Паоло Джордано

Человеческое тело

Этот роман — плод воображения. События и персонажи из прошлого и настоящего представлены в нем такими, какими их увидел рассказчик. Всякие прочие совпадения с реальными фактами и людьми являются чистой случайностью.

Посвящается бурным годам,

проведенным с друзьями в нашей Кашине

И даже если бы нам разрешили вернуться в те места, где прошла наша юность, мы, наверное, не знали бы, что нам там делать.

Эрих Мария Ремарк

На Западном фронте без перемен[1]

~~~

После командировки каждый из ребят постарался до неузнаваемости изменить свою жизнь — до тех пор, пока воспоминания о прошлом не предстали в иллюзорном, искусственном свете и сами ребята не поверили, что все это произошло не на самом деле, а если и произошло, то не с ними.

Лейтенант Эджитто тоже изо всех сил старался забыть. Он сменил город, полк, форму бороды, полюбил новые блюда, по-новому взглянул на давние личные проблемы и научился не обращать внимания на проблемы, которые его не касаются, — прежде разницы между первыми и вторыми он не чувствовал. Являются ли происходящие с ним изменения частью единого плана или все это результат неясных процессов, он не знает, да и знать не хочет. С самого начала главным для него было выкопать траншею между прошлым и настоящим, выстроить себе убежище, проникнуть в которое не под силу даже памяти.

И все же в перечне того, от чего ему удалось избавиться, нет одной вещи, неумолимо возвращающей его к дням, проведенным в долине: командировка окончилась ровно год и месяц тому назад, а Эджитто до сих пор носит военную форму. В центре груди, на уровне сердца, красуются две вышитые звездочки. Сколько раз лейтенант мечтал затеряться среди гражданских, но форма сантиметр за сантиметром приросла к телу, пот вытравил рисунок с ткани и окрасил кожу. Эджитто твердо знает: сними он сейчас форму — вместе с ней сойдет и кожа, а он, и так неуютно чувствующий себя без одежды, окажется настолько беззащитным, что не сможет этого перенести. Да и вообще, зачем снимать форму? Солдат всегда остается солдатом. В тридцать один год лейтенант смирился с тем, что форма превратилась для него в свойство, от которого уже не избавиться, в проявление хронической болезни его судьбы — заметное взгляду, но не причиняющее боли. Главное противоречие его жизни обернулось в итоге единственным, что связывает «до» и «после».

Начало апреля, ясное утро, круглые носки ботинок сверкают при каждом шаге идущих парадным строем военных. Эджитто еще не привык к чистому небу, сияющему над Беллуно в такие дни, — небу, которое много чего обещает. Спускающийся с Альп ветер несет с собой холод ледников, но когда ветер затихает и перестает терзать флаги, понимаешь, что погода для этого времени года необычно теплая. В казарме долго спорили, надевать шарф или нет, — в конце концов решили, что нет: по коридорам и этажам звенели голоса, разносившие указание. А вот гражданские все не поймут, что делать с куртками: то ли набросить на плечи, то ли повесить на руку.

Эджитто приподнимает шляпу и приглаживает пальцами мокрые от пота волосы. Стоящий слева от него полковник Баллезио поворачивается и говорит:

— Какая гадость, лейтенант! Отряхните китель! Опять вы усыпаны этой дрянью! — Затем, словно лейтенант не способен позаботиться о себе, сам отряхивает ему плечи. — Просто кошмар! — ворчит полковник.

Звучит команда «вольно», и все, кому вместе с полковником и лейтенантом зарезервировано место на трибуне, усаживаются. Наконец-то Эджитто может спустить носки до лодыжек. Зуд утихает, но ненадолго.

— Знаете, что со мной приключилось? — заводит разговор Баллезио. — На днях моя младшая дочка принялась маршировать по гостиной. Говорит: пап, гляди, я тоже полковник! Даже школьный халатик и шапку натянула. И знаете, что я сделал?

— Нет, синьор.

— Я ее выдрал. Серьезно. А потом заорал, чтобы она никогда больше не смела изображать из себя военного. Все равно из-за плоскостопия в армию ее не возьмут. Бедняжка расплакалась. А я даже не сумел толком ей объяснить, из-за чего разозлился. Но я на самом деле был вне себя. Скажите мне правду, лейтенант: по-вашему, это признак нервного истощения?

Эджитто уже научился не попадаться на провокации полковника, когда тот заводит разговор по душам.

— Наверное, вы просто пытались ее защитить, — отвечает он.

Баллезио морщится, словно Эджитто сморозил глупость.

— Наверное. Ну ладно. Просто я боюсь съехать с катушек. Не знаю, понимаете вы меня или нет. — Он вытягивает ноги и, не обращая ни на кого внимания, поправляет через брюки резинку трусов. — Каждый день с утра до вечера талдычат о том, что у кого-то опять поехала крыша. Может, мне сходить к неврологу? Как вы считаете, лейтенант? Снять кардиограмму или еще что-нибудь?

— Не вижу для этого оснований, синьор.

— А может, вы меня посмотрите? Ну, поглядите мне в зрачки и все такое.

— Полковник, я ортопед.

— Но чему-то вас в университете учили?

— Если хотите, могу посоветовать хорошего специалиста.

Баллезио что-то бурчит в ответ. По сторонам ото рта у него пролегли две глубокие складки, с которыми он похож на рыбу. Когда Эджитто с ним только познакомился, полковник не выглядел настолько вымотанным.

— Меня от вашей серьезности просто тошнит, я вам никогда не говорил? Серьезность и довела вас до ручки. Вы хоть иногда расслабляйтесь, научитесь принимать все как есть! Или придумайте, чем заняться в свободное время! О детях никогда не мечтали?

— Простите?

— О детях, лейтенант. О детях.

— Нет, синьор.

— Не знаю, чего вы ждете. С рождением ребенка у вас здорово прочистятся мозги. Знаете, я ведь давно за вами наблюдаю. Все сидите и занимаетесь самоедством. Смотрите, как выстроилась эта рота! Просто стадо баранов!

Эджитто прослеживает за взглядом Баллезио — на оркестр и дальше, на поле. Его внимание привлекает один из зрителей. На плечах у него сидит ребенок, а сам он замер, не шевелясь, в неестественно прямой позе военного. При встрече со знакомыми лейтенанта всегда охватывает неясная тревога, вот и сейчас ему неспокойно. Мужчина откашливается в кулак, и Эджитто узнает сержанта Рене.

— Да ведь это… — осекается он.

— Что? Что такое? — спрашивает полковник.

— Ничего, извините.

Антонио Рене. В последний день, прощаясь в аэропорту, они сухо пожали друг другу руки, и с той поры Эджитто не вспоминал о нем — по крайней мере, лично о нем. Когда он думает о командировке, то вспоминает не отдельные лица, а всех сразу.

Парад его больше не интересует, и он решает издалека понаблюдать за сержантом. Тот не стал пробиваться в первые ряды, и, вероятно, оттуда, где он стоит, плохо видно. Ребенок сидит у Рене на плечах, держа его за волосы, как за вожжи, и показывает пальцем на солдат, на флаги, на музыкантов с инструментами. Волосы, вот в чем дело. В долине сержант брился под ноль, а сейчас они почти закрывают уши — каштановые, слегка вьющиеся. Рене — еще один персонаж из прошлого, он тоже изменил лицо, чтобы самому себя не узнавать.

Баллезио что-то бормочет о тахикардии, которой у него точно нет. Эджитто рассеянно отвечает:

— Зайдите после обеда! Выпишу вам транквилизатор.

— Транквилизатор? Вы совсем спятили? После него не стоит!

Над плацем проносятся на низкой высоте три истребителя-бомбардировщика, потом резко взмывают ввысь, оставляя в небе цветные полосы. Ложатся на спину, их траектории пересекаются. Малыш на плечах у Рене вне себя от восторга. Одновременно с его головой сотни других голов поднимаются кверху — все, кроме голов стоящих в строю солдат, продолжающих сурово смотреть вперед на что-то, что видно лишь им одним.

После парада Эджитто сливается с толпой. Родственники военных толкутся на плацу, приходится пробираться между ними. Когда его останавливают, он отделывается рукопожатием на ходу. Краем глаза он следит за сержантом. Вдруг ему кажется, что тот собирается развернуться и уйти, но сержант никуда не уходит. Эджитто приближается и, оказавшись напротив сержанта, снимает шляпу.

— Рене! — зовет он.

— Привет, док!

Сержант опускает ребенка на землю. Подходит женщина и берет его за руку. Эджитто кивает ей в знак приветствия, но она не отвечает, только сжимает губы и отступает назад. Рене нервно роется в кармане куртки, достает пачку сигарет и закуривает. Вот что не изменилось: он по-прежнему курит тонкие белые женские сигареты.

— Как дела, сержант?

— Нормально, — поспешно отвечает Рене. Потом повторяет, но уже не так решительно: — Нормально. Стараюсь сам себе помогать.

— Это правильно. Самому себе надо помогать.

— А вы, док?

Эджитто улыбается:

— Я тоже… помаленьку.

— Значит, вас не очень достают из-за этой истории. — Кажется, у него едва хватает сил договорить фразу до конца. Словно теперь ему почти нет дела до всего этого.

— Дисциплинарное взыскание. Отстранили от службы на четыре месяца, провели несколько бессмысленных заседаний. Они-то и были настоящим наказанием. Ну, вы сами все понимаете.

— Тем лучше для вас.

— Да уж, тем лучше для меня. А вы решили все бросить?

Он мог выразиться иначе, использовать другое слово вместо «бросить»: «изменить», «уйти в отставку». Бросить — значит, сдаться. Но Рене пропускает это мимо ушей.

— Я работаю в ресторане. В Одерцо. Метрдотелем.

— Значит, по-прежнему на командном посту.

Рене вздыхает:

— На командном посту. Это точно.

— А остальные?

Рене поглаживает ногой пучок травы, пробившейся между брусчаткой.

— Сто лет никого не видел.

Женщина виснет у него на руке, словно желая его увести, спасти от военной формы Эджитто и от их общих воспоминаний. Она бросает на лейтенанта быстрые, полные упрека взгляды. Рене избегает смотреть Эджитто в лицо, но все же задерживает взгляд на трепещущем на ветру черном перышке — Эджитто замечает в его глазах нечто, похожее на ностальгию.

На солнце наплывает облако, и внезапно все вокруг тускнеет. Лейтенант и бывший сержант молчат. Они вместе прожили самую главную минуту в жизни — вдвоем, стоя друг перед другом, как сейчас, но только посреди пустыни, в окружении бронетехники. Неужели им нечего друг другу сказать?

— Пошли домой! — шепчет женщина на ухо Рене.

— Извините! Не хочу вас задерживать. Удачи, сержант!

Ребенок тянет ручки к Рене, чтобы тот снова посадил его на плечи, хнычет, но Рене его словно не замечает.

— Приходите ко мне в ресторан! — говорит он. — Там хорошо. Даже очень.

— Ну, если обещаете обслужить по высшему разряду…

— Хорошее место, — с отсутствующим видом повторяет Рене.

— Обязательно приду! — обещает Эджитто. Но они оба знают, что это одно из бесчисленных обещаний, которые никогда не сдерживают.

Часть первая

В пустыне

Три обещания

В начале было много болтовни. Цикл вводных лекций капитана Мазьеро — тридцать шесть часов аудиторных занятий, в ходе которых солдатам рассказали все самое важное про средневековую историю, сообщили подробности стратегических последствий конфликта, описали (разумеется, со всеми полагающимися заезженными остротами) бескрайние плантации марихуаны в Западном Афганистане, но главное — они слушали рассказы товарищей, тех, кому уже довелось там служить и кто теперь со снисходительным видом раздавал советы отбывающим.

Лежа вниз головой на наклонной скамье, только что закончив четвертую серию упражнений на пресс, старший капрал Йетри с растущим интересом слушает беседу двух ветеранов. Речь идет о некоей Марике, которая служит на базе в Герате. В конце концов любопытство берет верх, и Йетри встревает в разговор:

— А что, там и правда служат все эти девчонки?

Ребята заговорщицки переглядываются — они ждали, что он не вытерпит и откроет рот.

— Девчонок там завались, — говорит один, — и они совсем не похожи на здешних.

— О да, им там вообще на все плевать.

— Там они далеко от дома и до того изнывают от скуки, что готовы на все.

— На все, я не шучу.

— Столько, сколько там, не трахаются ни в одном долбаном летнем лагере.

— А еще там американочки.

— Ууу, американочки!

И они рассказывают о секретарше одного полковника, которая привела к себе в палатку трех младших офицеров, а выставила их на рассвете, еле живых от усталости, — да нет, не нас, парней из другой роты, но на базе все об этом знали. Йетри глядит то на одного, то на другого, кровь, опьяняя, приливает к голове. Когда он выходит из спортзала в бархатный летний вечер, его голова захвачена самыми смелыми фантазиями.

Наверное, это сам Йетри и распускает слухи среди ребят третьего взвода, а слухи, пройдя по широкому кругу, возвращаются обратно, и он начинает верить в них больше других. К страху смерти и скептическому к ней отношению примешивается жажда приключений, она-то и одерживает верх. Йетри воображает себе женщин, с которыми он встретится в Афганистане, лукавые улыбки во время утреннего построения, голос с иностранным акцентом, зовущий его по имени.

Во время лекций капитана Мазьеро он только и занимается тем, что беспрерывно их раздевает и одевает.

— Старший капрал Йетри!

Про себя он называет всех их «Дженнифер», хотя и не знает, откуда ему в голову пришло это имя. Дженнифер, о, Дженнифер…

— Старший капрал Йетри!

— Есть!

— Вы не могли бы повторить то, что я сейчас сказал?

— Конечно, капитан! Вы говорили… о племенах… если я не ошибаюсь.

— Вы имеете в виду народности?

— Да, синьор!

— И о каких именно народностях шла речь?

— По-моему, о… не знаю, синьор!

— Старший капрал, немедленно покиньте аудиторию!

Постыдная правда заключается в том, что Йетри еще ни разу не был с женщиной — по крайней мере, не был, как он сам говорит, «до конца». Никто из взвода об этом не знает, а если узнает, Йетри пропал. В курсе только Чедерна: однажды вечером, сидя в пабе, Йетри сам ему признался, когда они выпили и разоткровенничались.

— До конца? То есть ты никогда не трахался?

— Да не ори ты!

— Плохо твое дело, старик! Совсем плохо, блин!

— Знаю.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Твою мать! Лучшие годы прошли. Послушай-ка меня, я скажу тебе кое-что важное! Эта штука у тебя в штанах — как винтовка. Калибр пять пятьдесят шесть, с металлическим прикладом и лазерным прицелом. — Чедерна берет в руки невидимое оружие и целится в друга. — Если периодически не смазывать ствол, винтовка начнет давать осечку.

Йетри опускает глаза на бокал с пивом. Делает чересчур большой глоток, закашливается. Осечка. Он — парень, дающий осечку.

— Даже Митрано иногда удается кого-нибудь трахнуть, — говорит Чедерна.

— За деньги.

— Так и ты заплати!

Йетри качает головой. Ему не хочется платить женщинам.

— Итак, закрепим пройденное! — Чедерна подражает интонации капитана Мазьеро. — Это вовсе не трудно, старший капрал. Слушайте меня внимательно! Вы встречаете женскую особь, которая вам нравится, оцениваете величину сисек и задницы — например, нижеподписавшемуся нравятся большие, однако отдельные извращенцы предпочитают баб тощих, как спичка, — после чего вы к ней приближаетесь, начинаете нести чепуху, а в конце вежливо спрашиваете, не желает ли она с вами уединиться.

— Не желает ли уединиться?

— Ну, можно выразиться иначе. Смотря по обстоятельствам.

— Понимаешь, я знаю, что надо делать. Только я еще не встретил ту самую.

Чедерна бьет кулаком по столу. На пустых тарелках, где лежала жареная картошка, подскакивают ножи и вилки, посетители за соседними столиками оглядываются.

— В этом-то все и дело! Не бывает ее, той самой! Все они — те самые. Потому что у всех есть… — Он рисует в воздухе ромб. — И вообще, когда ты попробуешь, поймешь, насколько все просто.

Тон Чедерны его коробит. Йетри не хочется, чтобы его жалели, но в то же время слова друга его успокаивают. Йетри испытывает смесь раздражения и признательности. Так и подмывает спросить, когда у Чедерны это было в первый раз, но Йетри боится услышать ответ: Чедерна такой шустрый, а еще такой красавчик — широкий лоб, белозубая, лихая улыбка.

— Ты же здоровый, как динозавр, а телок боишься. С ума сойти!

— Не ори!

— Наверняка во всем виновата твоя мамаша.

— При чем тут мама? — Йетри сжимает салфетку в кулаке. Незамеченный под салфеткой пакетик майонеза лопается у него в руке.

Чедерна щебечет фальцетом:

— Мамочка, мамочка, что нужно от меня этим тетенькам?

— Прекрати, тебя все слышат! — Попросить у друга салфетку он не решается. Вытирает руку о край стула. Пальцем нащупывает что-то прилипшее снизу к сиденью.

Чедерна с довольным видом скрещивает руки на груди, а Йетри еще больше мрачнеет. Мокрым донышком стакана он рисует на скатерти круги.

— Не надо сидеть с такой физиономией!

— С какой физиономией?

— Вот увидишь, ты еще встретишь дурочку, которая раздвинет перед тобой коленки. Рано или поздно.

— Ладно, проехали!

— Скоро нам в командировку. Говорят, там с этим здорово. Американки просто оторвы…

Перед отъездом ребят отпускают в увольнительную на выходные, почти все проводят их со своими девушками, которым приходят в голову самые дикие идеи: устроить пикник на берегу озера или круглые сутки смотреть кино про любовь, хотя солдатам важно одно — натрахаться так, чтобы хватило на долгие месяцы воздержания.

Мама Йетри приезжает в Беллуно из Торремаджоре ночным поездом. Сделав вместе кое-какие дела в центре, они отправляются в казарму — Йетри ночует в спальне на восьмерых, где царят жара и беспорядок. Маме непременно нужно заметить:

— Все из-за твоей профессии. А ведь с твоей головой можно было выбрать столько других занятий!

Старший капрал так нервничает, что приходится срочно выйти на воздух: найдя отговорку, он направляется в угол плаца покурить. Вернувшись в казарму, Йетри видит, что мама сидит, прижав к сердцу фотографию, сделанную в день присяги.

— Слушай, я еще не умер! — говорит он.

Она глядит на него, выпучив глаза. Потом отвешивает звонкую оплеуху.

— Не смей так говорить! Мерзавец!

Мама намерена во что бы то ни стало сама сложить ему вещи («Мама знает, что ты все забудешь!»). В полудреме Йетри наблюдает за тем, как она с религиозным поклонением раскладывает на постели его одежду. Он то и дело отвлекается и начинает мечтать об американках. Возбуждающие грезы настолько захватывают, что на подушку начинает капать слюна.

— В боковом кармане увлажняющий крем и два кусочка мыла: одно — лавандовое, другое — нейтральное. Лицо мой нейтральным — у тебя чувствительная кожа. Еще я положила жвачку — вдруг не получится почистить зубы.

Ночью они спят вместе на двуспальной кровати в безлюдном пансионе, и Йетри с удивлением замечает, что не испытывает неловкости, деля постель с мамой, хотя он уже взрослый мужчина и давно покинул родительский дом. Его не удивляет и то, что мама прижимает его голову к своей обмякшей груди, спрятанной под ночной рубашкой, и долго, пока не заснет, не отпускает, чтобы он слышал, как громко стучит ее сердце.

Комната то и дело освещается вспышками света — после ужина началась гроза, от удара грома мамино тело вздрагивает, словно она пугается во сне. Когда Йетри выскальзывает из-под одеяла, уже идет двенадцатый час. В темноте он опустошает карман рюкзака и выбрасывает все в мусорную корзину — на самое дно, чтобы никто ничего не заметил. Набивает карман презервативами, которые были спрятаны у него в куртке и в запасных ботинках, — презервативов столько, что всему взводу хватит на месяц оргий.

Йетри ложится обратно в постель, но сразу же передумывает. Снова встает, засовывает руки в мусорное ведро и пытается нащупать жвачку: может, жвачка и пригодится, когда он окажется рядом с жадным ртом американки, а зубы почистить будет некогда.

Дженнифер, о, Дженнифер!

В это самое время Чедерна и его девушка входят в квартиру, которую вместе снимают уже почти год. Гроза застигла их на улице, но им было так весело, что они даже не пытались укрыться. Так и шли под дождем — пошатываясь, то и дело останавливаясь и целуясь взасос.

Вечер закончился хорошо, хотя начался не очень. Аньезе недавно увлеклась экзотической кухней, и как раз сегодня, когда Чедерне хотелось развлечься и отметить отъезд, вкусно поев, она решила отправиться в японский ресторан, куда уже ходили ее однокурсницы.

— Это будет особенный вечер, — сказала она.

Но Чедерне не хотелось ничего особенного.

— Не люблю я эту восточную жратву.

— Ты же ее никогда не пробовал!

— Пробовал. Один раз.

— Неправда! Что ты капризничаешь, как ребенок!

— Эй, последи-ка за словами!

Поняв, что сейчас они и правда поссорятся, Чедерна решил сдаться: ладно, пошли в этот проклятый суши-бар, все равно вечер наполовину испорчен.

В ресторане он ничего не ел и все время подкалывал официантку, которая беспрерывно кланялась и вообще расхаживала в махровых носках и шлепанцах. Аньезе пыталась объяснить ему, как держать палочки, — было заметно, что ей нравится строить из себя училку. Он попробовал есть палочками, но скоро засунул их себе в ноздри и принялся изображать шизика.

— Может, ты хоть попытаешься? — не выдержала Аньезе.

— Попытаюсь что?

— Вести себя как воспитанный человек.

Чедерна нагнулся к ней.

— Я очень воспитанный человек. А вот они ошиблись местом. Ну-ка погляди в окно! Мы разве в Японии?

Они не проронили ни слова до конца ужина — ужина, во время которого он упорно отказывался что-нибудь попробовать, даже овощные пельмени, хотя на вид они были вполне ничего, а Аньезе мучилась, стараясь все съесть — показать ему, какая она смелая и продвинутая. Но худшее случилось потом, когда принесли счет.

