начинается в октябре. Помимо соли туареги продают и привезенные с севера финики, а также ослов и верблюдов. В январе они пускаются в обратный путь, опять останавливаются в Тамесне и к марту прибывают на свою северную родину.

В прошлом охраной караванов (и набегами на них) на сахарских торговых путях занимались туареги — в южной части и арабы-бедуины шаамба — на севере. Помимо торговли солью шаамба, как и туареги, взимали дань со всех караванов и совершали карательные набеги на те караваны, что пытались пройти, не уплатив дани. В наши дни шаамба, как и туареги, ведут кочевой образ жизни, пасут стада и иногда торгуют с северо-западными оазисами, доставляя туда зерно и сахар. Туареги и шаамба совершали набеги на караваны еще в этом веке, и французские колониальные власти, пользуясь взаимной враждой этих народов и их склонностью к войне, создали верблюжий корпус пустынной полиции в основном из шаамба. Это подорвало конфедерацию туарегов и их военную мощь. Однако дух независимости сохранился, и даже мусульманские правительства новых государств никак не могут втянуть этих кочевников пустыни в свою орбиту. Ислам сделал свое дело, объединив туарегов в противодействии ко всем остальным.

Вода и политика

Когда мы говорим, что главная проблема человека в пустыне — вода, это не значит, что там нет воды. Наоборот, в коренных породах, глубоко под песчаной поверхностью, которая защищает воду от испарения, находятся огромные резервы воды. Проблема заключается в том, чтобы обнаружить воду там, где она подходит близко к поверхности и доступна, и изобрести средства ее подъема. Когда это сделано, возникают проблемы раздела воды и права на пользование ею. Снабжение водой порождает технические, экономические и политические проблемы, ибо вода доминирует в жизни народов пустыни. В летний день, когда температура иногда достигает 120 градусов, человек может легко погибнуть к ночи без воды. Если температура не превышает 110 градусов, он может прожить два дня[33]. Вода — самый важный продукт повседневной жизни. За водой, по значению для человека, следует верблюд, который благодаря способности жить недели без воды и перевозить тяжелые грузы позволяет людям свободно передвигаться от колодца к колодцу, хотя их отделяет расстояние в несколько дней пути, и поить стада и пить самим из кожаных бурдюков с водой, которые везут верблюды.

Это ведет к усложнению общественной организации, ибо человеческие отношения нужно так же бережно регулировать, как и запасы воды. Эти отношения так же различны, как различны в отдельных районах экономические условия, в свою очередь зависящие от того, насколько доступна здесь вода. Так, например, в долине Нила, где в реке изобилие воды в любое время года, в лучшем случае пустыня находится всего лишь в миле от берегов реки. Проблема здесь в том, как поднять воду. Только потому, что древние египтяне решили эту проблему, стало возможным земледелие, а Египет представлял собой (как представляет и сейчас) бескрайнюю пустыню с узкой лентой плодородной земли вдоль берегов реки.

Техника подъема и распределения воды развивалась с учетом необходимости орошения земель, то есть резко отличалась от техники и организации, возникающих тогда, когда воду достают только для питья. Это привело к высокоразвитой кооперации в крестьянском хозяйстве, характерной и для сегодняшних египетских деревень, хотя современные методы ирригации постепенно подрывают эти древние принципы.

Шадуф — приспособление для подъема воды из реки или колодца. Если уровень воды низкий, комбинируют несколько шадуфов.

Решение проблемы воды зависит от того, насколько высоко приходится ее поднимать, а на такой реке, как Нил, условия меняются из года в год в зависимости от величины разлива. Древние египтяне изобрели два приспособления для подъема воды. Во время половодья, когда река выходит из берегов, ничего не нужно делать — река сама выполняет всю работу, увлажняя почву и нанося толстые слои ила, заново обогащающего бедную почву. Но как только уровень падает, воду надо поднимать, и тут самое простое приспособление — ведро на веревке — непригодно, им можно достать лишь немного воды для питья. Главным изобретением был шадуф, действующий по принципу рычага: на одном конце тяжелый ком затвердевшей глины, служащий противовесом для другого конца, где находится большая емкость для воды. В условиях пустыни крайне важно беречь энергию, с помощью шадуфа человек может, применяя минимальные усилия, непрерывно поднимать воду — полное воды ведро при подъеме опрокидывается в канал или водосборный резервуар.

Прежде чем уровень воды спустится слишком низко (пока речь еще идет о подъеме воды на фут или два), может быть применен архимедов винт, или тамбур. Это спираль в футляре с рукояткой на одном конце. Нижний конец погружается в воду реки, а еще чаще в отводный канал, — и поворотами рукоятки обеспечивается непрерывный доступ воды. Как шадуф, так и тамбур повсеместно применяются и сейчас.

Тамбур (архимедов винт) — приспособление для подъема воды из канала в бассейн (справа — схема тамбура)

Когда уровень воды падает и ее нельзя достать шадуфом, применяются еще два метода подъема воды. Один заключается просто в том, что устанавливаются последовательно несколько шадуфов — каждый из них поднимает воду и переливает ее в расположенный повыше резервуар, из которого ее черпает следующий шадуф и так далее, пока вода не попадет в верхний резервуар или в оросительный канал. Это требует совместного труда многих людей, каждого со своим шадуфом, но не всегда есть достаточно рабочей силы и оборудования.

Второй метод сводится к строительству запруд, особенно в летнее время, когда уровень воды наиболее низок, и тогда запруда поднимает уровень настолько, что воду можно брать для орошения. Для этого требуется более примитивная техника, чем при строительстве крупной плотины, которая преграждает поток воды и требует сооружения водохранилища. Запруда просто тормозит течение, пока уровень воды не поднимется до нормальной высоты между берегами реки. Этот метод широко применяется по всей Северной Африке. Он также требует коллективных усилий, ибо необходима более высокая организация труда, но таким путем воду может получать население сравнительно большого района.

Вдоль всего Нила, если в этом есть потребность, могут быть вырыты колодцы, их можно вырыть и в пустыне, там, где водоносный горизонт лежит близко к поверхности. Для подъема воды, если она находится не очень глубоко, можно применять шадуф, но уже давно изобретено усовершенствованное приспособление, так называемое персидское колесо, или сакья.

Сакья, или персидское колесо, не требует больших усилий и обеспечивает постоянный поток воды, поднимая ее уровень на 4–5 футов.

При достаточно высоком уровне воды инженеры Древнего Египта просто отводили ее в определенных пунктах, и по каналам она шла туда, где в ней нуждались. Так поступали еще при первой династии, и нам известно, что фараон Менес приступил к укреплению берегов для контроля над паводками. Следующим шагом было направить воду по каналам или оросительным канавам к котловинам, служившим водохранилищами.

Проявив замечательную инженерную смекалку, люди позднейших династий научились отводить воду из Нила на более высоком уровне, а затем по наклонной плоскости направлять ее в те места, куда не доходили полые воды. Постепенно возникала система параллельных и перекрестных насыпей вдоль всей долины, которые превращали территорию в нечто вроде шахматной доски, и теперь с помощью шлюзов можно было тщательно измерять и контролировать паводки. Эта система успешно и рентабельно действует и сейчас в Египте. Ясно, что такая система требовала высокого уровня администрации и коллективного труда, но это было обычным явлением для Египта. Такие же системы создавались и на менее внушительных реках и даже небольших речушках Северной Африки вплоть до Марокко. Эти системы помогают здесь орошению садов и, так же как в Египте, объединяют небольшие группы людей в коллективном труде, хотя в Египте трудились совместно более крупные группы.

Вдоль Нила устанавливались измерительные приборы, по которым можно было сравнить уровень паводка данного года с уровнем предыдущего года и, таким образом, предсказать, каков будет паводок, чтобы заранее принять меры для контроля над половодьем и орошением земель. По записям в храмах мы видим, как аккуратно сохраняли воду и распределяли ее. При этой системе прудового орошения некоторые отгороженные участки земли были размером в тысячу акров, а другие даже в 40 тысяч акров. Каждый из них мог быть затоплен водой на глубину 5–б футов, и воду держали здесь примерно месяц, пока не насыщалась земля. Затем воду спускали, а землю пахали и засеивали. Как и в наше время, контроль над затоплением земли был делом государственной важности, хотя заполнение участков проводила своими силами провинциальная администрация.

Однако орошением земли, необходимым в сухие летние и весенние месяцы, занималась местная администрация. Эта проблема присуща не только Египту, и от латинского слова rivus, означающего человека, пользующегося оросительной канавой или правом на воду вместе с другим человеком, несомненно, происходит и английское слово rival (конкурент, соперник). Но в Северной Африке, хотя проблема воды и могла привести к трениям и даже к войне, люди в деревнях не считали себя безраздельными хозяевами того или иного источника воды и знали, что их жизнь тоже зависит от уважения прав других людей на воду. Точно так же, как сегодня одна-единственная бомба, упавшая на Асуанскую плотину, могла бы смести с лица земли половину Египта, так и в прошлом неосторожное закрытие шлюза, умышленное разрушение стенки канала или попытка из жадности либо по беспечности отвести воду, принадлежащую другому, или взять больше своей доли могли принести бедствие всей общине. В результате возник целый кодекс строгих законов о водопользовании, предусматривавший суровые наказания. Везде в пустыне картина одна и та же: собственность на источники воды точно определена, и пользование ими без разрешения может караться смертью.

Система орошения мелких садов крестьянских общин напоминала прудовую систему, при которой поля и участки тоже располагались в шахматном порядке и были связаны водоснабжающими каналами, шедшими в одном направлении, и оросительными канавами, шедшими в другом направлении. По каждой канаве вода шла через серию участков к самым низким полям, с которых остатки воды сбегали в другой канал и шли в том же направлении, что и головной канал. Для поля каждого владельца отводилось определенное количество воды, которое измерялось точно установленным отрезком времени, и тогда крестьянин мог пробить запруду и пустить воду из канала или канавы. Как только его поле покрывалось водой, запруду восстанавливали, и вода шла на следующее поле. В границах своего поля человек мог иметь несколько участков, тоже расположенных в шахматном порядке, но если земля не шла под уклон, он переводил воду с одного участка на другой с помощью баддалах или натталак — продолговатых ящиков на оси с клапаном, который не позволял вытекать воде. Когда это приспособление наклоняли вниз на покрытый водой участок, вода поступала в него через клапан, а затем ящик опрокидывали другим концом на соседний участок, и вода выливалась на землю. Таким приспособлением управлял один человек, но не у всякого были средства для его приобретения, и приходилось занимать или брать его в аренду у соседей.

Более поздние мусульманские законы четко предусматривают, что только надлежащим образом орошаемая земля может считаться собственностью, как бы подтверждая, что каждый человек несет ответственность за правильное пользование водой. Однако права на землю и права на воду не всегда совпадают, и человек мог обладать правом на землю, но не правом на воду для веку определенную долю воды, но, если у него не было земли, он мог продать, дать взаймы или передать свою долю воды другому человеку.

У всего подножия южных склонов Атласских гор, на самом краю пустыни, процветание сельскохозяйственных общин зависит от правильного контроля над водой, которая стекает с гор зимой и во время летнего таяния снегов. Эти воды останавливают каменными и земляными плотинами, пересекающими русла — вади, — именно так поступали египтяне во время Древнего царства, перегораживая Вади Геррави. Таким путем создаются большие запасы воды, которой хватает на весь сезон, а в местностях с более благоприятными условиями воды отпускается так много, что поле может находиться под водой полдня.

Из глубоких колодцев воду поднимают системой двух воротов. Пока нижний ворот поднимает воду, ведро остается закрытым, затем автоматически опрокидывается.

Однако в других местностях, когда пробивают стенку канала, чтобы пустить воду на поле, ее поток измеряется металлическим поплавком. Плавающая чаша с небольшим отверстием постепенно погружается в воду; когда она наполнится и утонет, прекращают поступление воды из канала и пробой в нем опять замазывают. Такие поплавки обычно позволяют пускать воду на поле всего в течение пяти минут, но вообще количество отпускаемой воды зависит от различных факторов. Не только регулируется количество отпускаемой воды (оно может быть различным в зависимости от статуса и зажиточности человека), но устанавливается и отрезок времени, в течение которого отпускается вода. Воду дают каждому человеку в определенном количестве и в определенное время дня в зависимости от его ранга, размера полей (или полей его семьи) либо от внесенной им платы.

В обществах, полностью зависящих от техники ирригации, обычно существует высокоцентрализованная политическая структура. Ведь вполне очевидно, что весь процесс организации и распределения воды согласно статусу и зажиточности требует четко разработанной и продуманной политической организации. Возвышение династического Египта показывает, насколько важна такая централизация для успешной эксплуатации техники речной долины. Ирригация, как и другие сферы жизни, должна быть хорошо организована и подчинена строгому иерархическому контролю; именно поэтому речная долина с ее техникой определяет весь характер общества.

Даже в некоторых оазисах запасы воды могут быть весьма велики. В Харге, в 130 милях к западу от Луксора, прямо в пустыне, гидростатическое давление поднимает воду по буровой скважине до земной поверхности, и вполне возможно, что именно в оазисах древние земледельцы пустыни открыли принцип артезианских колодцев. Финиковые пальмы, апельсиновые и оливковые деревья прекрасно растут в оазисе, а вода позволяет выращивать такие культуры, как рис и ячмень, и даже пшеницу и сорго. Во многих случаях нет необходимости в таком оборудовании, как шадуф, — пруды служат резервуарами, в них накапливается достаточное количество воды, и их открывают на определенный период, чтобы пустить воду на поля. Иногда община нанимает специалистов, которые следят за расходом воды и за тем, чтобы каждый человек получал полагающуюся ему воду в определенное время. Все члены общины совместно очищают пруды и ремонтируют берега оросительных канав.

В тех местах, где воду приходится поднимать на поверхность и она находится глубоко, используют быка, тянущего веревку с кожаным ведром. Другое приспособление, облегчающее труд, — это ведро с клапаном на дне: когда ведро поднимают, вода не вытекает, но, как только оно доходит до дренажной канавы, веревка, привязанная к быку, автоматически открывает клапан. Специально обученные быки сами проделывают эту работу, после чего возвращаются к колодцу, ведро наполняется водой, и клапан снова закрывается.

Когда водоносный горизонт подходит близко к поверхности, открывают путь ручьям, и вода течет постоянно. Чтобы предотвратить испарение, воду ведут под землей с помощью оросительного устройства — фоггара — из подземного источника на поля. На склонах холмов роют шахты, и грунт по вертикальным «дудкам» поднимают наверх. Когда доходят до источника воды, она течет сама по себе, но туннель надо содержать в чистоте, а по истечении определенного времени он становится опасным и нерентабельным. Поскольку фоггара не доставляет воду дальше, чем на два километра, сооружаются каналы или акведуки (часто их делают из выдолбленных стволов оливковых деревьев).

Идет ли речь об отдаленных колодцах, которые дают воду кочевым скотоводам и купцам и находятся в частной собственности семейства туарегов или шаамба, либо же об ирригационных системах, которые принадлежат общинам и используются коллективно, водоснабжение в пустыне — это политический и экономический фактор, способствующий сплочению людей воедино.

Саванные земледельцы

Мы часто говорим об антагонизме между народами, населяющими пустыню, но это не означает, что они постоянно воюют друг с другом. Антагонизм — это система, делящая даже племя на мелкие самостоятельные, крепко сколоченные группы, связанные абсолютной лояльностью и противостоящие другим группам. Таким образом, эту систему нельзя рассматривать просто как средство организации враждебных действий или защиты чьих-либо прав; это скорее метод сохранения единства разбросанных по просторам саванн людей с помощью взаимного противодействия. Существующие законы имеют отношение к такому антагонизму, да и многие проявления его чаще всего связаны с вопросом о правах на воду, ибо вся жизнь в пустыне зависит от этих прав, если мы взглянем на саванные окраины пустыни, где земледелие возможно без оазисов и других локализованных водных источников, но где дожди все же скудны, мы увидим, что общественные структуры здесь крупнее — они намного превосходят семейные группы и крестьянские поселения с кооперацией труда — в этих районах уже закладываются основы государства.

Если в пустыне существует чувство крепкого единства, несмотря на то что общины разбросаны и иногда враждебны к другим группам, то в более гостеприимных районах на краю пустыни все обстоит иначе. Люди в пустыне не выбирают образ жизни, они вынуждены жить именно так, как того требует пустыня, и для всех обитающих здесь народов характерен единый образ мышления, независимо от того, насколько сильно среди них влияние ислама. Даже когда существуют враждебные отношения, люди уважают и понимают друг друга. Похоже, что борьба за воду, способствующая созданию прочных политических оОъединений, укрепляет не столько политическое, сколько широкое духовное единство.

Район озера Чад типичен для того многообразия природных условий, которое характеризует промежуточную область между пустыней и экваториальным лесом. На севере находится неприветливая мрачная пустошь, затем к центру она переходит в просторную степь с колючими кустарниками и эвкалиптами, безлесную саванну, которая уступает место парковой саванне, а та резко обрывается перед стеной бескрайнего экваториального леса Центральной Африки. Доминирующий фактор здесь — само озеро, огромная колышущаяся масса, иногда представляющая собой озеро, а в остальное время — болюто. Нилоты с востока, сара и народы бассейна реки Шари с запада, берберы и арабы с севера — все встречаются и смешиваются у озера Чад, создавая сложную систему взаимоотношений людей, земли и климата.

Кочевые пастухи теда и даза бродят на севере, но дважды в год приходят сюда, всегда в одно и то же место, для сбора урожая фиников. Немногочисленные поля зерновых и хлопка они поручают обрабатывать специализированным кастам. В центральной и южной части района Чада легче Заниматься земледелием, и существующие здесь элементы кастовой системы касаются в основном железной металлургии. Народы канембу занимаются скотоводством и земледелием, и принадлежащие к ним даноа составляют специализированную группу кузнецов. К кузнецам относятся с религиозным почтением, но держат в изоляции — высшие классы прячут это почтение за маской презрения. Главными культурами остаются просо и сорго, хотя распространяется и рисоводство. На берегах рек Логоне и Шари главное занятие — рыболовство, с которым связаны особые формы общественной организации, образ жизни и мышления.

Головной убор в виде антилопы чивара — сейчас это государственный герб Республики Мали; народ бамбара

От степени засушливости зависит и образ жизни — люди или рассеиваются, кочуя на просторах, или оседают в немногих центрах, хотя засушливость и не единственный определяющий фактор. Озеро Чад лежит на главном перекрестке путей с севера на юг и с запада на восток Африки, что ведет к интеграции в корне отличных народов и экономических систем района и к возникновению слабо оформленной системы взаимозависимости. То, что все племена, за исключением земледельцев сара, приняли ислам, характерно для такой ничем не оформленной системы.

В промежуточных изолированных саванных районах развитие идет иным путем, примером которого могут служить догоны в Западном Судане, живущие вдоль уступа Бандиагара. В этом районе, судя но всему, в очень древние времена зародилось исконно местное земледелие. Район этот теперь намного суше, чем раньше, но земледелие здесь возможно, хотя и связано с трудностями. Вероятно, догоны относятся к тем народам, которые не уходили с земли предков, тогда как другие отправлялись на поиски более плодородных земель. У догонов давнишние традиции земледелия, которое дается им легко, несмотря на трудные природные условия. Они сумели создать свою систему сельского хозяйства, освобождающую их от многих трудностей, которые испытывают другие народы. Они не стремятся к экспансии, и над ними не тяготеет сложная иерархическая система. Процесс их расселения был длительным и мирным, и нельзя сказать, чтобы они излишне беспокоились об экономическом развитии. Довольные достигнутой стабильностью и жизненным уровнем, догоны посвящают всю энергию раздумьям о смысле жизни, и их верования выражаются в богатом искусстве скульптуры, музыки, танцев и поэзии.

Если другие, даже непосредственные соседи и родичи, сосредоточивают все внимание на проблемах существования, догонов больше интересуют проблемы бытия вообще. Общественная система, которая носит организованный характер только на низшем местном уровне, живет параллельно миру верований, отраженному в мифах догонов. Но и сама мифология догонов — это дуалистическая система — тайная и в то же время открытая для всех. В основе ее лежит сложная система символов, находящая выражение в обществе живых людей и общественной организации. Догонов объединяет общий образ мышления, они не нуждаются в сильном центральном правительстве. Их единство исходит из веры в то, что Бог и Земля были любовниками, а человек — семя вселенной. Общественный порядок зависит от хогона, ритуального вождя, контролирующего земной мир и вселенную, потому что от порядка в мире зависит и порядок во вселенной. Даже планировка деревень и полей часто отражает спиральный символизм, подчеркивающий, что все во вселенной взаимосвязано.

Догоны разделены на четыре группы, и у каждой свои функции. Две группы занимаются различными ремеслами. Ритуальные санкции подчеркивают равенство металлургов и земледельцев, но и проводят границы между этими занятиями. Это очень типично для положения кузнецов вообще в Африке и в какой-то мере опровергает упрощенное утверждение, что кузнецов или презирают или почитают. Третья группа племени занимается земледелием, а четвертая связана с ритуалами, в нее входят вожди, профессия которых тоже считается ритуальным занятием. Все четыре группы находятся под руководством верховного ритуального лидера — хогона.

На протяжении всего года догоны выполняют сложные обряды, на которых сосредоточено все их внимание и интересы. В экономическом отношении они настолько приспособились к условиям саванны, что у них остается достаточно свободного времени, чтобы посвящать его религиозной жизни. Благодаря своему религиозному мышлению, подчеркивающему реальность и функциональность антагонизма между группами, догоны считают, что люди и группы различны, хотя это и не должно быть поводом для нарушения единства. Более того, по представлениям догонов, часть каждого человека обитает в его противнике, и антагонизм, таким образом, явление дополняющее, а не враждебное. Установившиеся мирные отношения с соседями подтверждают, что в таких верованиях есть много практического смысла.

Ближайшие соседи и родичи догонов — бамбара — тоже очень давно занимаются земледелием и имеют схожую с ними общественную систему, возглавляемую жрецами-вождями. Свои познания в сельском хозяйстве они приписывают предку, в честь которого создан знаменитый головной убор в виде антилопы чивара, ставший национальным символом нового государства Мали. Бамбара считают, что они зависят от земли как в экономическом, так и в религиозном отношении, и поэтому каждым районом управляет жрец-вождь, основные функции которого носят скорее ритуальный, а не политический характер. Жизненный порядок зависит от общественного и ритуального порядка — нарушение одного из них ведет к нарушению другого. Именно надлежащим соблюдением всех необходимых обрядов жрецы-вожди и обеспечивают для человека и общества порядок, а для полей — процветание. Однако бамбара больше сосредоточивают внимание на земле, а не на обрядах, как догоны. Они в равной мере заботятся как о своем экономическом благополучии, так и об источниках этого благополучия, чем они и отличаются от догонов. У них еще нет даже намеков на социальное расслоение, но они находятся, по-видимому, где-то между догонами с их увлечением духовной жизнью и жителями Сенегамбии с их мирской философией. На этих трех примерах можно видеть, какими различными путями человек приспосабливает свое мышление и общественную структуру к одной и той же окружающей среде, в данном случае — к саванне.

Западные окраины пустыни кое-где доходят до океана, а в других случаях пустыня переходит через парковые саванны в лес. Лесные районы именуются ямсовым поясом, здесь выращивают такие корнеплоды, как ямс, маниок и батат. Жители Сенегамбии — волоф, лебу и серер — живут к северу от этого пояса и выращивают сорго и фонио (обе культуры зародились здесь на месте) и местный рис oryza glaberrima (хотя его постепенно вытесняет oryza sativa, завезенный французами и португальцами).

Климат здесь такой, каким он, вероятно, был много лет назад в глубине континента, и жителей Сенегамбии значительно меньше беспокоит проблема продовольствия и его источников, чем жителей более засушливой саванны. Они принимают и то и другое как нечто само собой разумеющееся и отдают всю свою энергию развитию сложной и крайне расслоенной общественной организации, основанной на развитой технике и ставшей возможной благодаря тому, что их образ жизни предоставляет им много свободного времени. Мы наблюдаем здесь, как общественная организация развивается не в изоляции, а в прочном контакте с внешним миром и приспосабливается к происходящим в нем изменениям.

Женщины народа волоф носят головные уборы из сизаля и шерсти, по которым можно определить их возраст и семейное положение.

У жителей Сенегамбии существуют две главные касты: свободнорожденные и сервы[34]. Свободнорожденные делятся на королевских родичей, аристократию и крестьян, а сервы, или низшие касты, охватывают специализированные группы музыкантов, кожевников, кузнецов, домашних слуг, рыбаков и пленных рабов. Важную роль играет статус человека (что совершенно чуждо живущим к северу отсюда бамбара и догонам), внешние признаки которого определяются многочисленными правилами и запретами, касающимися одежды и украшений. По этим признакам можно определить и более тонкие различия в статусе — состояние в браке, вдовство, старость, средний возраст и молодость (что видно хотя бы по различным стилям женских париков, означающим принадлежность женщины к определенной возрастной группе).

Большинство жителей Сенегамбии приняло ислам, что в какой-то мере объясняет их светский подход к жизни, заботу о статусе и отказ от некоторых профессий. Все это, казалось бы, противоречит характеру и духу африканского общества, но, возможно, это тот этап, через который прошли различные народы Западного Судана на пути к объединению в крупные современные государства Западной Африки. Это тот процесс сплочения в государство, секуляризации и прогрессировавшей социальной стратификации, которого удалось избежать догонам и бамбара. Таков путь к одной из различных форм прогресса, хотя из сравнения этих трех народов видно, какой ценой они смогли создать высокоморальный, религиозный и основанный на широком общении образ жизни.

Охотники пустыни

Бушмены из пустыни Калахари до сих пор сохраняют свой древний образ жизни охотников и собирателей. Они очень похожи на лесных пигмеев не только потому, что они охотники, но и потому, что тоже сознательно отказались от того образа жизни, который другим народам кажется более удобным и легким. Это объясняется не отсутствием способностей и понятливости или твердолобым консерватизмом — просто они считают, что им гораздо лучше жить так, как они живут сейчас.

Их нынешний образ жизни отнюдь не напоминает образа жизни их предков в доисторические времена. Если пигмеи всегда обитали в лесу, то бушмены не всегда жили в пустыне. Их загнали в Калахари из богатых дичью саванн наступавшие волнами мигрировавшие народы. Их современная общественная организация показывает, как они приспособились к новым природным условиям — к пустыне. В разных частях Калахари существуют различные условия, и бушмены нашли пути удачной адаптации к ним.

Окружающая среда — требовательный хозяин в условиях пустыни Калахари. Даже при наличии высокоразвитой техники жить здесь трудно, но бушмены находят средства к существованию там, где другие наверняка бы погибли. У них богатая и полная жизнь. Кочевой образ жизни приспособлен к сезонным изменениям, в результате которых пища и вода иногда находятся друг от друга на расстоянии 70 миль. Это просто пустяк для кочевников Сахары с верблюдами, нагруженными бурдюками с водой, запасами фиников и других продуктов, но серьезная проблема для бушменов, которые шагают пешком и несут на себе все запасы. В Сахаре дар-хамары так берегут воду, что когда нужно побрить голову ребенку, его заставляют бегать, чтобы он вспотел и не нужно было бы смачивать голову Это может показаться чрезмерной предосторожностью. Но что же сказать о трудностях, которые испытывают бушмены в поисках воды и попытках ее сохранить. Они не только не бегают бессмысленно, но и всемерно стараются сохранить энергию и влагу в теле. В самое жаркое время дня они ложатся в неглубоких ямах, устилают их травой, смоченной их собственной мочой, испарения которой охлаждают тело и предотвращают его обезвоживание. Трудно представить, чтобы в таких чрезвычайно тяжелых условиях жизнь могла бы быть полной и богатой, но она именно такова.

Подобно Сахаре, пустыня Калахари не безводна, как могло бы показаться, но нужны особые познания, чтобы правильно пользоваться ее возможностями и выжить. Там, где водоносный горизонт находится близко к поверхности, бушмены применяют длинные трубки с фильтром на конце, через который они высасывают воду капля за каплей и наполняют ею скорлупу страусовых яиц. Работа тяжелая, губы воспаляются и кровоточат, но доставать воду таким способом возможно Существуют также некоторые растения, которые легко прорастают через сыпучий песок и скапливают воду в особых мешочках, а также водянистые дыни и другие плоды, которые, каков бы ни был их вкус, могут снабдить человека спасительной влагой. Некоторые породы деревьев, в частности великий баобаб, сохраняют в себе запасы воды после проливных дождей, а когда совсем нет воды, можно утолить жажду сочным мясом любой дичи.

У бушменов не пропадает ни твердая, ни жидкая пища. Существует легенда, что первый человек не охотился и не убивал, но накликал на себя проклятие и был вынужден охотиться, тем самым искупая свой грех. Один из методов искупления греха — ничего не расходовать попусту, но чувство вины, как гласит легенда, осталось и всегда напоминает человеку о его грехе и не позволяет достичь совершенства.

Как и все кочевники, бушмены вынуждены сводить материальную культуру к минимуму. Поэтому бушмены бережно используют все ресурсы — не только шкуры, жилы, рога и кости убитых животных, но и коконы, которые люди превращают в трещотки, употребляемые во время танцев, a также гнезда ремеза, служащие кисетами у кунг[35]. Скорлупа яиц страусов и черепах используется для украшений, в качестве посуды, ложек и ковшей.

Хотя дерева здесь мало, его вполне хватает для удовлетворения ограниченных потребностей этих кочевников, делающих из него копья, луки, стрелы и палки-копалки. Из волокна различных кореньев и коры плетут крепкие веревки, а из них делают силки и сетки для ношения различных предметов. Трава — универсальный бытовой материал, она нужна для строительства хижин, из нее делают затычки для сосудов с водой, игрушки, украшения и подстилки для спанья. Иными словами, нет ничего, для чего бушмены не нашли бы применения.

Бушмены не занимаются земледелием, хотя, как и для пигмеев и других охотников, для них характерна вегекультура в ограниченных масштабах. Нарон в конце зимы выжигают дикие травы, понимая, что это поможет прорастанию тех растений, которые в следующий сезон они будут собирать для пропитания. Они постоянно бродят в поисках съедобных корней, плодов и орехов, которыми снабжает их пустыня, одновременно разыскивая дичь и используя известные им источники воды.

Воду можно обнаружить в немногочисленных разбросанных по пустыне постоянных водных источниках, но не всегда на территории, занятой группой, имеется такой источник Даже те группы, на территории которых есть источники, пользуются ими лишь тогда, когда исчерпаются запасы воды. Существуют еше полупостоянные источники, на которые бушмены могут рассчитывать в определенное время года, а также источники, в которых неожиданно может оказаться вода.

Запасы растительной пищи более иди менее постоянны, и поэтому бушмены, думая прежде всего о воде, так организуют своюкочевую жизнь, что она не таит для них серьезных опасностей. У кунг главными источниками питания явдяются дыни мангетти и тси, но они растут в большом отдалении от постоянных водных источников, да и не на каждой охотничьей территории встречаются и вода и пища, хотя на каждой территории есть хотя бы что-то одно. Таким образом, вся жизнь кунг проходит в постоянном передвижении между источниками воды и пищи, на что иногда тратится по нескольку дней. Поэтому кунг заполняют скорлупу страусовых яиц водой, удаляясь от водного источника, и на пути к месту собирательства съедобных растений закапывают их через определенные интервалы Когда они прибывают к месту назначения, воды хватает лишь на тот промежуток времени, за который они успевают собрать пищу на обратный путь, и, двигаясь к источнику, они опустошают все запасы воды. Они редко задерживаются в одном месте дольше трех дней.

Хотя первое место в идеологии бушменов занимает охота, в экономическом отношении она уступает основному занятию — собирательству, так как трудно предвидеть, удастся ли найти и поймать дичь. Бушмены прекрасные следопыты, чему немало способствует пустыня. Но пустыня помогает и диким животным, которые могут обходиться без воды намного дольше следопытов. Иногда охотнику приходится выслеживать дичь дня три, но и то ему не всегда сопутствует удача. Пустыня не благоприятствует крупномасштабной коллективной охоте, и совместно обычно охотятся только два-три человека. Преследовать и убивать дичь чаще всего приходится в одиночку, хотя оставаться в пустыне одному опасно.

Охотник может вернуться и обнаружить, что группа уже ушла без него и он должен теперь догонять ее — отстающим нет никаких поблажек. Поэтому, если кто-нибудь заболеет или если ослабеет старик, его просто оставляют на произвол судьбы. Задержка группы в целом может привести к гибели всех, и остающиеся знают об этом. Ведь они живы только потому, что когда-то раньше другие люди пожертвовали собой ради них. Человеку оставляют столько пищи, сколько группа может уделить без ущерба для других, и остается надеяться, что человек поправится и сможет присоединиться к прочим. Иногда с больным может остаться здоровый человек, особенно если это супруг или супруга. Все другие помогают им построить шалаш из колючего кустарника, чтобы спастись от нападения хищных зверей, которые обязательно появятся к ночи, почуяв добычу.

У бушменов минимальная общественная организация и максимум самодисциплины. Им всегда приходится быть очень гибкими, и в этом они похожи на других охотников, хотя окружающая среда бушменов значительно беднее. У них нет вождей (во всяком случае, у!кунг), и лишь иногда глава семьи пользуется большими правами, чем остальные. Бушмены уважают человека больше всего за его личные качества; в частности, стариков уважают за накопленные ими знания. Поэтому к старому человеку внимательно прислушиваются, он пользуется определенным влиянием, но не имеет власти, даже если он глава семьи. Лишь иногда решение столь важной проблемы, как водопользование, поручается именно такому человеку. Поскольку нельзя допустить никаких споров о водопользовании, в этих случаях необходима хоть какая-нибудь форма власти.

Процесс повзросления не сопровождается никакими сложными обрядами инициации, хотя одна или две группы и заимствовали такие обряды у своих соседей-банту. Человека просто признают взрослым, когда он докажет, что способен нести ответственность, как взрослый человек. Юноша должен доказать, что может хорошо охотиться и прокормить семью. Девушка должна показать, что способна успешно заниматься собирательством, рожать и ухаживать за детьми. Смелости, доказать которую необходимо при инициации повсюду в Африке, бушмены не придают особого значения. Смелость граничит с безрассудством, а в условиях пустыни больше ценится осторожность. Гораздо выше смелости бушмены ценят иные качества, свидетельствующие о способности человека выжить в тяжелых условиях, хотя люди, живущие в более благоприятной обстановке, и относятся IK подобным качествам неодобрительно. Таковы, например, хитрость и ловкость, а также то, что мы именуем трусостью, хотя на самом деле это скорее умение вовремя отступить. Бушмены выживают в условиях пустыни потому, что их не одурачишь, и потому, что они не допускают, чтобы тщеславие стояло на пути к борьбе за сохранение жизни.

Постороннему наблюдателю может показаться, что бушмен слишком покорно воспринимает испытания и готов отказаться от своей индивидуальности, лишь бы группа в целом имела о нем хорошее мнение. Но это тоже тактика выживания — группа не просуществовала бы и недели, если бы допустила вражду между отдельными своими членами или попытки кого-либо выдвинуться за счет других. Крайне развитое чувство принадлежности к единой семье позволяет общине избегать конфликтов, а группа, как и у охотников-пигмеев, считается одной большой семьей, независимо от фактических родственных отношений. Она связана не только экономическими, но и эмоциональными узами, ибо чувства привязанности играют важную роль в жизни бушменов. В сочетании с тем, что вся энергия направлена на вечные поиски пищи, это помогает своевременно устранять мелкие непорядки — группа выражает свое неодобрение виновному или просто высмеивает его. В самом худшем случае провинившегося могут изгнать, и он вынужден тогда просить принять его в другую группу.

Существуют различные, на первый взгляд весьма простые способы укрепления такого семейного единства, однако в жизни этих слабо оформленных в организационном отношении охотничьих обществ они выполняют функции сложнейших общественных институтов. Такими способами удастся сплотить воедино людей и как индивидуумов, и как членов группы в системе межличностных отношений.

У бушменов в употреблении очень небольшое количество имен, и считается, что люди, имеющие одно и то же имя, связаны определенными взаимными обязательствами. Этот обычай существует во многих африканских обществах, но он особенно развит в общинах бушменов, где благодаря наличию общего имени человек может предъявлять определенные требования к своему тезке, и тот обязан выполнять их. Это не просто дружба, закрепленная экономическими обязательствами, в этих отношениях есть что-то почти религиозное, неразделимость судьбы людей, имеющих общее имя, как будто в силу одного этого обстоятельства им дарована власть друг над другом. Даже мы, при наличии множества одинаковых имен, испытываем примерно те же чувства к человеку с одинаковым с нами сочетанием имен. Совпадение имен не имеет практического значения в повседневной жизни, но с помощью его тоже можно в случае необходимости создать временный союз, например для того, чтобы получить поддержку в споре или убежище и пищу в тяжелые минуты жизни.

Правила о том, как надо делиться с друзьями мясом, тоже представляют целую систему, хотя она связывает воедино других людей и другие группы. Правила соблюдаются очень строго, и их применяют не только в случае нужды, но и повседневно, так что человек всегда получает куски мяса от того, с кем он связан этой системой, или же сам дает тому мясо. Это не ведет к расточительству, поскольку у каждого бушмена всегда есть небольшой запас сушеного мяса, которым он может питаться в тяжелую минуту, например если задержится на охоте дольше, чем предполагал, и окажется отрезанным от группы.

Обязанность делиться мясом связана и с другим обычаем — дарить подарки. Нередко человек может просто взять что-нибудь взаймы или одолжить другому, но он может и официально вручить подарок, и в этом случае человек, принявший подарок, обязан когда-нибудь в будущем тоже ответить подарком. Этот обычай существует во многих африканских обществах, он помогает укреплять общественное взаимодействие и создает чувство взаимозависимости, но у бушменов он на деле налагает на людей взаимные обязательства. Человек может дать другому свой лук, но без стрел, а стрелы даст еще кто-нибудь. Получивший эти дары должен доказать свое искусство охотника, и если охота успешна, он обязан поделиться мясом с теми, кто дал ему оружие. Все эти обычаи не пересекаются с семейными обязательствами, которые сами по себе укрепляют подлинное общинное существование, они втягивают бушменов в такую систему взаимных обязательств, что правительства в обычном понимании им и не нужно.

Помимо того что бушмены мастерски используют пустынную окружающую среду так, что она всегда удовлетворяет их минимальные потребности, и овладели искусством жить совместно без формальной власти, без закона, без взаимных обвинений и карьеризма, в их жизни есть многое, далеко выходящее за рамки простой борьбы за существование. У них есть богатейший мир верований, религиозной веры в мир грез, которые превращают каждое насекомое, каждый листок, каждую песчинку в нечто изумительно прекрасное, в мир, где звезды — это охотники и дикие звери из далекого загробного царства, где все окружающее человека становится великим и добрым, как сами небеса. В этом есть сходство с догонами, которые через свою сложную систему символизма превращают реальный мир в мир грез.

Может быть, именно суровость повседневной жизни заставляет бушменов с особым вниманием относиться к окружающему их миру. Они видят красоту там, где другим чудится только уродство, доброту — там, где другие видят жестокость, ибо они лучше понимают свой мир. Бушмен считает себя частью единой вселенной, родичем не только животных, на которых он охотится (иногда без особого желания), но и птиц и насекомых, скал и камней, деревьев и воды, солнца и луны. Какую же близость должен он чувствобать к своей семье и к тем членам группы, которые вместе с ним наслаждаются этим миром.

В музыке и танцах бушмен общается с потусторонним миром, миром грез, в который он верит и который пытается отразить в мифологических символах. Но это отнюдь не превращает бушмена в какое-то «потустороннее» существо. Он не стремится прожить эту жизнь так идеально, чтобы после смерти обрести лучшую жизнь, он просто стремится полнее прожить ее. Именно поэтому в своих песнях и танцах он просит исправить те или иные неполадки, послать дождь, обеспечить успешную охоту. Религиозные верования (которые объединяют его с соплеменниками, как и везде, где люди имеют общую веру) предназначены не для того, чтобы в моменты восторга унести его за пределы этого мира, и не для того, чтобы гарантировать ему мистическую жизнь в другом мире. Верования бушмена заставляют его грезы прийти в мир, в котором он живет, придать ему цвет и форму, особый смысл и красоту и одновременно сделать реальный мир еще более прекрасным и приемлемым для жизни.

Глава 6. Лесные районы западной Африки

Спой мне песнь, песнь смерти,

И я буду подпевать ей,

Спой мне песнь загробного мира,

Спой мне песнь, песнь смерти,

Чтобы я мог бродить по загробному миру.

Песня эве

Обычно считают, что благодаря Нилу возникла единственная подлинная цивилизация в Африке, но ведь и другие цивилизации тоже зародились в речных долинах Нигер, Конго и Замбези также способствовали расцвету цивилизаций — в пустыне, в лесу, в открытых саваннах. Реки позволяют заниматься земледелием главной предпосылкой цивилизации, как мы ее понимаем. Земледельческие общины больше не кочуют, они могут производить излишки продуктов для торговли, а это помогает специализации и развитию техники, сопровождающимся постепенным усложнением общественной организации. Реки упрощают передвижение, а значит, облегчают и процесс экономической и политической экспансии. Таким образом, Египет — это лишь одна из африканских цивилизаций, если только мы не придадим этому слову очень узкое значение. Лесные районы Западной Африки тоже были родиной нескольких цивилизаций.

В излучине Нигера земледелие появилось очень рано, возможно, одновременно с зарождением его в Египте. Мы можем только догадываться, как шло развитие, так как каменных памятников почти не осталось. На Нигере было много дерева, которым был беден Египет, но дерево гниет, поэтому и не осталось никаких следов. Таким образом, наши познания о цивилизации на Нигере начинаются с древних арабских документов, хотя археологические находки все больше пополняют наши сведения о доисторическом периоде.

В исторические времена золото наряду с земледелием играло важную роль в возвышении столь крупных государств как Гана, Мали и Сонгай И подобно Нилу Нигер способствовал развитию оседлых земледельческих общин, а затем и экономической и политической экспансии. Древнее государство Гана было основано примерно в IV в. — далеко от территории современной Ганы — в центре того района, где впервые, по крайней мере в этой части Африки, люди начали заниматься земледелием. Государство расширялось и процветало, пока наконец не завоевало славу во всем средневосточном мире благодаря своему пышному и могущественному двору. Как и в Египте, король был обожествленным монархом, выполнявшим светские обязанности. В делах государства ему помогали сестра или мать. В его руках находилась монополия на все золото страны, и он щедро тратил его на украшения для членов королевской семьи и для изготовления королевских регалий. Во многом это схоже с нравами ашанти в современной Гане. Власть короля — наследие божественных предков, и хотя в этом был источник его силы, тот же самый фактор не позволял ему выходить за определенные рамки поведения. И поныне если вождь ашанти обесчестит трон (стул), в котором, как считают, обитает дух предков, его объявляют недостойным звания правителя у тут же лишают трона.

Многие современные государства Западной Африки выросли из древних королевств и империй. Иногда они даже сохранили те же названия, хотя и расположены уже в другом районе.