— Сейчас я им устрою, — сказал Чедерна, выпучив глаза.

— Я сама заплачу. А ты прекрати кривляться!

Чедерна отрезал:

— Моя женщина за меня платить не будет! — И швырнул кредиткой в официантку, которая в очередной раз поклонилась, чтобы ее подобрать. — Ну и заведение! — заявил он, когда они вышли на улицу. — Испоганила мне последний свободный вечер, спасибо тебе большое!

И тут Аньезе, закрыв руками глаза, тихо заплакала. Увидев это, Чедерна чуть не умер. Попытался ее обнять, но она его оттолкнула.

— Ты просто животное!

— Тихо, малыш! Не надо!

— Не трогай меня! — истерично завопила Аньезе.

Но долго она не продержалась. Вскоре Чедерна уже покусывал ей ухо, шепча:

— Что за дрянь нам принесли? Ядори? Юдори?

Наконец она рассмеялась, а потом призналась:

— Еда и правда была так себе. Прости меня, милый! Прости, пожалуйста!

— Ююююююдори! Ююююююююююдори!

Они принялись хохотать и не могли остановиться, даже когда полил дождь.

Сейчас оба, до нитки промокшие, сидят на полу в тесной прихожей и продолжают смеяться, хотя уже не так заразительно. Чедерна чувствует, как подступают душераздирающая пустота и тоска, накатывающие после долгого смеха. В горле встает ком — теперь он увидит Аньезе только через много недель.

Аньезе прижимается и кладет ему голову на колени.

— Ты уж там постарайся не умереть, о’кей?

— Постараюсь.

— И давай без ранений. По крайней мере, тяжелых. Никаких ампутированных конечностей или заметных шрамов.

— Только царапины — обещаю!

— И не наставляй мне рога!

— Не буду.

— Если ты меня предашь, я отомщу.

— Уууу!

— Никаких уууу! Я серьезно.

— Уу-ууу!

— Ты вернешься к моей защите?

— Вернусь, я же говорил. Рене обещал увольнительную. Это значит, что потом мы с тобой долго не увидимся.

— Стану молодой выпускницей университета, ожидающей мужа с фронта.

— Я тебе не муж.

— Это я так.

— Решила сделать мне предложение?

— Типа того.

— Главное, чтобы тем временем молодая безработная не нашла утешения в объятиях другого.

— Я останусь безутешной.

— Ну тогда ладно.

— Да-да, безутешной. Клянусь!

В квартире попросторнее, с выходящей на парковку раздвижной дверью, сержант Рене не спит и смотрит на улицу, в ночь. После грозы от асфальта поднимается горячий воздух, в городе пахнет тухлыми яйцами.

Сержанту нетрудно найти женщину, с которой он проведет последнюю ночь на дружеской территории, но вообще-то женщина ему особо и не нужна. В конце концов, для него они просто клиентки. Он уверен, что они не станут выслушивать рассказы о том, что тревожит его за полсуток до вылета. Когда он слишком много болтает, женщинам хочется повернуться к нему спиной и сделать что-нибудь — закурить, одеться, пойти в душ. Они не виноваты. Ни одна из них не знает, каково быть командиром, ни одна не знает, каково это — распоряжаться судьбой двадцати семи человек. Ни одна не влюблена в него.

Он снимает футболку и задумчиво проводит пальцами по коже: срединная линия грудной клетки, брелок с датой рождения и группой крови (А+), три ряда накачанных мышц пресса. Наверное, по возвращении из Афганистана он перестанет встречаться с этими женщинами. Не то чтобы это занятие не доставляло ему удовольствия или не на что было потратить деньги (в прошлом месяце он купил боковые кофры для «Хонды» — вон она стоит в чехле, Рене с гордостью глядит на нее в стеклянную дверь), — это вопрос нравственности. Когда он только перевелся в Беллуно, без стриптиза было не обойтись, но теперь, когда он стал кадровым военным, он прекрасно может от него отказаться и заняться чем-нибудь посерьезнее. Чем именно, он пока не знает. Трудно придумать для себя новую жизнь.

К полуночи, так и не решив, как убить время, Рене окончательно расстается с надеждой нормально поужинать: он сгрыз две пачки крекеров и есть больше не хочется. Скромновато для торжественного ужина. Лучше бы разрешил родителям приехать к нему в гости из Сенигаллии. Внезапно наваливается печаль. Шнур телевизора выдернут из розетки, сам телевизор, чтобы не запылился, покрыт белой тканью. Газ перекрыт, мусор собран в мешок. Дом готов к тому, чтобы остаться необитаемым.

Он ложится на диван и уже почти засыпает, когда приходит сообщение от Розанны Витале: «Хочешь скрыться, не попрощавшись? Приезжай, надо поговорить». Через несколько секунд приходит еще одно сообщение: «Принеси выпить».

Рене не торопится. Стоя под душем, он бреется и медленно мастурбирует, чтобы потом не кончить сразу. Покупает в автогриле сухое шампанское. Выйдя из магазина, разворачивается и возвращается обратно — взять еще бутылку водки и две плитки горького шоколада. Он признателен Розанне: из-за нее в последнюю ночь не обошлось без сюрпризов, и он намерен отблагодарить ее как полагается. Обычно он спит с женщинами помоложе — чаще всего с девчонками, которым хочется обзавестись героическим прошлым, прежде чем превратиться в добродетельных жен. Розанне уже за сорок, но есть в ней что-то, что ему нравится. Она опытна и невероятно раскованна в постели. Иногда, когда все позади, Рене остается у нее поужинать или посмотреть вместе кино — он на диване, она на стуле. Иногда они снова занимаются любовью, в таких случаях второй раз — за его счет. Но если он хочет уйти, она не пытается его удержать.

— Ты что, заблудился? — Розанна ждет на пороге.

Рене протискивается мимо Розанны, целуя ее в щеку. Запах духов не похож на обычный, а может, обычный запах наложился на что-то еще — Рене ничего не говорит.

Женщина разглядывает бутылки. Убирает шампанское в холодильник, открывает водку. Стаканы уже на столе.

— Хочешь, включу музыку? Сегодня тишина меня раздражает.

Рене ничего не имеет против. К музыке, как и ко всем прочим человеческим радостям, он равнодушен. Он усаживается за стол на кухне. Рене уже бывал в командировках — два раза в Ливане, потом в Косово — и знает, как неловко чувствуют себя в такие минуты гражданские.

— Значит, завтра ты уезжаешь.

— Да.

— Надолго?

— Полгода. Плюс-минус.

Розанна кивает. Она уже опустошила первый стакан. Наливает еще. Рене пьет маленьким глоточками — надо держать себя в руках.

— Ты рад?

— Я же не развлекаться еду.

— Конечно. Но ты рад?

Рене барабанит пальцами по столу.

— Да, наверное, да.

— Хорошо. Это самое главное.

Из-за музыки приходится повышать голос, Рене это раздражает. Лучше бы Розанне сделать потише. Другие обычно не замечают того, что замечает Рене, — из-за этого он часто разочаровывается в людях. А сегодня Розанна совсем рассеянная и, похоже, намерена здорово набраться, прежде чем они лягут в постель. У пьяных женщин тело обмякшее, а движения однообразные: приходится из кожи вон лезть, чтобы они кончили. Он не может сдержаться и говорит, указывая на стакан:

— Не части!

Она сердито глядит на него. Пусть Рене со своими солдатами так разговаривает! Пока ничего не изменилось, платит она, а значит, и решает она. Но потом она опускает голову, словно прося прощения. Рене думает, что Розанна нервничает, потому что боится за него. Он растроган.

— Ничего со мной не случится, — говорит он.

— Я знаю.

— Будем просто охранять территорию.

— Ага.

— Если взглянуть на цифры, количество погибших в этой операции ничтожно. Сильнее рискуешь, переходя дорогу перед домом. Я не шучу. По крайней мере, для нас, итальянцев, это так. Некоторые воюют всерьез, но это уже другая история. Например, у американцев…

— Я беременна.

Комната легко плывет вокруг сверкающей бутылки.

— Что ты сказала?

— Что слышал.

Рене проводит рукой по лицу. Но не потому, что вспотел.

— Нет. Наверное, я не расслышал.

— Я беременна.

— Пожалуйста, выключи музыку! Мне трудно сосредоточиться.

Розанна быстро подходит к аудиосистеме и выключает. Усаживается на прежнее место. Теперь слышны другие шумы: в ванной жужжит титан, в квартире сверху, фальшивя, играют на гитаре, Розанна в третий раз наливает себе водки, хотя Рене просил не частить.

— Но ведь ты ясно сказала, что… — говорит Рене, изо всех сил пытаясь держать себя в руках.

— Знаю. Этого не должно было произойти. Один шанс на не знаю сколько. Наверное, на миллион.

— Ты же говорила, что у тебя менопауза. — В голосе Рене нет агрессии, сам он выглядит спокойным, разве что побледнел.

— Так у меня на самом деле менопауза, понимаешь? Но я забеременела. Вот что случилось.

— Ты говорила, что это невозможно.

— Так оно и есть. То, что произошло, почти чудо. О’кей?

Рене размышляет, стоит ли удостовериться, что ребенок его, — нет, наверное, это лишнее. Он думает о слове «чудо» и не понимает, при чем здесь чудо.

— Давай сразу проясним: во всем виновата я, — продолжает она, — на сто процентов. Так что решать, наверное, тебе. Ведь это ты попался в ловушку. Как решишь, так и будет. Время еще есть — месяца полтора или чуть меньше. Ты уезжай, все спокойно обдумай, а потом дай мне знать, что решил. Остальное — моя забота.

Она выпаливает все на едином дыхании и подносит стакан ко рту. Но не пьет, а просто прижимает к губам. Задумчиво трется о край стакана. В уголках глаз у нее морщинки, впрочем, они ее не портят. За свою тайную карьеру Рене узнал, что прежде чем окончательно увянуть, зрелые женщины расцветают в последний раз, и в это время они невероятно красивы. Он больше не чувствует своего тела, и это ощущение его бесит.

— Раз ты беременна, не надо пить.

— Капля водки — последнее, что должно нас сейчас беспокоить.

— Все равно не надо пить.

Они умолкают. Рене слово за словом прокручивает в голове их разговор. Остальное — моя забота. Что стоит за этими словами, ему трудно вообразить.

— Хочешь, мы все равно можем…

Розанна спрашивает его так, словно это не запрещено. Сама беременна, а пьет и собирается лечь с ним в постель. Рене растерян. Ему хочется крикнуть ей в лицо, что она свихнулась, но он понимает, что так вечер закончится, как полагается: они потрахаются, а потом он уйдет с таким чувством, будто сделал то, чего от него ожидали, и не более.

— А что, давай! — соглашается он.

Они перемещаются в спальню и, повернувшись друг к другу спиной, раздеваются. Начинают они медленно, нежно, потом Рене уступает желанию уложить Розанну на живот. Для него это означает небольшое наказание. Розанна бурно кончает, он — спокойнее. За секунду до того, как кончить, он выскальзывает из нее, словно это может что-нибудь изменить, но она не сердится.

— Хочешь — переночуй у меня, — предлагает она. — Мне завтра на работу не идти. Провожу тебя домой забрать вещи, а потом — в аэропорт.

— Не надо.

— Можем побыть вместе несколько часов.

— Мне пора.

Розанна встает и спешно набрасывает на себя халат. Находит в сумочке кошелек и протягивает деньги Рене.

Он смотрит на руку, держащую банкноты. Он не может взять деньги у женщины, которая носит его ребенка, но Розанна не отводит руку и ничего не говорит. Сделать ей скидку? Нет, это было бы полным лицемерием. Она всего лишь его клиентка — такая же, как и все остальные. Он не виноват в том, что возникли непредвиденные обстоятельства.

Рене берет деньги, и не проходит и десяти минут, как он уже готов уйти.

— Тогда дашь мне знать, — говорит ему Розанна в дверях.

— Хорошо, я дам знать.

Утром стоит невыносимая жара, небо словно покрыто светло-серой эмалью: от такой погоды болит голова. Гражданские бродят по залу аэропорта, привлеченные необычным скоплением военных. Пепельницы на улице переполнены окурками. Йетри с мамой приехали на автобусе. Он ищет глазами товарищей — некоторые здороваются с ним издалека. У Митрано самая многочисленная семья, и единственный из его свиты, кто не галдит, — бабушка в инвалидной коляске: отвернулась от внука и смотрит прямо перед собой, словно увидела что-то страшное, но скорее всего, думает Йетри, она просто выжила из ума. Родители Анфосси то и дело поглядывают на часы. Чедерна целуется со своей девушкой, бесстыдно положив ей ладони на ягодицы. Дзампьери держит на руках малыша, который забавляется тем, что тянет ее за волосы и то пристегивает, то отстегивает застежку-липучку на форме, — поначалу она не возражает, но потом резко опускает малыша на пол, и тот принимается хныкать. Рене, сидя со склоненной головой, разговаривает по телефону.

Йетри чувствует, что его хватают за правую руку. Не успевает он возразить, как мама уже выдавливает ему на тыльную сторону ладони целый тюбик крема.

— Что ты делаешь?

— Молчи! Гляди, какие потрескавшиеся! А это что такое? — Она хватает ладонь Йетри и подносит к его глазам.

— Что-то не так?

— Пойдем в туалет, я подстригу тебе ногти! К счастью, я захватила ножницы.

— Мама!

— Если сейчас не подстричь, к вечеру ногти будут черные.

После долгих препирательств Йетри сдается, но по крайней мере добивается того, что ногти он подстрижет сам. С понурым видом бредет к туалету.

Только он закончил с первой рукой, как в одной из кабинок раздаются громкие звуки.

— Будьте здоровы! — говорит старший капрал. В ответ — глухое ворчание.

Немного погодя из кабинки появляется полковник Баллезио. Застегивая ширинку, он направляется к зеркалу, за ним тянется шлейф вони.

Йетри встает по стойке «смирно», полковник польщенно улыбается. Замечает в раковине обрезанные ногти, и выражение лица у него меняется.

— Этим занимаются дома, солдат.

— Вы правы, командир. Извините, командир!

Йетри открывает кран. Ногти скатываются к краям стока и застревают. Он приподнимает затычку и пальцем проталкивает их вниз. Баллезио холодно наблюдает за ним.

— Первая командировка, сынок?

— Да, синьор.

— Когда вернешься, этот туалет покажется тебе другим. Чистым, как в больнице. И кран тоже. Когда ты снова увидишь такой кран, тебе захочется его вылизать.

Йетри кивает. Сердце колотится как сумасшедшее.

— Ничего, это скоро пройдет. После возвращения поначалу все кажется волшебным, а потом опять видишь все таким, как есть. Обман зрения.

Баллезио тянет на себя полотенце, но рулон заело. Выругавшись, он вытирает мокрые руки о брюки. Кивает в сторону старшего капрала.

— Я ножницами не умею, — говорит он, — жена купила кусачки. Но углы остаются острые.

Йетри возвращается в зал вне себя от злости. Так осрамиться перед полковником, а во всем виновата мама.

Она вытягивает шею, чтобы проверить его ногти.

— Ты что, подстриг только на одной руке? Я же тебе говорила, что сама подстригу, а ты уперся. Левой ты стричь не умеешь. Ну-ка пошли!

Йетри отталкивает ее:

— Оставь меня в покое!

Мама строго глядит на него и качает головой, потом начинает рыться в сумке.

— Держи! Скушай, а то у тебя изо рта плохо пахнет!

— Блин, да когда ты оставишь меня в покое? — огрызается старший капрал. Ударяет ее по руке. Конфета падает на пол, Йетри яростно топчет ее ботинком. Зеленая сладость разлетается на кусочки. — Ну что, теперь ты довольна?

Ди Сальво вместе со всем семейством поворачивается взглянуть, что у них происходит. Краем глаза Йетри замечает, что Чедерна тоже глядит в его сторону.

Что на него нашло, он и сам не знает.

У мамы на глаза наворачиваются слезы. Рот приоткрыт, верхняя губа чуть подрагивает, между губами нитью тянется слюна.

— Прости меня! — шепчет она.

Никогда в жизни она не просила у него прощения. Йетри разрывается между желанием заорать ей в лицо, что она полная дура, и противоположным желанием наклониться, собрать все кусочки конфеты и сложить их, как было. Он чувствует на себе осуждающие взгляды товарищей.

Я уже взрослый мужчина и ухожу на войну.

Потом он и не вспомнит, сказал ли он это на самом деле или только подумал. Он хватает рюкзак и закидывает на плечо. Целует мать в щеку, всего один раз, недолго.

— Я скоро вернусь, — обещает он.

В безопасной зоне

В шкафчике у лейтенанта Эджитто, запертые на ключ, хотя тот все время торчит в замке, хранятся его личные лекарства — единственные лекарства в медпункте, о которых нет записи в книге учета. Помимо ходовых препаратов против легких недомоганий и кремов, совершенно не спасающих кожу от шелушения, там стоят три флакона с кишечнорастворимыми капсулами желтого и синего цветов. Флаконы без этикетки, один почти пуст. Вечером, перед тем как пойти в столовую, Эджитто принимает шестьдесят миллиграммов дулоксетина — эта привычка появилась у него в первые недели службы, несколько месяцев тому назад: он полагал, что так большинство неприятных побочных эффектов пройдет, пока он спит, и первым побочным эффектом являлся сам сон, наваливавшийся на него грудой камней и редко позволявший оставаться на ногах после десяти вечера. В первые дни у Эджитто проявились почти все побочные эффекты, обычно перечисляемые в инструкциях к антидепрессантам, — от острых приступов головной боли и отсутствия аппетита до вздутия живота и периодического подташнивания. Самый забавный побочный эффект — когда сводит нижнюю челюсть, так бывает, если широко зевнуть. Ничего, со временем все прошло. Да и сам лейтенант больше не испытывает неловкости, глотая капсулы, а поначалу он чувствовал себя неудачником и наркоманом: поэтому он и выдавил капсулы из блистеров и пересыпал в баночки без этикетки. Эджито уже давно смирился со своим поражением. Он обнаружил, что за поражением таится огромное, безграничное наслаждение.

Серотонинергетики прекрасно справляются с задачей, для которой созданы, — не подпускать близко тревогу и переживания. Подавленное настроение, охватившее лейтенанта после смерти отца, — со всеми подобающими психосоматическими реакциями и навязчивыми мрачными мыслями, которые в описании препаратов обычно именуют «склонностью к суициду», — осталось где-то далеко, словно искусственное озеро, перекрытое прочной плотиной. Лейтенант гордится достигнутым покоем. Мир в душе он ни на что не променяет. Иногда он чувствует сухость во рту, в ушах внезапно раздается резкий свист, переходящий в медленно затихающий гул. Естественно, есть и другое неудобство: уже несколько месяцев у него очень слабая эрекция, а когда встает, он даже сам не может довести себя до оргазма. Впрочем, какой уж тут секс, если он очутился посреди пустыни, на военной базе, населенной почти исключительно особями мужского пола?

В Афганистане он сто девяносто один день, из них почти четыре месяца — на передовой оперативной базе «Айс», расположенной на северной оконечности долины Гулистан, неподалеку от провинции Гильменд, где американцы каждый день ведут военные действия, пытаясь выгнать повстанцев из деревень. Морпехи считают, что в Гулистане вся работа уже сделана: они ведь построили передовой пост площадью почти четыре гектара в стратегически важном районе и наладили жизнь в окрестных деревнях, в том числе в Калайи-Кухна, где есть базар. На самом деле, как и все операции, проводившиеся с начала конфликта, зачистка территории не закончена: безопасная зона охватывает лишь пару километров вокруг базы, но и внутри этой зоны еще сохраняются точки, в которых засели повстанцы, а снаружи — вообще сущий ад.

Какое-то время базу занимали грузины, потом территория перешла под контроль итальянцев. В середине мая конвой из девяноста машин выехал из Герата, прошел по Ринг-Роуд по направлению к югу, до уровня Фараха, а потом повернул на восток — за ним безуспешно гнались застигнутые врасплох талибы. Лейтенант Эджитто участвовал в операции в качестве ответственного за медчасть и ее единственного сотрудника.

Когда они прибыли на базу, та находилась в ужасном состоянии: несколько бараков, полных щелей, какие-то глубокие ямы не вполне ясного назначения, повсюду мусор, мотки колючей проволоки и детали машин, вместо душевых — ряд нейлоновых мешков с дырками, висящих на крючках, на открытом воздухе, безо всяких перегородок. Ни малейшего намека на туалеты. Единственное помещение, выглядевшее пристойно, — оружейный склад, из чего была понятна расстановка приоритетов у их предшественников. Полк, где служил Эджитто, решил разместить там командный пункт. В первые недели важно было обеспечить минимальные удобства и усилить оборону главных ворот, выстроив длинный извилистый ряд укреплений.

Эджитто занялся обустройством медпункта в палатке недалеко от командования. На одной половине он разместил столик и койку, за ней — два шкафа и маленький переносной холодильник для хранения скоропортящихся медикаментов. За клеенчатой камуфляжной занавеской было его личное пространство. Комната ожидания — на улице: металлическая сетка, согнутая так, что получилась лавочка.

После того как, по мнению Эджитто, палатка приобрела приличный вид, он фактически закончил с обустройством. Теперь, когда он может многое усовершенствовать — развесить на стенах анатомические рисунки, сделать так, чтобы ожидающие приема пациенты сидели в тени, разобрать оставшиеся коробки и определить подходящее место для инструментов, — ему неохота этим заниматься, хотя он постоянно себя за это грызет. Ну и ладно, скоро возвращаться домой. Полгода командировки закончились, остальные члены его бригады уже покинули базу. Некоторые даже успели добраться до Италии, спешат насладиться тремя с половиной неделями отпуска и восстановить отношения с любимыми: из-за расстояния со временем начинает казаться, что эти отношения — плод чистой фантазии. Последним отбыл полковник Караччоло. Садясь в вертолет, он взглянул на голый пейзаж и произнес фразу, которой суждено было войти в историю: «Еще одна поганая дыра, по которой я не буду скучать». База перешла в руки свежих, лихих ребят полковника Баллезио, и прошло немало дней, прежде чем жизнь вошла в обычную колею. Случилось это как раз перед тем, как Эджитто настала пора уезжать.

Эджитто дремлет, сидя за столом (с недавнего времени дремать у него получается лучше всего), но тут в медпункт заглядывает солдат.

— Доктор!

Эджитто подскакивает:

— Слушаю.

— Полковник просил сообщить, что сотрудник медслужбы прибудет послезавтра. Вертолет доставит вас в Герат.

Парень так и стоит — наполовину внутри, наполовину снаружи, в полутьме лица не разглядеть.

— Сержант Ансельмо поправился?

— Кто?

— Сержант Ансельмо. Он должен был меня сменить.

Насколько ему известно, сержант подхватил простуду, давшую осложнение со стороны дыхательных путей, и еще несколько дней тому назад лежал в полевом госпитале в Герате с физиономией, стиснутой кислородной маской.

Оробев, солдат поднимает руки.

— Не знаю, синьор. Мне только велели сообщить вам, что прибудет сотрудник мед службы, а вертолет…

— Доставит меня в Герат, да, я понял.

— Так точно, синьор. Послезавтра.

— Спасибо.

Солдат топчется на пороге.

— Что-то еще?

— Поздравляю вас, лейтенант!

— С чем?

— Домой возвращаетесь.

Он исчезает, несколько секунд дверца палатки колышется, то открывая, то закрывая путь яркому уличному свету. Эджитто опускает голову на скрещенные руки и пытается снова уснуть. Меньше чем через неделю, если ничего не случится, он будет в Турине. При мысли об этом ему вдруг начинает не хватать воздуха.

Теперь уже не уснуть — он решает встать и выйти на улицу. Шагает вдоль восточной ограды, пересекает зону, где расположились артиллеристы, — палатки стоят тесно, чтобы протиснуться между ними, приходится сжимать плечи. Забирается по лестнице, приставленной к укреплению. Часовой здоровается и отступает в сторону, чтобы освободить место.

— Вы доктор?

— Да, доктор.

Эджитто подносит руку ко лбу, заслоняясь от света.

— Хотите, дам свой бинокль?

— Ничего, и так нормально.

— Да нет, возьмите бинокль, с ним лучше видно. — Паренек снимает бинокль с шеи. Совсем молоденький, хочет чувствовать себя полезным другим. — Наводка ручная. Покрутите колесико! Погодите, я вам помогу!

Эджитто дает ему настроить бинокль и принимается медленно разглядывать равнину, залитую полуденным солнцем. Вдалеке возникают миражи — кажется, будто видишь блестящие лужи. Раскаленная гора выглядит безопасной: с трудом верится, что в ней спрятаны сотни гротов и ущелий, из которых враг постоянно следит за базой, за каждым человеком, за каждым движением, в том числе и в данный момент. Но Эджитто это прекрасно известно, поэтому он не может позволить себе обмануться или забыться.

Он наводит бинокль на лагерь афганцев — водителей грузовиков. Те сидят в тени клеенчатых занавесок, кое-как натянутых между грузовиками, привалившись спиной к колесам и поджав колени к груди. В этой позе они могут сидеть часами, попивая горячий чай. Вместе с военными они привезли материалы для базы из Герата, а теперь не хотят возвращаться — боятся мести. Запертые на пятачке, который кажется им безопасным, они не могут уехать, как не могут и оставаться здесь вечно. Насколько известно лейтенанту, они ни разу не мылись. Им хватает нескольких канистр воды в день — столько, сколько нужно, чтобы утолить жажду. Из столовой им приносят еду — они берут ее, не говоря спасибо, но и ничего не требуя.

— Пейзаж не очень, верно, док?

— Довольно однообразный, — говорит Эджитто, хотя он так не считает. Гора ежесекундно меняет очертания, да и у желтого бесчисленное множество оттенков, надо только научиться их различать. Враждебный пейзаж, к которому он быстро привык.

— Я и не думал, что здесь так, — говорит паренек. Вид у него невеселый.

Спустившись с укрепления, Эджитто направляется к телефонам, хотя звонить ему особенно некому, да и сообщать о скором возвращении никому не надо и не хочется. Он решает позвонить Марианне. Набирает цифры, указанные на телефонной карте, механический голос сообщает, сколько осталось денег на счету, и просит подождать.

— Слушаю!

Марианна всегда отвечает по телефону резко, словно ее оторвали от занятия, требующего невероятной сосредоточенности. Но, узнав его голос, она смягчается, кажется, что нервное начало разговора обусловлено тем, что они далеко друг от друга.

— Это Алессандро.

— Ну наконец-то!

— Как дела?

— Голова болит и никак не проходит. А у тебя? Окончательно бросили тебя в одиночестве?

— Прибыл новый полк. Смотрят на меня как на умудренного жизнью старика. Забавно.

— Даже не подозревают, насколько они далеки от истины.

— Да уж. Но скоро поймут.

Пауза. Эджитто слушает слегка учащенное дыхание сестры.

— Вчера я ходила домой.

В последний раз они ходили туда вдвоем. После смерти Эрнесто прошло всего несколько дней, а они уже бродили по комнатам, разглядывая все вокруг так, словно выбирали, какую мебель забрать себе. Стоя перед большим зеркалом у входа, сестра заявила, что готова его увезти. Бери все, что хочешь, ответил он, мне ничего не нужно. Марианна вспылила: зачем ты так говоришь! А? Хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой, и потому говоришь «бери все, что хочешь», словно тебе ничего не нужно, а я — сволочь, во всем ищущая свою выгоду.

— Ну и как? — спрашивает он.

— А ты как думаешь? Пустой дом, везде полно пыли. Тоскливо. Даже не верится, что я там жила. Представляешь, стиральная машина была загружена. Они даже не удосужились посмотреть. Все вещи слиплись. Пришлось взять мешок для мусора и все выбросить. А потом я открыла платяной шкаф и выбросила все остальное. Все, что попалось под руку.

— Зря.

— Почему зря?

Эджитто и сам не знает. Знает, что не надо было этого делать, по крайней мере пока.

— Может, и пригодилось бы, — говорит он.

— Кому пригодилось? Тебе? Одежда — просто жуть. И потом учти, я здесь одна. Так что будь по крайней мере любезен не указывать, что мне надо и чего не надо делать.

— Ты права. Извини!

— Я связалась с парой агентств недвижимости. Говорят, квартира требует ремонта — много за нее не выручишь. Главное нам с тобой как можно скорее от нее избавиться.

Эджитто хочется сказать Марианне, что с продажей тоже можно подождать, но он молчит.

Она настаивает:

— Так когда же ты возвращаешься?

— Скоро. Вроде бы.

— Дату не сообщили?

— Нет. Пока нет.

— Может, мне все-таки позвонить? Я уверена, кто-нибудь откликнется и поможет.

Марианна всегда пыталась вмешиваться в его жизнь, словно оставляя за собой право оспаривать его выбор. В последнее время она неоднократно угрожала подать жалобу, и не куда-нибудь, а в Генеральный штаб. Пока что Эджитто удавалось ее отговорить.

— Это мне только навредит. Я же тебе объяснял.

— Не понимаю, как ты можешь так жить, не зная, что с тобой произойдет через неделю, через месяц. Постоянно зависеть от чьих-то капризов.

— Такая у меня работа.

— Дурацкая работа, ты сам знаешь.

— Наверное.

— Оказаться в месте, к которому ты не имеешь никакого, ни малейшего отношения. Смешаться с бандой фанатиков. И не надо мне говорить, что на самом деле я не такая, потому что мне прекрасно известно, какая я на самом деле.

— Марианна…

— До чего же все это глупо!

— Марианна, нам пора прощаться.

— Ну конечно, я так и знала. Слушай, Алессандро, квартиру действительно надо продать как можно скорее. Динамика цен в этом районе пугает. Только им могло казаться, что в нем есть что-то особенное. Эрнесто считал себя специалистом по инвестициям, помнишь? Он считал себя специалистом во всем. А теперь квартира ничего не стоит. Я правда очень обеспокоена.

— Я же сказал тебе, что сам этим займусь.

— Алессандро, действовать надо быстро.

— Хорошо. Пока, Марианна!

Эджитто не знает, означает ли задумчивый вид полковника Баллезио то, что он умный человек. Вряд ли, решает он. Зато Эджитто уверен в другом: полковник страдает разными маниями. Например, он увешал всю палатку пахнущими жвачкой ароматизаторами в форме деревца.

— Лейтенант Марокко! Располагайтесь!

— Эджитто, синьор полковник.

Баллезио наклоняется вперед, чтобы прочитать фамилию на куртке.

— Ой, да, ну ведь разница небольшая? Вольно, лейтенант, вольно! Садитесь вон там! Как видите, в этой палатке не так много удобств. Караччоло — спартанец. Просто он еще молод, все дело в этом. Зато я все больше ценю комфорт, — говорит он, любовно поглаживая живот. — Кстати, мне бы где-нибудь достать холодильник — для пива. Я видел холодильник у вас в медпункте. Он вам действительно нужен?

— Там хранится вакцина. И адреналин.

— Ну да, адреналин. Это важно. Но я мог бы хранить его у себя. Глядишь, и для пива место найдется. Все равно моя палатка открыта для всех, добро пожаловать в любой час дня и ночи. Особых тайн у меня нет. Да и вам вроде бы скоро домой?

Эджитто опускает глаза.

— В общем, подумайте! Может, и не стоит перетаскивать холодильник. Не знаю, как вы, а я всю жизнь мог пить теплое пиво. — Кивая в пустоту, полковник стискивает губы большим и указательным пальцами. — Ладно, ладно, — говорит он. Повторяет: — Ладно, ладно.

На столе у него лежит «Маленький принц». Полковник и лейтенант разглядывают нарисованного на обложке тощего мальчугана.

— Это жена всучила, — объясняет Баллезио, словно оправдываясь. — Говорит, я должен найти общий язык с нашими детьми. А я не очень понимаю, что значит «найти общий язык». Читали?

— Давно.

— По-моему, это чтиво для гомиков. Дважды над ней засыпал.

Эджитто растерянно кивает. Он уже забыл, зачем пришел к командиру. В зеленоватом свете, проникающем сквозь ткань палатки, Маленький принц кажется еще беззащитнее.

— Вы собирались о чем-то со мной поговорить, лейтенант?

— Полковник, я хотел бы остаться на базе. — Смысл фразы остается не вполне ясным и для него самого, пока он не договаривает ее до конца.

Баллезио поднимает брови:

— Вы серьезно?

— Да, синьор.

— Вообще в Афганистане или в этой заднице — Гулистане?

— На базе, синьор.

— Знаете, а вот я, наоборот, уехал бы хоть сегодня. Через три месяца откроется лыжный сезон. Лейтенант, вы не хотите вернуться домой — покататься на лыжах? Только не надо мне говорить, что вы один из тех южан, что ни разу не вставали на лыжи.

— Нет. Я умею кататься на лыжах.

— Ну вот и хорошо. Знаете, вообще-то я ничего не имею против южан. Среди них встречаются хорошие люди. Хотя называть их альпийскими стрелками — это все-таки слишком. Для них такая поганая пустыня, как эта, очень даже подходит. Им не привыкать. А вот я бы руку дал на отсечение, лишь бы вернуться в горы и кататься всю зиму на лыжах. Эх! Всякий раз обещаю себе, что в этом году займусь лыжами, а потом что-то не складывается. В прошлом году жена шла по тротуару и споткнулась, пришлось мне быть при ней сиделкой. Врагу не пожелаешь! Я смотрел в окно на покрытую снегом Тофану и, ей-богу, был готов пешком на нее взобраться, только бы потом скатиться вниз! Хоть на собственной заднице! А в этом году я снега вообще не увижу. Здесь только тратишь впустую время и жизнь. Особенно в вашем возрасте. Ну ладно. Вы точно хотите остаться?

— Совершенно точно, командир.

— Надеюсь, что вы не ощущаете себя кем-то вроде миссионера. Знаете, мне рассказали про то, как вы спасли ребенка. Ну, того, накачанного опиумом. Молодец! Очень трогательно. — Он беззвучно шевелит губами, словно жуя. — Помните только, что мы не миссионеры. У нас горячие головы. Мы любим играть с оружием, а еще больше — пускать его в ход.

— Это я из-за денег, — врет Эджитто.

Полковник с задумчивым видом яростно чешет нижнюю челюсть.

— Деньги — это веская причина.

Ароматизаторы в форме зеленых деревьев, как безумные, мотаются в потоке вылетающего из кондиционера воздуха, распространяя сладковатый запах. Эджитто чувствует, что его начинает подташнивать.

Баллезио показывает на него пальцем.

— А эта штука у вас на лице… Это пройдет?

Эджитто выпрямляет спину. Вспоминает рисунок из пятен у себя на лице. Рисунок меняется каждый день, как карта погоды, а он следит за ним, словно метеоролог. Он уже знает, что происходит в каждой части его лица: на щеках все скоро исчезнет, вокруг губ — побаливает, шелушение кожи под бровями пугает людей, уши — полный кошмар.

— Иногда проходит. Немного. На солнце, например.

— Я бы не сказал. Из-за пятен видок у вас так себе. Не обижайтесь!

Эджитто хватается руками за ремень. Внезапно ему становится жарко.

— У меня тоже раздражение, — говорит Баллезио. Расстегивает воротник куртки. — Подойдите! Вот, взгляните! Видите прыщики, да? Жутко чешутся. А у вас тоже чешутся?

Эджитто обходит вокруг стола, чтобы взглянуть на шею полковника. Вдоль края воротника заметно небольшое высыпание. Мелкие пузырьки, словно нарисованные карандашом точки.

— Обычная эритрема. У меня есть мазь с календулой.

— Календула? Это что за хрень? А кортизона нет?

— Кортизон вам не нужен.

— Мне от него сразу лучше. Принесите кортизон! И сами попробуйте им помазать, лейтенант!

— Благодарю за совет, командир.

Эджитто усаживается на прежнее место, положив руки на колени. Полковник застегивает куртку.

— Значит, останетесь с нами, — говорит он. — Чтобы заставить меня остаться здесь, мне должны отвалить кучу денег. Ладно. Дело ваше. Настоящий врач нам пригодится. Ваш коллега Ансельмо едва умеет швы накладывать. Сегодня же сообщу о вашем решении, лейтенант.

Эджитто просит разрешения уйти.

— Доктор, я еще кое о чем хотел вас спросить.

— Да, синьор.

— То, что рассказывают про розы… это правда?

— Что рассказывают?

— Что весной вся долина покрыта розами.

— Полковник, я ни разу не видел здесь роз.

Баллезио вздыхает:

— Я так и думал. Ну конечно. Разве в такой дыре растут розы?

Пыль

Все новое вызывает у Йетри любопытство. Из вертолета он рассматривает чужую страну, каменистые равнины, перемежаемые изумрудными лугами. Посреди склона стоит верблюд — как он по-научному называется, Йетри не помнит, вроде бы «дромадер». Он и не знал, что бывают дикие верблюды: думал, все верблюды живут в зоопарке. Йетри решает показать верблюда сидящему рядом Чедерне, но того пейзаж, похоже, не интересует. Взгляд из-за темных очков направлен на вертолет, а может, он просто спит.

Йетри снимает наушники. На смену мрачному вою гитар «Cradle of Filth» приходит мало чем отличающийся рев пропеллера.

— Интересно, на базе есть бар? — спрашивает он у друга. Приходится орать.

— Нет.

— А спортзал?

— Тоже нет.

— Ну хоть пинг-понг?

— Ты так и не понял. Там, куда мы летим, ни черта нет.

Он прав. На базе «Айс» нет ничего, кроме пыли. Желтой липкой пыли — в ботинках проваливаешься в нее по лодыжки. Отряхиваешь пыль с формы — она кружится в воздухе, а потом садится на прежнее место. В первый вечер в Гулистане, когда Йетри высморкался, на платке остались черные полосы. На следующий день из носа пошла кровь, смешанная с землей, и так в течение недели, а потом все прошло. Тело привыкло, молодое тело ко всему привыкает.

Взвод расположился на северо-западе базы, рядом с железобетонной коробкой — одним из немногих оставшихся от морпехов строений. Просторное голое помещение, кое-где со следами побелки. На стенах — граффити: звездно-полосатый флаг, несколько похабных рисунков, оскалившийся бульдог в ошейнике с шипами. Десятки пулевых отверстий — стреляли изнутри.

— Ну и развалина! — говорит Симончелли, когда они входят туда в первый раз, и название приклеивается. Развалина. Здесь у них будет генеральный штаб.

Вскоре обнаруживается, что в Развалине полно тараканов. Они прячутся по углам и щелям, но то и дело какой-нибудь любопытный таракан вылезает и появляется на полу. У тараканов блестящий коричневый панцирь, который хрустит, когда наступаешь на него ботинком, капли крови разлетаются на полметра.

К счастью, у Пассалакуа есть порошок от тараканов, он рассыпает его по внешнему периметру здания и по углам.

— Знаете, как это работает? — спрашивает он, стуча по донышку банки, чтобы высыпались последние крупинки. Если порошка не хватит, они пропали: придется истреблять всех тараканов, одного за другим. — Порошок издает запах, от которого тараканы возбуждаются. Называется «феромон».

— «Ферормон», дурак! — поправляет его Чедерна.

— Ладно, пусть будет «ферормон». Такой же запах издают самки тараканов, когда они готовы к размножению. Тараканы распаляются, ищут самок, а вместо этого находят яд.

— Круто!

— Когда тараканы попадают на яд, они сразу же дохнут и сами начинают издавать другой запах, от которого остальных глючит.

— Глючит?

— Да, глючит. Они жрут друг друга.

Йетри представляет себе, как таракан вылезает из Развалины, пробирается в палатку, вскарабкивается по ножке раскладушки и, пока Йетри спит, разгуливает у него по лицу.

— Прикиньте, если бы талибы сделали то же самое, — говорит Чедерна, — вместо того чтобы обстреливать базу, распылили бы на базе порошок, пахнущий, как у бабы между ног. Мы бы все друг друга поубивали.

— У нас от Дзампьери пахнет ферормоном, — говорит Ровере.

— Ты чего, у нее только под мышками воняет.

Все ржут. Один Йетри стоит, нахмурившись.

— Ты думаешь, мы похожи на тараканов? — спрашивает он.

— Чего?

— Ты сказал, что если талибы распылят порошок, от которого пахнет бабой, мы друг друга поубиваем. Как тараканы.

Чедерна скривляет рот в подобие улыбки.

— Может, ты и спасешься, целочка. Тебе же этот запах еще не знаком.

Первое задание, которое поручают третьему взводу роты «Чарли» (с тех пор как шестьдесят шестая рота вступила на иностранную территорию, ее название изменилось на боевое), — построить каменное помещение для стиральных машин. Из-за песка две машины уже сломались и теперь валяются вместе с прочим мусором в одном из углов базы, баки набиты банками из-под пива и прочими железяками.

Уже часа два Йетри работает вместе с Ди Сальво и четырьмя деревенскими каменщиками. Вообще-то военные просто следят за тем, чтобы афганцы все делали правильно. У кого больше опыта в строительстве — неясно. План здания — приблизительный, размеры сторон не указаны, они просто обозначили периметр, измерив его ладонями и подсчитав количество кирпичей. Только что пробило полдень, солнце падает прямо на голые плечи.

— Пивка бы, — говорит Йетри.

— Ага, холодненького.

— С лимоном на соломинке.

— А я люблю сперва выпить пиво, а потом пососать лимон.

Стена получается ровная, по крайней мере на вид, но все-таки что-то не так. Уже пошел восьмой ряд кирпичей, скоро понадобится лестница, Йетри надеется, что ему не придется сопровождать афганцев на склад за лестницей.

Внезапно афганцы прекращают работу, бросают инструменты за землю, берут сложенные в углу циновки и расстилают их в единственном треугольнике, где есть тень. Опускаются на колени.

— Блин, чего это они?

— А ты как думаешь?

— Им что, прямо сейчас приспичило помолиться?

Ди Сальво пожимает плечами:

— Мусульмане всегда молятся. Они фундаменталисты. Йетри набирает в ведре цемента и швыряет на стену.

Размазывает мастерком. Сумасшедший дом, думает он и поворачивается к афганцам. Они словно занимаются гимнастикой: склоняются до земли, поднимаются, потом снова склоняются, беспрерывно что-то завывая. На мгновение его охватывает желание сделать, как они.

— Да пошло оно все! — говорит Ди Сальво.

— Пошло! — соглашается Йетри.

Военные бросают винтовки. Раз афганцы решили устроить перерыв, им тоже можно передохнуть. Ди Сальво находит в боковом кармане брюк пачку сигарет и угощает Йетри. Они прислоняются к стенке, раствор еще не подсох.

— Послали нас в такую даль строить прачечную, — говорит Йетри, — это нормально?

— Ничего нормального.

Йетри никак не может успокоиться. Ему обещали американок, а ими здесь и не пахнет, его просто подкалывали («Ууу, американочки!»). Конечно, он мельком видел американок в Герате, где они простояли несколько дней: женщины-военные с волосами, собранным в конский хвост, круглым грудями и таким видом, будто они сейчас повалят тебя на койку и съедят живьем, а потом его отправили в Гулистан строить эту дурацкую стенку. Вернее, наблюдать за тем, как ее строят другие. Вряд ли в мире есть место, где плотских искушений еще меньше.

— Нет, ты прикинь: наши предки приезжали сюда курить травку, — говорит Ди Сальво.

— Какую травку?

— Ты что, не помнишь? В шестидесятые. Всякие дебильные хиппи.

— А, ну да, — говорит Йетри. Вообще-то он не помнит. На секунду задумывается. — А мои сюда не приезжали. Они вообще никогда никуда не ездили. — Мать уж точно. Отец, насколько ему известно, мог и ездить в Афганистан. Вдруг он присоединился к отряду талибов и сейчас занимается тем, что ходит и закапывает под дорогами мины? От него всегда можно было ожидать чего угодно.

— Это я так сказал. Мои тоже никуда не ездили. Но их поколение — да. Обкуривались, а потом все со всеми подряд трахались с утра до ночи.

— Вот житуха! — говорит Йетри.

— Да уж, житуха что надо. Не то что сегодня. Сегодня все девчонки типа «нет-я-не-пью, нет-я-не-курю, нет-я-никому-не-даю».