В конце концов древняя Гана была покорена мусульманским королевством народа мандинго — Мали, по имени которого названо и современное государство. Во времена европейского средневековья эти государства на реке Нигер достигли наивысшего расцвета и, являясь центрами широко разветвленной торговли золотом, ослепляли арабский мир своим богатством и пышностью. Томбукту, один из главных городов королевства Сонгай, был известен не только как перевалочный центр в транс-сахарской торговле, но и как центр науки. Находившаяся в здешнем исламском университете блестящая библиотека редких рукописей привлекала ученых всего мусульманского мира. Так было повсюду вдоль берегов Нигера, от истоков до устья, к западу от которого находились такие же крупные государства — Бенин и Ифр.

Эти цивилизации прославились не только богатством и великолепием, но и наукой, гостеприимством вежливостью и справедливостью — качествами, которые особо отмечаются в древних арабских рукописях. За Фасадом автократического королевского правления существовала демократическая политическая система, порядок в которой был основан скорее на моральных принципах, а не на законности и физическом принуждении Цивилизацию в Африке определяют не только города или технический прогресс, но прежде всего упорядоченные отношения межлу людьми Современные потомки этих древних нигерских государств, вероятно, не могут поразить современный мир богатством, но у них и сейчас сохраняются многие качества и черты, которые произвели такое впечатление на арабских путешественников.

Считают, что в связи с развитием земледелия в излучине Нигера излишнее население начало двигаться сначала через южную пустыню, а затем через леса Конго к южным саваннам. В огромном бассейне реки Конго, с целой сетью ее притоков, возникли различные государства и империи (включая Конго в районе побережья), которые растянулись через континент до самого сердца Африки — к государствам куба, луба и лунда. Все эти государства не только превращались в политически единые и могучие империи, тоже управлявшиеся полубожественными королями, но и обеспечивали народам длительные периоды мира, когда развивалось искусство и возникали пышные королевские дворы. Политическое единство было нарушено в XVIII–XIX вв. работорговлей, которая привела к резким изменениям в традиционной политической системе.

Торговые королевства

Появление металлургии железа, развитие земледелия и бурная торговая активность в Западной Африке в первых столетиях нашей эры привели к возникновению высокоорганизованных королевств и городов-государств, которые в то время могли соперничать с Европой. Древние королевства акан и йоруба — Ифе, Бенин и Ойо — торговали начиная с XIII и до XV в с крупными городами-государствами в северной саванне, которые принадлежали к мусульманскому миру и вели торговлю с мусульманской Северной Африкой, пользуясь транссахарскими караванными путями. Лесные районы Западной Африки экспортировали золото, морскую соль, орехи кола, перец, гвинейский перец, слоновую кость. Особенно ценились орехи кола, так как они были единственным стимулирующим средством, которым разрешал пользоваться ислам.

После появления в конце XV в португальцев лесные районы перенесли свои торговые связи с севера на юг, и резко изменился характер торговли. Поощряемые европейскими державами, а иногда и под их давлением Бенин, Ойо, Ашанти и Дагомея начали отправлять рабов в тропическую Америку и быстро разбогатели и укрепились. Но процветание было мимолетным, и лесные районы Западной Африки пришли в такой же упадок, как и Конго после появления в нем португальцев.

Хотя торговля процветала и жизнь этих крупных государств кипела вокруг пышных королевских дворов, остальные районы лесного Запада оставались нетронутыми Городище Нсута находится на вершине горы в западной провинции современной Ганы, на торговом пути из Дженне в Бенин. Хотя Нсута существовала с XIV в. и, таким образом, являлась современником Бенина с его культурой бронзового литья, в ней в то времй все еще изготовляли каменные орудия.

Древнее Бенина государство Ифе, у которого, как гласят устные предания, бенинцы учились бронзовому литью, и один из королей Ифе способствовал созданию государства Бенин. К сожалению, ни археологические находки, ни устные предания не дают нам отчетливой картины. Ифе как королевство достигло расцвета примерно в XIII в., и, хотя мы имеем бронзовые и терракотовые фигурки из древнего Ифе, мы почти ничего не знаем о их происхождении. Судя по стилю этих произведений, они, вероятно, местного происхождения, причем этот же стиль характерен и для более древних терракотовых изделий культуры нок, к северу отсюда.

А у йоруба существует предание, что в древние времена сюда мигрировали люди из долины Нила, — таково еще одно таинственное и непонятное явление, связывающее Египет с остальной Африкой. Поскольку есть доказательства древних контактов между Индонезией и Западной Африкой, возможно, этот стиль художественных произведений занесен с Востока. Особая сложная техника литья бронзы, именуемая cire perdue («потерянный воск»), могла прийти сюда из суданского Мероэ. Так это или иначе, нет сомнения, что основой этих государств была чисто местная культура, а не занесенная из других регионов. Зародыш их величия зрел здесь, и хотя эти государства западных лесных областей восприняли внешние влияния и на свой лад модифицировали их, они сохранили свою индивидуальность, развиваясь самобытным путем. Почти очевидно, что Бенин заимствовал метод бронзового литья из Ифе, но он создал свой собственный стиль бронзовых изделий.

Сакральное государство

Каждое из многочисленных лесных государств имело свои особые черты, однако ко времени средневековья в Европе у них было и много общего, так как, несмотря на высокий уровень политического развития и организации, основой общества оставалась семья, а основой семьи была вера в предков. Хотя эти государства и разбогатели на торговле, они были сакральными, ибо считалось, что их единство унаследовано от предков, духи которых руководили их судьбой, и что порядок зависит не столько от могущества, сколько от высшей власти — священной, а не светской.

Только после появления огнестрельного оружия отдельные правители сумели установить свою личную власть над народом — вопреки воле народа. Короли правили потому, что они происходили от полубожественных предков. В противоположность классическим образцам сакрального государства, как у шиллуков, эти государства были милитаристскими и состояли из отдельных королевств, объединившихся для совместной обороны. Чтобы оправдать создание такой конфедерации, распространялся миф об общем предке, от которого якобы произошли все входящие в нее народы. Хотя каждое небольшое королевство представляло себя как отдельную «семейную» единицу, именно это представление о семье позволяло им расширять свои горизонты и вступать в более крупные организации или же сужать эти горизонты, если того требовала конкретная ситуация.

Когда семь княжеств акан объединились для совместной обороны от народа денкере, у каждого была своя собственная семейная система, каждое вело происхождение от своего предка, дух которого жил в троне (стуле) и продолжал править народом. Вожди собрались и решили, что в действительности их предки были братьями и происходили от одного и того же общего предка. Возникал лишь вопрос, который из семи вождей был старшим? Они решили обратиться к общему предку, чтобы он показался и пояснил, у кого право на старшинство. Разразилась буря, с неба слетел Золотой стул, в котором находился дух общего предка, и опустился на колени вождя Кумаси. Так родилось государство ашанти, которое возглавил вождь Кумаси, ставший ашантихене — правителем новой конфедерации. На каком бы уровне ни действовала власть в сакральных государствах, она всегда осуществлялась от имени предков; таким образом, единство государства имело и религиозную и светскую основу и было прочнее любых подписей на листе бумаги.

Хотя почитание предков уходит корнями в биологическую семью и служит основой семейной организации, это явление не только семейное, но и религиозное. В политической жизни оно помогает предотвращать злоупотребления личной властью. Король правит благодаря своему происхождению, но поскольку происхождение передается по женской линии, как это часто бывает в Западной Африке, то его статус унаследуют дети его сестер, а не его дети. Поэтому его сестра более значительный человек, чем он сам, так как от нее зависит дальнейшее наследование. У королевских матерей и сестер свои дворы и свои «стулья». Они дают советы королю, и в делах государства их слово имеет большой вес.

Однако, как и король, они унаследовали власть от предка — отца или матери народа, и хранить эту власть — священный долг. Одна из трудных обязанностей, которую женщины должны разделять с мужчинами королевского клана, — это ритуальное умиротворение предков. Если мужчина мог держать в руках светскую власть, ритуальная власть всегда находилась в руках женщины, и такое разделение способствовало сохранению порядка и справедливости. Почитание предков, обязательное как для простого человека, так и для короля, постоянно должно было напоминать и правителю и управляемым, что верховная власть божественна.

Из всех регалий власти, унаследованных от предков-основателей, нет ничего важнее стула. Ашанти верят, что в стуле находится кра — дух его почившего хозяина. Король никогда не садится на самый главный стул — Золотой стул, — потому что это и есть подлинный правитель, через посредство которого действует дух народа. Как представитель предков, король полубожествен. На ногах его всегда должны быть сандалии, чтобы он не загрязнил ноги телами погребенных в земле мертвецов, которых не должна коснуться его нога.

Золото — это его личный металл, а золото — это символ солнца. Все золото в стране, как и власть, принадлежит королю, но как власть, так и золото только отданы ему па вечное хранение. У короля обычно была особая полиция, которая могла конфисковать на рынке любой кусок золота, упавший на землю, ибо это говорило о неуважении к золоту и безответственности его владельца, и золото возвращалось в государственную казну. Если золото — символ солнца и короля, то серебро — символ луны и королевы-матери. Богатая символика ашанти служила той прочной моральной силой, которая способствовала сохранению порядка и социальной ответственности правителей и подданных. Этой же цели служили и ритуальные запреты и обязательства. Чтобы сократить до минимума возможность злоупотребления властью, правители делегировали другим некоторые свои полномочия, связанные с определенными духами предков (и тогда эти полномочия становились наследственными), или же передавали их по своему усмотрению лицам, зарекомендовавшим себя особыми заслугами.

Королевство Бенин в дельте Нигера возникло примерно в XIII в. и достигло расцвета в XV в., как раз в то время, когда его открыли португальцы. Дельта Нигера состоит из огромного множества протоков, уходящих примерно на 100 миль в глубь континента и тянущихся на 250 миль вдоль побережья. Эта сеть рек и каналов помогала общению внутри королевства и способствовала торговле с Севером. Бенин возник в результате завоеваний, и им правила плеяда воинственных королей, двор которых в городе Бенин, судя по португальским рукописям, был наиболее пышным во всей Западной Африке.

Одним из важнейших ремесел было бронзовое литье, вероятно занесенное из Ифе, и бронзовые изделия привилегированной гильдии ремесленников считались самыми ценными в религиозном и светском искусстве Бенина. Священный король — оба — был организующей политической силой, определявшей всю жизнь государства, только он мог давать заказы на изделия из бронзы и распределять их. В руках обы был полный контроль над государством. Он был верховным судьей и решал вопросы жизни и смерти, хотя в некоторых случаях его власть ограничивали, а решения смягчали советы и суды низшей инстанции. Во многих случаях решения обы должны были утверждаться его советом.

В королевстве существовала высокоразвитая политическая иерархическая система чиновничества. Чиновники занимались сбором податей, организацией государственных работ, набором солдат для военной службы, издавали законы и отправляли правосудие по всей территории. Администраторы получали свои права непосредственно от короля, а на более низком уровне — oт вышестоящих чиновников. Администраторами становились или по наследству или по рекомендации высших чиновников. В целом политическая организация Бенина была крайне личной и партикуляристской. Наследственные посты раздавались или по принципу родства или в результате расположения обы к тому или иному человеку, причем он руководствовался верностью человека, его поддержкой или его способностями.

Сложная и высокоразвитая политическая структура была достаточно гибка, чтобы постоянно поглощать более мелкие государства. Бурная торговля, местные рынки, ремесла и городские центры — все это свидетельствовало о динамизме, столь характерном для этих традиционных западноафриканских королевств.

Бурный рост королевств Бенин, Ашанти, Дагомея и Ифе вел к возникновению городов в Западной Африке. Такие города, как Бенин, Кумаси и Ошогбо, насчитывали свыше 30 тысяч жителей и были центрами всей политической, религиозной и экономической деятельности. Они были не только столицами королевств, но и крупными торговыми центрами, чем и объясняется их особое значение. Большинство городских центров находилось или на побережье, или в важных речных и караванных перевалочных пунктах. Что касается социальной сегментации, то эти города были неоднородны, и в них имелись жилые и торговые районы.

Социальная и экономическая сегментация в городах часто выражалась в существовании групп, напоминавших тайные общества и похожих на гальдии, которые регулировали деятельность и жизнь своих членов. Для организационной структуры тайных обществ характерны обряды инициации и определенные мифы, помогавшие сплочению их членов. Влияние этих обществ было весьма сильным (оно остается таким и сейчас), ибо они осуществляли функции контроля и как бы символизировали членство в еще одной социальной группе, которая объединяет людей в экономической и политической сферах.

Древнее государство Гана — первое крупное королевство Западной Африки — возникло в IV в. Оно появилось как небольшое государство и процветало благодари своему географическому положению на транссахарском торговом пути. Центр государства находился на полпути между побережьем и пустыней Сахарой, между реками Нигер и Сенегал, далеко к западу от того места, где расположена современная Гана. Столицей древнего королевства был Кумби. Город выполнял роль посредника в торговле между Северной Африкой и прибрежными районами и к XII в. стал крупнейшим городом Западной Африки.

Укреплялось политическое влияние королевства, поглощавшего соседние государства, и здесь впервые в Западной Африке началось резкое расслоение населения, появилась высокоразвитая бюрократия и централизованная и единая система правления с очень сложной системой налогообложения и военной организацией, что способствовало росту могущества государства[36].

Богатство накапливалось благодаря налогам на торговлю, а золото было главной статьей экспорта. Король полностью контролировал добычу золота и регулировал его производство, чтобы добиваться подходящих цен. В XI и XII вв. Гана подвергалась нападениям со стороны берберов и фульбе.

В эпоху политического хаоса XII в. народ мандинка из небольшого соседнего государства Кангаба на реке Нигер стал преемником развалившегося королевства Гана. Мандинка тоже занимались торговлей золотом, но в меньших масштабах. Когда у власти находился мусульманский император маиса Муса, мандинка прибрали к рукам один из самых крупных районов добычи золота, и возникла империя Мали[37]. Манса Муса расширил к северу сферу своего контроля и управлял огромной территорией из столицы Ниани. А в конечном счете судьба империи Мали была та же, что и Ганы. К XV в. территория государства Мали была намного больше империи Гана, поскольку его экспансия направлялась на север, где оно поглотило сахарские торговые города Дженне, Томбукту и Гао. Такой обширной территорией было трудно управлять из одного центра, и начали откалываться отдельные районы, которые не видели больше пользы в том, чтобы оставаться частями империи.

Третьим древним королевством Западной Африки было Сонгай, население которого сосредоточивалось вокруг торгового города Гао на реке Нигер. Во время продолжавшегося распада Мали государство Сонгай под умелым руководством сонни Али начало расширять сферу своего политического контроля. К XVI в. оно контролировало огромную территорию — от того места, где находится современное Мали, до нынешней Нигерии — и поглотило еще два больших города на реке Нигер — Томбукту и Дженне.

В конце XVI в. в Сонгай вторглись с севера мавры, и империя зачахла. Именно в это время произошли изменения и в характере торговли: место золота, соли и слоновой кости заняли рабы, которых продавали на берегу Атлантического океана.

Королевства Гана, Мали и Сонгай просуществовали свыше десяти столетий и охватывали всю территорию Западной Африки. Своим расцветом они во многом обязаны географическому положению, ибо только благодаря этим королевствам с естественными запасами золота и слоновой кости стала возможной успешная торговля с Севером. На их примере мы видим, как начиналось расслоение общества, появилась аристократия и централизованная система правления с высокоразвитой бюрократией. Как и во всех крупных королевствах, население этих западноафриканских государств несло определенные тяготы — налоги, подати, военную службу, — но все же подпавшие под их контроль различные культурные группы почти полностью сохранили свою социальную структуру и многие аспекты самобытной культуры. Королевства не навязывали ассимиляцию, снисходительно относились к плюрализму и только требовали политической лояльности и в некоторых случаях верности исламу.

Торговля тоже играла важную социальную роль, способствуя распространению произведений культуры, обычаев и идей. В Гане, Мали и Сонгай усложнялась политическая и административная система, но одновременно шла эволюция и материальной культуры, например архитектуры, в частности в крупных городах Кумби, Ниани, Дженне, Томбукту и Гао. Развивались новые идеи и науки, причем главным центром их был Томбукту, который в пору расцвета империи Сонгай стал одним из величайших центров исламской науки.

Священные общества — повсеместное явление в Западной Африке, они есть у всех народов от Сенегала до Камеруна. Эти общества осуществляют социальный контроль, регулируют поведение людей, обучают их и помогают сохранять традиции.

Священные общества играют важную роль в жизни народа менде в Сьерра-Леоне, а также соседних этнических групп — темне, шербро и гола. Два основных священных общества менде, занимающихся общим обуучением молодежи, это Поро — для мужчин и Санде — для женщин. Инициация обычно проводится в момент достижения половой зрелости, и как мужчины, так и женщины проходят сцециальную подготовку. В этот период молодым мужчинам внушают принципы культуры менде, учат обычаям, законам, а также таким занятиям, как земледелие, ремесло, пение и танцы. Женщин в этот период обучают домоводству и этикету.

Период посвящения сопровождается тайными ритуалами, и ему придается магическо-религиозная окраска. Эмоциональную связь человека со священным обществом подчеркивают обряды, изоляция, обрезание для мужчин, а в былые времена — и обрезание клитора у женщин. Посвящаемые приносят клятву хранить обряды в секрете, а сверхъестественный и таинственный характер обряда должен подчеркнуть не только духовную природу общества, но и важное место его в жизни менде. О политическом значении общества можно судить по тому, что оно оказывает решающее влияние на законодательство и торговлю и без его помощи нельзя выйти на политическую арену.

У менде есть и другие священные общества — Хумои и Нджайеи. Первое регулирует половые отношения и поведение в обществе, а второе занимается лечением душевнобольных. Членство в обоих обществах наследственное или же в них вступают с помощью инициации. Хумои следит за строгим соблюдением правил половых отношений, например за запретом на половые отношения между родными по линии мужа или жены и на кровосмешение. Как Хумои, так и Нджайеи занимаются лечением, так как считается, что большинство болезней — результат нарушения общественных или религиозных правил.

В многочисленных функциях, которые выполняют тайные общества, прослеживаются два главных представления: священные общества священны потому, что они являются главным орудием распространения культурных ценностей и идеологии, присущих только этой группе, и потому, что они создают иерархическую систему статусов, представляющую трамплин к политической и религиозной власти. Они также могут быть тайными, потому что окружены сложным символизмом и системой обрядов. Они подчеркивают всю важность установившихся культурных традиций и создают тесную эмоциональную связь с ними и в то же время предоставляют возможность для видоизменения этих традиций. Благодаря своему священному характеру и иерархической системе статусов общества способны осуществлять политический и религиозный контроль[38].

Тотемизм

Весьма распространенную форму символизма в Африке мы обычно именуем общим названием тотемизм. Тотемический символ имеет примерно то же значение, что и геральдика в Европе, — он помогает различать отдельные семейные группы по их происхождению и статусу. Тотемическими символами могут быть животные, птицы, а иногда рыбы и растения. В лесных районах Западной Африки, как и в других местах, государства тоже приняли определенные тотемы, взятые из мира животных.

Леопард и лев Дагомеи, змея народа бага, антилопа саванных бамбара, птица-носорог сенуфо — все это символы единства в условиях многообразия. Такие символы изображали не только на национальных алтарях или на королевских регалиях, но и в обычной резьбе по дереву, на домашней мебели и утвари, с тем чтобы понятие единого государства было донесено до каждого скромного жилища.

Тотемическая система доходила до каждого жилища и потому, что у каждого клана и линиджа был собственный тотем, а человек мог признавать своими несколько тотемов, так как при различных обстоятельствах имел значение и определенный тотем. Этим путем каждый житель государства мог точно установить свое место в обществе, дистанцию, отделявшую его от других людей с иным общественным положением, степень кровнородственных отношений, и тем самым люди могли относиться друг к другу с надлежащим уважением и соблюдать предписанные обязательства. Люди понимали, что они принадлежат к различным группам, но в то же время связаны воедино одной системой верований и поведения.

Происхождение тотемизма объясняют различно, но наиболее распространено убеждение, что в далеком прошлом тотемическое животное помогло клану или предку племени, и они, в свою очередь, поклялись, что племя никогда не будет охотиться на это животное или есть его мясо Существуют и туманные верования в то, что в далекие времена различия между животными и людьми были невелики, они жили вместе и даже заключали браки — таким образом предок мог быть и животным. Во всяком случае, африканцы относятся к своим тотемам так же, как европейцы относились к геральдическим эмблемам. Есть, правда, одно различие: широко распространено поверье, что тотемическое животное настолько близко к семье или иной родственной группе, что духи предков могут общаться с этим животным или даже обитать в его теле. Это поверье укрепляет уважение живых людей к тотемам, внушает им мысль, что надо хорошо себя вести, так как неизвестно, не наблюдает ли это животное за людьми, особенно если это домашнее животное. Фульбе, например, не избирают в качестве тотема корову, но почитают ее, веря, что корова может наблюдать за «своими» людьми и судить о них по их поступкам.

Маски и социальный контроль

Другая форма звериного символизма, распространенная по всему району, — это маски в виде животных, птиц и рыб. Одна и та же маска может иметь различные функции в зависимости от того, в каких случаях ею пользуются или кто ее надевает. Однако у отдельных масок вполне четкая роль, и их может надевать только один человек. Некоторые маски должны вызывать страх, ужас, уважение, почтение, веселье или насмешку. Другие приобретают определенное значение благодаря характеру ее владельца или способу ношения маски во время танца.

Почти все маски составляют часть целого костюма, маскирующего личность танцора, и тогда его действия, которые могут быть даже оскорбительны, не носят персонального характера. Это особенно необходимо в тех случаях, когда маски надевают судьи, точно так же как в западных судах судьи надевают парики и мантии, которые диссоциируют их личность от роли судьи. Смысл ясен: суждение о человеке принимает не индивидуум, ибо не существует совершенного индивидуума, достойного сделать это, — а само общество, представленное определенным человеком. Маска сама по себе обладает жизненной силой, которая становится еще более могущественной благодаря тому животному, в форме которого она сделана. Теми же свойствами обладают мех, усы или шкура животного на костюме.