Йетри смеется. Ди Сальво прав, сегодня девчонки коленки раздвигать не спешат.

— На некоторых, прежде чем уложить их в постель, сперва надо жениться. А вообще-то где как.

— В каком смысле где как?

— Например, в Венето дают сразу. — Ди Сальво щелкает пальцами. — Хотя в Беллуно — нет. Надо ехать южнее — туда, где много студенток. Студентки — настоящие оторвы. Однажды я был в Падуе, за неделю трех перетрахал.

Йетри запоминает в уме места и цифры. Падуя. Трое. Вернется домой — обязательно туда смотает.

— А ты знал, что все студентки бреются?

— Зачем?

Ди Сальво сплевывает, засыпает плевок песком.

— Мода такая. И потом так гигиеничнее.

Йетри охватывают сомнения. Он ни разу не видел женщины с бритым лобком, разве что на видео в Интернете, ну и маленьких девочек на море. Он не уверен, что, увидев такое, не растеряется.

Афганцы бьются лбом о пыль, словно пытаясь зарыться в нее с головой. Йетри снова хочется встать на колени, проделать все вместе с ними и понять, что они чувствуют. Ди Сальво выгибает спину, крутит шеей, зевает. Солнце нещадно жарит. У Йетри в рюкзаке есть защитный крем, но он не умеет им мазаться, а просить помощи у товарища не хочет. Солдаты не мажут друг другу спину кремом.

— Ты только прикинь! Приехать бы сюда, когда не будет войны, и прокатиться по всей стране вместе с какой-нибудь девчонкой! — мечтает Ди Сальво. — Курить листья марихуаны, сорванные прямо с куста!

— Здорово!

— Куда уж лучше!

Он подходит к Йетри.

— А сам-то ты куришь?

Тот растерянно глядит на сигарету у себя в руке.

— Да я не про это, тормоз! Я про траву.

Йетри кивает:

— Пробовал пару раз.

Ди Сальво обнимает его за голые плечи. Кожа у него на удивление прохладная.

— Абиба помнишь?

— Переводчика?

— Ага.

— У него есть трава.

— А ты откуда знаешь?

— Неважно. Хочешь — пошли со мной. Заплатим пополам. На десять евро тебе дадут вот такой мешок! — Ди Сальво рисует руками огромный шар.

— Ты сбрендил? Если нас застукают, нам каюк.

— Да кто нас застукает? Капитан Мазьеро разве нюхает, чем пахнет у тебя изо рта?

— Нет, — соглашается Йетри.

— Здесь трава не такая, как у нас. Здесь настоящая, она просто вау! — Ди Сальво еще сильнее стискивает ему шею, прижимаясь губами к уху, его дыхание не намного горячее воздуха. — Послушай! У Абиба в палатке стоит маленькая деревянная статуэтка, божок, которому молится его племя, видал такие? Квадратная башка и тело, выпученные глаза. Это местная древность, Абибу ее дед подарил. Он мне рассказывал про нее, но я тогда накурился и ничего не запомнил. Ну вот. Эта статуя глядит на тебя нарисованными желтым глазищами. В последний раз, когда я курил траву у Абиба и смотрел на статую, а она смотрела на меня, меня вдруг — бам! — пробрало, и я понял, что эта статуя и есть смерть. Я глядел в лицо смерти!

— Смерти?

— Ну да, смерти. Но она не такая, как мы ее себе представляем. Не злая. Спокойная, так что тебе не страшно. Ну, равнодушная, что ли… Ей было на меня наплевать. Просто глядела и все.

— А почему ты решил, что это смерть? Тебе Абиб сказал?

— Да нет, я это знал. Вернее, до меня потом дошло, когда я уже вышел из палатки. Во мне было столько силы, но только какой-то особенной силы. Совсем не похоже на то, как бывает, когда накуришься и потом чувствуешь себя разбитым. Голова ясная, сосредоточенная. Я взглянул в лицо смерти, а чувствовал себя прекрасно. А потом, слушай, знаешь, что было? Прохожу я мимо флага, ну, на главной башне, помнишь? Флаг развевался, потому что в тот день был ветер, и тут я… не знаю, как сказать. Я чувствовал, как развевается флаг, понятно? Не в том смысле, что я увидел флаг. Я это и правда чувствовал. Я был и ветром, и флагом.

— Ты был ветром?

Ди Сальво снимает руку с его плеч.

— Ты думаешь, я несу чушь, как какой-нибудь дебильный хиппи?

— Да нет, я так не думаю, — говорит Йетри, хотя он уже ничего не понимает.

— В общем, не то чтобы мне было весело или грустно. Это все… детали. А не полная картина. А я чувствовал все, все сразу. Флаг, ветер — все.

— А при чем тут статуя и смерть?

— Очень даже при чем. — Ди Сальво почесывает бородку. — Ты так на меня смотришь, будто я несу чушь, как какой-то дебильный хиппи.

— Да нет, рассказывай!

— Я закончил. Вот что произошло, понимаешь? Внутри меня что-то открылось.

— Откровение, — говорит Йетри.

— Ну, не знаю, откровение или нет.

— Думаю, откровение.

— Говорю тебе, я не знаю, что это за чертовщина. Что было, то было. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что у Абиба трава другая. Чувствуешь себя другим. Чувствуешь все вокруг. — Внезапно он мрачнеет. — Ну что, пойдешь со мной?

Йетри не очень интересует наркота, но разочаровывать приятеля не хочется.

— Наверное.

Тем временем афганцы уже сложили коврики и вновь принялись за работу. Друг с другом они почти не разговаривают, а когда разговаривают, Йетри кажется, что они ссорятся. Он глядит на часы: без двадцати час. Если поторопиться, может, удастся не стоять в очереди в столовую.

Когда через три дня настает время высунуть нос с базы, Йетри не берут.

— Сегодня съездим оглядимся, — говорит Рене утром, — со мной идут Чедерна, Кампорези, Пеконе и Торсу.

Все смотрят, как названные солдаты одеваются, стоя у раскладушек. Церемонно, словно античные герои, хотя им предстоит обычный патрульный выезд на деревенский базар.

Чедерна задирает нос больше других, правда, он и умеет больше. Будь в третьем взводе роты «Чарли» Ахилл, это был бы Чедерна — неслучайно на спине, чуть выше пояса, у него даже вытатуирована первая строка «Илиады». Написано по-гречески, татуировщик почти без ошибок скопировал текст из лицейского учебника Аньезе — лежа в постели, Чедерна часто просит, чтобы ему этот стих читали снова и снова.

В штанах и футболке он вырастает у койки Митрано, который уже понял, что его ждет, и теперь нехотя поднимается, во взгляде сквозит тоска.

— У твоих родителей есть еще дети?

— Так точно, синьор!

— Наверняка они жалеют, что произвели тебя на свет! Ты такой урод, что мог бы стать шедевром современного искусства! Как тебя зовут, толстяк?

— Винченцо Митрано, синьор!

— Имя, как у дворян, ты что, королевских кровей?

— Никак нет, синьор!

— А хуй ты сосать умеешь?

— Никак нет, синьор!

— Не ври! Спорим, ты можешь высосать мяч для гольфа через поливочный шланг!

— Никак нет, синьор!

— Мне не нравится фамилия Митрано! Только педиков и морячков зовут Митрано! Теперь тебя зовут Гомер Куча!

— Так точно, синьор!

— Солдат Куча, я тебе нравлюсь? Тебе смешно?

— Никак нет, синьор!

— Тогда убери эту отвратительную ухмылку со своей рожи!

И далее в том же духе, пока Митрано не опускается на колени и не подставляет шею Чедерне, который делает вид, что хочет его придушить, — он и правда слегка его душит, пока у того не синеет лицо. Маттиоли подзадоривает Чедерну, остальные ржут, как ненормальные, хотя видели эту сцену десятки раз. Чедена способен воспроизвести по памяти первые сорок минут «Цельнометаллической оболочки», одна реплика за другой: Митрано — его Гомер Куча, любимая жертва, и, как и Гомеру Куче в фильме, ему вовсе не весело. Когда представление заканчивается, Митрано ложится обратно на койку и отворачивается. Если он отказывается участвовать в игре, Маттиоли дает ему подзатыльники, пока у Митрано не сведет шею.

Насладившись всеобщим вниманием, Чедерна может продолжить одеваться. Снаряжение гвардии старшего капрала включает боевую рубашку Tru-Spec, тактический жилет Defcon 5 камуфляжного цвета итальянских ВС с амуницией в тон, кевларовый шлем, защитные баллистические очки ESS Profile TurboFan, брюки Vertx с сетчатой вставкой на промежности и защищенными коленями (сидят на порядок лучше, чем другие тактические брюки, потому и стоят дорого), носки и трусы Quechua, кварцевые часы Nite MX10 с подсветкой GTLS, благодаря которой риски и стрелки даже днем отсвечивают зеленым, водоотталкивающие перчатки Ottegear, кефию, бинокль 12×25, ремень Т&Т, налокотники и наколенники той же марки, нож ONTOS Extrema Ratio со стальным лезвием длиной 165 миллиметров, гранатомет GLX, флягу Camelbak, пистолет Beretta 92FS в набедренной кобуре, штурмовую винтовку Beretta SC70/90, ботинки-амфибии Lowa модель Taskforce Zephyr GTX HI TF Desert, монокуляр ночного видения с усилителем яркости изображения, семь магазинов с патронами. Кроме огнестрельного оружия и шлема, все куплено через Интернет. Во внутреннем кармане куртки лежит фотография, которую Аньезе тайком засунула ему в рюкзак (она сняла себя в три четверти, поставив на автоспуск) — на ней одни трусики-перизома, грудь неловко прикрыта рукой, — увидишь такое, и глаза полезут на лоб. Шестнадцать килограммов одежды и оборудования на две тысячи евро: с оружием Чедерна ощущает себя кем-то другим — тем, кто ясно соображает и действует четко. Умелым. Решительным.

— Куплю вам орешков, — обещает он товарищам, уходя. Проходит мимо койки, на которой в трусах валяется Йетри, красный от зависти (а также из-за того, что у него сгорели нос, уши и плечи), шлепает того по бедру. — Будь паинькой, целочка! — В ответ Йетри поднимает средний палец.

Чедерна сидит в «Линче» спереди справа, контролирует связь. Кампорези — за рулем. Сзади — Пеконе и Рене, между ними, в башне, стоит Торсу. Командует конвоем из трех бронеавтомобилей Мазьеро. Капитан и сержант недолюбливают друг друга, Чедерна это знает и иногда поддразнивает Рене.

Чедерне не страшно. Ничуть. Он возбужден. Если они попадут в засаду, он знает, что менее чем за две секунды зарядит винтовку или вытащит пистолет и наведет на цель, и знает, что «менее чем за две секунды» может оказаться слишком долго, но какой смысл думать об этом — он гонит от себя эти мысли и старается настроиться на хорошее.

Никаких внештатных ситуаций. Патрульный выезд проходит спокойно, словно прогулка. Бронетехника останавливается у казармы афганской полиции, возвышающейся над ведущей к рынку улицей, солдаты заходят внутрь — на экскурсию, разведать, что это за место: начиная со следующей недели, им придется приезжать сюда каждый день — тренировать «мао-мао», местных полицейских. По тому, как афганцы держат оружие, Чедерне сразу ясно, что случай безнадежный: реши политики вывести войска и доверить этим молодцам ведение войны, талибы мгновенно вернутся к власти — Чедерна готов дать руку на отсечение. Политиков он на дух не переносит: он считает, что у них одна забота — поплотнее набить карманы деньгами.

За воротами форта атмосфера менее напряженная, и солдаты решают пройтись по улице. Бронемашины ползут за ними, словно дрессированные зверюшки. Афганцы глядят на военных из своих грязных каморок. Чедерна берет их по очереди на прицел винтовки, представляя, как попадает в голову, в сердце, в колени. На курсах переподготовки его научили дышать животом, чтобы плечо, на котором лежит приклад, не дрожало, — обычно так поступают штурмовики, а Чедерна мечтает стать штурмовиком. Когда командировка закончится, он подаст заявление о зачислении в отряд особого назначения.

А пока что ему приходится заниматься совсем другим: капитан Мазьеро раздал солдатам конфеты, и к ним, как пчелы на мед, слетаются дети. Рене пытается растолкать их, размахивая руками.

— Спокойно, сержант! Они ничего вам не сделают, — издевается Мазьеро.

— Нельзя, чтобы они подходили одновременно, — отвечает Рене. — Так написано в уставе.

— Вы думаете, в такой чудесный день кто-нибудь бросит бомбу? Будете так себя вести, придется запретить вам покидать базу. — Капитан склоняется к одному из мальчишек и взъерошивает ему волосы. — Боюсь, сержант, вы еще не поняли, зачем нас сюда послали.

Чедерна видит, что командиру приходится все молча глотать. Он тоже терпеть не может Мазьеро и охотно дал бы ему коленом под дых. Чтобы утешить Рене, он похлопывает его по плечу и начинает раздавать конфеты.

Самый маленький мальчуган, в рваном халатике, чуть не попадает им под ноги. Чедерна поднимает его в воздух, малыш не сопротивляется, глядит на него выпученными водянистыми глазками, под носом засохли сопли.

— Малыш, тебя мама вообще не купает?

В ответ — беззубая улыбка.

— Ты не понимаешь, что я говорю, да? Ничего ты не понимаешь. Тогда я могу тебе сказать все, что хочется. Например, что ты блохастый. Грязный. Вонючий. Смешно? Правда? Вонючий, вонючий. Гадкий. Ну что ты смеешься? Тебе хочется конфетку, как у других? Правда? Вот, держи! Эй, эй, спокойно! Обещай только, что, когда вырастешь, не станешь талибом, договорились? А то придется мне взять вот это и всадить тебе пулю в лоб. — Он размахивает перед малышом винтовкой, тот следит за ней. — Торсу, эй, Торсу, поди сюда!

Торсу быстро подбегает к Чедерне, за ним следует рой мальчишек.

— Ну-ка сними меня!

Одной рукой Чедерна держит ребенка (тот попытался развернуть конфету, а потом засунул ее в рот прямо в обертке), а другой поднимает вверх винтовку, держась за магазин. Выглядит он круто — выложит фотографию в Сети.

— Хорошо получилось? Давай сними еще раз!

Он опускает мальчишку на землю, достает из кармана последние конфеты и бросает их в пыль.

— Вон там. Идите собирайте!

Запасы продовольствия

Продовольствие падает с неба — не очень регулярно и часто без предупреждения. Хотя на базе всегда подробно расписывают, что им нужно, сидящие в Герате чиновники обычно решают сами и шлют то, чего у них на складе навалом: туалетную бумагу вместо боеприпасов или сок, в то время как солдатам не хватает воды. Из-за плохой видимости уже шесть дней вертолеты в их район не летают. Еще немного и придется перейти на сухой паек. К счастью, за последние часы метеоусловия улучшились, небо вновь голубое, и ребята из «Чарли» высыпали на площадку перед базой в ожидании самолета.

Самолет появляется между холмом и горой — маленький, бесшумный, как насекомое. Глаза всех ребят, защищенные зеркальными линзами, обращены к черной точке, но никто не делает шаг вперед и не опускает скрещенные на груди руки. Самолет снижается, теперь можно различить круги, которые выписывают крутящиеся пропеллеры. Ничего не поделать: сколь бы часто ты ни видел, как С-130 подлетает с открытой задней дверью, сколько бы часов ты ни просидел неподвижно в его брюхе, все равно всякий раз замечаешь, что он похож на птицу с дыркой вместо задницы.

Паллеты быстро вылетают одна за другой, стропы парашютов, а их около десятка, натягиваются, белые полотнища раскрываются на фоне кобальтового неба. Самолет выполняет вираж и через несколько секунд исчезает из виду. Сброшенные на парашютах грузы покачиваются в воздухе, словно гигантские медузы. Но что-то идет не так. Резким порывом ветра один парашют почти складывает, он наклоняется и касается строп соседнего парашюта, словно пытаясь прижаться к нему. Затем и вовсе оборачивается вокруг соседа, стропы пойманного парашюта тоже закручиваются. Получившаяся спираль набирает скорость, стропы спутываются снизу и до самого верха, стискивая куполы. Превратившиеся в сиамских близнецов парашюты ударяются в два парашюта, летящие ниже, и все вместе образуют огромный клубок.

Солдаты стоят, не дыша, некоторые инстинктивно закрывают лицо руками, в то время как грузы, спутавшиеся друг с другом и ничем не поддерживаемые в воздухе, стремительно падают вниз, приобретая неслыханное ускорение, с которым летят к земле тяжелые предметы.

На месте падения поднимается облако пыли, висящее в воздухе несколько секунд. Ребята не знают, как быть. Понемногу, прижимая к носу кефии, они продвигаются вперед.

— Ну и дела! — говорит Торсу.

— Все из-за этих уродов из ВВС, — заключает Симончелли.

Они окружают вырытый паллетами кратер. Продукты питания — вот что там было. Сотня банок с очищенными помидорами взорвалась, забрызгав все вокруг красным, развалились упаковки с замороженной индейкой — разбросанные на песке красные ошметки блестят на солнце, а еще там были банки с пюре и молоко, которое теперь хлещет из продырявленных пластмассовых канистр.

Ди Сальво набирает горсть поломанного печенья.

— Позавтракать не желаете? Можно в молоке размочить.

— Ну и дела! — повторяет Торсу.

— Да уж, дела, — соглашается с ним Митрано.

Молочная лужа расплывается вокруг кучи еды, лижет ботинки солдат, смешивается с мякотью помидоров. Хищные птицы, выписывающие над ними все более сужающиеся круги, принимают помидоры за манящую лужу крови. Сухая почва впитывает алую жидкость, на несколько секунд темнеет, а потом становится как прежде, словно ничего не случилось.

Почти все мясо пропало. Индейки, которую удалось спасти, едва хватит на четвертую часть людей, а резать куски повара отказываются, потому что тогда получатся детские порции. Из-за опоздания и нестыковок солдаты уже больше недели не едят мясо, и когда они приходят в столовую и снова видят поддоны с макаронами, приготовленными с подсолнечным маслом, в воздухе пахнет бунтом. Чтобы успокоить людей (а еще потому, что и сам он соскучился по бифштексу), полковник Баллезио впервые соглашается нарушить устав и разрешает отправить две бронемашины на деревенский рынок — купить мяса у афганцев. Через три часа участники экспедиции возвращаются на базу с победным видом, под свист и аплодисменты — к крыше машины привязана лежащая на боку корова.

Корову разделывают на пленке, расстеленной позади казарм сто тридцать первого взвода, дают мясу ночь отлежаться, не убирая в холодильник, а на обед жарят. Из-за встречного ветра в столовой висит дым, однако запах горелого не раздражает солдат, а, наоборот, возбуждает и подстегивает аппетит. Они кричат, что хотят мяса с кровью, и повара рады им услужить. На столы подают толстые, красные внутри бифштексы: воткнешь в такой вилку — и на дно пластмассовой тарелки струйками льет прозрачная кровь. Мясо жесткое и не очень вкусное, но все равно оно лучше, чем замороженная индейка, гниющая в мусорных баках. Ребята наедаются до отвала. Все аплодируют полковнику Баллезио, который взбирается на лавку, поднимает стакан и произносит слова, которые все надолго запомнят:

— Говорю вам как полковник: ничего вкуснее в этом чертовом Афганистане вам не съесть!

После обеда ребята из третьего взвода идут в палатки поспать. Торсу и кое-кто еще направляются к Развалине. Они постарались навести уют: теперь здесь стоят столы, которые они смастерили из того, что было, над ними висят кабели Этернета и омерзительные рулоны липкой ленты, покрытые дохлыми мухами. Микелоцци, которого отец научил работать по дереву, соорудил барную стойку, сколотив вместе доски нескольких лавочек. Этого вполне достаточно, чтобы в Развалину стягивался народ, особенно к вечеру, хотя обычно выпивки на всех не хватает.

Как и почти у всех, у первого старшего капрала Анджело Торсу в двойном дне рюкзака спрятаны порножурналы, но пока что они не потребовались: с тех пор как у Торсу завелась виртуальная подружка, у него есть кое-то получше. Ради нее он подписался на спутниковую связь, которая стоит кучу денег и вызывает зависть товарищей по оружию, но дело того стоит: можно болтать с ней, когда захочется.

Он усаживается в уголке и подсоединяет к компьютеру модем. Ждет, пока огонек рядом с ником Tersicore89 в списке контактов переключится с красного на зеленый.

THOR_SARDEGNA: ты здесь?

TERSICORE89: привет, любимый

Одна из вещей, которые ему безумно нравятся в новой девушке: она здоровается с ним так, что по спине мурашки бегут.

THOR_SARDEGNA: чем занимаешься?

TERSICORE89: я в постели…

THOR_SARDEGNA: да ведь у вас уже пол-одиннадцатого!!!

TERSICORE89: сегодня суббота! а я вчера поздно вернулась

У Торсу от ревности начинает ныть в животе. Внутри что-то медленно шевелится.

THOR_SARDEGNA: с кем ты была?

TERSICORE89: не твое дело

Ему хочется закрыть, захлопнуть экран ноутбука. Не нравятся ему эти игры. «Дура», — пишет он.

TERSICORE89: кино с подругой + бокал вина, доволен?

THOR_SARDEGNA: мне плевать

TERSICORE89: ладно, брось, как служба, солдат? я ужасно скучаю, нашла на Google Earth место, где вы находитесь, и распечатала карту, повесила над кроватью

Благодаря Tersicore89 Торсу обнаружил, что чистая фантазия обладает неоспоримыми преимуществами. Во-первых, секс через Интернет длится столько, сколько хочется, главное — сдерживать собственные руки. Сдерживаясь и не кончая, он испытывает ранее незнакомое, почти болезненное возбуждение, порой ему кажется, что он вот-вот взорвется. Во-вторых, так он может вообразить себе невероятно красивую, сексуальную, рослую девушку, намного более красивую-сексуальную-и-рослую, чем он заслуживает (пока что он не пытался представить себе Tersicore89 целиком, проще воображать отдельные части тела, детали). В-третьих, в Сети ему легче признаться в том, о чем сказать вслух он не осмелится. Когда рядом живое, манящее тело женщины, он тушуется.

Тем не менее с некоторых пор ему не терпится увидеть Tersicore89. Не во плоти и крови, это еще рано, а хотя бы по пояс через веб-камеру. Это желание возникло у него перед командировкой. Она не согласна, но он настаивает, даже сейчас.

THOR_SARDEGNA: покажись

TERSICORE89: прекрати

THOR_SARDEGNA: на минутку

TERSICORE89: еще рано, ты же знаешь

THOR_SARDEGNA: уже четыре месяца

TERSICORE89: мы еще так мало знаем друг друга

THOR_SARDEGNA: я о тебе знаю больше, чем об этом мерзавце Чедерне, который спит на соседней раскладушке…

TERSICORE89: если я покажусь, ты больше не станешь меня слушать и будешь думать только о том, красивая я или нет, о моем теле, о моей груди… может, тебе нравится грудь побольше…

а что я за человек, тебе будет неинтересно.

так уж вы, мужчины, устроены, я уже обожглась, спасибо

THOR_SARDEGNA: я не такой

Он лжет и знает, что лжет, и она это чувствует. Его последняя история — с Сабриной Кантон — закончилась из-за бородавки у нее на подбородке. Торсу не мог глаз оторвать от темного пятнышка. За последние недели бородавка выросла до огромных размеров и поглотила Сабрину.

TERSICORE89: вас, мужчин, только внешность интересует

THOR_SARDEGNA: хочешь, я покажусь?

TERSICORE89: не смей!

THOR_SARDEGNA: значит, это тебя только внешность интересует.

боишься, что я не очень красивый?

TERSICORE89: нет, дело не в этом, ты загоняешь меня в ловушку. показаться — значит, заявить: мне нечего скрывать, а из этого вытекает, что раз я не показываюсь, то мне как раз есть что скрывать, ловушка.

THOR_SARDEGNA: вытекает??? что ты как учено выражаешься!

Если честно, то, как она говорит, вернее пишет, и подкупило его. Он и представить себе не мог, что в женщине его могут интересовать подобные вещи. Да, Торсу нравится болтать с Tersicore89. За несколько месяцев они друг другу поведали столько тайн, сколько никогда никому не раскрывали. Например, только она знает, что у его матери недавно было плохо с сердцем и теперь, когда мама жует, у нее изо рта подтекает слюна. А Торсу, по крайней мере Tersicore89 его в этом заверила, — единственный, кто читал стихи, которые она записывает по ночам в тетрадку в кожаном переплете. В стихах он мало что понял, хотя местами они его тронули.

TERSICORE89: вот вернешься из командировки… тогда может быть

THOR_SARDEGNA: меня могут сегодня убить

TERSICORE89: такими вещами не шутят

THOR_SARDEGNA: запустят ракету по палатке, из которой я с тобой разговариваю, и руки и ноги у меня разлетятся в клочья, из глаз и ушей брызнут мозги, запачкают экран, и тогда я не смогу тебе больше писать

TERSICORE89: прекрати

THOR_SARDEGNA: не смогу

TERSICORE89: я сейчас отключусь!

THOR_SARDEGNA: ладно, ладно, но грудь-то у тебя на самом деле не маленькая?

TERSICORE89: нет. большая и крепкая.

THOR_SARDEGNA: а поподробнее?

TERSICORE89: что тебя интересует?

THOR_SARDEGNA: все. какая она, как ты…

— По-моему, это мужик.

Голос раздается у самого уха Торсу, который от испуга вскрикивает и резко захлопывает монитор. За спиной у него стоит Дзампьери.

— Какого хрена? Ты давно здесь стоишь?

— Ты уверен, что это не мужик?

— Да пошла ты!

— Имя Tersicore больше подходит мужчине.

— Это не мужчина!

— А ты откуда знаешь?

Дзампьери присаживается на краешек стола и скрещивает руки на груди с таким видом, будто собирается вступить в долгую дискуссию. У Торсу уже начал вставать, а перед экраном его ждет Tersicore89.

— Уйди, а? — говорит он, пытаясь сдержаться.

Дзампьери не обращает на него внимания.

— В Сети полно людей, которые из самых низменных побуждений выдают себя за других. К примеру, мужчин, притворяющихся женщинами.

— Чего тебе от меня надо?

— Я пытаюсь тебя защитить. Мы же друзья.

— Не нужно меня защищать!

Дзампьери склоняет голову. Разглядывает свои ногти, выбирает один палец и начинает грызть.

Торсу говорит:

— Мужчина бы такое писать не стал. — Он и сам не знает, зачем он пытается ее переубедить.

— Я при желании могу писать, как мужчина, — ехидно возражает Дзампьери.

— В этом никто не сомневается.

— И вообще, раз она не хочет показываться, значит, что-то не так.

— Блин, так ты все прочитала?

— Кое-что. Большая и крепкая грудь… Ммм…

— Заткнись! Вообще-то я и сам не хочу ее видеть.

— Почему?

— Потому.

Дзампьери гладит ему волосы и шею так, что его пробирает дрожь.

— Торсу, Торсу… что с тобой? Боишься настоящих женщин?

Он с силой отталкивает ее руку, Дзампьери хохочет.

— Передай женишку от меня привет! — говорит она и уходит. Сейчас наверняка пойдет и растреплет остальным. Ну и ладно. Торсу снова открывает экран.

TERSICORE89: ты еще здесь?

THOR_SARDEGNA: здесь, извини, оборвалась связь.

Они с трудом возвращаются к тому месту, на котором остановились. Беседа быстро сводится к обмену короткими репликами из серии ты-мне-делаешь-так-а-я-тебе-так, но настроение у первого старшего капрала безнадежно испорчено. Он все время оборачивается — проверить, не подглядывает ли кто. Периодически в его голове возникает образ юноши, сидящего на месте Tersicore89, и Торсу становится дурно. Он пишет и читает, а самого тошнит, прихватывает живот. Больше нет сил терпеть. Приходится спешно прощаться. Он обещает Tersicore89, что вскоре выйдет на связь.

Быстро шагая по базе, он старается не встречаться взглядом с другими солдатами и не отвлекаться на мелких хищных птиц, кружащих над сторожевой башней. Он хочет, чтобы возбуждение не прошло окончательно, пока он не дойдет до туалета.

На полпути у него начинает плыть перед глазами. Головокружение быстро перетекает из головы в тело и превращается в дрожь, сосредоточенную внизу живота. Через несколько секунд ему настолько приспичивает, что приходится пуститься бегом.

Он добегает до биотуалета, дергает первую ручку, но дверь заперта изнутри, влетает во вторую кабинку, но от того, что он там видит, ему становится плохо, влетает в третью, едва успевает закрыть задвижку и спустить штаны, садится на корточки над алюминиевым сортиром в полу и за один раз опустошает кишечник.

— Уфффф!

Он еле слышно выдыхает, в ушах громко стучит. Внезапно кишечник повторно опустошается — неожиданно и сильнее, чем в первый раз, при этом в животе жутко режет. В пищеварительном тракте началась революция. Торсу прищуривается и крепко хватается за ручку двери, ему чудится, что его вот-вот засосет в слив. Он старается не обращать внимания на капли жидкого кала на голых ляжках и внизу на штанинах.

Когда резь проходит, он опускает голову на вытянутую руку и сидит неподвижно целую минуту — обессиленный и расстроенный всем, что с ним произошло. По телу разливается покой, страшно тянет спать. На несколько секунд он засыпает в этом неестественном положении.

Симптомы отравления могли проявиться у Анджело Торсу раньше, чем у других, из-за того, что он дважды брал добавку мяса, или из-за того, что никогда не отличался крепким здоровьем. Впрочем, пока он сидит, скрючившись, в грязном сортире, еще двое солдат вбегают в соседние кабинки, и Торсу узнает звуки, очень похожие на те, что только что издавал сам. За несколько часов базу завоевывает золотистый стафилококк, начинается хаос. Кабинок туалетов — восемнадцать, зараженных солдат не меньше сотни, раз в двадцать минут приступы повторяются.

К четырем часам вечера около туалетов собирается толпа дрожащих ребят с зелеными лицами. В руках они сжимают рулоны туалетной бумаги и орут тем, кто занимает кабинки, чтобы те ради всего святого поторапливались.

Перед старшим капралом Энрико Ди Сальво стоят четыре человека, включая Чедерну. Ди Сальво размышляет, стоит ли просить приятеля уступить ему очередь, потому что боится не дотерпеть, но Чедерна точно откажет. Он отличный солдат, хохмач, но все-таки редкостный козел.

Ди Сальво пытается вспомнить, было ли ему когда-нибудь настолько худо. В тринадцать лет ему вырезали аппендицит, перед этим он несколько месяцев просыпался по ночам — живот болел так, что до спальни родителей он доходил, согнувшись в три погибели. Мама с подозрением относилась к лекарствам, отец — к гонорарам врачей, поэтому лечили его лимонадом. Боль не утихала, мама ложилась обратно в постель с обиженным видом: «Я тебе велела пить горячий, а ты тянешь кота за хвост. Так от лимонада никакого толку». Когда за ним приехала «скорая помощь», воспаление перешло в перитонит. Но, наверное, даже тогда живот не болел, как сейчас.

— Чедерна, пропусти меня! — просит он.

— Еще чего.

— Ну пожалуйста, я больше не могу!

— Тогда возьми мешок и сходи в него!

— Не хочу я срать в мешок. Да и до палатки мне не дойти.

— Твое дело. Здесь всем хреново.

Ди Сальво ему не верит. Чедерна совсем не бледный, он ни разу не застонал и не поморщился. Остальные ребята еле дышат от боли. Тот, что стоит в очереди первым, дергает ручку кабинки, из которой долго никто не выходит. Слышно ругательство, в ответ парень пинает железную дверь.

Нет, так плохо ему никогда не было. Селезенку и печень словно режут ножом, знобит, кружится голова. Если через несколько минут он не усядется над очком, его вырвет или еще что похуже. Может, грохнется в обморок. Они нажрались чистого яда.

В довершение ко всему после обеда он заглянул к Абибу, вместе они курили гашиш — всего один грамм, подмешанный в табак одной «Дианы». У Абиба необычная манера готовить курево: он не греет его зажигалкой, а долго растирает пальцами, потом мочит слюной. Гадость какая, сказал ему Ди Сальво, увидев это в первый раз. What? Гадость! Абиб посмотрел на него с хитрой усмешкой. Уже несколько месяцев живет на базе с итальянцами, мог бы выучить несколько слов, а он продолжает говорить по-английски. Italians don’t know smoke, ответил он.

Наверное, из-за Абибовой слюны ему теперь хуже остальных. Кто знает, какой дрянью тот его заразил. Абиб живет в палатке с двумя другими переводчиками, они спят на коврах, от которых воняет грязными ногами. Невыносимая вонь — словно засовываешь нос в пропитанный потом носок. Поначалу Ди Сальво не хотел сидеть на полу, а теперь почти привык. Он только старается не класть на пол голову, даже когда все начинает плыть.

Ди Сальво чувствует себя потерянным и несчастным. Он обливается холодным потом. Дыхание перехватывает. К Абибу он больше ни ногой. До конца командировки траву в руки не возьмет. Он мысленно дает Богу обет: если ты поможешь мне дойти до туалета, если спасешь от этой дряни, клянусь, что к Абибу я больше никогда не пойду. Он готов на большее — пообещать, что и дома курить не будет, но потом вспоминает, как приятно сидеть на террасе в Рикади, задрав ноги на перила, любоваться маслянистым морем, медленно вдыхая дым, и останавливается. Полгода без наркотиков — вполне достаточно для обета.

Новый сильный спазм вызывает приступ кашля и заставляется его склонить голову На секунду он теряет контроль над сфинктером и чувствует, как тот расслабляется. Запачкал трусы — он почти уверен. Дотрагивается до плеча Чедерны.

— Пропустишь — дам десять евро.

Гвардии старший капрал едва поворачивает голову:

— Полтинник.

— Ты козел, Чедерна! Значит, тебе и правда не так плохо, как остальным.

— Пятьдесят евро.

— Да пошел ты! Двадцать.

— Сорок и не меньше.

— Тридцать. Ну ты и мерзавец!

— Я сказал, не меньше сорока.

Ди Сальво чувствует, что зверь, сидящий у него в кишках, зашевелился. Анус ритмично сжимается сам по себе. Внутри кто-то сидит, и у него бьется сердце — собственное сердце.

— О’кей, идет, идет, — говорит он, — а теперь исчезни.

Чедерна взмахивает рукой, словно говоря «проходите, пожалуйста». Ухмыляется. Наверное, с ним все в порядке, а в очередь он встал, чтобы портить жизнь другим. Первый в очереди уже вошел, теперь перед Ди Сальво остались двое. Еще недолго. Он глядит на наручные часы, три минуты проходят медленно, секунда за секундой, потом перед ним распахивается дверь туалета, словно приглашение в рай.

Чтобы попасть в коридор, вдоль которого расположены кабинки, надо подняться по одной из лесенок слева или справа от туалетов. Ди Сальво бросается вперед, но прежде чем он успевает войти, артиллерийский офицер, поднявшийся по другой лестнице, уводит кабинку у него из-под носа.

— Выметайся! — орет Ди Сальво.

Младший лейтенант указывает на знаки различия у себя на куртке, но Ди Сальво забыл про иерархию. Он выстоял очередь, подарил сорок евро мерзавцу Чедерне, и теперь никто не займет его место, даже сам генерал Петреус.

— Выходи оттуда! — кричит он. — Нам всем хреново!

Вид у младшего лейтенанта не злой, а скорее жалобный, словно и он только что напустил немного в штаны. Паренек с квадратной головой не намного выше Ди Сальво, но покрепче. На груди имя: Пульизи. Ди Сальво инстинктивно отмечает все детали. Оценивает параметры, которые борцу нужно знать, прежде чем схватиться с соперником: рост, окружность бицепсов, вес. Мозг подтверждает мускулам, что есть смысл начать драку.

— Пожалуйста! — умоляет артиллерист и тянет на себя дверцу, чтобы закрыться в кабинке. Ди Сальво просовывает ногу между косяком и дверцей и с силой распахивает ее.

— И не подумаю! Сейчас моя очередь. — Он вытаскивает младшего лейтенанта за воротник куртки.

— Убери руки, солдат!

— А не то что?

— Не зли меня! Знаешь, я из Катании, — говорит офицер, словно это имеет значение.

— Неужели? А я из Ламеции, и сейчас я нассу тебе на башку!

Раньше, чем можно было ожидать, Пульизи бьет его кулаком — не очень сильно, зато прямо в челюсть, слышен треск. Ди Сальво замирает в растерянности.

Несколько секунд, и под крики стоящих в очереди ребят (очереди как таковой больше нет) они уже сцепились в коридорчике шириной не более сорока сантиметров, закрыв выход и вход в две кабинки. Ди Сальво оказывается на полу, лицо прижато к решетке, под которой что-то течет, что именно — лучше не думать. Силы кончились. Он продолжает бессмысленно бить коленом по икре младшего лейтенанта, ничего больше он сделать не может, потому что лейтенант сидит на нем сверху, крепко ухватив за свободную руку. Вторая рука прижата к полу его собственным телом. Пульизи отвечает на удары, ударяя его кулаком по ребрам, — несильно, но беспрерывно, в одно и то же место, как опытный участник драк.

Пока Ди Сальво бьют, до него медленно доходит, что он только что совершил нападение на офицера. Или офицер напал на него? Неважно. Главное — он сцепился со старшим по званию. За подобное поведение ему грозят суровые последствия. Изолятор. Увольнение. Трибунал. Тюрьма.

Внезапный удар по голове, и Ди Сальво что-то выплевывает. А вдруг это зуб? Он еле дышит. В кабинку должен был войти он. Он отстегнул сорок евро Чедерне, жадному мерзавцу Чедерне, который сейчас что-то ему орет, а он не слышит, потому что одно его ухо прижато к решетке, на другом — рука Пульизи. Резь в животе то ли затихла, то ли смешалась с болью от ударов. Надо выбираться отсюда, он уже хрипит. Рывком он выгибает спину и высвобождает зажатую руку. Зажимает ладонью лицо артиллериста.

— Сейчас ты у меня попляшешь, скотина!

Он заведен и готов отвесить артиллеристу столько же ударов, сколько получил, да еще и с процентами, но младший лейтенант встает и убирает руки у него со спины. Отступает назад. Ди Сальво, оглушенный, глядит на него снизу вверх.

— Трус! — яростно кричит он. С радостью отмечает, что расквасил лейтенанту нос и поцарапал бровь. — Иди сюда!

Но соперник глядит в другую сторону. Все солдаты повернулись туда. Ди Сальво делает то же самое и видит полковника Баллезио, который, держась за живот, расталкивает толпу.

— Разойдитесь, разойдитесь, пропустите!

За мгновение до того, как потерять сознание, Ди Сальво видит над собой короткие ляжки полковника, запирающегося в кабинке, из-за которой они только что подрались. Он успевает услышать доносящийся из кабинки звериный рев, а потом наступает тишина.

Вот так, в атмосфере всеобщего смятения, Эджитто впервые познакомился с ребятами из третьего взвода роты «Чарли». Из-за отравления он проработал весь день до самого вечера, назначал всем по две таблетки имодиума и лошадиные дозы антибиотиков, теперь антибиотики кончаются, приходится делить дозу пополам. Он неоднократно проверял состояние туалетов, из чего было ясно, что с каждой минутой положение ухудшается: три кабинки вышли из строя по гигиеническим причинам, один туалет засорился, потому что в него спустили кучу влажных салфеток, в другом в сливе застрял фонарик (при этом фонарик чудом продолжал гореть, подсвечивая мигающим светом металлические стены кабинки и рукомойник).

Воздух в палатке третьего взвода горячий, стоит вонь, но лейтенант не обращает на это внимания, как не обращает внимания на неестественную тишину. Войдя сюда, он не увидел ничего нового по сравнению с палатками, в которых уже побывал: все военные лагеря похожи друг на друга, и солдаты похожи друг на друга, их этому специально учат, а теперь у всех одинаковая резь в животе и обезвоживание. Ничто не подсказывает лейтенанту Эджитто, что скоро его судьба окажется связана с этим взводом. Когда, много времени спустя, он об этом задумается, отсутствие предзнаменований покажется ему пугающим.

— Кто здесь главный? — спрашивает он.

Голый по пояс и мокрый от пота солдат садится на раскладушке.

— Сержант Рене. В вашем распоряжении.

— Лежите! — приказывает лейтенант. Он просит поднять руки тех, у кого есть симптомы заражения стафиллококом, пересчитывает. Потом обращается к единственному здоровому солдату: — Ваше имя?

— Сальваторе Кампорези.

— Вы не ели мясо?

Кампорези пожимает плечами:

— Ел, а как же. Две огромные порции.

Лейтенант приказывает ему явиться к командованию, нужно понять, кто ночью пойдет в караул.

— Так ведь я же вчера дежурил! — возмущается Кампорези.

Лейтенант в ответ пожимает плечами:

— Не знаю, что вам сказать. Чрезвычайные обстоятельства.

— Спокойной ночи, Кампо! — издевается один из солдат. — Увидишь падающую звезду — загадай за меня желание, лапушка!

Кампорези громко выражает желание, чтобы товарищ утонул в собственных испражнениях, потом надевает ботинки и бредет к выходу. В него летят скомканные футболки, грязные платки и пластмассовые чайные ложки.

Эджитто готовит шприцы, ребята раздеваются, ложатся на бок, спустив трусы до середины ягодиц. Кто-то пускает газы — нечаянно или нарочно, ему аплодируют. Между ребятами царит полная, почти непристойная свобода, каждый знает чужое тело почти так же хорошо, как свое, включая единственную женщину, которая без стеснения подставляет голый бок.

Одному из солдат особенно плохо. Эджитто записывает его имя в блокноте, чтобы доложить потом командиру: Анджело Торсу, первый старший капрал. Он лежит в спальном мешке, под четырьмя одеялами и стучит зубами. Эджитто измеряет ему температуру. Тридцать восемь и девять.

— До этого было сорок, — сообщает Рене.

Эджитто чувствует на себе взгляд сержанта. У взвода заботливый и бдительный командир — у сержанта это написано на лице. Он поставил раскладушку на середине палатки, чтобы видеть, что происходит с каждым.

— Он больше не может ходить. В последний раз ему пришлось оправляться прямо здесь.

Сержант рассказывает об этом, не осуждая, остальные ничего не говорят. Заболевшее тело принадлежит им всем, и они относятся к нему с уважением. Эджитто думает, что, наверное, кто-то без лишних разговоров встал и помог солдату сходить в пакет, потом завязал его и выбросил на помойку. Когда Эджитто оказался в такой же ситуации с собственным отцом, он позвал медсестру. Что же он за врач, если страдающий человек вызывает у него брезгливость? И что за сын, если отказывается обслуживать тело собственного отца?

— Сколько раз? — спрашивает он у солдата. Обессиленный и смущенный, Торсу глядит на лейтенанта.

— Чего? — бормочет он.

— Сколько раз у тебя был стул?

— Не знаю… раз десять. Или больше. — Дыхание зловонное, сухие губы склеились. — Доктор, что со мной?

Эджитто меряет ему пульс на шее — пульс слабый, но оснований для беспокойства нет.

— Ничего страшного, — успокаивает он.

— Док, они все смотрят на меня с небес, — говорит Торсу, и глаза у него закатываются.

— Что?

— Он бредит, — вмешивается Рене.

Эджитто вручает сержанту лекарства для Торсу и флаконы с молочными ферментами — раздать остальным. Он велит постоянно промокать губы Торсу влажной губкой, каждый час измерять ему температуру и, если больному станет хуже, немедленно вызвать его. Обещает вернуться утром — то же самое он обещал всем подразделениями, но обойти всех он, конечно, не сможет.

— Док, можно вас на минуточку? — спрашивает Рене.

— Конечно.

— Давайте выйдем!

Эджитто застегивает рюкзак с лекарствами и вслед за сержантом выходит наружу. Рене закуривает, на полсекунды его лицо освещается огоньком зажигалки.

— Хочу поговорить об одном из моих парней, — говорит он, — он тут вляпался в одну историю. — Голос у него немного дрожит — от холода, боли или чего-то еще. — С женщиной, понимаете?

— Подхватил чего-нибудь? — пытается угадать лейтенант.

— Да нет, дело в другом.

— Инфекция?

— Она залетела. Хотя она даже не виновата.

— Простите, в каком смысле?