Маской пользуются при осуждении преступника, при уплате вором компенсации, при благословении полей, выражении благодарности за урожай, при обращении к предкам с просьбой спасти народ во время войны, а также для того, чтобы высмеять мелких преступников. Однако ни один человек не имеет права судить других или самостоятельно принимать решение. Вся власть осуществляется от имени предков, и всякий приговор выносится от их имени. Там, где священные общества имеют специализированный характер, у каждого общества есть свои тотемические символы, олицетворяемые маской, которую надевают в случае необходимости применить санкции. Иногда такая маскировка необходима, чтобы не вспыхнула вражда между семьей, выносящей приговор, и семьей осужденного.

Слева — маска из меди. Маски далеко не всегда надевают, часто они служат символом власти. Камерун. Справа — маска то ла ге — «палач». Такую маску надевает высокопоставленный член племени, когда он пытается обнаружить или судит важного преступника; племя мано (Либерия).

Весьма разнообразны маски Либерии, где даже внутри одного племени существует много видов масок. У гио, например, есть маски многих стилей и с различными функциями. Они могут изображать предка-основателя, быть портретами недавно умерших знатных людей, носить тотемический характер или просто отражать какие-то свойства животного, подходящие к данному случаю. Ди кела — это маска богини победы, ее надевают, чтобы приветствовать победивших воинов; то ла ге — маска палача, ее надевает высокопоставленный чиновник, разыскивающий опасного преступника, причем в этом случае его сопровождают старейшины; клу ге — маска в образе шимпанзе или в образе существа, соединяющего черты шимпанзе и человека; клу ге появляется в городе для участия в празднике урожая риса.

Ремесло и божественное присутствие

За масками стоит их изготовитель — ремесленник, а превращение ремесла в искусство — это процесс, характерный только для государств Западного побережья и некоторых государств в Конго Установить границу между ремеслом и искусством не так легко, да они и не исключают друг друга. Может просто преобладать или то, или другое. Африканские ремесленники с помощью простейших орудий на протяжении многих столетий превращали самые непригодные материалы в прекрасные и полезные изделия, особо подчеркивая их утилитарность. Во многих африканских языках понятия добра, пользы и красоты выражаются одним словом, ибо добро всегда полезно и красиво. Так, например, пропорции человеческой резной фигурки определяются не реальностью и не эстетическими соображениями, а теми качествами, которые, по замыслу ремесленника, должна отображать фигурка, например мудростью, силой, скромностью или преданностью. Так, фигуре воинственного предка ремесленник может дать крошечную головку и огромное туловище, подчеркнув его физическую силу; мудрому королю он даст большую голову и сравнительно маленькое туловище и т. п.

Можно восхищаться техникой и мастерством ремесленника, занимающегося резьбой по дереву или льющего металлические изделия, но обычно мы подходим к оценке красоты этих изделий по-своему. Однако африканское искусство надо рассматривать как ремесло, как успешную попытку достичь определенной практической цели. Самую красивую фигурку могут выбросить как бесполезную, если она не обеспечила людям той защиты, для которой она была предназначена, а незначительное с точки зрения искусства произведение могут хранить до тех пор, пока оно приносит практическую пользу Для этого отнюдь не обязательно изготовлять тонкое художественное произведение — оно может выглядеть очень грубым. Но именно грубость иногда передает желаемое качество и помогает достичь нужных результатов.

Чисто декоративное искусство, то есть украшательское, мало развито. Лучшими образцами его могут служить дагомейские литые из меди фигурки людей и жи вотных, но в нынешней форме они появились недавно, и мы мало знаем о их происхождении. Известно лишь, что, как и другие произведения декоративного искусства, они имели отношение к былым пышным королевским дворам. Но даже в этом декоративном искусстве мы видим, что простые геометрические узоры имеют символическое значение и носят функциональный характер, а. следовательно, это скорее ремесло, а не искусство.

Медные гирьки народа ашанти для взвешивания золота интересны методом их литья («потерянный воск»), а также богатым религиозным символизмом. Хотя некоторые гирьки действительно применялись для взвешивания золотого песка, другие служили просто символами определенного общественного статуса человека, а также украшениями, талисманами и фетишами.

Нельзя думать, что в этих произведениях отсутствует красота, концепция прекрасного. Жизнь африканцев полна красоты, что заметно в их поэзии и музыке, а часто и в стиле самой жизни. Просто их представление о красоте не совпадает с нашим и не является какой-то изолированной категорией в их жизни, как это часто бывает в Западной мире. Представление африканца о красоте относится не только к внешнему облику предмета или звукам песни. В его концепцию красоты входит и физическое прикосновение к предмету, и напевность мелодии, и моральная чистота певца или ремесленника, изготовлявшего предмет, и способность предмета предотвращать кражу, и способность песни отвращать неурожай. Красота функциональна, но и чувственна. Ремесло может быть в той же мере прекрасным, в какой искусство может быть уродливым.

Богатые королевские дворы лесных районов Западной Африки и Конго щедро покровительствовали ремеслам и подняли их до небывалой высоты; гильдии процветали, а ремесленник пользовался всеобщим уважением. Однако даже в самых светских делах всегда присутствовал религиозный элемент, и ремесленники должны были соблюдать дополнительные ритуальные табу и держаться как можно дальше от всего нечистого. Они пользовались определенными привилегиями, но на них распространялись и некоторые запреты. Примером взаимозависимости светских и религиозных элементов могут служить известные гирьки для взвешивания золота у ашанти. Ремесленники делали гирьки из меди, и по всей стране пользовались ими для взвешивания золотого песка, служившего тогда местной валютой.

Наголовник. Торговля с арабами вскоре уступила место работорговле, которую вели европейцы на побережье. Работорговля нашла отражение в традиционном искусстве, например в танцевальных костюмах (к такому костюму принадлежит и этот головной убор); народ ибо.

Ремесленники применяли метод литья, именуемый «потерянный воск»: сначала они делали модель из воска или глиняный сердечник, одетый воском. Затем обмазывали модель тончайшим слоем глины, который запечатлевал контур модели. Затем все покрывалось грубой глиняной коркой, чтобы получилась тяжелая литьевая форма. Затем в отверстия лили расплавленный металл, и газ, и жидкий воск уходили через эти отверстия. После того как металл застывал, ломали грубую форму, обнажая металлическую фигурку, внутри которой оставался глиняный сердечник. Иногда сердечником служил сам изображаемый предмет — жук, орех или коготь. Этот процесс требовал большого умения и высокого уровня мастерства.

Виды гирек бесчисленны. Самыми простыми были квадраты или прямоугольники из меди с поперечными полосами, шедшими от одной вертикальной полосы, — они предназначались для подсчетов. Но у нас уже нет ключа для разгадки значений более сложных геометрических символов. Можно объяснить символы, обозначавшие солнце и луну. Часто встречается и свастика, а некоторые символы, как, например, изображение воды, удивительно напоминают египетские иероглифы.

Кроме гирек в виде геометрических фигур есть и другие, изображающие животных и растения, предметы мебели, другие образцы материальной культуры, включая царские регалии, а некоторые даже воспроизводят пословицы ашанти. Поскольку все изображенные предметы вступают в контакт с золотом — священным металлом короля и государства, — они тоже становятся священными. Тем самым религия санкционирует все сделки с животным и человеческим миром, запечатленным в изображениях. Казалось бы, гирьки — простые кусочки металла, соответствующие определенному весу, однако система символов придает религиозный характер всем чисто коммерческим операциям.

Гирьки, воспроизводящие пословицы ашанти, особенно ярко рассказывают нам о складе мышления и идеалах человеческих отношений в обществе ашанти. Два крокодила с одним общим животом олицетворяют идеал семейного единства; антилопа с длинными рогами, которые доходят до крупа, напоминает о необходимости следить за тем, что происходит у тебя за спиной (или иное толкование: не надо раскаиваться, что прошло — то прошло), змея, держащая в пасти птицу-носорога, означает, что невозможного не существует.

Смысл многих гирек, воспроизводящих пословицы, можно разъяснить и сейчас, поскольку сохранились сами пословицы. Значение большинства гирек с геометрическими узорами уже потеряно, но те из них, смысл которых расшифрован, подтверждают, что этот вид гирек — даже еще более богатый источник для понимания космологии и верований ашанти, тогда как пословицы повествуют нам о повседневной жизни и мышлении.

Ашанти и ныне считают свастику изображением лапы обезьяны колобус, на которой есть только рудиментарные большие пальцы. Но, возможно, что знак свастики связан с левшами, а следовательно, с женственностью (согласно символизму ашанти), и, наверное, этим можно обьяснить, почему свастику выжгли на стуле вождя, оказавшегося предателем. Два различного вида креста символизируют Ньяме и Ньякопон, женский и мужской принципы. Ньяме (женское начало) — творец и правитель вселенной, состоящей из неба, земли и подземного царства. Различного вида спирали считают женским началом, связанным с луной и зачатием; круг может изображать солнце (а значит, и королевскую власть) с лучами, дарующими жизнь.

Карикатурное изображение британского администратора с ружьем. В данном случае африканское искусство представляет собой социальный комментарий, и такие деревянные изделия уже нельзя рассматривать как декоративное искусство; народ йоруба.

Это только несколько примеров всего богатства, заключенного лишь в одном ремесле, но они помогают нам понять связь между ремеслами и религиозными верованиями, которые даже у воинственных и могучих ашанти пронизывают всю их жизнь. Некоторые гирьки, возможно, даже не использовались для взвешивания, а служили украшениями, талисманами и фетишами, указывающими на определенный статус человека. Поскольку гирьками пользовались в повседневной жизни, они напоминали своим символизмом о вездесущем и всемогущем божестве, от которого король получил власть, ибо королевское золото было эмблемой солнца, а оно отражало свет и жизнь государства.

Сложная система подобных превентивных средств подтверждает, что требовались определенные меры для поддержания порядка и единства. Таково неизбежное следствие процесса усложнения государственной структуры. Увеличивался разрыв между правителями и управляемыми, а концентрация власти (особенно после появления огнестрельного оружия) вела к опасным злоупотреблениям властью. Былая ответственность перед обществом уступала простому подчинению законам. Следующим неизбежным шагом должно быть физическое принуждение, но пока что люди все чаще обращались с мольбой о помощи к божествам, а ремесленники старались напомнить людям об их взаимной ответственности и единении в вере.

Однако против такого зла, как рабство, оказалось бессильным и божественное присутствие, и расцвела торговля европейцев рабами, начатая португальцами в середине XV в Таких несчастий и бедствий, которые принесла работорговля сначала на побережье, а затем и в глубинные районы континента, еще не знала Африка Но лишь к XVII в., когда европейцы начали выращивать в Вест-Индии сахарный тростник, требовавший огромного количества рабочих рук, работорговля достигла своего пика, и в нее включились вслед за португальцами голландцы, французы, англичане. Спрос на рабов увеличивался по всей территории от Золотого Берега до районов к востоку от дельты Нигера. Никогда не удастся компенсировать тот ущерб, который принесла работорговля как самим людям, так и культуре народов Африки.

Глава 7. Рабство

Оби н’кьере оби асе (Ни один человек не имеет права раскрывать происхождение другого)

Пословица акан

Иногда в защиту европейских работорговцев, орудовавших в Западной Африке, говорят, что сами африканцы тоже были рабовладельцами. Будь это даже так, это плохое оправдание, но дело в том, что нет никаких свидетельств, которые доказывали бы правильность такого утверждения. Рабство, занесенное арабами и европейцами, не имело ничего общего с тем, что существовало до этого в Африке. Как и в других случаях, неверное толкование происходит от слишком широкого и умышленно неправильного употребления термина, и поэтому необходимо делать различие между рабством и сервильной системой.

Рабство и сервильное общество в Африке

Даже термином «сервильнссть», которому сопутствует представление об угнетении, нельзя точно определить то, что существовало в Африке до появления арабских а португальских работорговцев. Но различие между двумя терминами очень велико: если раба (можно было купить и продать, как вещь, а его потомки оставались навеки рабами, то серва связывали с хозяином определенные узы, которые он, приложив некоторые усилия, мог порвать. Хотя эти узы были такими крепкими, что у серва почти не было надежды на освобождение, даже в Европе, где крепостничество по жестокости приближалось к рабству, можно было добиться свободы.

Африканская сервильная система и европейское крепостничество были реакцией на различные обстоятельства и на различные условия. Различными были и степень закрепощения и шансы на освобождение серва или крепостного. Совершенно иными были и методы закрепощения мужчины или женщины. Это подтверждается документами Древнего Египта и древних арабских путешественников и географов.

Даже при египетской системе, которая была ближе к рабству, чем система древней Западной Африки, существовали законы, защищавшие здоровье и благополучие раба. В большинстве случаев это была скорее система контрактного труда, и рассказы о том, что крестьян хватали, порабощали и эксплуатировали на строительстве пирамид, не соответствуют действительности. Крестьян использовали на этих работах, но существовали очень строгие правила, касавшиеся условий работы и даже питания, и если правила не соблюдались, рабочие имели право на забастовку. Кроме того, эти работы проводились во время ежегодного половодья, когда крестьяне не были заняты на полях, и в какой-то степени такая работа даже помогал им.

Точно так же огромные подати, которые платились фараону в форме сельскохозяйственной продукции и трудовой повинности, не служили целям индивидуального обогащения (хотя это и случалось), а являлись взносом в дело национальной обороны, причем королевский двор играл роль центрального банка, способного в случае необходимости оказать любую помощь любой части государства. Последнее справедливо и в отношении тяжелых даней которые к югу отсюда народ платил многим традиционным африканским королям, так что в этом отношении они похожи на египетских фараонов. Напрашивается сравнение и с нашей налоговой системой. Сервильная система в Африке зарождалась различными путями. Как и в Европе, зачастую это была отработка долга, расплата за преступление или метод закрепощения плённых взятых на войне или во время набега. Однако, пока рабы с появлением арабов и европейцев не превратились в товар, войны и набеги не велись специально для захвата пленных. Характер традиционного общества был таков, что оно не нуждалось в рабочей силе даже дешевой. Война и набеги велись по экономическим причинам и в результате увеличения земельного голода, а следствием их был захват пленных. Они были вынуждены выбирать — или смерть или закрепощение. Сервильная система служила также разумным и довольно гуманным способом исправления преступника, заменявшим наказание. В обоих случаях эта система возвращала обществу тех, кто временно находился вне его орбиты.

Взятые в плен члены других племен не имели родственных связей с теми, кто их пленил, и поэтому оказывались вне рамок всеобъемлющей семейной системы данного племени. На них не распространялись и религиозные санкции, так как у них была иная вера. С ними нельзя было породниться, а втянуть их в общую систему межличностных отношений можно было только путем усыновления, что случалось с сервами в Африке довольно часто.

То же самое относится и к преступникам. Однако лучше говорить о преступниках как о больных людях, ибо в Африке человек, который ведет себя как полнокровный член общества, считается нормальным, а ненормальным признается любое антиобщественное поведение, означающее, что человек испорчен колдуном или находится под проклятием. Незначительные преступления улаживаются на местах — преступника возвращают обществу и в семью после того, как он возместит убытки и принесет жертву духам. Но убийство, прелюбодеяние или кровосмешение считается настолько серьезным преступлением, что присутствие преступника в общине может стать постоянным источником трений. Его изгоняют или он уходит сам и добивается, чтобы его приняли в семью где-нибудь в другом месте.

Усыновление преступников или пленных в качестве сервов позволяло втянуть их в социальную структуру таким образом, что они оказывались под воздействием общественных и ритуальных санкций и были обязаны соблюдать принятые правила поведения. Благодаря усыновлению преступники и пленные приобретали полный статус членов семьи с обязанностью соблюдать некоторые табу и ритуалы, выполнять иные обязательства. С течением времени они могли обрести полную свободу, но ее нельзя было получить с помощью выкупа, который платили, скажем, чтобы освободиться от долгов. Свободу можно было получить только в результате полной интеграции, а этого достигало обычно лишь второе поколение. Как член семьи, серв женился и растил детей согласно той системе, которая соблюдалась в семье, и только тогда интеграция считалась завершенной.

Поэтому понятно, с каким удивлением европейцы узнавали, что эта система все еще действовала. Маклин, губернатор Золотого Берега (1837–1843 гг.), изумлялся, что «рабов» рассматривали как членов семьи, даже не как слуг, и они могли накопить приличное состояние и в некоторых случаях наследовать имущество «хозяев». Маклин упускал из виду, что эти люди действительно стали членами семьи и, следовательно, наследовали имущество не хозяев, а отца или матери. Рабы часто одевались изысканно и носили богатые украшения, а нередко занимали весьма высокие посты. Их преимущество заключалось в том, что они были членами семьи и поэтому были связаны всеми ритуальными узами лояльности, но благодаря иностранному происхождению их общественные горизонты были несколько шире.

Даже при королевских дворах рабы, как и все остальные, могли подниматься по иерархической лестнице, хотя зачастую за ними были зарезервированы особые посты, открывавшие путь к еще более быстрому повышению. Такие люди, близкие к королю, занимали важные посты в армии, при дворе и в королевском семейном кругу, они могли быть советниками короля по некоторым вопросам При знаменитом дворе акан носилки королевского раба несли наследные принцы, а разоблачение происхождения какого-либо человека каралось законом. В других местах сервы вообще не скрывали своего происхождения. Там, где иерархическая система была не особенно жесткой, а аристократия не обладала сильным влиянием, это обстоятельство попросту не имело никакого значения.

Таково было «рабство», существовавшее в традиционной Африке Точно так же, как Маклин удивлялся этой системе в начале XIX в., арабские путешественники за тысячу лет до него изумлялись блеском и пышностью западноафриканских королевских дворов и справедливостью правителей Этих путешественников поражало не столько богатство и изобилие, сколько тот факт, что власть была исключительно справедливой. Хотя у самих арабов и существовала система, напоминающая рабство, они не довели ее до такого предела, как это позднее случилось в Америке, где царила жестокость и порочность, какой еще не видал мир[39].

Коран, например, поощряет предоставление свободы рабам и предусматривает специальные молитвы за тех, кто находится в рабстве. Ребенок рабыни от хозяина рождается свободным, и свобода должна быть предоставлена и матери. Ребенок рабов, живущих в семье, считается членом семьи и его нельзя продать, если только он не совершил преступления. По религиозным соображениям хозяева были обязаны заботиться о больных и старых рабах, содержать их жен и детей, их порицали, если они мешали рабу внести выкуп за освобождение от рабства. Я сам жил в арабской семье в Северной Африке и принял двух рабов за членов семьи. Они не скрывали своего статуса, так как в этом просто не было никакой надобности — во всех отношениях они являлись членами семьи. Более того, они были заинтересованы в сохранении такого положения, так как оно гарантировало спокойную жизнь им и их детям, которым хозяин должен был дать образование, а затем работу. Рабство в такой форме до сих пор существует в арабском мире, а работорговля между Африкой и Аравией продолжалась до 50-х годов нашего столетия, причем работорговцы из Саудовской Аравии обманывали африканцев, убеждая их присоединиться к ним якобы для совместного паломничества в Мекку.

В былые времена арабские купцы действовали жестче. Их главным товаром была слоновая кость. Ее несли из глубины континента к обоим побережьям (чаще всего к восточному) африканские носильщики, которых арабы затем продавали в рабство. Восточная Африка поставляла рабов в Египет, Индию, Аравию и Персию; из Западной Африки рабов посылали через Сахару в Северную Африку, а оттуда в Турцию. Масштабы работорговли арабов в древние времена неизвестны, но их главными товарами были золото и слоновая кость, а рабы были лишь случайным товаром, вплоть до самого внедрения в Африке европейского и американского представления о рабе как о предмете купли и продажи, как о даоовой рабочей силе.

Так началась работорговля, какой мы себе ее представляем. Торговля золотом и слоновой костью угасала, a американская работорговля, осуществляемая португальцами и анпичанами, открыла новый рынок Чтобы спастись от рабства, многие африканцы перешли в мусульманскую веру, так как арабы не могли порабощать мусульман. Или же африканцы предлагали свои услуги работорговцам и помогали ловить своих земляков, лишь бы самим избежать рабства. В результате началось быстрое и страшное вырождение всех нравов и традиций.

Борьбе за существование сопутствовала борьба за богатство; жадность и бесчеловечность европейских работорговцев быстро заразили всю территорию, именовавшуюся Золотым Берегом. Богатые и сильные некоторое время процветали, но это длилось недолго. Их процветание и успех несли в себе семена упадка, ибо они разрушали демократическую в своей основе традиционную форму правления и подрывали эгалитарную традиционную экономику. Распадались не только союзы, существовавшие столетия, но и семьи, а божественное начало, бывшее источником величия, превратилось в трагический миф.

Если бы не работорговля, сакральные государства Западной Африки и Конго, возможно, дожили бы до наших дней, однако торговля, поинесшая процветание и могущество Америке, обрекла Африку на обнищание и иностранное господство. Звучит иронией, но от этой деградации спаслись только сами рабы, так как они не участвовали в позорной торговле человеческим телом — ни в качестве продавцов, ни покупателей, ни посредников. Они были жертвами, и какие бы унижения они ни испытывали, они не были в этом виноваты. Рабы, которых экспортировали в Америку, были африканцами до своего порабощения и оставались африканцами после этого, а их потомки остаются африканцами и сейчас. Похоже, что рабы привезли с собой какие-то элементы того прошлого величия, которое было утеряно на их родине, и сохранили свое наследие на чужих берегах. Именно поэтому сенегалец Леопольд Сенгор так воспел черных американских солдат:

По твоему мужественному лицу я не узнал тебя,

Но стоило мне ощутить тепло твоей черной руки —

Имя мое — Африка! —

И я обрел утерянный смех и услышал старые голоса

И грохот порогов Конго…

О черные братья, воины, уста которых —

Это поющие цветы,

Какое счастье жить, когда прошла зима,

И я приветствую вас, посланцев мира!