— Она уже не молода. Этого уже не могло произойти… теоретически.

Кончик сигареты Рене светится в темноте. Эджитто следит за этой единственной яркой точкой, потому что больше смотреть не на что. Думает, что в темноте голос звучит выразительнее, что он не скоро забудет голос сержанта. Так и случится, он его никогда не забудет.

— Понимаю, — говорит он. — Как вам известно, проблему можно решить.

— Я так ему и сказал. Что проблему можно решить. Но он хочет точно знать, что с ним сделают. С ребенком.

— Вы имеете в виду прерывание беременности?

— Аборт.

— Обычно плод высасывают через тоненькую трубочку.

— А потом?

— Потом все.

Рене глубоко затягивается.

— И куда его девают?

— Перерабатывают… полагаю. Плод настолько мал, что практически не существует.

— Не существует?

— Он очень маленький. Как комар. — Лейтенант рассказывает только часть правды.

— По-вашему, это больно?

— Для матери или для плода?

— Для ребенка.

— Думаю, нет.

— Вы так думаете, или вы в этом уверены?

Эджитто начинает терять терпение.

— Уверен, — говорит он, чтобы побыстрее закончить разговор.

— Знаете, док, я — католик, — признается Рене. Он даже не заметил, как выдал себя.

— Это может все усложнить. Или, наоборот, значительно облегчить.

— Католик не в смысле, что хожу в церковь. Конечно, я верю в Бога, но верю по-своему. У меня собственная вера. Ведь священники — такие же люди, как мы с вами, верно? Они не могут все знать.

— Наверное.

— По-моему, каждый верит в то, что он чувствует.

— Сержант, об этом лучше говорить не со мной. Может, вам побеседовать с капелланом?

Сигарета выкурена наполовину, но сержант гасит ее, сминая пальцами. Пепел падает на землю, продолжая светиться. Огонек слабеет, потом сливается с темнотой. Рене выбрасывает окурок в мусорный бак. Этот человек любит во всем порядок, как и полагается солдату, думает Эджитто.

— Сколько нужно на это времени?

— На что, сержант?

— На то, чтобы высосать ребенка через трубочку.

— Это еще не ребенок.

— Так сколько нужно времени?

— Мало. Минут пять. И того меньше.

— В общем, ему не больно.

— Думаю, нет.

Даже в темноте Эджитто понимает, что сержанту хочется снова спросить его, точно ли он это знает. Как можно принимать решения, если не знаешь условия проведения операции, логистику, координаты? Для солдата важно, чтобы все было ясно, солдат должен все спланировать.

— Доктор, а как бы вы поступили на месте этого парня?

— Не знаю, сержант. Извините!

После, в одиночестве шагая через плац и освещая себе путь голубоватым светом фонарика, Эджитто спрашивает себя, не нужно ли было попытаться повлиять на сержанта, подсказать ему правильное решение. Но откуда ему самому знать, какое решение правильное? Он привык не вмешиваться в чужую жизнь. Лучше всего Алессандро Эджитто умеет держаться в стороне.

Некоторые люди рождены для того, чтобы действовать, быть главными героями, а он всего лишь зритель, осторожный и ненавязчивый: всю жизнь он будет помнить, что в их семье не он первым появился на свет.

Вздох

В любимчиках всю жизнь ходила она. Я это понял рано — когда был еще совсем маленьким и родители даже не сомневались, что ловко разыграют комедию и никто не догадается, что их любовь распределена вовсе не поровну. Они инстинктивно направляли взгляд на Марианну и только потом, как бывает, когда замечаешь, что что-то не так, переводили глаза на нижеподписавшегося, награждая меня неестественно широкой улыбкой. Дело не в том, что они слепо повиновались приказу, который отдала им судьба, определив порядок нашего появления на свет, и уж тем паче не в лени и не в рассеянности. И неправда, что они замечали Марианну первой, потому что она была выше ростом, как говорили мне одно время. Само присутствие за обеденным столом девочки с прижатой ободком челкой, девочки, окутанной пеной в ванне или склонившейся над тетрадками, зачаровывало их, будто они видели ее в первый раз. Родители одновременно широко раскрывали глаза, зрачки вспыхивали от радости и смятения — наверное, тот же свет загорелся в их глазах, когда они с трепетом наблюдали чудо ее рождения.

— Вот она! — восклицали они хором, когда Марианна к ним подбегала, и опускались на колени, чтобы оказаться одного роста с ней. Потом, заметив меня, договаривали фразу: — И Алессандро, — на последнем слоге их голоса совсем затихали.

Все, что было предначертано мне, родившемуся через три года после сестры и появившемуся на свет в результате срочного кесарева сечения (Нини спала, Эрнесто находился в операционной и следил за действиями коллеги), оказалось не более чем неполным и небрежным повтором проявлений заботы, которую моя сестра получила сполна.

Например, я знал, что для Марианны у отцовской машины было имя — Ворчунья — и что каждое утро, отвозя сестру в школу, Ворчунья с ней разговаривала. В потоке машин, пока пятнистые стволы платанов то и дело закрывали яркий утренний свет, Ворчунья оживала и приобретала звериный облик: боковые стекла превращались в уши, руль — в пупок, колеса — в мощные лапы. Эрнесто изображал ее голос — пищал фальцетом, стараясь говорить в нос. Закрыв лицо воротником плаща, он выдавал торжественные фразы:

— Куда вас сегодня сопроводить, синьорина?

— В школу, пожалуйста! — отвечала Марианна с видом королевы.

— А не направиться ли нам в луна-парк?

— Да что ты, Ворчунья! Мне надо в школу!

— О, но ведь в школе так скучно!

Годы спустя я по крохам собирал свидетельства славного прошлого — того, что было до моего рождения, поскольку Эрнесто, надеясь хоть ненадолго вернуть любовь дочери, в которой он прежде не сомневался и которая затем куда-то исчезла, охотно вспоминал истории из ее детства. Слова Эрнесто были проникнуты такой горечью, что я мог легко вообразить, насколько полное, неповторимое счастье он испытал, но это счастье таинственно испарилось после моего появления на свет. А иногда мне казалось, что это всего лишь одна из бесчисленного множества уловок, к которым отец прибегает, чтобы похвастаться неуемной фантазией: создавалось впечатление, что он не столько пытается пробудить в сестре угасшую радость, сколько хочет, чтобы его родительские подвиги не были забыты.

— Ну-ка посмотрим, помнит ли Марианна, как звали нашу машину? — говорил он.

— Ворчунья… — Марианна тянула гласные и медленно опускала веки, эта игра давно ей наскучила.

— Ворчунья! — восклицал довольный Эрнесто.

— Точно, Ворчунья, — тихо вторила ему Нини с теплой улыбкой.

Чтобы окончательно убедиться в том, что Марианна занимала в сердце родителей главное место, достаточно было заглянуть в чулан нашей старой квартиры, зажечь слабенькую лампочку, которую Эрнесто все никак не мог починить (хилая лампешка до сих пор болтается на проводе), и пересчитать коробки, на которых написано «Марианна», а потом те, на которых написано «Алессандро», то есть мои. Семь к трем. Семь битком набитых ларцов с сокровищами, напоминающими о счастливом детстве моей старшей сестры, — тетрадки, рисунки гуашью и акварелью, школьные дневники с блестящими отметками, сборники стихов, которые она могла бы прочесть наизусть и сегодня. А на самой нижней полке всего три коробки с моим старым хламом, дурацкие сувениры да поломанные игрушки, которые я не выбросил из скупердяйства. Семь к трем: в такой пропорции, более или менее, распределялась любовь в доме Эджитто.

Вообще-то я не жаловался. Я научился принимать неравномерное распределение любви как нечто неизбежное и даже справедливое. И если порой я втайне себя жалел (со мной неодушевленные предметы никогда не разговаривали), я быстро избавился от ревности, потому что, как и родители, больше всех на свете я любил и обожал Марианну.

Прежде всего, она была красивая, с узкими плечами, смешно морщила носик, улыбаясь своей самой лукавой улыбкой, со светлыми волосами (с возрастом они потемнеют) и россыпью забавных веснушек, покрывавших лицо с мая по сентябрь. Стоя на коленях у себя в комнате, на середине ковра, в окружении Барби-балерины, Барби — посла мира и трех мини-пони «Хасбро» с разноцветными гривами (все расставлено так, как хочется ей), сестра казалась не только хозяйкой самой себе, но и хозяйкой всего вокруг. Наблюдая за ней, я научился бережно обращаться с предметами: то, как она смотрела на них, как, всего лишь погладив, наделяла душой и значением ту или иную вещь, окружающий ее пьянящий розовый цвет убедили меня в том, что мир женщин намного увлекательнее, богаче и полнее нашего. Вот из-за этого я на самом деле сгорал от зависти.

И вообще Марианна была чем-то невероятным. Гибкая и крепкая, как тростник, на уроках балета, пока Эрнесто не заставил ее бросить танцы, потому что пуанты могли навсегда испортить ей ноги и привести к артрозу, хроническому тендиниту и прочим повреждениям опорно-двигательного аппарата; блестящая собеседница, приводившая в восторг интеллигентных друзей наших родителей (на обеде после конфирмации она удостоилась похвалы главврача больницы, в которой служил Эрнесто, за то, что к месту употребила слово «велеречивый»), но главное — чудо-школьница, до такой степени поражавшая всех своими успехами, что, когда она училась в средней школе, Нини устала отбиваться от комплиментов, сыпавшихся на нее со всех сторон — от учителей, завистливых родителей и просто знакомых, от которых Нини ничего подобного не ожидала и до которых долетала весть о потрясающих успехах девочки. У Марианны были способности ко всем без исключения предметам, и ко всем ним она относилась одинаково — серьезно, прилежно и бесстрастно.

Еще она играла на рояле. В пять часов по вторникам и четвергам к нам домой приходила ее учительница музыки Дороти. Дородная женщина с круглыми грудями и животом, одевавшаяся старомодно и во всем стремившаяся подчеркнуть, что по отцу она англичанка. Моей обязанностью было встречать ее в прихожей, а потом, спустя полтора часа, провожать.

— Добрый день, синьора Дороти!

— Милый, можешь называть меня просто Дороти!

А потом:

— До свидания, Дороти!

— Пока, солнышко!

Она стала первой жертвой тайного гнева Марианны. Союз с сестрой, который я долгое время ошибочно считал нерушимым, основывался на жестокой шутке. Как-то раз, ожидая появления учительницы музыки, Марианна сказала:

— Ты знаешь, что у Дороти дочка заика?

— То есть как?

— То есть она ра-ра-ра-разговаривает во-во-вот так. А слова, которые начинаются с «м», вообще не произносит. Когда она обращается ко мне, говорит: «Ммм-ммм-мм-арианна».

Она вытянула губы и принялась громко мычать. Изображала она здорово, похоже, с беспощадным весельем. Нини бы этого не одобрила: большую часть времени она волновалась, как бы ненароком кого не обидеть, в разговорах тщательно избегала упоминания о детях, чтобы никто, не дай бог, не подумал (ведь это было бы неправдой, совершенной неправдой!), что она хвастается или сравнивает нас с другими. Если Марианна говорила об однокласснике: «Он намного слабее меня, получает только ‘удовлеворительно’», — мама пугалась: «Марианна! Не надо никого ни с кем сравнивать!» Представьте себе, что бы с ней стало, увидь она, как Марианна передразнивает заикающуюся дочку Дороти Берни, скосив глаза и скривив рот!

Поскольку в восемь лет я невольно подражал во всем маме, услышав, как Марианна мычит и повторяет согласные, я поначалу расстроился. Но потом я почувствовал, как мои губы постепенно растягиваются. И почти с ужасом понял, что улыбаюсь. Вернее, не так: я улыбался во весь рот, словно внезапно увидел что-то очень смешное. Марианна еще разок промычала, а потом тоже расхохоталась.

— А-а-а еще… погляди на подмышки у Дороти… там темные пятна… и так воняет!

Мы не могли остановиться, заражая друг друга смехом. Как только мы начинали успокаиваться, Марианна едва заметно скривляла рот, и все начиналось снова. До этого у нас с ней не было ничего общего. Дружбу или простое чувство товарищества перечеркивали разница в возрасте и гордое смирение, с которым Марианна переносила мое присутствие. Беспощадная карикатура на дочку Дороти была первым, что связало нас напрямую, нашей первой общей тайной. За ужином, когда Эрнесто задерживался в больнице, а Нини поворачивалась к нам спиной, чтобы в последний раз помешать не вызывавшее аппетита картофельное пюре, Марианна принималась кривляться, а я рисковал подавиться едой. У нас вошло в привычку высмеивать знакомых, находить нечто нелепое в нашей упорядоченной жизни и хохотать что есть сил, заражая друг друга смехом и уже не помня, что же нас так развеселило.

В тот день, когда Дороти появилась в дверях в длинном платье цвета морской волны с плиссированным рукавами, глаза у нас были мокрыми от слез. Я сразу же заметил пятна на подмышках, и хотя уже умел сдерживаться, у меня не хватило сил поздороваться с Дороти, не засмеявшись ей в лицо и не обрызгав ее слюной.

— Рада видеть вас такими веселыми, — раздраженно буркнула учительница. Положив сумочку на диван, она решительно направилась к инструменту.

Тут я, как обычно, оставил их наедине. Удостоверившись, что на хрустальном столике стоят кувшин с водой и два бокала, я выходил в коридор, закрывал дверь и отправлялся к себе. Несколько мгновений тишины — и до меня долетал стук метронома.

Полчаса они разогревались: хроматические гаммы, гаммы терциями и квартами, чтение с листа, упражнения Поццоли и рвущие связки упражнения Ганона. Потом исполнялся репертуар. Некоторые вещи мне особенно нравились: «Doctor Gradus ad Parnassum» Дебюсси, «Лунная соната» Бетховена, менуэт Баха, из которого мне запомнились только повторяющиеся такты, Прелюдия № 4 Шопена, в первой части которой мелодия мягко опускалась вниз, наполняя душу горькой печалью. Но больше всего я любил «Вздох» Ференца Листа — в его исполнении Марианна достигла наивысшего технического мастерства и выразительности. Ей уже исполнилось четырнадцать, и она готовилась к концерту, первому настоящему концерту после долгих лет занятий в домашних стенах. Дороти устроила выступление своих учениц в маленькой барочной церкви в центре.

Марианна до тошноты твердила эту вещь, в которой были технически трудные места — например, при исполнении начального арпеджио нужно было перекрестить руки: пробежав по двум октавам, левая рука стремительно пролетала над правой и заканчивала мелодию на верхних нотах. Видеть это было даже интереснее, чем слышать, и порой, когда Марианна занималась, я приоткрывал дверь и глядел в щелку, как ловко двигаются ее пальцы, как они ласкают клавиши под внимательным взглядом живых глаз. Руки перемещались настолько стремительно, что с трудом верилось, будто пальцы нажимают на клавиши, и когда мизинец вытягивался, я боялся, что он вот-вот оторвется от ладони.

Но самое трудное было впереди, когда перед languendo нужно было стремительно спуститься вниз. В этом месте Марианна спотыкалась, маленькие мускулы ее пальцев не выдерживали подобной скорости, и она останавливалась, раздавались только сухие удары метронома. С бесстрастным видом сестра возвращалась на несколько тактов назад и вновь исполняла этот отрывок — один, два, десять раз, пока, по ее мнению, он не выходил достаточно гладко. Однако на следующий день она нередко спотыкалась на том же месте, злилась, принималась лупить по клавишам, раздавался жуткий грохот.

За неделю до концерта она исполняла эту вещь свободно, и пришло время подумать о наряде. Нини отвела сестру в магазин в центре, вместе они выбрали прямое платье без рукавов, к которому подобрали балетки. Мне предстояло надеть темно-синие брюки и рубашку кораллового цвета — этот цвет преобладал в моем гардеробе, прежде чем окончательно исчезнуть, чтобы не привлекать внимание к покраснениям на лице и шее. Стоя на цыпочках и пытаясь разглядеть себя целиком в зеркале в ванной, я волновался не меньше сестры, а скорее всего, как я теперь понимаю, намного больше.

В церкви было холодно, зрители, которых набралось с полсотни, не стали снимать куртки, отчего весь концерт казался минутным делом: того и гляди все вскочат и помчатся на улицу. Дороти была как никогда элегантна, ее встретили горячие аплодисменты, хотя с сентября она повысила плату за частные уроки с тридцати до тридцати пяти тысяч лир. Ее дочка сидела в первом ряду, чуть в сторонке, не раскрывая неумелого рта.

Марианна выступала одной из последних, ведь она была старшей и опытной ученицей. Я еле сдерживал нетерпение, пытаясь сосредоточиться на музыке. Я узнал многие вещи, которые исполняли выступавшие перед сестрой девочки, — когда-то и она их разучивала. Мне казалось, что никто не играл так хорошо, как она, или, по крайней мере, ни у кого не было столь рано проявившегося таланта. Всякий раз, когда на сцену поднималась новая девочка, я задерживал дыхание, боясь, что она одареннее Марианны или исполнит более эффектную вещь. Однако никто не мог поспорить в даровании с моей сестрой, никто не исполнил ничего эффектнее «Вздоха» Ференца Листа.

Сидевшая рядом со мной Нини то и дело брала меня за руку и сжимала ее. Она тоже нервничала. Молча оценивала платья юных пианисток, думая, не слишком ли кричащий наряд она выбрала для Марианны. Вежливо отвечала на улыбки мам, искавших в ней сообщницу, но словно прибавляла: конечно, все это замечательно, но поскорее бы закончилось! Ей хотелось, чтобы дочка вернулась к обычным занятиям дома, в гостиной, в безопасности, потому что присутствие на концерте требовало от мамы такого напряжения душевных сил, на которое она не была способна. Мне не терпелось сказать ей, что Марианна — самая лучшая, хотя я знал, что за этим последует. Нини с ужасом оглянется по сторонам, а потом строго скажет: «Алессандро, ради бога! Не надо никого ни с кем сравнивать!»

Чуть поодаль сидел Эрнесто, лицо его почти целиком было закрыто шарфом. На голове — теплая шерстяная шапка с ушами, под курткой — несколько слоев одежды. Он второй день голодал (только пил литрами воду комнатной температуры) из-за очищающей организм диеты, на которую сам себя посадил, чтобы избавиться от загадочных токсинов, присутствующих во всякой пище. Во время лечебной голодовки, которую он будет устраивать себе раз в полгода в течение ближайших трех лет, Эрнесто брал отпуск и целыми днями, хрипло постанывая, лежал на диване, окруженном полупустыми пластиковыми бутылками. В последний, третий день голодания у него начиналось помрачение рассудка. Он спрашивал «Который час?» у всякого, кто проходил мимо (голодовка оканчивалась в двадцать два часа), а Нини промокала ему лоб влажной салфеткой. В день концерта он еще был вполне ничего, однако в церкви, по которой гуляли сквозняки, мерз больше других. Перед тем как выйти из дома, Нини умоляла его проглотить хотя бы несколько ложек бульона:

— Это просто вода, Эрнесто! Тебе сразу полегчает.

— Ну да, вода, обогащенная животными жирами. И солью. Своеобразное у тебя представление о том, что такое «просто вода».

Потеряй он сознание, рухни на стоявшие перед ним стулья, Нини сразу бы нашла оправдание, сославшись на многочисленные ночные дежурства (шесть и даже семь в месяц — действительно много, но как откажешь, если просят?).

Впрочем, Эрнесто не потерял сознания и просидел весь вечер, скрестив руки на груди и от голода еле дыша под шарфом. Когда Марианна встала со своего места в первом ряду и подошла к роялю, он первым захлопал, чтобы подбодрить ее. Распрямил плечи и прочистил горло, словно подчеркивая: это моя дочь, поднявшаяся на сцену прекрасная девушка — моя дочь. Я думал о пассаже, с которым Марианна так мучилась на занятиях, и твердил про себя: только бы она не сбилась, только бы не сбилась.

Мои мольбы были услышаны. Марианна сыграла этот пассаж без ошибок. Но произошло нечто намного худшее. Ее исполнение с самых первых нот оказалось провалом. Не то чтобы она играла неточно — уж я бы услышал фальшивую ноту, поскольку знал эту вещь наизусть, — она играла натужно, без чувства, так, что музыка раздражала слушателя, особенно начальное арпеджио, исполнение которого требовало легкости и непринужденности. Пальцы Марианны внезапно одеревенели и начали издавать не связанные друг с другом звуки, походившие на стоны. Из-за напряжения плечи сжались, она сгорбилась над роялем, словно сражаясь с ним, словно пытаясь справиться с болью в запястьях. Нини и Эрнесто не шевелились, они, как и я, боялись вдохнуть, и теперь мы все втроем мечтали, чтобы все это как можно скорее закончилось. «Вздох» превратился во «Всхлип».

Закончив, Марианна поднялась с пунцовым лицом, слегка поклонилась и вернулась на свое место. Я видел, как Дороти подошла и что-то прошептала ей на ухо, гладя ее по спине, пока затихали аплодисменты, в которых звучала растерянность. Я еле сдерживался, чтобы не вскочить с места и не закричать: погодите! Она должна была играть совсем иначе, клянусь, она играет намного лучше, я слышал ее каждый день, эту вещь она исполняет бесподобно, поверьте мне, она переволновалась, позвольте ей сыграть еще раз, еще один раз… Но ее место за роялем уже заняла другая девочка, с беспардонной наглостью заигравшая рапсодию Брамса.

По дороге домой мы почти не раскрывали рта. Эрнесто говорил общие слова, хвалил — не столько выступление сестры, сколько весь концерт. Нини поставила точку, проговорив:

— Ох, как же я устала! Ну, теперь вернемся домой, в тепло, и с завтрашнего дня все будет, как прежде.

Марианна продолжала брать частные уроки игры на рояле все с меньшим усердием, по вторникам и четвергам, в общей сложности тринадцать лет, пока ее не завалили на вступительном экзамене на седьмой курс консерватории, — об этом разочаровании дома предпочитали не говорить, и вскоре о нем забыли. Впрочем, к этому времени Нини и Эрнесто уже пришлось открыть глаза и с горечью признать, что между способностями дочери и их мечтами пролегла пропасть. С тех пор Марианна ни разу не подняла крышку рояля «Шиммель» и, проходя через гостиную, держалась от него подальше, словно от зверя, который долго ее терзал и даже теперь, уснув, вызывал в ее душе страх и отвращение. Рояль так и стоит там — немой и сверкающий. Стальные струны под его крышкой ослабли и совсем расстроились.