Африканская традиция в Америке

Рабы, которых в XVIII в. экспортировали по сто тысяч в год, оставляли позади себя приходивший в упадок континент. Работорговля оказала такое психологическое влияние, что оно подорвало всю традиционную систему. Одновременно с развалом традиций распространялась коррупция, и одни люди стали возвышаться за счет других. Если раньше о выживании заботилось все общество, то теперь это стало проблемой отдельных индивидуумов.

Решающим фактором оказалось появление огнестрельного оружия, которое было необходимо для захвата рабов. Спрос на рабов был огромен (20 миллионов человек, которых отправили в Америку, составляют лишь небольшую часть всех захваченных людей), и традиционное оружие не годилось для охоты за рабами. Таким образам, огнестрельное оружие укрепило власть правителей. Если раньше их власть считалась наследием предков и не нуждалась в подтверждении посредством физического принуждения, то теперь правители только благодаря существованию пороха пользовались неограниченной властью. Сила заменила моральные принципы, и там, где в африканское общество вторгалась работорговля, рушился ее общинный, семейный характер. К этому надо добавить и обнищание западноафриканских и конголезских обществ в результате насильственного удаления самых здоровых мужчин, женщин и детей. Трудно даже представить себе, какого величия достигла бы Африка, если бы не работорговля, и все же элементы этого величия были перенесены вместе с рабами и продолжают существовать в Южной и Северной Америке.

В отличие от рабов, увезенных в Северную Америку, рабы, попавшие в южную часть западного полушарий, смогли по различным причинам сохранить основные элементы своей культуры. Как на севере, так и на юге Америки проводилась одинаковая политика — не дать рабам объединиться и подняться против хозяев. В Северной Америке этого достигали разделением семей, уничтожением всяких связей с прошлым, разделом племенных групп, с тем чтобы нарушить широкие традиционные узы и вынудить рабов учиться английскому языку и даже говорить друг с другом по-английски. В Южной Америке той же цели достигали противоположными средствами. Здесь, как правило, рабов держали в племенных группах, и португальцы поощряли батуки, то есть периодические карнавалы традиционных танцев и игры на барабанах, тем самым восстанавливая одну племенную группу против другой и создавая отчуждение и антагонизм между рабами.

В прибрежных районах рабство распространилось на юге до Аргентины, на севере до Канады, но именно в Южной Америке и бассейне Карибского моря африканская традиция сохранилась в былой форме. Ошибочно полагают, что она не сохранилась в Северной Америке. Хотя рабов захватывали почти на всем Африканском континенте, в Карибском районе и Южной Америке появились очаги расселения отдельных племен, сохранившие те традиции, которые были потеряны в самой Африке. Так, мы имеем дагомейскую культуру в Бразилии, ашантийскую — в Суринаме, йорубскую — в Карибском бассейне. Рабы в Суринаме оказались в исключительном положении: в середине XVII в. англичане передали колонию голландцам, многие рабы бежали в глубинный буш и сражались за независимость, которая примерно через сто лет и была им дарована. С тех пор они жили разделенными на шесть отдельных племен, процветали и сохраняли те элементы былой культуры, которые отвечали их новому окружению и условиям.

Однако культуру нельзя рубить на кусочки, сохраняя один и отбрасывая другой, и изменения одного элемента неизбежно ведут к изменениям других. Опасность заключается в том, что, наблюдая внешнее сходство между африканскими культурами Суринама и культурами ашанти и йоруба, можно ошибочно решить, что здесь сильнее преемственность традиций, чем в районах, где нет такого явного проявления внешнего сходства. Материальная культура дьюка в Суринаме в мельчайших деталях сходна с культурой древних ашанти, а алтари и ритуалы потомков йоруба ярко напоминают об их прошлом. Эти элементы не могли сохраниться в изоляции, но, к сожалению, немногие проведенные исследования охватывали целиком общественную организацию этих народов, и мы почти не знаем о самом процессе изменений в их старинной культуре и о том, как ей удалось выжить.

В Северной Америке нельзя обнаружить таких ярких примеров выживания старой культуры, и лишь в нескольких местах, в частности на островах у побережья Джорджии, живут группы людей, которые могут в какой-то мере проследить свое племенное происхождение. В материальной культуре, а тем более в ритуалах и поведении почти не сохранилось никакого сходства с прошлым. Это не удивительно, ибо существовавшая в Северной Америке система разрушала племенные группы, кланы и семьи, так что не оставалось никакой общности верований или обычаев; людей объединяли лишь общее рабское состояние, приобретенный новый язык — английский — и новая религия — христианство.

Но при пристальном изучении можно заметить, что кое-какие элементы прошлого сохранились, и даже более важные, чем те, которые бросаются в глаза в Южной Америке. Прежде всего, весьма сомнительно, чтобы процесс аккультурации зашел очень глубоко. Формальное приобретение нового языка или религии не обязательно означает, что одни и те же слова и ритуальные акты вызывают у людей одни и те же мысли и понятия, а отсутствие тесного общения между черными и белыми в Америке подтверждает именно такое различие. Помимо этого, согласие человека и его готовность получить новый статус не обязательно означают его отказ от прошлого. Английский язык, европейская одежда и христианская религия могли быть таким же камуфляжем, как и вымученная улыбка черных рабов, которая, по мнению американцев, свидетельствовала об их беспечности и беззаботности.

Можно только удивляться глупости и наглости рабовладельцев, принимавших пение и танцы за рабское подчинение. Во время второй мировой войны узники концентрационных лагерей тоже старались казаться веселыми и даже могли брататься с охранниками, хотя и знали, что те намерены их уничтожить. Такой камуфляж необходим для сохранения психологической устойчивости в чрезвычайных стрессовых условиях. Он маскировал глубокое скрытое отчаяние и горечь так же, как кажущееся признание поражения маскировало затаенную энергию, а под внешними признаками аккультурации скрывался полный жизненных сил былой африканизм.

При применении североамериканской системы разделения семей и племен (если не считать несколько изолированных групп, как на упомянутых выше островах) сохранить племенные традиции было невозможно. Однако в определенных пределах допустимо говорить обобщенно об «африканской традиции», особенно о «западноафриканской традиции», и только в этих пределах мы можем обнаружить следы былой культуры в Северной Америке. Совершенно очевидно, что здесь у черных американцев больше потенциальных возможностей для единства, чем у черных южноамериканцев, сохранивших племенное деление. Это и привело, в частности, к нынешнему взрыву черного национализма в Северной Америке[40].

Возрождение племен здесь предотвращали не только разделением семей и племенных групп непосредственно во время прибытия рабов, но и при их продаже, тому же способствовало и постоянное передвижение рабов по Северной Америке. Объявления о продаже рабов той эпохи ясно говорят о том, в каком состоянии находился раб, и об этом нужно помнить, если мы хотим выяснить, что же осталось здесь от Африки. Все, что было у раба африканского, он был вынужден приспосабливать к новым условиям. Юридически «негров» рассматривали как обычный «товар», относящийся к той же категории, что и сельскохозяйственный скот. Как видно по картинам того времени, покупатели рассматривали рабов и оценивали их так же, как фермер оценивал упряжную лошадь или племенного быка. Размножение поощрялось, его даже контролировали и за ним наблюдали, как за частью коммерческой сделки, ибо дети рабыни принадлежали ее хозяину.

По документам той эпохи можно только догадываться, насколько ужасна и трагична была жизнь рабов. Сначала допускали, что у рабов есть душа, но по мере увеличения их ценности и возможности с выгодой эксплуатировать было решено, что души у них нет и поэтому с ними нет надобности обращаться как с людьми. Таким же принципом современные белые южноафриканцы оправдывают систему апартеида. Даже когда рабовладельцы наконец позволили черным рабам иметь душу (в основном по политическим соображениям), тем самым открыв путь к их обращению в христианство, и разрешили христианские браки, невеста все еще нередко оставалась во владении одного человека, а жених — во владении другого и рабов по-прежнему покупали и продавали, как скот (существовала даже система, когда платили «за дюйм» роста раба).

Обращение рабов в христианство не имело особого значения для их владельцев, но оно привело к серьезным последствиям для рабов, потому что они вдруг обрели знакомый им источник единства — единства, которое выходило далеко за рамки семейных отношений и объединяло рабов, хотя семья уже не существовала как жизнеспособная социальная и биологическая ячейка. Рабы и до этого чувствовали себя братьями по несчастью и противопоставляли свою родственную общность общности белых хозяев. Но теперь они снова обрели общность веры и превратили новую религию (как они делали это и со старой религией) в главный фактор, определявший всю их жизнь до самой смерти. Новая религия дала им и новую индивидуальность, в результате чего рабовладельцы потеряли главное свое преимущество, ибо человек, лишенный индивидуальности, — ничто. И хотя новая религия была чужой, религией белого человека, рабы сделали из нее нечто африканское, о чем убедительно свидетельствует современная церковь черных американцев.

Это было более важное явление, чем те немногие элементы материальной культуры, которые напоминают об африканском прошлом, хотя таких элементов намного больше, чем сначала предполагали. Так, например, сохранился внешний вид рыбачьих сетей и техника рыболовства, заметны африканские традиции в кулинарном искусстве, а ступка и пестик остаются до сих пор такими же, как и в Западной Африке. Некоторые резные изделия из дерева удивительно напоминают по стилю и содержанию произведения определенных племен, то же можно сказать и о металлических изделиях и керамике. Создается впечатление, что преемственность намного шире, чем предполагалось, причем сохранилась преемственность не культуры отдельных племен, а чего-то общеафриканского.

Если можно заметить преемственность африканской традиции в материальной культуре, то еще сильнее она ощущается в проявлениях особого отношения к жизни, в социальных отношениях, в религиозных верованиях, даже в политической деятельности. Музыка черных американцев, которую часто называют подлинно «африканской», хотя в ней уже нельзя уловить африканского ритма, мелодии или гармонии, особенно в чисто афро-американском творении — джазе, действительно африканская, но не по форме. Она африканская по содержанию, по отношению к жизни, по ее применению. В функциональном отношении она явно африканская, и опять-таки рабовладельцы не улавливали истинного смысла этой музыки, когда снисходительно взирали, как поют и танцуют их «счастливые» рабы. Рабы превратили музыку в своего рода тайный язык, хотя сначала они пользовались им, даже не сознавая этого. То же произошло и с религией — они придали ей свое, несвойственное ей содержание, приспособили к своим потребностям, сделали упор на Ветхий завет с его рассказами об освобождении угнетенных от оков.

В то же время сохранились некоторые элементы различных традиционных религиозных верований, чему способствовали, особенно в южных штатах, иммигранты из Вест-Индии. Поскольку сохранялись религиозные традиции и даже слабые воспоминания о племенном прошлом, не удивительно, что в наше время многие черные американцы обратились к исламу и религии йоруба — в последнем случае ощущалось сильное влияние кубинцев. С чисто религиозной точки зрения многие американские черные мусульмане строже соблюдают моральный кодекс ислама, чем кое-кто из их африканских собратьев, так как они приняли эту религию по иным причинам — чтобы освободиться от последних следов рабства, а не для того, чтобы избежать опасности порабощения.

То же относится и к обращению многих людей в религию йоруба, ритуальная практика в Гарлеме намного строже, чем, скажем, в современном Лагосе. Если многие образованные нигерийцы йорубского происхождения отказываются о г своей племенной принадлежности, предпочитая национальную принадлежность (хотя из-за этого они теряют очень важные моральные ценности), некоторые черные американцы не только формально с гордостью провозглашают себя йоруба, но и принимают верования йоруба. Опт отвергают неафриканский мир белых, тогда как их африканские братья с готовностью вливаются в этот мир.

Это не означает, что по национальности и лояльности государству черные американцы — это африканцы. Но очень многие из них считают, что они всегда были африканцами по своим верованиям и отношению к жизни, по общинному укладу, который лишь окреп в условиях страшного угнетения и нищеты. Это особенно заметно в семье черного американца. Исследователи часто объясняли многие явления поверхностно, как, например, концентрацию всей жизни черной семьи вокруг матери, наивно полагая, что это связано с африканским прошлым. Матрилинейность, несомненно, общее явление на западном побережье Африки, но она была частью тотально функционировавшей системы, которую полностью уничтожила работорговля. Матрифокальная семья, образовавшаяся позднее в Северной Америке, отражала не столько преемственность традиций, сколько особые местные условия, открывавшие для мужчин и женщин различные возможности. Как правило, именно женщина имела постоянную работу и была главным кормильцем семьи, тогда как мужчина находился на положении мигрирующего рабочего. Есть и другие обстоятельства, способствовавшие жизнеспособности такого рода семьи, которая по своему происхождению вес же афро-американская, а не африканская.

Африканской же является семейная солидарность и функциональный характер семьи, будь она матрифокальной или какой-либо иной. Это чисто африканская черта: безопасность человека зависит от семьи, а не от материального благосостояния. У черных американцев, которые не имели сначала вообще никакого материального имущества и которые (из какого бы племени они ни происходили), казалось бы, должны были потерять чувство привязанности к семье, семья все же оставалась постоянным источником силы и единства. Даже в самые ранние годы работорговля, разъединяя мужа с женой, родителей с детьми, уничтожала лишь биологическую семью, но привязанность к семье ей никогда не удавалось заглушить. Это можно видеть хотя бы по терминам для определения родства. Так. у черной американской молодежи стало чуть ли не обязательным правилом называть друг друга «брат» и «сестра», с тем чтобы семейный идеал единства мог скорее помочь им добиться и более широкого политического единства.

И опять-таки, если черные американцы открывают в своей африканской сущности новый источник силы, гордятся былой индивидуальностью, то многие в Африке, хотя и не всегда осознанно, отказываются от своей африканской индивидуальности, стремясь во всем подражать западному образу жизни. И если черный американец приходит к выводу, что он может быть и африканцем и американцем, так как именно рабство позволило ему сохранить самое важное — африканскую душу, то африканцу угрожает опасность потерять свою африканскую сущность, сохранив лишь географическую принадлежность к Африке, так как он не пережил рабства, которое помогало черному американцу удержать свою африканскую индивидуальность. Нет больше и колониального режима, который мог бы сыграть роль того же объединяющего фактора. Новые африканские государства ставят целью достижение прогресса, как его понимают на Западе. Когда они наконец узнают, что означает такой прогресс, они могут утратить нечто гораздо более ценное. Черному американцу повезло в том, что он познал оба мира, и похоже, что он выбирает путь мудро и трезво, сохраняя в себе частичку африканского сердца, чтобы его примером могли воспользоваться потом и другие.

Черные американцы способствуют развитию одной из самых важных тенденций в нашей собственной современной культуре. Многие люди в растерянности плывут по течению в море анонимной городской жизни, тогда как черные американцы стремятся создать в рамках учебных заведений, в жилых кварталах, в бизнесе новые формы общинной интеграции, которые дадут людям ощущение общности интересов и добрососедства, так что индивидуум сможет осознать себя как жизненно важную часть социального целого.

Глава 8. Африка сегодня

Прислушивайся к вещам, а не к живым существам,

Слушай голос огня,

Слушай голос воды,

В ветре прислушивайся к стону деревьев —

Это дыхание наших прапредков.

Бираго Диоп[41]

Повсюду в Африке, на любом уровне организации обнаруживаются сходные черты. Внимание сосредоточено скорее на социальной личности, а не на индивидууме. Человек становится социальной личностью как член биологической семьи, которая сама по себе всегда является кооперативной экономической ячейкой. Та же самая семья служит моделью для более широких общественных отношений, для всего общества, будь то группа, племя или нация. К этому ощущению «родства» прибавляется и чувство духовного единства благодаря тому, что в своей идеологии люди концентрируют все внимание на естественной окружающей среде (какой бы она ни была), которую они берут за образец при установлении социального и интеллектуальною порядка.

Все это ведет к возникновению обществ, которые, конечно, несовершенны и не свободны от нарушений порядка, но в основе своей демократические и эгалитарные. Это сравнительно небольшие общества, а если речь идет о более крупных государствах, то они обычно разбиты на мелкие общества, внутри которых идея семейного единства рассматривается на основе фактического биологического родства. Где бы вы ни путешествовали, вы видите, что в подобном обществе повсюду существуют группы биологических родичей, у которых своя собственная система семейных, экономических и политических отношений. Поэтому, где бы вы ни ездили, действительность в какой-то мере подтверждает существование мифического племени как биологической ячейки и сохраняется идеал семейных отношений, основанных на обязательствах, привилегиях и взаимной привязанности.

Вероятно, из-за крупных размеров современных западных и некоторых восточных государств мы утеряли тот «естественный» социальный порядок, при котором нет нужды и физическом принуждении, так как его заменяет внутреннее, моральное принуждение, основанное на ощущении социальной индивидуальности и единства. И частично из-за бурного технического развития, которое мы предпочитаем именовать прогрессом, мы были вынуждены отказаться от социальной личности в пользу нового идеала — индивидуальности — и поставили свою жизнь в зависимость от банковского текущего счета, а не от помощи соседей и родных. Таковы некоторые различия между традиционным африканским и нашим образом жизни, и таков главный урок, который можно извлечь из изучения народов Африки[42].

Африка и эпоха изменений

Кажется, далеко ушла от бушменов из Калахари нынешняя Африка, Африка современных городов, промышленности и коммерции. Но так ли это на самом деле? Они существуют по соседству, они и составляют сегодняшнюю Африку. Принадлежавшую когда-то бушменам землю захватили южноафриканцы, которые увидели, что она может приносить доходы, — и богатую саванну, и плодородные поля, где охотились на просторе бушмены, и пустыню, в которую их загнали, но где вскоре, как и на Атлантическом побережье, были обнаружены алмазы. Белые южноафриканцы давно уже грабят и эксплуатируют бушменов, гонят их на каторжный труд или заставляют работать батраками.

Таково одно из изменений, которые претерпела Африка, но, к счастью, другие изменения носили иной характер. Повсюду колониальные державы, хотя и неохотно, ушли или были изгнаны, и Африка опять стала африканской, но уже не той, что была раньше. Ее коснулась волшебная палочка прогресса, и мы еще не знаем к чему это приведет. Может быть, Африка вырастет во что-то великое и могущественное, но, может быть, она опустится до беспомощного подражания тому миру, который никогда не станет ее собственным миром. А может быть, и это будет счастье, этот мир не окажет на нее никакого влияния и Африка останется по-прежнему Африкой.

Изменения всегда происходили на континенте. Они потрясали его с древнейших времен, но человек пережил их, постепенно адаптировался и изменялся сам, создавая новый образ жизни, соответствовавший новым условиям. В исторические времена, еще за тысячи лет до того, как западные колониальные державы навязали свое недолговременное господство, на континент вторгались чужие народы и чужие идеи, но Африка выходила Африкой из всех испытаний. В более поздние времена Африка приняла ислам и сделала из него нечто африканское. Она приняла более податливую христианскую религию и тоже делает из нее нечто африканское, изменяя больше ее содержание, а не форму, но иногда и то и другое. Западные державы оставили в наследие политические структуры и институты, созданные по образцу их собственных, но постепенно эти институты сбрасывали с себя чужую шелуху и принимали африканский облик.

То же касается и семьи, хотя в семейных отношениях и в экономической жизни таится главная опасность, ибо занесенные идеи и образцы настолько отличаются от традиционных, что адаптация идет очень медленно и, похоже, не может обеспечить соответствие новым условиям. Новая африканская семья сохраняет некоторые внешние элементы прошлого и, на первый взгляд, кажется чисто африканской. Но в той мере, в какой новая семья опирается на новую экономику, типичную западную экономику индивидуального предпринимательства, индивидуального возвышения, индивидуального обогащения, она неизбежно становится западной семьей.

Чтобы понять сегодняшнюю Африку, нужно понять Африку традиционную, причем это поможет нам понять и самих себя. Мы попытались в общих чертах описать главные элементы большинства африканских традиций, но среди них всегда заметны некоторые элементы, носящие общеафриканский характер, составляющие единую всеобъемлющую традицию: единство семьи, общинный характер экономики, демократический стиль правления и объединяющая сила религиозных верований.

Прежде чем в последний раз взглянуть на эти черты и попытаться связать их с современной Африкой, мы рассмотрим два примера реакции на те практические проблемы, которые стоят перед современными правительствами Африки, вынужденными решать колоссальную задачу создания новых наций из народов, говорящих на сотнях разных языков, имеющих такое же множество различных культурных традиций и порой испытывающих недоверие друг к другу. Зачастую это недоверие под влиянием нынешней атмосферы торгашества и личной корысти переходило в открытую вражду народов, которых угнетали и заставляли под угрозой применения вооруженной силы вступать в образования, именовавшиеся колониями и протекторатами.

Я выбрал эти два примера потому, что обстоятельства хорошо известны мне самому, и потому, что речь идет о двух народностях, к которым у правительств этих стран было особое отношение: они считали их малыми народностями, с экономической и политической точек зрения незначительными, но все же полагали, что для них «необходимо что-то сделать». Как и бушмены, это охотничьи народы, и им еще придется преодолевать техническую отсталость и заполнять пробелы в своей идеологии. Обе народности, как и бушмены, предпочитают свой образ жизни всему, что может предложить им новое правительство, и упорно сопротивляются тем тотальным изменениям, которые намечает в их интересах правительство и которые оно обычно объясняет желанием «дать им культуру», «научить их образцам цивилизации» или, более деликатно, «предоставить им полные права гражданства». В результате обе народности лишь формально интегрированы в новые государства, и как бы малы и незначительны они ни были, такое положение не может терпеть ни одно национальное правительство.

Первый народ — это ик, или, как их раньше называли, тесо, хотя это название употребляли только соседи и иностранцы. Ик живут на севере Уганды, на границах Судана и Кении, но в древности их охотничьи угодья охватывали и эти страны, из которых их изгнали, иногда силой оружия, когда колониальная держава — Британия — установила новые, существующие и ныне национальные границы. Поскольку все три территории находились под британским контролем, переходы ик через границы не имели особого значения, тем более что колониальная администрация считала эти территории глубинными и непродуктивными и не интересовалась ими. Поэтому ик, как и в древности, охотились и занимались собирательством. Они очень напоминают бушменов, даже физическими чертами, и у них примерно такая же слабо оформленная организация, которая скреплена лишь добровольными обязательствами, семейными узами и необходимостью делиться друг с другом всем, что у них есть. Их родина гориста и засушлива, но, как и бушмены, они прекрасно знают окружающую среду и успешно удовлетворяют свои нужды и потребности.

Вместо того чтобы непрерывно передвигаться туда и обратно, как это делают бушмены (надо сказать, что это лишь один из многих способов существования), ик соблюдают годичный цикл, и центральное место в их жизни занимает долина Кидепо — их главное охотничье угодье, полное всякой дичи. Дожди здесь редки, но когда они приходят, то превращаются в подлинный потоп. Особенно сильны дожди в долине Кидепо, куда, помимо всего, стекает и вода с гор, и почва так пропитывается влагой, что звери или уходят, или поднимаются в горы. В это время ик тоже идут на восток вслед за дичью, в суданские горы Дидинга, затем на сезон сбора меда спускаются в северную Кению к западному краю озера Рудольфа, потом обратно через обрывы поднимаются вверх к хребту Моронголе, как раз к следующему охотничьему сезону в Кидепо.

Во время этого цикла они встречаются с различными народностями группы каримоджонгов, знаменитых скотоводов этого района: додосо и джие из Уганды, топоса и дидинга из Судана, туркана из Кении, а иногда и с южными соседями туркана — покотами. У этих скотоводов ик обменивают продукты своей охоты и собирательства, а также выращиваемый ими на склонах гор табак на молочные продукты и некоторые промышленные изделия. От западных соседей в Уганде ик получают также железо, из которого они изготовляют ножи и острия копий — для себя и для каримоджонгов. Тем же примерно занимаются и охотники-ндоробо в других районах Кении и Танзании, и для традиционной экономики ик это значительное подспорье.

Всему этому пришел конец, когда оказались заморожены международные границы и усилились трения между тремя государствами. Место обитания ик было ограничено хребтом Моронголе и доходит до обрыва над Кенией; им запретили охотиться в долине Кидепо, превращенной в заповедник. Охота и собирательство в безжизненных горах He могут обеспечить их существование. В этой жаркой и засушливой местности охота и собирательство могли бы быть успешными только в том случае, если бы народность, насчитывающая всего несколько тысяч человек, постоянно кочевала по территории во много тысяч квадратных миль. Эти несколько тысяч человек, конечно, легко раамесгились на территории Северо-Восточной Уганды, но для их экономики этого небольшого пространства недостаточно.

Они энергично взялись за террасное земледелие, и это свидетельствует о том, что, вероятно, в прошлом они уже занимались в небольших масштабах земледелием (вегекультура у них, конечно, существовала). Однако из-за недостатка дождей и наступавшей раз в четыре года засухи земледелие не обеспечивало их существование и могло служить лишь подсобным занятием. Ик нуждались в чем-то более надежном, и, воспользовавшись прекрасным знанием горных хребтов и своей мобильностью и ловкостью, они предложили скотоводам-каримоджонгам свои услуги в качестве проводников и посредников в делах, связанных с похищением окота.

На этой засушливой территории скотоводам приходится совершать набеги вообще чаще, чем жителям более плодородных саванн. Однако ик, оставшиеся без средств к существованию, подстрекали каримоджонгов к непрерывным набегам. Они натравливали одно племя каримоджонгов на другое, раздувая традиционную вражду, зависть и используя традиционные союзы. Ик разведывали пути передвижения скота, продавали информацию и вели людей к месту, откуда удобнее совершить набег. Затем они помогали налетчикам бежать и проводили скот через известные только им перевалы и по территории, по которой не сумели бы пройти каримоджонги. Ик устраивали тайные лагеря, где они принимали и прятали похищенный скот, дожидаясь, когда улягутся страсти. Затем они доставляли окот и получали свою долю прибыли.

Когда в 1964 г. я приехал для полевых исследований среди ик, о них почти ничего не было известно, только то, что они существуют, именуются тесо и участвуют в набегах и похищении скота. Местная администрация знала также, что ик занимаются браконьерством в Кидепо (если можно назвать браконьерами людей, которые берут то, что им всегда принадлежало и было у них незаконно отобрано), и подозревала, что они передвигаются из Уганды в Судан и обратно, хотя в это время Судан вел войну против южных племен на угандийской границе, которую власти Уганды хотели накрепко запереть. На самом деле ик проводили беженцев через границу в Уганду, а браконьерствовали мало, так как в заповеднике находилась вооруженная стража, зато организацией набегов они занимались в более широких масштабах, чем это было известно администрации. Кроме того, они нашли дополнительный источник доходов, возродив свое старое ремесло кузнецов. По мере того как администрация отбирала старые копья у каримоджонгов, ик снабжали их новыми копьями.

Несмотря на все это, ик голодали, и за два года моей жизни среди них численность племени сократилась вдвое.

Можно поставить два вопроса: во-первых, что произошло с ик и их социальной организацией в этих стрессовых условиях, когда они столкнулись с таким внезапным и резким изменением, вызванным в их мире мероприятиями правительства? Во-вторых, что должно было и что могло сделать правительство, которое, естественно, обязано управлять государством? Что случилось с ик, я рассказал в другой книге («Люди гор») [43]. Последствия этого изменения накапливались постепенно, и когда я приехал к ик, они только что пережили засушливый год, а на следующий год была опять засуха, так что на протяжении двух лет их поля не приносили никакого урожая. Все их подсобные экономические занятия, даже при хорошем урожае, не обеспечивали существования, и ик просто голодали. Но они голодали уже на протяжении жизни целого поколения, а в их общественной организации произошли коренные изменения, которые помогли им выстоять в этих тяжелых условиях.

Из-за того что администрация загнала ик на небольшую территорию и лишила возможности охотиться и заниматься собирательством, размеры общности больше не соответствовали условиям окружающей среды, и численность общности надо было сократить. Я не хочу сказать, что это был сознательный шаг, но так уж произошло, и ик хорошо понимали, что они делают. Они говорили: «Зачем кормить престарелых? Они все равно умрут, а пользы от них никакой, они даже не могут больше дать нам детей». И ик обрекали стариков на смерть, не давая им пищи, а старики были слишком слабы, чтобы найти пропитание в этих трудных условиях, где, как и у бушменов, вода и пища находились на расстоянии нескольких дней ходьбы и для передвижения в скалистых горах нужна была сила и ловкость. И старики умирали — в домах или на открытом воздухе. Но и этого было мало, и ик говорили: «Зачем кормить молодых? Если они не могут сами позаботиться о себе, то они все равно не выживут. Во всяком случае, у нас, если понадобится, может быть больше детей, поэтому именно мы (то есть группа способных к деторождению) и должны иметь пищу и оставаться в живых». Так и получилось, что группа здоровых и сильных выживала, а старики и молодые умирали, если не считать тех детей, у которых была особая способность к выживанию.

Способность к выживанию, как показывает пример ик, — это решающее качество, хотя оно и не всегда гуманно. Но оно приносит успех. Здесь мы имеем дело с людьми и с человеческим обществом, лишенным всяких излишеств и роскоши, того, что мы считаем первой необходимостью, насущной потребностью человека. Но это неверно: великодушие, доброта, сострадание, внимательность, симпатия, даже любовь — все это роскошь, которая, если мы можем себе ее позволить, помогает сделать жизнь приятнее. Но ик не могли себе этого позволить, и всякая роскошь была отброшена, а человек предстал совершенно обнаженным.

В конце концов исчезла даже семья, потому что ик довели свои методы выживания до того, что семью заменила сама система. Матери с отвращением рожали детей, да и то не часто. Так же неохотно они кормили их грудью, затем отнимали от груди, а в возрасте трех лет ребенок был предоставлен самому себе, и мать облегченно вздыхала. Ведь если вы голодаете и слабеете, вы вряд ли будете рады лишнему рту и дополнительному бремени, тем более что ик отказались от понятий любви и привязанности и не могли ожидать ничего взамен от детей, разве что в случае сбора хорошего урожая дети могли бы отгонять птиц и обезьян с полей, бегать по полям и воровать для себя пищу. «Дети приносят меньше вреда, чем другие животные», — говорят ик.

Дети собираются в шайки, чтобы лучше обороняться, и бродят повсюду в поисках пропитания. Есть две возрастные группы: шайки детей от 3 до 7 лет и от 8 до 12 лет. В этих шайках не устанавливаются отношения дружбы и нет коллективных действий, просто дети объединяются для совместной обороны. Самые младшие подбирают ягоды инжира, так как бабуины отгрызают половину ягоды, а остаток выплевывают. Дети постарше влезают на инжирные деревья и соперничают с бабуинами в поисках ягод. Когда ребенок достигает предельного возраста своей группы, шайка изгоняет его, так что в 13 лет он становится взрослым мужчиной или женщиной и предоставлен сам себе.

Не удивительно, что ребенок не чувствует никакой привязанности к родителям и ничего для них не делает, когда они стареют и теряют силы. Родители, в свою очередь, прошедшие через ту же систему, и не ожидают помощи. Общество, как таковое, погибло, и приветливый, гуманный в прошлом народ сведен административными мероприятиями, осуществляемыми во имя прогресса, до состояния животных. Однако надо отметить, что ик не испытывают ни ненависти, ни горечи. У них все еще есть родина. Но боюсь, что у них нет никаких надежд на будущее, они просто забыли, что такое надежда. Они научились выживать в зародившейся новой Африке и приняли ее такой, какая она есть.

Администрация об этом ничего не знала и, конечно, этого не предвидела. Но что может сделать администрация? Когда стало известно о голоде, власти создали комитет помощи голодающим, что было правильным и нормальным решением. Но условия-то были ненормальные, и в результате жирные становились еще жирнее, ибо только у них хватало сил спуститься с гор и получить помощь комитета. Даже когда припасы посылали по горным опасным дорогам поближе к месту обитания ик, только у здоровых людей хватало сил получить продукты. К тому времени старики уже умерли, в живых остались даже немногие сорокалетние, погибли и слабые дети. И все же продукты они распределяли по своей системе, снабжая ими тех, кто, на первый взгляд, меньше всего нуждался в помощи. Узнав о существовании комитета помощи голодающим, ик вообще перестали работать на полях. И даже через год, когда был получен хороший урожай, ик оставили поля на произвол судьбы, лишь бы получать продукты от комитета. Такое паразитическое существование им казалось куда удобнее.

Ик продолжали политические махинации с каримоджонгами, пробирались в Судан, срывали все мероприятия правительства по борьбе с набегами и убийствами, ковали оружие для скотоводов. Правительство попыталось переселить их, но ничего из этого не вышло — ик снова возвращались па родину. Было одно возможное решение, но правительство отказалось от него, — собрать их всех и расселить по разным районам Уганды, чтобы они со своим умением адаптироваться влились в другие общества. Развал племени, как и развал семей, не имел бы никаких последствий, ибо обе эти ячейки — большая и малая — уже перестали существовать.

Но правительство не хотело признать, что ситуация чрезвычайно сложна, и пыталось сохранить ик как народ в целом в надежде, что положение исправится. До сих пор положение не улучшилось, да оно и не улучшится, пока не вымрут все ик. Ирония заключается в том, что, руководствуясь гуманными соображениями, правительство обрекло ик на бесчеловечное существование.

Я привел пример, чтобы показать, как пагубны изменения, если они происходят совершенно непредвиденно, в результате, казалось бы, малозначительных шагов, предпринимаемых далее из лучших побуждений. Этот пример показывает также, насколько сложны проблемы правительства, которое обязано думать прежде всего об интересах государства в целом. Правительство Уганды понимает, что стране нужен мир и процветание. Ик угрожают и миру и процветанию. Ик не только поощряют, но и разжигают враждебные действия на международном уровне. Так, они убеждали туркана вторгнуться в Уганду с 20 тысячами голов скота и захватить пастбища в заповеднике Кидепо. Они угрожают национальному процветанию, так как заповедник — это неотъемлемая часть национальной экономики. Он привлекает туристов, а туризм — один из главных источников валюты для Уганды. Можно, конечно, утверждать, что «неверно» было лишать племя ик права на охоту, но также неверно и лишать Уганду доходов от заповедника. Такова ситуация, унаследованная африканским правительством от эпохи протектората.

Оно пыталось выйти из затруднения гуманным путем, создав комитет помощи голодающим и великодушно предложив переселить людей в те районы, где возможно земледелие, но до сих пор правительство не нашло решения проблемы. Власти могли бы принять единственное кажущееся разумным решение, признав тот факт, что при нынешнем состоянии общества ик попытка расселить этот народ (даже разделив «семьи» при невозможности сохранить их едиными) не представляет акта насилия. Но если бы правительство провело это в форме военной операции (а иного выхода почти наверняка не было), то иностранная печать, политические деятели, ученые и обыватели — все начали бы кричать о бесчеловечном правительстве. Однако такими мерами удалось бы спасти ик хотя бы в качестве отдельных индивидов от нынешней трагедии, а новорожденные дети получили бы возможность расти в человеческих условиях, правда, может быть, и не под именем ик.

Примерно такая же, но намного менее острая проблема стоит перед правительством Республики Заир в отношении пигмеев-мбути из лесов Итури. Здесь проблема совсем иного свойства — она вызвана не нуждой, а сверхизобилием и связана с той общественной системой, которая и сейчас удовлетворяет потребности лесных жителей, обеспечивает их существование и ни в коей мере не противостоит новому государству. Проблема отличается и тем, что, если бы интегрировать пигмеев в нацию в качестве ее трудолюбивой продуктивной и ответственной общины, это открыло бы широкие возможности использования социальных и экономических традиционных ресурсов.

Сходство же заключается в том, что правительства Заира и Уганды состоят из людей, получивших образование в колониальных школах и зараженных вследствие этого колониальной психологией, не чувствующих никакой симпатии к традиции и считающих, что традиция враждебна идее нации и прогрессу. Прогресс они понимают в западном смысле этого слова. Страна глубоко втянута в сферу международной экономики и политики, и нужно полагать, что она еще долго будет следовать за Западом, в каком бы направлении Запад не двигался.

Беда еще и в том, что правительству заранее навязали представление о прогрессе, а народ тоже требует прогресса. Если даже сам Запад сейчас не очень уверен, что понимать под прогрессом, то ясно, что эти сомнения еще не коснулись умов многих африканских лидеров, мыслящих понятиями колониальной эпохи. Они переняли моральные доктрины своих колониальных учителей, и теперь многие из них, а может быть, и все они открыто стыдятся своих «отсталых» народов, особенно в том случае, если эти народы не знают одежды.

Так, например, глава танзанийского государства Джулиус Ньерере открыто ведет борьбу против наготы и пытается заставить масаев носить брюки. Правительство Уганды также воюет против наготы каримоджонгов, причем это совпало с периодом, когда западный мир обнаружил, что нагого тела никак нельзя стыдиться. Печально, что энергия и деньги расходуются на удовлетворение ханжества, но еще трагичнее, что африканцы с их традиционной близостью к природе, с таким богатым наследием, с таким жизнеутверждающим гуманизмом и такой жизнеспособной формой общества могут стать столь мелочными и игнорировать существующие широкие потенциальные возможности.

Политика многих африканских лидеров чаще диктуется «усвоенными» ими моральными принципами Запада, а не нуждами и желаниями народов, и в своем стремлении поскорее придать западный облик стране они устанавливают стандарты, которые народ не желает и не приемлет. Изменения — это не единый, цельный процесс, так же как понятие прогресса далеко не абсолютно. Разумное и осмотрительное введение современной техники и творческое видоизменение традиционной культуры — вот какие концепции должны определять представление африканцев о государстве и нации.

Заир находится на особом положении, и никто не может предсказать, как обернутся здесь события, но, возможно, что именно от Заира зависит, будет ли существовать Африка или она превратится во второй Кони-Айленд[44]. Ужасающие дефекты бельгийской колониальной системы и отсутствие солидной образованной элиты могут оказаться даром небесным для Заира. Когда бывшее Бельгийское Конго завоевало независимость, в стране (размером почти с Индию) было немногим больше десяти выпускников университетов. Но это также означало, что в стране было немногим больше десяти людей, зараженных колониальной психологией. Только выдающийся человек, получив колониальное воспитание, мог избежать уготованной ему судьбы и суметь вернуть себе родные африканские черты. Нepy оплакивал судьбу, признавая, что английское образование способствовало его возвышению как лидера индийского народа, но оторвало его от этого народа. Для контакта с народом ему был нужен Ганди. Так же страдал и Кваме Нкрума, хотя ему успешнее удалось вернуть себе африканскую индивидуальность. Ьсли бы он полностью восстановил свою африканскую психологию, могло бы быть предотвращено его падение.

Но лидеры и администрация Заира — это в большинстве своем военные с минимумом западного образования и максимумом африканских черт или же люди, получившие зачатки школьного образования в миссионерских школах, а эти школы (какие бы ни были у них недостатки) не внушали учащимся, что их целью в жизни должны быть успехи на экономическом или политическом поприще, и не отрывали их от родины. Католические миссии, которых, к счастью, было много в Заире, особенно хорошо понимали и ценили традиционные африканские моральные принципы, и, хотя они не могли создать элиты с университетским образованием, они готовили и готовят сейчас большой контингент образованных людей, остающихся настоящими заирцами.

Там, где колониальные власти более усердно «обучали туземцев» (несмотря на недовольство других британских восточноафриканских территорий, в протекторате Уганды существовала прекрасная школьная система и замечательный университет для всех восточноафриканцев), их усилия принесли намного меньше пользы для дальнейших судеб этих стран. Такая система образования, как и всякие пересадки чужого организма, могла принести пользу на какое-то время, но процесс отторжения уже кое-где начался. В других случаях, казалось бы, пересаженный орган и прижился, вред принесен, и чужеродный орган теперь можно удалить только хирургическим путем. В Уганде школьную систему все более успешно приспосабливают к угандийским условиям, и новое поколение элиты может оказаться более африканским и угандийским, чем поколение отцов, и, наверное, найдет правильный путь решения проблем ик и нагих каримоджонгов. Но пока что психология лидеров сохраняет черты колониального прошлого.

Позиция правительства Заира двойственная. Оно сознает, что слишком поспешно следовать за Западом опасно, но не может отказаться и от выгоды, которую сулит этот путь. Оно зачаровано западным образом жизни, хотя неразрывно связано с сердцем Африки и понимает, что образ жизни его собственного народа намного жизнеспособнее и доставляет большее удовлетворение людям.

Столкнувшись с проблемой 35–40 тысяч полунагих пигмеев, обитающих в лесах Итури и ничем не помогающих строительству нового государства, которое для них тоже ничего не делает, национальное правительство проявило интерес к этому сегменту населения страны и заявило, что оно озабочено будущим пигмеев. Оно не давало никаких пышных обещаний. Но среди местных администраторов нашлись менее разумные люди, которые восприняли заинтересованность правительства как его намерение цивилизовать пигмеев, как и всех остальных, заставить их отказаться от примитивной жизни в лесу, носить одежду и вместо охоты мотыжить землю. Они хотели переделать пигмеев по собственному подобию, и, поскольку ни один из местных администраторов не принадлежал к охотничьему племени, все они хотели — и считали это правильным — превратить пигмеев в земледельцев. Так они представляли себе прогресс.

Другие, не понимая, какую богатую, здоровую и полную изобилия жизнь ведут мбути в лесу, истолковали заявление правительства как желание «помочь» пигмеям, вытащить их из этого «тяжелого» окружения, где они, дескать, живут в страхе и нищете, и предоставить им все преимущества легкой и обеспеченной жизни. Были внесены несколько официальных и неофициальных проектов, которые должны были вырвать пигмеев из нищеты, или цивилизовать их, избавив от невежества, или просто заставить их вносить вклад в общее дело национального процветания с помощью земледелия, что по сути дела могло привести к обнищанию всего района.

Результаты были катастрофические. Как только пигмеев начали цивилизовать и повели по пути прогресса, они поняли, чем это им грозит, И все бежали обратно в лес. К счастью, эксперимент распространялся лишь на немногих пигмеев, но и то, когда их попытались поселить в постоянных деревнях, это привело к болезням и смерти, так как проверенная в лесных условиях система гигиены оказалась совершенно непригодной для оседлой жизни в деревне. Точно так же общественная организация, отвечавшая условиям кочевой охотничьей жизни, оказалась абсолютно неэффективной в новых условиях, и пигмеи стали сварливыми, аморальными (как по их стандартам, так и по обычным крестьянским стандартам), вороватыми и жуликоватыми паразитами. Они катились вниз по примеру ик, так как не могли выжить в том новом мире, в который их зашали.

Правительство Заира вело себя иначе, чем другие правительства, оно не отвергало непрошеную критику или советы, не боялось отказаться от принятого ни курса. Когда правительство узнало, на какие трудности наткнулась «эмансипация» пигмеев, которую проводили из самых лучших намерений, оно остановило действие всех проектов, арестовало одного из «доброжелателей», набивавшего карманы в процессе обучения пигмеев, и приняло участие в посвященной обсуждению этой проблемы международной конференции.

Рекомендации конференции разрабатывали ученые, в том числе и заирские, понимавшие сложность и деликатность ситуации, но эти выводы могли показаться правительству, занятому земными практическими проблемами, слишком абстрактными. Однако, поскольку рекомендации конференции подчеркивали потенциальную ценность пигмеев — не только как источника знаний о лесе (подлинное использование этого леса даже не начиналось), но и как народа с прочно интегрированной социальной организацией, которая воспитывает у пигмеев качества, нужные для ответственных граждан государства, — правительство, как истинно африканское, прислушалось к этим советам. По крайней мере некоторые рекомендации были приняты, и, возможно, правительство еще предпримет программу исследований, имея в виду выяснить, как можно приспособить традицию, чтобы она не только отвечала потребностям государства, но и поддерживала бы его усилия. Такое исследование может принести огромную пользу всей Африке.