Сильный ветер, затемнение

— Давно мы здесь?

— Двадцать пять дней.

— Да ты чего? Гораздо больше.

— Двадцать пять — я тебе говорю.

— А кажется — целую вечность.

На двадцать пятый день с момента прибытия альпийских стрелков в Гулистан и на тридцать шестой день после высадки в Афганистане на базу «Айс» было впервые совершено нападение.

Поднявшаяся ночью песчаная буря не утихает, в воздухе висят пыль и густой оранжевый туман — неба не видно. Несколько десятков метров до столовой или туалета приходится проходить, склонив голову, прищурив глаза и крепко сжав губы, а вот незащищенные щеки покрываются царапинами. Палатки дрожат, словно окоченевшие звери, вслед за порывами ветра слышится пугающее завывание эха. Песчинки, обезумевшие от стремительного ветра, заряжают электричеством все, что ни попадается им на пути: вся база будто опутана низковольтными проводами. Истерия молекул проникла даже в сердца военных, которые стали разговорчивее, чем обычно. В Развалине раздаются громкие, заглушающие друг друга голоса ребят из третьего взвода. То и дело кто-нибудь встает с лавки и подходит к единственному окошку взглянуть на кружащееся облако пыли и на смерчи, носящиеся по плацу, словно призраки. Только и слышно: «Ни фига себе!» или «Пиздец!».

Больше всего гомон мешает сержанту Рене, который пытается написать по электронной почте Розанне Витале и никак не может подобрать правильные слова. У себя в голове он по привычке разложил все по полочкам, но как только он начинает излагать свои соображения, логика мгновенно рушится, оказывается ненадежной. Начал он с подробного рассказа о военном походе — утомительном перелете из Италии, медленно текущих днях в Герате, переброске на базу, — он даже позволил себе подробно и по-своему поэтично описать рейд в Калайи-Кухну и песчаную бурю. Только потом он переходил к истинной теме письма: абзац начинался со слов «Я долго думал о нашем последнем разговоре», и дальше Рене пришлось выделывать все более немыслимые трюки, чтобы не употребить слово «ребенок» и обойтись описательными выражениями вроде «случившееся», «то, что произошло» и «ты сама знаешь что». Перечитав письмо, Рене почувствовал, что в пространном вступлении есть что-то обидное, словно он говорит об их главной проблеме как об одном из великого множества дел, словно для него это совсем не важно, ну или почти не важно, хотя на самом деле для него это очень важно и это должно быть ясно. Поэтому он все стирает и начинает сначала. Это уже четвертая попытка, и несмотря на все стилистические потуги, несмотря на то, что ему начинает казаться, будто он уже испробовал все способы, чтобы подойти к волнующей теме, до заключения он так и не добрался. Он спрашивает себя, можно ли выразить то, что ему нужно сказать, не рискуя показаться бессердечным, или трусом, или бессердечным и трусом одновременно. В порыве отчаяния он набирает короткое письмо:

Дорогая Розанна!

Наверное, тебе лучше сделать аборт.

И нажимает на кнопку «Отправить». Но из-за бури соединение плохое, и Рене успевает удалить сообщение прежде, чем оно уходит.

Под ногами у него образовался вонючий пятачок из окурков и пепла, дым ложится в воздухе мягкими слоями, но Рене опять закуривает. Ребенок разрушил бы ему жизнь или как минимум создал бы немало трудностей. И вообще, какой смысл заводить ребенка с женщиной, с которой он едва знаком, вернее, вообще не знаком, с женщиной, которая на пятнадцать лет его старше и которая платит ему, чтобы насладиться его телом? Ребенок — дело серьезное, это не шутка, детей заводят, когда для этого есть условия, когда это можно заранее спланировать. Доктор сказал, что от ребенка можно избавиться за несколько секунд, никто ничего не заметит — ни мать, ни ребенок… что же он все твердит «ребенок» да «ребенок», хватит! Размером тот не больше комара, высосут через трубочку, и все дела. Из того, во что он вляпался, есть только один выход: Розанна должна сделать аборт. К сожалению, он в командировке и не сможет быть рядом с ней, ему очень жаль, но потом он пошлет ей цветы — в больницу или домой. Кстати, какие цветы посылают сделавшей аборт женщине?

Тут в душу сержанта закрадывается сомнение: не проявляет ли он эгоизм? А вдруг он не прав? Что, если тому, что он собирается совершить, нет прощения? Розанна сказала, что сама во всем виновата, что вина на сто процентов ее, но откуда Рене может знать, как потом Господь Бог будет судить, кто прав, а кто виноват? Сержант вновь погружается в размышления, невидящий взгляд обращен к окну, в которое бьются вихри пыли. Рене не очень знаком с опасными лабиринтами, в которые могут завести размышления, его голова привыкла к прямой последовательности, к тому, что одно логически вытекает из другого. Все эти метания туда-сюда, мельтешение аргументов «за» и «против» невероятно его утомляют.

— Сержант, очнитесь!

Пассалакуа хлопает в ладоши у него перед носом, Рене вздрагивает. Обидевшись, толкает товарища. Дзампьери, сидящая за другим столом, встает на сторону Рене:

— Да оставь ты его в покое! Не видишь, что сержант пишет любовное письмо? — Она подмигивает, но Рене не отвечает.

Он выходит из электронной почты и дважды кликает по иконке Warcraft II. Отвлечься, ему нужно ненадолго отвлечься.

Неподалеку, за столом, стоящим ровно благодаря половине рулона туалетной бумаги, который сплющили и подсунули под одну из ножек, Йетри, Кампорези, Чедерна и Маттиоли играют в «Риск». В таких играх Чедерна вечно проигрывает, потому что слишком уверен в себе. Он выбрал черных и менее чем за час потерпел поражение на нескольких территориях. Его армия рассеяна, и он решает сосредоточить оставшиеся силы в Бразилии, упорно преследуя закрепившихся в Венесуэле воинов Йетри. Всякий раз, когда очередь доходит до Чедерны, он бросается в атаку, и Йетри это начинает злить. Он считает, что миссия приятеля не имеет ни малейшего отношения к разгрому его, Йетри, армии и завоеванию Южной Америки. Чедерна просто обнаглел и пытается помешать Йетри, испортить ему игру, потому что сам проигрывает и никак не может смириться с тем, что у Йетри все идет хорошо (завоевав Северную Америку, Йетри медленно продвигается на юг).

— Атака из Бразилии на Венесуэлу, бросаю три кубика, — заявляет Чедерна. — Прощайся с танками, целочка!

— Ну что ты вечно ко мне пристаешь, — отвечает Йетри, но сразу же жалеет о сказанном. Маттиоли ехидно улыбается.

Чедерна передразнивает:

— Ну что ты вечно ко мне пристаешь… в Венесуэле окопались сраные коммунисты, надо их покарать. Вот и все.

Он швыряет кубики на доску, пытаясь разбросать солдат Йетри, который долго и старательно выстраивал их рядами. Пять, шесть и два.

— Бум!

Йетри неохотно берет голубые кубики. Хотя у него многочисленная армия, теперь она выглядит беспомощной, охваченной хаосом отступления. Он бросает кубики, два из трех приносят ему меньше очков, чем Чедерне. Тот быстро снимает с доски его танки, всякий раз изображая взрыв.

— Убери руки! Я сам все сделаю.

С него хватит. На месте Чедерны он бы не вел себя так. Он бы лучше заключил союз против кого-нибудь, да хотя бы против Маттиоли, который играет молча, жадно, словно это не игра, а настоящее соревнование. На кону двадцать евро — пустяк, но все же лучше, чем ничего. Йетри напуган тем, как сильно ему хочется их получить. Порой, все чаще и чаще, в его душе просыпаются силы, которые он не способен обуздать.

— Новая атака. Венесуэла. Смерть коммунякам!

— Ну нет, хватит уже! — взрывается Йетри.

— Целочка, я сам решу, когда хватит!

Кампорези ржет. Никто даже не подозревает, насколько унизительно чувствует себя Йетри. Он сжимает кубики в кулаке.

На этот раз все три кубика приносят ему меньше очков, чем противнику. Йетри теряет территорию. Ничего, захваченных территорий у него еще много. Он убирает танки и складывает в коробку. Раз Чедерна решил вести себя как козел, тем хуже для него. Йетри не станет дергаться из-за пустяков, пусть Чедерна и не надеется.

Теперь ход переходит к Маттиоли, который собирается воплотить выношенный в молчании коварный план, — и тут раздается первый выстрел. Тяжелый, гулкий удар, словно на землю уронили наковальню. Уши у ребят привыкли различать шум артиллерии. Но сержант Рене первым произносит слово «миномет».

Произносит совсем тихо, почти неслышно. И сразу орет:

— В убежище!

Ребята вскакивают и устремляются к дверям — быстро и организованно. Они помнят порядок эвакуации — отрабатывали его не меньше сотни раз. Гвардии старший капрал Чедерна в первый раз слышит миномет не на учениях. Удивительно, насколько знакомый звук: ну конечно, это миномет, а что же еще? Он почти благодарен врагу за то, что тот прервал партию в «Риск», в которой Чедерна должен был проиграть.

Кампорези и Маттиоли уже стоят в очереди на выход. Чедерна замирает напротив внезапно побелевшего Йетри. Сбрасывает рукой танки с доски:

— Вот досада, целочка! Тебе сегодня везло. — Чедерна хватает банкноты и засовывает в карман. Йетри не шевелится. Новый взрыв, на этот раз оба чувствуют, как заходила под ногами земля. — Смелее! Я за тобой.

Чедерна последним ныряет в песчаное облако. Ему хочется показать, что он спокоен, и убедить самого себя, что ситуация под контролем. Где-то слева раздается новый взрыв. На этот раз ближе. Наверное, снаряд упал на территорию базы, но из-за того, что видимость всего несколько метров, точно этого не узнать. Громкий вой сирены и крики сливаются в сонм неразборчивых звуков. Приказы солдатам, которые получают задание, перемежаются призывами командиров, поторапливающих остальных спуститься в убежище. Чедерне досадно, что сегодня дежурит не его взвод, придется им сидеть тихо, словно собакам, которые боятся салюта. Вот невезуха!

Он слышит, как заводят двигатели бронемашин. Куда это они собрались? В такую бурю они могут наделать больше бед, чем шрапнельный дождь. Чедерна открывает рот, чтобы велеть другим поторапливаться, но прямо в глотку ему залетает горсть песка, приходится замедлить ход, остановиться и выплюнуть песок на землю. Он еле сдерживает рвотный позыв. Теперь взрывы раздаются совсем рядом, наполняя кровь адреналином. Ощущение приятное, Чедерна чувствует себя слегка опьяненным происходящим. Вот разошлись, ублюдки!

Он добирается до бункера. Глаза жжет, особенно правый — в него попала песчинка, которая кажется огромной, как камень. Цементный коридор забит солдатами.

— Подвиньтесь! — просит он.

Его ребята пытаются пошевелиться, но коридор до того набит людьми и всем настолько тесно, что не удается освободить ни сантиметра. Чедерна чертыхается:

— Да сдвиньтесь вы, черт возьми!

Рене велит ему прекратить и стоять, где стоит, разве он сам не видит, что места нет.

— Ну, тогда я пойду в другое убежище.

— Что ты несешь? Стой, где стоишь: здесь ты в безопасности!

— А я говорю, что пойду в другое убежище. Не стану я торчать на улице.

— Стой, где стоишь! Это приказ.

Со спины он прикрыт стенкой из габиона, однако пыльный ветер залетает в коридор и хлещет в лицо. Постепенно задор пропадает, Чедерну охватывают волнение и дрожь. Будь на нем шлем и жилет, он бы сел и свернулся калачиком, а так он чувствует себя раздетым. Песок застревает в волосах, проникает повсюду — за шиворот куртки, в носки, в ноздри. Упади снаряд где-то рядом, осколок легко может попасть ему в плечо или, что еще хуже, в шею. А он вовсе не собирается коллекционировать осколки, ему через несколько дней в отпуск, и нужно дожить до отъезда в целости и сохранности. Даже этот мудак Митрано втиснулся в бункер, хотя бы наполовину, и теперь ногтем большого пальца соскабливает с носка ботинка засохшую грязь.

Вдруг Чедерну осеняет:

— Эй, Митрано!

— Чего тебе?

— Слушай, там вроде кто-то лежит. Похоже на человека. Сходи посмотри!

Все оборачиваются в их сторону, внезапно напрягшись. Чтобы успокоить товарищей, Чедерна бросает на них хитрый взгляд.

Однако Митрано так легко не сдается.

— Я тебе не верю, — говорит он. Он-то знает, что доверять Чедерне нельзя. Это он виноват в том, что Митрано стал посмешищем для всей базы, особенно после того, как Чедерна вышел к вертолету с прибывшими с визитом офицерами, размахивая плакатом «Заберите Митрано!». Чедерна вечно над ним издевается, в столовой таскает у него с тарелки еду, пережевывает, а потом выплевывает ему на поднос, дразнит его монголоидом и дохляком. Только вчера Чедерна взял его пену для бритья, выдавил целый баллончик себе на грудь, на которой нет ни единого волоска, и с гордым видом принялся разгуливать по базе.

— Да нет, там точно лежит что-то темное. Может, ему нужна помощь? Давай сходи, посмотри!

— Кончай, Чедерна! — вмешивается Симончелли. — Не смешно.

— Ага, очередная твоя шуточка, — говорит Митрано.

— Ну и не надо, раз ты от страха в штаны наложил. Сам схожу, — говорит Чедерна, поднимаясь на ноги.

— Так ты серьезно?

— А то.

Митрано мгновение колеблется, потом освобождается от ног сидящего напротив Руфинатти и на карачках выползает из бункера. Чедерна указывает ему направление.

— Я ничего не вижу.

— А ты посмотри получше.

Как все и ожидали (все, кроме Митрано), Чедерна отталкивает его локтем и занимает место в убежище.

— Попался!

— Эй, ну-ка убирайся! Это мое место.

— Да ну? Что-то я не вижу таблички с твоим именем.

— Так нечестно.

— Так нечестно, так нечестно, так нечестно… ты что, баба, что ли?

Чедерна садится на корточки, прижимаясь спиной к цементной стенке. Однако всем остальным это не нравится. Все косо глядят на него.

— Ну и сволочь! — говорит Кампорези. Дзампьери резко убирает руку из-под ноги Чедерны.

Тот не понимает, что на них нашло, обычно им весело, когда он подтрунивает над Митрано, а тут все встали на его сторону. Развоображались вконец — вот в чем дело, Чедерна им так и говорит:

— Чего вы развоображались? — но легче от этого не становится, и стыд, который все больше переполняет его, не проходит — противное, непривычное чувство. Даже Йетри старается не смотреть в его сторону, словно ему за него неловко. — Чего вы развоображались? — тихо повторяет Чедерна.

Митрано тянет его за рукав.

— Я тут стоял, — говорит он плачущим голосом.

Чедерна хватает его за руку, выворачивает ее и держит, пока Митрано не начинает просить пощады.

— Лейтенант, вы в буррако играете?

— Нет, синьор.

— А в брисколу?

— Тоже нет.

— Ну хоть в тресетте?

— Командир, вам правда хочется сыграть в карты… сейчас?

— А вы можете предложить что-то получше? Только не в шашки. Игра для придурков. — Он разбивает колоду пополам и смотрит, какая открылась карта: червовый валет. — Ну и скукотища, лейтенант! Поверьте мне: кончится тем, что мы проиграем эту войну. Эти ублюдки добьются того, что мы подохнем со скуки.

Единственные, кто шевелится в бункере, — маленькие волосатые пауки на дрожащих ножках, тоже спрятавшиеся здесь от песчаной бури и бомб. Они ползают вниз головой там, где нет людей, то есть на потолке, который буквально кишит ими. Солдаты провожают паучков глазами — больше смотреть особенно не на что. Маттиоли протягивает руку, зажимает одного паучка большим и указательным пальцами, глядит, как тот дергается, а потом раздавливает.

Сержант Рене первым нарушает тишину — если это можно назвать тишиной, поскольку минометы продолжают обстрел. Он говорит то, что в подобной ситуации все предпочли бы не слышать:

— А где Торсу?

Рене пересчитал своих и заметил, что не хватает сардинца. Он сразу понял, кто отсутствует, за годы проводить перекличку стало для него столь же естественно, как дышать. Чтобы понять, какого пальца не хватает у него на руке, Рене понадобилось бы столько же времени.

Помрачневшие солдаты молчат. Потом Аллане говорит:

— Он остался в палатке. — И добавляет, словно пытаясь оправдаться за всех: — Ему плохо. С койки не встать.

В последние дни температура у Торсу то опускалась, то поднималась, нередко доходя до сорока. В самые тяжелые минуты он бормочет что-то несвязное, отчего остальные лопаются со смеху. Твердую пищу Торсу принимать не может, лицо осунулось, скулы заострились, и хотя он почти ничего не ест, расстройство желудка не проходит. Ночью Рене слышит, как Торсу стучит зубами от холода, пару раз даже пришлось заткнуть уши восковыми затычками.

— Надо за ним сходить, — говорит Дзампьери, но в ее взволнованном голосе слышна истеричная нотка.

Несколько ребят с нерешительным видом встают на колени, ожидая приказа командира. Поскольку приказа не слышно, они усаживаются обратно на землю. Рене вопросительно смотрит на Чедерну: это самый надежный из его людей, единственный, с кем он должен считаться.

— Нельзя его сюда тащить, — говорит Чедерна. — Сидеть он не может, а положить его негде.

— Ну ты и козел! — взрывается Дзампьери.

— Сама ты козлиха!

— Боишься, что Торсу займет твое место?

— Нет. Боюсь, что кого-нибудь убьют.

— И давно ты у нас стал таким заботливым? Я думала, тебе важно только, чтобы тебя не убили.

— Дзампа, ты не понимаешь, что говоришь.

— Разве? Почему же тогда Митрано теперь стоит снаружи, а ты прилип к моей заднице?

— К твоей заднице только вошь прилипнет.

— Прекратите! — вмешивается Рене. Ему нужно подумать в тишине. Помимо того, что принести Торсу на руках будет непросто, остается проблема места. Можно перетащить его на командный пункт, но тогда надо пересечь плац — самое незащищенное место на базе. Ради одного солдата ему придется подвергнуть серьезной опасности четырех или пятерых людей. Это оправдано?

Чедерна пристально глядит ему в глаза, словно читая его мысли. Качает головой.

Очередная серия взрывов, за которой следует ответный удар пулеметов, выпускающих впустую одну обойму за другой. Сержант видит фиолетовую вспышку, но возможно, ему просто показалось. На потолке встречаются два паука: некоторое время изучают друг друга, трогают лапками, потом расходятся в разные стороны. «Соберись!» — говорит себе Рене. Один из его людей остался в палатке. Рене делает над собой усилие, чтобы не думать о бледном, покрытом испариной лице Торсу, забыть звук его голоса и то, как они в последний раз вдвоем ходили в горы и наткнулись на оленя. Нужно научиться не думать о человеке, о товарище как о личности, стереть из памяти его черты, тембр голоса, запах — лишь тогда ты сможешь рассматривать его просто как боеспособную единицу. Наверное, чтобы решить его собственную проблему, надо действовать так же. Но сейчас об этом думать некогда. Сейчас гремят взрывы. Антонио, не отвлекайся! Не слушай взволнованное дыхание Дзампьери! Сдерживай страх! Факты, только факты. Один твой солдат в опасности, зато он находится достаточно близко к внешним укреплениям. Так что он достаточно защищен. С другой стороны, пятеро движущихся людей могут попасть на три минуты или даже больше под огонь противника. Быть командиром — значит, взвешивать все возможности, а Рене — хороший командир, он отлично справляется с этой ролью. Объявляя свое решение, он уверен в нем на сто процентов.

— Остаемся здесь, — говорит он, — и ждем.

— Который час?

— Только что пробило полночь.

— Надо бы сходить оглядеться.

— Вот ты и иди.

— Ага, уже иду.

Однако с места никто не двигается.

Чедерна давно забыл про Митрано, но в душе остался горький осадок. Он никак не возьмет в толк, зачем сидеть в убежище, пока враг обстреливает лагерь. Пора выйти наружу и перестрелять их всех, выкурить из укрытия, засыпать их вонючие норы бомбами — только такого конца заслуживают те, кто воюет, как последние трусы. Как жаль, что он еще не в спецвойсках: просыпаться ночью, прыгать с парашютом с высоты три тысячи метров в опасную зону, осуществлять зачистку деревни, выкуривать террористов из их укрытий, надевать им на голову капюшон, связывать по руками и ногам. А если по ошибке кого-нибудь пристрелишь — тем лучше.

В убежище жарко, ноги затекли. Чедерна снова начинает думать об отпуске и об Аньезе: надо похитить ее сразу после защиты диплома и уехать вместе на море, в Сан-Вито. Если повезет, в октябре еще можно купаться, но даже если будет плохая погода, они все равно весело проведут время — будут трахаться на продавленной тетиной кровати, не задергивая штор, чтобы соседи могли подсматривать. В Сан-Вито сохранился запах его детства, запах каникул, и когда они занимаются там сексом, все приобретает иной вкус. Во дворе до сих пор стоит ржавый вольер, в котором тетка держала пару тропических попугаев. В клетке им было слишком тесно, и попугаи постоянно лупили друг друга крыльями и клевались. Чедерна дал им прозвища, какие — забыл, а для всех остальных членов семьи это были просто попугаи тети Мариэллы. Все были разочарованы, потому что попугаи не выучили ни слова, только издавали резкие крики, наполняли клетку пометом да беспрерывно ссорились, но все равно он их любил и горько плакал, когда они умерли: сперва — один, а через несколько дней — другой. Чедерна закрывает глаза и начинает вспоминать.

В четыре часа утра снова раздается вой сирены. Три коротких сигнала, между ними пауза — значит, тревога окончена. Многие ребята в убежище спят, позабыв о голоде и не чувствуя, как затекло все тело. Все с трудом соображают, поэтому возвращение в палатки проходит медленно и нервно.

Только для лейтенанта Эджитто на этом все отнюдь не заканчивается. Его разбудили, как только ему удалось забыться сном (это ему так кажется — на самом деле он проспал больше часа).

— Док, вы нам нужны.