Сила традиции

Одно из самых больших преимуществ традиционного африканского общества в том, что оно саморегулирующееся. Оно только неспособно справиться с бурными темпами происходящих сейчас изменений. В остальном же оно легко адаптируется и очень гибко, даже если в некоторых аспектах, как, например, в традиционной структуре семьи, оно выглядит жестким. Семья — основа традиционного общества, будь то самое простое и неоформленное общество охотников и собирателей или самое сложное и оформленное государство, — а само общество представляет собой сложную и запутанную систему взаимосвязей между различными аспектами общественной жизни. Его структура такова, что изменение одного аспекта неизбежно должно отразиться и на остальных аспектах. Именно эта взаимозависимость четырех главных аспектов общественной жизни — домашнего, экономического, политического и религиозного — гарантирует жизнь индивидуума, придает ей смысл и цель, обеспечивает порядок. Мы пытались дать лишь общую картину, но было бы полезно в заключение рассмотреть в деталях эти четыре взаимосвязанных аспекта.

Семья — основа традиционного общества, и ее центральное место в жизни можно понять, только осознав, насколько сложны различные системы родства в Африке и какое значение придает структуре родства сам традиционный африканец. Важна не только идея семьи, но и форма, которую принимает семья. В основе всех обществ (за исключением ик, потерявших общественную структуру) лежит концепция семьи — родителей и детей, внуков и дедов; родственные связи могут расширяться и сужаться, и это приведет или к расширению общественных горизонтов или к их сужению. Над семьей находится линидж, несколько линиджей образуют клан, несколько кланов — племя. Выше уровня клана подлинные родственные отношения установить невозможно, то есть их нельзя проследить до известных предков, их можно только предполагать или угадывать, а иногда и придумывать. Но по крайней мере предполагается, что родство между предками клана существует. Таким образом, в этой системе заложены семена, позволяющие расширить ее до общенационального уровня, как это было сделано ашанти и могло бы быть сделано и сейчас; это доказал Кваме Нкрума, а затем и другие лидеры, принявшие облик «отцов нации»[45].

Чтобы понять, насколько сложны формальные семейные отношения и какое значение придается им в традиционном обществе, достаточно взять несколько примеров. Семья может, например, состоять или не состоять из родителей и детей; она всегда состоит из взрослых и детей, но взрослые могут быть скорее социальными родителями, а не биологическими. Семья может — например, с целью определения наследников — проследить свое происхождение и по мужской и по женской линии или же по одной из них. Билатеральные системы особенно распространены среди охотников, которым нечего наследовать — ни имущества, ни статуса — и у которых браки не имеют серьезных политических последствий и успешно регулируются в интересах общества — достаточно, чтобы юноша или девушка не вступали в брак с человеком, который находится в родстве с одним из родителей. Таким путем расширяются его общественные горизонты, его семьи или группы, а это служит общим интересам, так как возникают новые узы и связи во всей системе. В каком направлении расширяются связи, не имеет особого значения для кочевников-охотников.

Однако у скотоводов и земледельцев, которые все больше приспосабливаются к оседлой жизни, накапливают имущество и заботятся о своем статусе, возрастает значение линии происхождения. Есть и другие факторы (о которых мы не будем говорить подробно), определяющие, что выгоднее для данного общества — проследить происхождение по мужской линии (патрилинейное общество) или по женской (матрилинейное общество). У скотоводов, за исключением некоторых берберов, всегда патрилинейное общество. При их сравнительно тяжелой жизни, требующей переходов на большие расстояния и постоянных набегов, мужчины играют ведущую роль. Патрилинейная семья в своей основе состоит из мужа, жены и детей. Так, у нуэров семья может расширяться за счет братьев мужчины, их отца, их жен и детей, жен их сыновей и их детей. Эта форма нам понятнее, так как она соответствует нашей концепции семьи, хотя мы и не расширяем ее до таких пределов, как в африканском традиционном обществе.

У земледельцев мы часто встречаем матрилинейные общества, в которых происхождение прослеживается по женской линии, и в этом случае основная семья тоже состоит из мужчины, женщины и детей, но вместо отца и матери теперь это мужчина, его сестра и ее дети. Муж-отец не фигурирует здесь, так как его семья находится с его сестрой и ее (их) детьми. Ашанти именуют такую систему абусуа, точно так же как мы называем другую, патрилинейную систему просто «семья». Матрилинейная семья может быть расширена, как и патрилинейная. Она точно так же обеспечивает право наследования, воспитание детей, их образование, любовь и дисциплину. Более того, в патрилинейной семье сын побаивается отца, который следит за дисциплиной, а в матрилинейной семье сын свободнее держится с отцом, но побаивается брата матери, наследником которого он в конце концов станет и от которого он может ожидать наказания.

Обычно ни патрилинейная, ни матрилинейная системы не существуют в чистом виде. Часто что-нибудь наследуется по одной линии, другие черты — по другой. Так, матрилинейные ашанти наследуют от матери могья, а от отца — нторо. Могья символизирует кровь, и именно по крови определяется происхождение человека, дающее ему право на наследство, статус и имущество. Нторо — это дух, и по мужской линии передаются определенные обязательства. Одна линия дает человеку право на членство в кровной общине — матриклане, другая — в духовной общине, и тем укрепляется коллектив в целом.

Как патрилинейное, так и матрилинейное общества представляют собой систему, с помощью которой можно определить происхождение и правильно распорядиться наследством. Оба гарантируют чувство общности на всех уровнях в зависимости от того, работает ли человек в доме брата матери, присутствует на совещании старейшин клана или «обмывает» свое нторо (в общине ашанти). Обе формы линейности позволяют централизовать и сегментировать власть в зависимости от потребностей того или иного общественного организма. Патрилинейная система способна так же успешно упорядочить правление у сильно сегментированного общества нуэров, как и в патрилинейном королевстве, где власть, сосредоточенная в руках короля, может быть децентрализована по кланам и линиджам или путем передачи определенных сфер власти некоролевским линиджам.

Политическое и экономическое значение родственных отношений особенно ярко ощущается, когда община регулирует браки и пытается проследить свое происхождение. Личная привязанность и конъюнктура оказывают определенное влияние на брак, но община предпочитает те или иные формы брака и устанавливает обязательные ограничения, хотя в рамках этих ограничений остается достаточно свободы личного выбора. Так, индивидууму указывают, с членом какой группы он может (или не может) сочетаться браком, но в пределах этой группы он свободен в выборе партнера. Человек обязан соблюдать правила экзогамии и эндогамии. Он обязан заключать брак внутри племени, но ему запрещено сочетаться браком внутри клана. Клан экзогамен, и благодаря этому предотвращается кровосмешение, а племя эндогамно, и тем самым не допускается «засорение» его чужими элементами и сохраняется культурное единство.

Предпочтительной формой брака часто считают брак между двоюродными братьями и сестрами. Это своего рода критическая форма родственных отношений — некоторые полагают, что брак между слишком близкими людьми по сути дела кровосмешение, тогда как, по мнению других, этот брак идеален, поскольку люди отстоят друг от друга достаточно далеко, чтобы не произошло кровосмешение, но находятся достаточно близко, чтобы не нарушить важнейшие семейные узы и сохранить имущество и статус за двумя кланами. Существуют две формы браков между такими людьми — это кросс-кузенные браки и параллельно-кузенные. Кросс-кузенный брак — это брак между детьми сиблингов сестры мужчины. Параллельно-кузенный брак — это брак между детьми сиблингов одного пола — двух братьев или двух сестер[46].

Есть самые различные комбинации в зависимости от того, являются ли браки матрилатеральными или патрилатеральными, и они имеют различные последствия, смотря по тому, заключаются ли они в матрилинейных или патрилинейных обществах. При кросс-кузенном браке в матрилинейном обществе человек вместе с отцом своего отца и матерью своей матери является членом одного и того же матриклана. В патрилинейном обществе кросс-кузенный брак может привести к постоянным родственным отношениям между двумя патрикланами. Когда необходимо укрепить клановую эндогамию (необычный, но возможный вариант), то этому может помочь патрилатеральный параллельно-кузенный брак в патрилинейном обществе или матрилатеральный параллельно-кузенный брак в матрилинейном обществе. Как правило, клановую экзогамию укрепляет кросс-кузенный брак.

Есть еще одна система, существующая чаще всего в билатеральных обществах, где узы личной привязанности и дружбы не менее важны, а иногда и более важны, чем происхождение, — это обмен сестрами, который, однако, не является наследственной системой, поскольку это ведет к кросс-кузенному браку, а в этих обществах его обычно избегают. Эта система помогает сохранять крепкие узы между братьями и сестрами, которые в противном случае могут быть порваны из-за брака и неизбежной после этого разлуки. Она позволяет также двум друзьям прибавить к узам дружбы и родственные связи.

Эта запутанная система тесно связана с проблемами наследования и власти, с проблемой возникновения напряженности и служит наилучшим средством ослабления такой напряженности и даже предотвращения споров. Поскольку между некоторыми родственниками, как, например, между зятем и тещей, часто возникают трения, им могут порекомендовать избегать всяких отношений, а иногда даже запрещают встречаться или разговаривать. Или же их заставляют перевести свои отношения в русло шутки и при встречах разговаривать в предписанной свыше манере — нарочито фамильярно. К тому же методу прибегают иногда добровольно и люди, не состоящие в родстве, но между которыми могут возникнуть трения. Как правило, люди, которые называют друг друга братом, сестрой, зятем и тому подобное, тем самым берут на себя определенные взаимные обязательства. Так, если два человека называют друг друга братьями — братья они или нет, не имеет значения, — то между ними возникают такие же узы, как между настоящими кровными братьями. Далее, если два индивидуума породнятся — через брак или усыновление, — то породнятся не только они, но и их семьи. Создаются групповые отношения, налагающие взаимные обязательства на целые группы и сегменты общества.

Из приведенных изолированных примеров разновидностей «семьи» можно видеть, что эта основная биологическая ячейка служит в Африке моделью для всех сложнейших социальных отношений, а также понять, почему социальные отношения играют решающую роль. Считается, что физиологическое отцовство не имеет особого значения. Кто фактически является отцом — вопрос второстепенный, если есть другой человек, который претендует на социальное отцовство и, усыновляя ребенка, принимает на себя всю ответственность.

Но именно этой системе грозит гибель в сегодняшней Африке, а вместе с ней рухнут все основы традиционного общества. Это объясняется прежде всего экономическим развитием и внедрением денежной экономики. Индивидуумы получили возможность накапливать состояние, что было немыслимо раньше, и делать запасы не только на многие годы вперед, но даже и для последующих поколений. В таких условиях человек не нуждается в родственниках — их заменяет текущий счет в банке.

При традиционной экономике можно было унаследовать определенное имущество, но это редко было движимое имущество, чаще человек наследовал землю, скот, права на воду или на охотничью территорию. Такое наследство не освобождало его от зависимости от других людей, а. наоборот, укрепляло взаимную зависимость, тэк как унаследованные вместе с имуществом обязательства связывали его с другими людьми, и обязательств было тем больше, чем больше наследство. Принято говорить, что вождь наследует все племя — он несет за него ответственность. Так и по вдовьему наследованию мужчина наследует жену и детей умершего брата, то есть речь идет не о правах на владение ими, а об ответственности, и он обязан заботиться о них, как о своей собственной семье.

В наше время, когда мужчины работают отдельно от семьи в учреждении, на предприятии или в президентской конторе, им платят жалованье за их личный труд, и они получают право, не носящее общественного характера, на это жалованье и богатство — индивидуальное право. Как далеки те времена, когда они просили родственников и лрузей помочь расчистить поло или собрать урожай, построить дом или потушить пожар в буше, когда они делились с другими всем, что у них имелось, когда общество состояло из людей, тесно сплоченных просто потому, что они нуждались друг в друге.

Атмосфера индивидуализма, образовавшаяся с приходом денежной экономики, уничтожила потребность в сотрудничестве, которое имеет место разве что в делах, лишенных личностного оттенка, в делах, где стороны не связаны взаимными обязательствами, ибо каждый делает свою работу, за которую ему платят, и ответствен только перед нанимателем, да и то обязан лишь правильно выполнять поставленную перед ним задачу. Вместе с крахом семьи гибнут и представления о социальной ответственности, так как традиционное общество — то просто расширенная семья. Опасность заключается в том, что новые нации будут состоять из аморальных индивидуумов, связанных друг с другом только благодаря тому, что они подчиняются общему закону. Судья или президент, потерявший уважение, которым должен пользоваться как старейший член семьи, превращается просто в платного слугу — можно пользоваться его услугами, но уважать его нельзя. Власть начинают отождествлять с силой. Власть регулировалась традиционными линиями происхождения, и это помогало обходиться без споров. С распадом семьи исчезает и этот механизм, позволявший избежать конфликтов, а с ним уходят стабильность и безопасность, если, конечно, их не поддержат силой.

Серьезный конфликт происходит в матрилинейной семье, когда отец детей, кормилец семьи, настаивает, чтобы наследниками были его биологические, а не социальные дети, рожденные его сестрой. Это создает трудности внутри семьи, но подобные конфликты происходят все чаще в таких странах, как Нигерия, где многие подражают западному образу жизни, где становятся модными христианские браки, а от матрилинейности отказываются, так же как и от полигинии Несмотря на это, многие городские семьи, построенные по западному образцу моногамии и патрилинейности, имеют в деревне дублирующую матрилинейную семью Таким образом достигается разумное решение: традиционное наследство, в частности земля, передается родственникам по матери, а плоды труда по найму — родственникам по отцу. И действительно, городские жилища не могут удовлетворить потребностей всей работающей расширенной семьи или даже полигинической семьи, хотя некоторые сообразительные нигерийские архитекторы пытались спроектировать дома, которые позволяли бы хранить старую семейную традицию.

При высокой стоимости жизни в городе и растущей дороговизне в деревне, при необходимости платить наличными налоги, за школу, одежду и школьные учебники, платить за импортируемые продовольственные и промышленные товары, заменившие местные продукты, которые больше не производятся, исчезла и былая общинная жизнь и сопутствовавшая ей эгалитарная экономика, а одновременно рухнула и стабильная политическая структура, базировавшаяся на гибкой семье со способностью к адаптации. Исчезла и традиционная юридическая система, в основе которой лежали принципы взаимного уважения и взаимопомощи, благодаря чему устанавливались приемлемые для всех нормы поведения, и порядок можно было сохранять, не применяя физического принуждения. Такая система существует сейчас только в районах обитания племен на «отсталых» территориях, куда не пускают туристов.

Очень часто считают, что такие традиционные очаги враждебны интересам национального развития, а традиция, мол, противоречит идее нации. Ни народ, ни традиции не представляют угрозы идее становления нации, — если такому народу дать правильный импульс, то он с традиционной гибкостью расширил бы социальные горизонты и мог бы совершать большие дела Проблема заключается в том, чтобы убедить его в необходимости или желании поддержать национальное развитие, так как пока он чувствует себя инородным телом (или пока другие считают его таковым), не может быть общей системы моральных принципов, которые помогли бы ему найти общий язык со всей нацией.

Одна лишь экономическая помощь здесь не поможет. Мы видели, чем кончилась затея с комитетом помощи голодающим ик. Все мероприятия правительства обычно производят на племя неблагоприятное впечатление, так как очень редко администраторы, управляющие летами племени, сами являются выходцами из него, чаще же они приносят с собой предубеждения своего собственного племени или же «цивилизаторские» представления о том, что правильно и прогрессивно. И все же администраторам, чтобы найти общий язык с племенем, пути общения с ним, приходится пользоваться его политическим механизмом.

Большинство сельских жителей слушаются своего традиционного вождя и беспрекословно выполняют его приказы, но они вежливо отказываются выполнять просьбы администратора, хотя они и полностью совпадают с указаниями вождя, ибо, по мнению племени, у администратора нет права на власть. Они прислушиваются к администрации только в одном случае — когда им угрожают силой, штрафами или тюремным заключением. Если государственная администрация обращается за помощью к традиционным вождям, то те и сами оказываются в трудном положении. Традиционные лидеры искренне хотят помочь своему народу, возможно, они понимают необходимость интеграции племени в обшенациональную систему (хотя это случается и не всегда), но как только они выступают от имени администрации, они теряют уважение народа, авторитет и в конце концов власть. Они напоминают обожествленного короля, который, чихнув, показал, что потерял божественную сущность[47].

Необходима смена идеи, веры, ибо только идея объединяет или разделяет. Именно смена идеи объединила акан и привела к созданию конфедерации Ашанти, и только идея превратила конфедерацию в государство. Твердое убеждение, что Нкрума был связан мистическими узами со сверхъестественными силами (или с каким-то прапредком), Привело в Гане к тому, что народ был верен ему так же, как он раньше был бы верен вождю своего племени.

Гана — сравнительно небольшое государство, и требовать того же от Заира — все равно что просить луну с неба. Идея не признает расстояний. Мобуту за несколько лет сумел завоевать последователей в самых отдаленных лесных районах, — пожалуй, нет ни одного пигмея, который не утверждал бы (хотя и не всегда искренне), что Мобуту — его отец. Мобуту быстро вошел в эту роль, отбросив, как только позволила обстановка, военную форму и свой чин. Один лишь этот акт принес невиданную стабильность этой изменчивой и лишенной единства стране[48]. К сожалению, такая стабильность может быть в любой момент нарушена каким-либо рвущимся к власти оппозиционером, недовольным медленными темпами прогресса или же тем, что правительство действует слишком осторожно и не проводит радикальных преобразований.

Из того, что говорилось о традиционных верованиях в африканском обществе, мы видим: хотя эти верования чаще всего связаны с предками — это отражается в обрядах, а значит, и в концепции семьи, — они ассоциируются с верой в жизненную и духовную силу, в своего рода божество, присутствующее повсюду в мире. Это вера в прирожденную доброту всех вещей; все недоброе неестественно, своего рода беспорядок, брак в работе божественной системы. Я употребляю термин «божественная» не потому, что он означает активную веру в бога-творца; наоборот, там, где такая вера есть, она обычно не активная. Но тем не менее бытует представление о существовании какого-то иного, духовного уровня жизни и силы, более могущественной, чем сила человека. Это представление распространено по всей Африке. Мы ошибочно трактуем его как магию, колдовство, отбрасываем его как суеверие, но оно укоренилось в самой земле Африки.

Связь между верой и землей — главный источник величайшего единства и одновременно источник местного единства, ибо земля и есть Африка. Охотники, скотоводы, земледельцы — все воспевают землю — саванну, лес, пустыню, реки, озера, горы и долины, которые согласно традиционному африканскому мышлению населены единым духам, а еще чаще духами, существами калибра поменьше. Такой дух, такое духовное или божественное начало проявляет себя через традиционное натуральное хозяйство Африки, когда земля в той или иной форме обеспечивает все жизненные потребности; люди это понимают и уважают за это землю. С землей нельзя торговаться или спорить, ее нельзя обманывать. Охотники жили с ней, скотоводы жили на ней и землею жили земледельцы — все поддерживали различный уровень эмоциональных связей с землей, подчиняли ее или подчинялись ей, но всегда понимали ее. Для всех них земля была отцом и матерью, и лидер народа — будь то старейшина семьи или император — всегда был заодно с землей. Те титулы, которые различные общества даровали своим королям, королевам и. вождям, отражают связь между жизнью вообще, жизнью правителей и землей.

Это связь духовная, скорее религиозная, а не просто ритуальная, и как бы быстро ни менялся окружающий африканцев мир, всегда сохраняется вера, идея. Она в речах политических лидеров, в действиях местных администраторов и в сердцах простых людей. Но чтобы вера стала объединяющей силой, она должна быть оформлена, ибо на место старых религий и ритуалов, которые могли стать такой силой, пришли христианство и ислам; христианство больше разъединяет, а не объединяет людей, а ислам чаще всего носит недуховный, а светский воинственный характер. Однако и та и другая религия могла бы стать новым источником единства развивающихся наций, если бы появился какой-нибудь пророк или глава государства, который принял бы на себя роль пророка (или народ облек бы его функциями пророка). Как только соседствующие племена получат новый источник духовного единства, исчезнут все конфликты между ними и государством. Тогда останется чисто техническая задача строительства единого общества, единой общественной организации, которая сохранит самые жизненные элементы традиции и разумно сочетает их с теми западными элементами, которые приемлемы для этого общества.

Таким путем Африка сможет создать новую форму общества, которое избежит многих опасностей и дефектов, присущих нашему обществу, но которое не будет находиться в изоляции от современного технически развитого мира. Если ей удастся сохранить жизненно важные элементы прошлого, она еще раз докажет, что можно поддерживать порядок в человеческом обществе без законов, что возможно правительство, которое не злоупотребляет властью, и что семья человека — это далеко не миф.

Конечно, не все эти элементы присутствовали во всех африканских обществах и не во все времена, и будущее общество вряд ли окажется совершенным. Но традиционная Африка, существовавшая еще так недавно, обладала многими из этих качеств, и ей почти удалось успешно скомбинировать их и создать такое единое общество, какое мы в нашем, далеко не удовлетворительном мире можем только воображать. Помогало то обстоятельство, что эти общества были невелики по размерам Похоже, что современный мир благосклоннее относится к обширным, крупным обществам, и поэтому Африке пожалуй, лучше было бы выбрать путь федерации а не объединения. Федерация — не новое явление для Африки, и она могла бы использовать традиционные формы оппозиции без вражды, позволила бы людям сохранять крепкую локальную лояльность, объединив их единой верой и убеждениями.

Во всяком случае, некоторые молодые государства ищут пути в этом направлении, пытаясь создать новую индивидуальность, которая позволит им занять прочное место в современном мире, но поможет сохранить и преемственность с прошлыми традициями. Если это не удастся сделать в ближайшее время, Африка безвозвратно встанет на западный путь (неизвестно будет ли это благом или злом) и останутся лишь воспоминания о тех замечательных днях старой Африки, когда мир был таким разнообразным. Сила традиции означает силу которая поможет Африке сохранить жизнеспособность и возможно, будет способствовать благосостоянию всего остального мира.

Послесловие

Видный американский африканист профессор Колин М. Тернбуя в своей книге «Человек в Африке» попытался дать предельно сжатое и доступное читателю-неспециалисту описание культур, созданных народами Африканского континента, — того общего, что есть в этих культурах, и того, что их отличает друг от друга.

Следует, наверное, с самого начала подчеркнуть одно немаловажное обстоятельство. Замысел книги сложился, как пишет об этом сам Тернбул, в процессе подготовки новой постоянной экспозиции по Африке в нью-йоркском Американском музее естественной истории. Отсюда в ней многие черты и особенности, присущие такому литературному «жанру», как музейные путеводители. Прежде всего, это последовательно проведенный принцип «восхождения» от самых архаичных общественных форм к наиболее развитым из тех, какие сложились в доколониальное время. Общее показано через частное: та или иная природная и культурная область описывается на примере какого-то одного из находящихся в ней общественных организмов. И, конечно же, к традиции путеводителя восходит богатый иллюстративный материал книги; едва лн не в первую очередь — многочисленные графические схемы, позволяющие читателю без больших затруднений понять довольно сложные подчас формы социальной организации.

Книга Колина Тернбула, несомненно, заслуживает внимания советских читателей. В ней собран богатый и интересный фактический материал, в большой мере накопленный самим автором во время полевых исследований на африканской земле. Она написана человеком, который искренне стремится по-настоящему понять, так сказать, душу африканских культур и приглашает читателя последовать за ним по этому трудному, но увлекательному пути.

Конечно, не всегда и не во всем мы можем с Тернбулом согласиться. Некоторые из затронутых в его книге вопросов, в том числе: и очень важные, советская наука решает иначе, чем делает это американский исследователь. Поэтому необходимо остановиться на самых существенных из таких вопросов. А поскольку почти все они так или иначе рассматриваются в редакционных примечаниях, мы здесь коснемся их очень бегло.

Прежде всего, эта этнографическая работа (как, впрочем, а всякая другая) в немалой степени отражает то время, в которое она создавалась. Первое издание книги Тернбула увидело свет в 1976 г.; и содержание ее несет на себе несомненный отпечаток вполне определенного периода истории США — конца 60-х — начала 70-х годов нашего столетия.

Тернбул, с одной стороны, с подчеркнутым уважением относится к африканским народам, к их вкладу в сокровищницу общечеловеческой культуры. Такой подход автора к описываемым им явлениям был предопределен стремительно возрастающей ролью африканских стран в мировой политике и вместе с тем непрерывно увеличивающейся сложностью их внутренних проблем. Тернбул старается понять и объяснить проблемы, о которых идет речь, и дать какие-то рекомендации для их решения. Понятно, что такие рекомендации — это мнение именно оуржуазного либерального ученого. В частности, едва ли смогут оставаться долгое время эффективными предлагаемые Тернбулом патерналистские по своей сути пути решения трудностей, связанных с включением в новое общество наиболее задержавшихся в своем социально-экономическом и культурном развитии народов, таких, как ик или пигмеи. Подменять этими методами подлинную модернизацию общества на базе современной техники — дело малоперспективное.

С другой стороны, когда писалась книга, в США еще очень хорошо помнили грозные выступления черных американцев на рубеже 70-х годов, направленные против расовой дискриминации в любых ее проявлениях. Эти выступления следовало как-то объяснить, и Тернбул попробовал дать оценку культурного аспекта черного национализма в Америке. Но при этом он, вольно или невольно, абстрагируется от социально-экономических причин и корней афро-американского протеста. В результате центр тяжести сдвигается в сферу культуры, что неверно само по себе, а главное, бесперспективно с практически-политической точки зрения.

Уже говорилось об искреннем уважении Тернбула к африканцам и их культуре. Но, как это нередко бывает, авторская увлеченность ведет и к определенным издержкам и преувеличениям. О них приходится сказать особо.

Уважительное отношение к африканцам порой оборачивается идеализацией доколониальной Африки. И тогда ученый всерьез пишет о некоем «единении» африканца с природой (эта концепция, кстати, изобретена вовсе не Тернбулом: ее создали теоретики так называемого культурного национализма в самой Африке); о высокоразвитом чувстве внутренней солидарности, будто бы присущем африканским обществам; об изначальном демократизме этих обществ. Исключительное значение придает автор и религиозным верованиям в повседневной жизни африканских народов.

В основе всех подобных оценок лежит в конечном счете релятивистский подход к анализу культурного творчества разных народов мира. Такой подход еще встречается в западной научной литературе, и не так уж редко (хотя сам по себе культурный релятивизм как специфическое направление в американской культурной антропологии прекратил свое существование еще к началу 60-х годов). В чем его смысл? В самом общем виде в том, что любые две или несколько культур рассматриваются не только как равноправные проявления культурного творчества народов (это само по себе вполне справедливо), но и как имеющие одинаковую ценность, коль скоро любая из них отвечает потребностям своих создателей. Иными словами, невозможно сказать — и принципиально неправомерно говорить! — что какая-то одна культура более развита, чем другая или другие.

В таких взглядах содержался и объективно прогрессивный момент: они были открыто направлены против расистского деления культур на «высшие» и «низшие». Но главное заключалось все же не в нем: при релятивистском подходе невозможно определить, что же в развитии культуры главное, а что второстепенное. Ибо для релятивиста в отличие от марксиста общественное производство отнюдь не определяющий, а всего лишь один из многих элементов в культурной эволюции, т. е. релятивистский взгляд на культуру как бы принципиально неисторичен.

В эту ошибку и впадает Тернбул, когда он не раз на протяжении книги противопоставляет африканские культуры и «западную» цивилизацию, восхваляя преимущества первых. Не говоря уж о том, что большинство отрицательных явлении, присущих «западной» цивилизации, характерно лишь для капиталистического «общества потребления», но вовсе не для промышленно развитых стран социалистического содружества. К чему приводит внеисторическое сопоставление стадиально различных культур, можно видеть на примере рассуждений Тернбула о якобы виновности современной медицинской науки в неблагоприятных последствиях бурного прироста населения в африканских странах за последние два-три десятилетия (того явления, которое получило название «демографического взрыва»). Право же, вне зависимости от намерений автора книги такие рассуждения невольно вызывают в памяти печально известные концепции Мальтуса.

«Единение» африканца с природой, о чем также неоднократно говорит Тернбул, бывало чаще всего вынужденным и обусловливалось очень низким материально-техническим уровнем общественного производства. А при отсутствии критериев прогресса — что как раз свойственно релятивистскому взгляду на вещи, — такое единение, естественно, можно было объяснить лишь какими-то психофизиологическими особенностями, будто бы присущими черному африканцу. Это и делают многие африканские теоретики; к ним в этом случае объективно примыкает и Тернбул.

Собственно, с этим же связана и та преувеличенная роль, которая приписывается в книге религиозным верованиям африканцев. Бесспорно, верования играют очень заметную роль в жизни многих народов континента, отставших в своем социально-экономическом развитии. Однако же определяющая роль всегда принадлежала (это хорошо показывает и сам Тернбул) потребностям общественной практики: религия их освящала, так сказать, задним числом.

Кроме того, речь идет отнюдь не о специфически африканских явлениях, как может показаться при чтении книги. Это явление стадиальное, свойственное определенным уровням общественного развития, явление, которое по своему существу едино для всех народов мира. Точно так же стадиальны и проявления общинной солидарности, которые тоже часто упоминает американский автор.

Наконец, что касается «демократизма» доколониальных африканских обществ, то следует сказать, что демократизм этот всегда бывал очень относителен. Такие общества, как правило, имели весьма четко выраженную социальную иерархию; и руководство обществом, равно как и сопряженные с этим преимущества, материальные и моральные, принадлежали (да и сейчас еще в немалой степени принадлежат) численно небольшому верхнему слою такой иерархии — старикам, главам больших семей и т. п.

Таковы те особенности взглядов Колина Тернбула, какие следует иметь в виду при чтении его книги «Человек в Африке».

Л. Е. Куббель

Colin M. Turnbull. Man in Africa. New York, 1977. Colin Turnbull, 1976.

Перевод с английского О. Л. Орестова

Ответственный редактор, автор послесловия и примечаний Л. Е. Куббель

Перевод, послесловие и примечания: Главная редакция восточной литературу издательства «Наука», 1981.

Редактор Водинская Н.Н.

Младший редактор Дмитриева В.С.

Художник Резников Б.Л.

Технический редактор Синенко Л.Е.

Корректор Письман Л.И.

Примечания

1

Во время работы над этой книгой автор был одним из кураторов отдела этнографии Американского музея естественной истории в Нью-Йорке.

2

Тернбул рисует картину жизни в современном «обществе потребления» в высокоразвитой капиталистической стране, жизни, характеризуемой именно порочным кругом приобретения и потребления. Эта картина, однако, не относится ни к странам социализма, ни к огромному большинству развивающихся стран.

3

Здесь снова проявилась склонность автора генерализовать отношения и факты, свойственные капиталистическому обществу, распространяя их на весь мир. В действительности же природные ресурсы Земли достаточны для того, чтобы прокормить намного большее число людей, чем нынешнее ее население. Но при непременном условии: создании гуманного и разумного общественного строя, свободного от частнособственнических отношений.

4

Шелльский человек — одна из ранних форм человека, создатель шелльской культуры. Шелльскую культуру раннего палеолита сейчас, как правило, именуют аббевильской (или ранне-ашельской). Все три названия даны по местностям, где впервые были обнаружены соответствующие памятники этих культур: Шелль — в Германии, Аббевиль и Сент-Ашёль — в Северной Франции.

5

Родезийский человек — ископаемая форма древнего человека, близкая по своему строению к неандертальцу; датируется началом верхнего плейстоцена, т. е. временем от 60 до 40 тыс. лет до н. э.

6

Флорисбадский человек (по названию селения Флорисбад к северо-западу от Блумфонтейна, ЮАР) — позднеплейстоценовая форма ископаемого человека; морфологически может рассматриваться как промежуточная между неандертальцем и человеком современного вида; датируется временем от 30 до 20 тыс. лет назад.

7

Коллективизм и обретение «физической и психологической уверенности… благодаря пребыванию в группе, общине» — явления не специфически африканские, а скорее стадиальные, свойственные родовой общине в различных ее модификациях у любых народов мира в условиях доклассового общества.

8

Подход Тернбула к оценке разных культур — чисто релятивистский. Такой подход, правда, позволяет избежать европоцентризма, но в то же время фактически отрицает идею прогресса в общественном развитии, объявляя все культуры в равной степени ценными, коль скоро они удовлетворяют потребности своих создателей. При этом в культуре как бы стирается разница между элементами, определяющими ее рост и развитие, и второстепенными.

9

Буш (англ.) — букв, «кусты», «заросли». В расширенном смысле употребляется как обозначение глубинных областей континента, удаленных от крупных городских центров.

10

Радиоуглеродный и калий-аргоновый методы абсолютной датировки основаны на определении количества накопившихся в исследуемом образце продуктов радиоактивного распада: в первом случае — радиоактивного углерода в органических остатках, во втором — аргона в калиевых минералах. Радиоуглеродный метод допускает датировку в пределах до 60 тыс. лет назад, калий-аргоновый — на порядок выше.

11

К I в. до н. э. относятся уже массовые находки мероитского железа, начало же этой индустрии датируют обычно VI–V вв. до н. э.

12

Мероэ было не единственным центром распространения индустрии железа в Тропической Африке. Параллельно с ним существовал (практически одновременно) и центр североафриканский, из которого железо распространилось к югу, в частности на территорию современной Нигерии (культура нок).

13

Порты восточноафриканского побережья могут считаться «арабскими» лишь в том смысле, что в них существовала довольно многочисленная арабская колония, главным образом выходцы из стран Персидского залива и Южной Аравии. Но основную массу населения уже в XIV в. составляли черные африканцы: об этом свидетельствует, скажем, знаменитый марокканский путешественник Ибн Баттута.

14

Власть у таких народов, как нуэры и динка. строго говоря, не может считаться политической, так как у них еще не сложилось классовое общество. В советской научной литературе для обозначения отношений власти в доклассовых общественных организмах в последние годы часто употребляется термин «потестарные».

15

Однако нет доказательств, что это когда-либо случалось.

16

Здесь перед нами еще один пример релятивистского подхода к сравнению стадиально разных и, в сущности, несопоставимых культур. Количественные масштабы общества — вовсе не нейтральный фактор: чем крупнее человеческий коллектив, тем большими возможностями освоения окружающей природной среды он обладает. В этом смысле правило «дважды два — четыре» в социальной практике действует далеко не с той однозначностью, как в школьной арифметике.

17

Меримде — неолитическая стоянка в дельте Нила на границе Ливийской пустыни возле селения Меримде-Бени-Салама, по которому она и названа.

18

Шадуф — многоступенчатое водоподъемное устройство. Его описание см. далее в тексте, а также рис. на стр. 157.

19

Вопрос о культурном наследии Древнего Египта в сегодняшней Тропической Африке не столь прост, каким он может показаться. Во всех случаях сходство форм культуры требует тщательного изучения того, чем оно вызвано — или действительно заимствованием, или стадиальным сходством рассматриваемых общественных организмов, или же одинаковыми условиями окружающей природной среды.

20

См главу 5 «Пустыня» с иллюстрациями различных способов подъема воды.

21

Катанга — нынешняя провинция Шаба в Заире.

22

Имеется в виду раннегосударственное образование, созданное народом луба (балуба) в районе верхних течений рек Луалаба и Ломами в последней четверти XVI в.; в пору наивысшего расцвета (конец XVIII в.) простиралось от верховий р. Санкуру до оз. Танганьика.

23

Работорговлю возбуждал и стимулировал не столько спрос на европейские товары (он был вторичен), сколько, наоборот, спрос португальцев на рабочую силу невольников. Португальцы буквально принуждали правителей Конго продавать своих подданных, натравливая наместников областей друг на друга и на центральную власть: ведь всякая усобица сопровождалась захватом пленных, а их затем продавали тем же португальцам. И именно португальская работорговля стала главной причиной упадка и развала средневекового Конго.

24

Стэнли-Пул — озеровидное расширение р. Конго в среднем ее течении; на берегах Стэнли-Пула расположены столицы НРК и Заира — Браззавиль и Киншаса.

25

Стэнли, Генри Мортон (1841–1904) — англо-американский путешественник и исследователь Африки. В 1874–1877 гг. первым из европейцев спустился по р. Конго до Атлантического океана.

26

Типпу-Тип (или Типпу-Тиб) — настоящее имя Ахмед бен Мухаммед аль-Мурджеби — арабский купец с Занзибара; организатор нескольких походов за слоновой костью и рабами в глубинные области континента. В 1876–1877 гг. участвовал в экспедиции Г.Стэнли, исследовавшей течение р. Конго.

27

Джозеф А. Таулс вел полевые работы от имени Национального научного фонда среди бира и ндака в Итури в 1970–1972 гг.

28

Атерская культура (по названию стоянки Бир-эль-Атер в Восточном Алжире) — мезолитическая культура на территории Северной Африки, примерно до 15° с. ш. Капсийская культура (по латинскому названию города Гафса в Тунисе) — позднемезолитическая культура на территории современных Туниса, Алжира и Ливии.

29

D. M. Hart. Segmentary Systems and the Role of Five Fifths. — «Revue de 1’Institut de Sociologies, Universite de Rabat, 1966.

30

Здесь Тернбул повторяет взгляд, получивший распространение среди немалой части западных ученых; в действительности, однако, следует говорить скорее не о «взаимной» эксплуатации, а просто об эксплуатации пигмеев их оседлыми соседями, хотя эксплуатация эта осуществляется еще в самых примитивных зачаточных формах.

31

Джихад фульбе вовсе не был чисто религиозным движением. Под религиозными лозунгами, неизбежными в средневековом обществе, скрывались вполне конкретные материальные интересы социальной верхушки этого народа: в результате победы в «священной войне» фульбская знать решительно перераспределила в свою пользу огромные по тогдашним понятиям богатства и привилегии, ранее принадлежавшие аристократии народа хауса.

32

Ислам в истории Африки в XIX–XX вв. едва ли не чаще играл роль идеологии борьбы с колонизаторами. Как раз этим и объясняется его быстрое продвижение в новые области Тропической Африки в последние десятилетия.

33

Тернбул указывает температуру по Фаренгейту: 120° F примерно равны 49 °C, 110° F — 44 °C.

34

Термин «сервы», пожалуй, не дает полного представления о том социальном явлении, которое здесь имеется в виду. Дело в том, что зависимое население в этом регионе различалось не только профессионально, но и по степени зависимого состояния, равно как и по положению в очень строгой иерархии самих зависимых групп.

35

Знак «!» означает здесь своеобразный щелкающий звук, характерный для бушменских языков.

36

Для древней Ганы не были характерны ни развитая социальная стратификация, ни централизованный бюрократический аппарат, ни сложная система налогообложения. Не сохранилось никаких свидетельств существования эксплуататорских отношений, за исключением данничества; аппарат же управления воспроизводил систему управления крупным племенем на стадии распада родового строя.

37

Возникновение великой Малийской державы восходит еще к первой половине XIII в., т. е. ко времени за сто лет до правления мансы Мусы I; не был Муса и первым мусульманским правителем Мали — первые сведения об исламизации «царя Мелли» относятся к середине XI в.

38

По мере своего развития священные союзы все больше подпадают под влияние родовой знати и в конечном счете превращаются прежде всего в орудие закрепления и поддержания ее власти и привилегий. Так, у некоторых народов (например, у упоминаемых Тернбулом менде) союзы сделались важнейшим органом управления обществом, отодвинув на второй план номинальных верховных правителей.

39

Едва ли правомерно сравнивать рабство у средневековых арабов и плантационное, капиталистическое по своей сущности, рабство в Новом Свете после его открытия европейцами. Эти формы использования рабского труда принципиально различны — у арабов рабство не могло играть роль средства капиталистического первоначального накопления, как это было в Америке.

40

Нынешняя вспышка черного национализма в США есть прежде всего реакция на капиталистическую эксплуатацию и непосредственно с ней связанное фактическое неравноправие афро-американцев в экономической, социальной и культурной областях жизни страны. Справедливо, однако, что традиционное (и не только традиционное, но и намеренно пропагандируемое в последнее время) сознание «африканского единства» способствовало и способствует увеличению размаха движения протеста среди черного населения США.

41

Бираго Диоп (род. 1906) — видный сенегальский поэт и прозаик.

42

Здесь снова следует иметь в виду, что автор исходит из печального социального опыта развитых капиталистических стран, прежде всего, конечно, США. Технический прогресс, взятый сам по себе, вовсе не обязательно влечет за собой отказ от «социальной личности»: так происходит лишь при соединении этого прогресса с капиталистическими производственными отношениями и при подчинении его им.

43

Colin M. Turnbull. The Mountain People. N. Y., 1973.

44

Кони-Айленд — увеселительный парк в Нью-Йорке со множеством аттракционов, в том числе и «африканских».

45

Представление о высокой ценности родственных связей, понимаемых весьма широко, — один из главных элементов архаического массового сознания, которое и ныне еще характерно для большинства населения африканских стран. Такое сознание и сегодня воспринимает многие новые по своей сущности формы и явления политической жизни с несравненно большей легкостью, если они намеренно формулируются в категориях родственных отношений.

46

Кросс-кузены — дети братьев матери или сестер отца данного индивида; параллельные кузены — дети братьев отца или сестер матери. Сиблинги (англ.) — термин, обозначающий братьев и сестер данного индивида.

47

Говорят, что если обожествленный король шиллуков чихал, то его считали недостойным звания короля и убивали.

48

Тернбул, насколько можно судить, склонен к весьма заметному преувеличению успехов президента Мобуту во многих сферах жизни руководимого им Заира, в том числе и в деле сплочения различных этнических групп населения страны в единую общность. Важность этой задачи трудно переоценить, но едва ли ее можно успешно решить теми патерналистскими методами, какие описывает автор. Неоднократные вооруженные выступления против нынешнего режима в разных областях Заира свидетельствуют скорее о том, что использование древних традиции для придания государственной власти «отеческого» облика ни в коей мере не ликвидирует объективные экономические и социальные трудности, с которыми приходится иметь дело этой власти.

Content

Колин Тернбулл
Человек в Африке

Предисловие автора

Глава 1. Появление человека в Африке

Человек как биологическое существо

Человек как социальное существо

Глава 2. Саванна

Зарождение земледелия и появление железа

Народ саванны: земледельцы-скотоводы покоты

Женщины и земля

Возраст

Правление без королей

Восточноафриканские нагорья

Западноафриканские горные саванны

Развитие государства

Мировоззрение

Глава 3. Речные долины

Цивилизация и примитивное общество

Нил

Древний Египет

Современная египетская деревня

Глава 4. Лес

Зарождение лесного земледелия

Люди леса: охотники-мбути

Лесные земледельцы

Лесные рыболовы

Торговля

Наука и верования

Священные общества

Музыка

Глава 5. Пустыня

Зарождение жизни в пустыне

Народ пустыни: айт-атта

Распространение ислама

Вода и политика

Саванные земледельцы

Охотники пустыни

Глава 6. Лесные районы западной Африки

Торговые королевства

Сакральное государство

Тотемизм

Маски и социальный контроль

Ремесло и божественное присутствие

Глава 7. Рабство

Рабство и сервильное общество в Африке

Африканская традиция в Америке

Глава 8. Африка сегодня

Африка и эпоха изменений

Сила традиции

Послесловие

Примечания