— Да, — отвечает Эджитто, но подняться не может и через секунду вновь засыпает.

Его трясут:

— Док!

— Да?

— Пойдемте со мной!

Кто-то стаскивает его с раскладушки. Эджитто не успевает рассмотреть лицо и звание. Он с силой растирает руками лицо, сдирая сухую кожу. Хватает со стула штаны.

— Что такое?

— Док, один из наших отказывается выходить из укрытия.

— Он ранен?

— Нет.

— А что с ним?

Посетитель колеблется.

— Ничего. Просто не хочет выходить.

Эджитто натягивает носок. В нем полно песка, пока надеваешь — царапает кожу.

— Почему вы пришли ко мне?

— А к кому еще нам идти?

— Из какой ты роты?

— Из «Чарли», синьор.

— Пошли!

Буря еще не окончилась, но стала тише, чуть сильнее обычного ветра, несущего пыль. Они идут, наклонившись вперед и прикрывая глаза руками.

Парень сидит на корточках посреди убежища. Рядом с ним — два товарища, явно пытающиеся в чем-то его убедить: увидев, что в укрытие входит Эджитто, они приветствуют его и быстро удаляются через другой выход.

Парень похож на обмякший тряпичный манекен, из которого вынули набивку, а потом снова зашили. Плечи повисли, голова склонилась на грудь. Эджитто усаживается напротив. Солдаты унесли с собой фонарики, поэтому Эджитто приходится зажечь свой. Он прислоняет фонарик к цементной стенке.

— Что с тобой?

Солдат не произносит ни звука.

— Я задал тебе вопрос. Отвечай старшему по званию! Что с тобой?

— Ничего, синьор.

— Ты не хочешь выходить?

Солдат отрицательно качает головой. Эджитто читает имя у него на груди:

— Тебя зовут Митрано?

— Да, синьор.

— Полное имя?

— Митрано Винченцо, синьор.

Парень дышит ртом. Наверное, он сильно вспотел — щеки пунцовые. Эджитто представляет битком набитое убежище. В воздухе до сих пор висит резкий запах пота, смешанный с другим, не столь отчетливо узнаваемым запахом, который издают прижатые друг к другу тела многих людей. Поражение блуждающего нерва, думает он. Приступ паники, гипоксия. Он спрашивает у солдата, бывало ли с ним что-нибудь подобное, не употребляя слов «паника» и «кризис», а говоря о «клаустрофобии» — это звучит научно и не обидно. Солдат отвечает, что никогда не страдал клаустрофобией.

— У тебя сейчас кружится голова?

— Нет.

— Тошнота, помутнение в глазах?

— Нет.

В голову Эджитто закрадывается подозрение.

— А ты случайно… — Он показывает на пах солдата.

Тот с ужасом глядит на него:

— Никак нет, синьор!

— Ничего постыдного в этом нет.

— Я знаю.

— Со всяким бывает.

— Со мной этого не случилось.

— Ну хорошо.

Ситуация странная. Эджитто нужно выявить симптомы, за которые он мог бы уцепиться. Анамнез, диагноз, лечение: так работает врач, других надежных методов он не знает. Может, солдат просто испугался? Эджитто пробует его успокоить:

— Сегодня ночью больше не будут стрелять, Джузеппе.

— Меня зовут Винченцо.

— Винценчо, прости.

— Я же вам только что сказал. Винченцо Митрано.

— Ты прав. Винченцо. Сегодня ночью больше не будут стрелять.

— Я знаю.

— Можно выходить. Опасность миновала.

Солдат прижимает колени к груди. Поза ребенка, а взгляд — нет, взгляд взрослого.

— На самом деле особой опасности и не было, — настаивает Эджитто. — Ни один снаряд не попал на территорию базы.

— Взрывы гремели близко.

— Да нет, не близко.

— Близко, я слышал.

Эджитто начинает терять терпение. Он не мастак утешать, не умеет подобрать нужные слова. Митрано вздыхает:

— Док, они бросили меня снаружи.

— Кто бросил тебя снаружи?

Солдат неопределенно мотает головой в сторону и закрывает глаза. Слышно, что в нескольких шагах от убежища стоят его товарищи — ждут и о чем-то тихо переговариваются. Эджитто разбирает «он у нас не очень крепкий» и уверен, что и солдат все слышал. Митрано говорит:

— Так и стоят.

— Хочешь, я их отошлю?

Митрано глядит в сторону выхода. Качает головой:

— Неважно.

— Я уверен, что это вышло случайно.

— Нет. Они бросили меня снаружи. Я сидел вон там, а они придумали, как сделать так, чтобы я попался в ловушку. Нарочно все подстроили.

— Ты можешь рассказать об этом капитану Мазьеро. Если сочтешь нужным.

— Нет. И вы никому не рассказывайте, док.

— Хорошо.

— Клянетесь?

— Клянусь.

Три, если не четыре минуты проходят в молчании. Целая вечность для невыспавшегося человека, оказавшегося в темной норе.

— Сколько тебе лет, Винченцо?

— Двадцать один, синьор.

— Может, ты хочешь с кем-нибудь поговорить? Со своей девушкой? Тебе стало бы легче.

— Нет у меня девушки.

— Тогда с мамой?

Митрано сжимает кулаки.

— Не сейчас, — резко отвечает он. Потом прибавляет: — Знаете, док, у меня есть собака.

Эджитто реагирует с излишним энтузиазмом:

— Правда? А какая?

— Пинчер.

— С приплющенной мордой?

— Нет, это бульдоги. У пинчеров длинная морда и прямые уши.

Лейтенант охотно развил бы эту тему, чтобы как-то отвлечь солдата, да вот только о собаках ему ничего не известно. Он смутно помнит, что когда-то и ему хотелось щенка, — нет, это Марианна просила собаку, а ему хотелось, чтобы ей ее подарили, — так или иначе, дело ничем не закончилось. Для Эрнесто домашние животные были разносчиками смертельной заразы, а для Нини еще одно живое существо усложнило бы и без того запутанные отношения в семье. Эджитто думает, что наверняка он многое потерял. Но даже если так, это уже давно не имеет значения.

— Док?

— Да.

— Я выйду отсюда. Пойму, что готов выйти, и выйду.

— А сейчас — нет?

— Сейчас — нет. Если вы не против.

— Я не против.

— Извините, что вас сюда притащили.

— Ничего страшного. Ты не переживай.

— Мне очень жаль.

Эджитто встает, опираясь на руки. Стряхивает пыль со штанин. Все, здесь он сделал все. Упирается головой в потолок убежища.

— Док?

— Слушаю тебя.

— Вы не посидите со мной еще чуть-чуть?

— Конечно.

Эджитто усаживается обратно, задевая локтем фонарь. Луч света падает на землю, освещая следы ботинок на песке: каждый след частично закрывает другие, словно окаменевшие следы борьбы. И тут солдат начинает плакать — сначала тихо, потом все громче.

— Черт! — говорит он сквозь зубы. Твердит: — Черт, черт, черт, черт! — словно в этом слове сосредоточен яд, который он хочет выплюнуть.

Эджитто и не пытается его остановить, но предпочитает глядеть на полоску неба, виднеющуюся между стеной бункера и габионом, — уже почти рассвело. Слушая, как плачет паренек, Эджитто разлагает плач на составляющие: диафрагма подрагивает, носовые проходы заполняются слизью, дыхание учащается до предела, затем внезапно замедляется. Митрано уже успокоился. Эджитто протягивает ему бумажный платок:

— Ну как, полегчало?

— Вроде да.

— Нам с тобой некуда торопиться.

На самом деле Эджитто еле жив. Он готов улечься на землю и уснуть. На мгновение он закрывает глаза, голова падает вперед.

— Док?

Не проходит и секунды, как Эджитто погружается в мутный сон, ему кажется, что вокруг стреляют.

— Док!

— Чего?

Женщины

Песчаная буря утихла. Утро прозрачное, кажется, что никакого нападения не было и в помине, однако все по-прежнему охвачены тревогой, на лицах стекающихся на завтрак людей видны следы бессонной ночи и невыплеснутого напряжения. Несмотря на всеобщее волнение, все идет, как обычно: ровно в восемь инструкторы прибывают на укрепленный пункт афганской полиции, чтобы научить полицейских досматривать фургоны и выводить на чистую воду находящихся в них подозрительных лиц, один из патрулей добирается до ранее не проверявшегося поселения неподалеку от Майданджабхи, остальные заняты домашними делами, которые в иных обстоятельствах сочли бы не подобающими мужчине, — стирают, подметают пол в палатках, моют туалеты, обливая их водой из ведра.

Однако теперь им кое-что известно, и это кое-что вызывает у всех едва заметную дрожь. Ветераны, которым это ощущение знакомо по прошлым командировкам, относятся к нему спокойно, отвечая ищущим утешения новичкам: а ты что думал? Что тебя в летний лагерь отправили? Но даже они, опытные, закаленные бойцы, впервые увидели воздвигнутую ими неприступную крепость такой, какой она является на самом деле: домик из песка, с которым может произойти что угодно.

В одиннадцать третий взвод собирается у западной башни на стрельбу. Ребята стоят и ждут, обступив столик, на котором разложено начищенное, готовое к употреблению оружие, остальные держатся в тени, прислонившись спиной к габионовой стенке. Все делают вид, что спокойны и даже скучают. На самом деле все вымотаны и немного подавлены, а после того как они провели остаток ночи в палатках, не гася лампочек без абажуров, говорить больше не о чем: одни тщетно пытались закрыть глаза, чтобы поспать хоть несколько часов, другие вновь и вновь обсуждали ход нападения (хотя никто ничего толком не понял), и все без исключения прислушивались, не раздастся ли новый взрыв. Сержант Рене собирался обратиться к подчиненным с ободряющей речью, но никак не мог найти нужных слов и в конце концов просто напомнил, что они на войне и что ребятам это прекрасно известно, — вышло так, будто они сами во всем виноваты.

Стволы ручных пулеметов блестят на солнце, при виде двух ящиков с патронами у многих чешутся руки зарядить оружие, выехать с базы и перебить всех афганцев, что попадутся на прицел. Рене знакомо это жгучее желание, он и сам его испытывает, им об этом рассказывали на подготовительных курсах («естественная человеческая реакция, которую надо учиться сдерживать»). Пеконе несколько неуклюже выражает всеобщее настроение: он хватает пулемет, целится то в гору, то в небо, резко поворачиваясь с настороженным видом.

— Вылезайте, мерзавцы! Я вас по одному замочу! Вам! Вам!

— Положи оружие, пока не убил кого-нибудь из нас, — говорит Рене. Это шутка, но шутка мрачная, никто не смеется.

На другой стороне плаца появляется капитан Мазьеро, расслабившиеся солдаты встают по стойке «смирно». По приказу полковника на базе полигоном ведает капитан, хотя обычно все решается на уровне взвода. Ясно, что Рене вовсе не рад нововведению, ему кажется, что у него отняли часть полномочий. К Мазьеро он испытывает интуитивную антипатию, считает, что тот полный дурак и умеет только лизать задницу начальству. Насколько ему известно, капитан тоже терпеть его не может.

Когда Мазьеро подходит к башне, ребята уже выстроились в ряд.

— Оружие готово? — спрашивает Мазьеро.

— Да, синьор.

— Тогда вперед, поехали!

Солдаты по очереди вскарабкиваются по деревянной лесенке. Рене протягивает им отливающие золотом браслеты с патронами. Мазьеро поочередно встает у каждого за спиной и на ухо повторяет приказ:

— Видишь вон тот холмик? На нем три бочки. Целься в красную бочку — ту, что в центре. Короткими очередями, подавая вперед. Помни: MG — это шлюха, которой нравится задирать ноги. А ты тяни ее вниз, ясно? Вниз. Будешь готов — заряжай и стреляй. И вставь в уши затычки, не то барабанные перепонки лопнут.

Первым стреляет Рене — стреляет идеально. Он попадает в бочку, та подпрыгивает, а потом встает на место. При промахе среди скал и низкого кустарника поднимаются столбики дыма. Мазьеро все равно не может сдержаться и не уколоть Рене:

— Совсем неплохо, сержант. Только попробуйте расслабиться, когда стреляете. Вот увидите, так вам самому больше понравится.

Рене представляет, как засовывает в ноздри Мазьеро указательный и средний пальцы и выдавливает ему глаза изнутри.

Рене надеется, что ребята не подведут. Неприятно в этом признаваться, но для него важно, чтобы перед капитаном ребята показали себя молодцами.

Начинают они неплохо. Большинство хотя бы раз попадает в цель. Кампорези, Бьяско, Аллаис и Ровере показывают очень неплохие результаты, Чедерна удостаивается похвалы за скорость, с которой он заряжает и наводит оружие.

Первым расстраивает его старший капрал Йетри. Как всегда, из-за высокого роста он упирается головой в потолок сторожевой будки, и ему приходится почти лечь на пулемет. Наверное, из-за этого или из-за того, что стоящий сзади и дышащий ему в ухо капитан его раздражает, он слишком долго жмет на спуск.

— Не надо тратить зря боеприпасы! — замечает Мазьеро.

Когда Йетри с рассерженным видом проходит мимо, Рене похлопывает его по плечу. Молодой еще, заводится из-за всякой мелочи.

Дзампьери стреляет последней. Рене невольно разглядывает ее грудь, пока Дзампьери карабкается по лестнице, но не испытывает к ней никакого влечения. Никогда не испытывал — может, потому что она для него просто товарищ или потому что он видел, как она громко рыгала, опрокинув в себя банку пива, а подобные вещи никак не сочетаются с его представлением о женственности. Он обращается с ней, как с остальными, как с мужчиной. Дзампьери — ценный кадр, водит «Линче» уверенно и с необходимой раскованностью, человек она решительный и не тушуется, даже когда Торсу заводит в казарме порнофильмы. Дзампьери стоит и смотрит кино до конца, скрестив руки на груди. По взглядам, которые он перехватывал, Рене готов поклясться, что она давно сохнет по Чедерне, но никто ничего не подозревает. Все уверены, что она лесбиянка.

Дзампьери, кивая, выслушивает указания капитана. Вставляет затычки в уши и поводит шеей. Возится со ствольной коробкой, чтобы зарядить пулемет, но никак не может дотянуться. Всякий раз, когда она вставляет ленту, крышка захлопывается и бьет ее по пальцам. Приклад соскальзывает с плеча.

— Мне не достать, — говорит она и предпринимает еще одну попытку.

Мазьеро приказывает принести деревянную ступеньку. Ди Сальво находит ступеньку в сарае, где хранятся инструменты, двое ребят затаскивают ее наверх. Рене ставит ступеньку на пол, Дзампьери встает на нее.

— Так лучше? — заботливо спрашивает ее Рене, чтобы успокоить.

— Да.

— Дело пойдет еще лучше, если вы вставите ленту с нужной стороны, — ехидно замечает Мазьеро.

— Конечно. Извините, синьор.

Дзампьери снова принимается возиться с крышкой, но пулемет, как и прежде, выскальзывает у нее из рук и наклоняется вперед, словно брыкающееся животное. Рене начинает терять терпение. Стоящие внизу ребята то глядят со смесью жалости и любопытства на Дзампьери, то на Рене, словно прося его вмешаться. Капитан стоит, наклонившись и опираясь о перила, и ехидно улыбается. В конце концов Дзампьери удается локтем зажать пулемет и закрыть коробку.

— Готово.

— Ну наконец-то! Заряжай!

Девушка пытается оттянуть назад рукоятку, но та слишком тугая. Сам Рене с трудом с ней справился. Теперь он уверен, что у Дзампьери не получится. Так и есть: она повторяет попытку, но оттянуть рукоятку до конца не может.

— Наверное, заело? — говорит она тихо.

Мазьеро локтем отталкивает ее.

— Ничего не заело, блин! Это у тебя руки неизвестно откуда растут. — Он рывком заряжает пулемет. — Давай стреляй!

Дзампьери внешне спокойна, только щеки краснее обычного, шея напряжена. Рене тоже чувствует, как у него во всем теле, в ушах и в руках пульсирует кровь. Дзампьери поспешно целится, пулемет отскакивает назад, пули пролетают метрах в двадцати над бочкой. Капитан чертыхается, затем встает у Дзампьери за спиной, прижимая ее своим тазом к прикладу пулемета. Не стой ребята как зачарованные, они бы наверняка отпустили сейчас сальную шутку.

— Стреляй, твою мать!

На этот раз пули попадают еще дальше от цели. Дзампьери вскрикивает — ее грудь зажата между пулеметом и телом Мазьеро. Капитан резко поворачивает ее и начинает трясти.

— И ты собралась стрелять? А? Стрелять? Мы в Гулистане, твою мать! Из-за таких, как ты, нас тут всех прикончат!

Ребята из взвода опускают взгляд. Рене, наоборот, решил не сводить с капитана глаз.

— А если бы прошлой ночью дежурила ты? Нас бы всех уже не было. Мы на войне, а ты даже не умеешь стрелять из пулемета!

Дзампьери стоит, не шелохнувшись, кажется, что в зажавших ее клещами руках капитана она того и гляди развалится на куски. Глаза у нее налились кровью.

— Капитан! — вмешивается Рене.

Мазьеро поворачивается с разъяренным видом:

— Что?

— Вы с ней слишком строго.

Рене с непроницаемым видом стоит по стойке «смирно», пока Мазьеро медленно, дыша ртом, подходит к нему.

— Я с ней слишком строго?

— До сегодняшнего дня ребята никогда не стреляли из пулемета.

— Ну надо же! Мне очень жаль. Наверное, нужно было вручить синьорине водяной пистолет. С ним-то она знакома?

Рене молчит. Выражение его лица и лиц остальных ребят, молча стоящих внизу у башни, не меняется. Их учили быть непроницаемыми, не выражать свои чувства, даже самые сильные, — в том числе учил сам Мазьеро. Капитан еще ближе подходит к Рене и останавливается, почти уткнувшись ему в лицо. Разглядывает знаки отличия на куртке, словно видит их в первый раз.

— Сержант, скажите мне, пожалуйста! Вам доводилось участвовать в перестрелке? В настоящей перестрелке?

— Нет.

— Сержант, как вы разговариваете со старшим по званию!

— Нет, синьор.

— Ясно. Жаль. Но вы не волнуйтесь. В этой командировке вам повезет. И знаете почему? Потому что здесь стреляют. Нас здесь ненавидят и хотят всех перебить. Слышали громкие петарды прошлой ночью? Так вот, знайте, что это был не праздник и они не остановятся, пока не сотрут с лица земли эту базу и не порвут на куски всех неверных псов вроде вас и меня. Вам известно, как поступают талибы с пленными, сержант?

— Нет, синьор.

— Распинают на крестах. Как Иисуса Христа. Представьте себе, как вам вбивают ржавый гвоздь между нервными окончаниями руки. Эй вы, там внизу, ну-ка попробуйте представить! Мадемуазель, а вы себе это представили? Вы умрете с голоду или от потери крови. Но прежде помучаетесь дня три. Эти подонки будут вам смачивать губы, чтобы вы протянули подольше. А знаете, что еще они вытворяют, сержант?

— Нет.

— Не расслышал.

— Нет, синьор.

— Бьют палками до тех пор, пока никто не сможет разобрать, есть на тебе одежда или нет. Только не до смерти. А потом закрывают в комнате, где кишат насекомые, и те доделывают дело до конца. Или… спросите меня, сержант, или что?

— Или что, синьор?

— Или тебя подвесят вверх ногами и оставят висеть, пока вся кровь не прильет к голове и мозги не лопнут. Бамс! Теперь вы поняли, почему надо уметь заряжать пулемет?

— Да, синьор.

— Вы полагаете, что белокурая девушка у меня за спиной тоже это усвоила?

— Да, синьор.

— Жалко будет, если ее золотые кудри перепачкаются кровью, вам так не кажется?

— Да, синьор.

Мазьеро умолкает. Стоит такая тишина, что Рене слышит свое дыхание.

— Ну хорошо, — говорит Мазьеро, — на сегодня хватит.

Капитан спускается по лесенке. Солдаты замирают, когда он проходит мимо них, не удостоив ни единым взглядом. Рене, стоя на башне, улыбается Дзампьери, словно говоря: не расстраивайся, ничего страшного не произошло.

Больше всего лейтенант Эджитто любит сумерки. Внезапно воздух становится свежим, но не таким обжигающим, как ночью. В вечернем свете база кажется меньше, на каменистом плацу наконец-то проявляются разные краски, а не только охра и зеленый, как днем: ребята разгуливают в голубых, розовых и оранжевых банных халатах и шлепанцах. На пару часов возвращается ощущение мирных будней. Ставшее второй кожей равнодушие лейтенанта слабеет, сквозь него то и дело прорывается хорошее настроение.

Рядом с душевыми — палатка с обогревателем, служащая раздевалкой, но Эджитто не любит раздеваться на глазах у других, предпочитает делать это прямо в душевой, хотя там и тесно. Он уже научился раздеваться и одеваться, стоя то на одной ноге, то на другой так, чтобы не касаться грязного пола, а попадать сразу в шлепанцы. Чтобы выжить на базе, нужно постоянно проявлять изобретательность в подобных мелочах.

Вода теплая, но не горячая, однако секунд через десять он к ней привыкает. Кто-то забыл на полочке гель для душа. Эджитто отворачивает крышку и принюхивается: запах сильный, резкий и явно мужской — так часто пахнет в казарменных раздевалках. Ребята любят ходить, окутанные ароматным шлейфом, они обильно опрыскивают тело и даже гениталии агрессивными дезодорантами, запах которых потом долго держится во влажном воздухе, — и в этом еще одно различие между ними и Эджитто. Лейтенант моется аптечным щелочным мылом.

Он выливает немного геля на ладонь, намыливает грудь и плечи. В наиболее пораженных местах открываются маленькие темные ранки, которые сразу же заживут. Лейтенант направляет поток воды на ошметки кожи на полу, пока не смывает все в сток. Может, владелец геля ждет за дверью. Когда Эджитто пройдет мимо него, он узнает запах и еще неизвестно что сделает. От ребят можно ожидать чего угодно. В любом случае правда будет на их стороне: нехорошо воровать чужой гель, подобные преступления на стоящем посреди пустыни передовом посту принимают невиданные размеры. Эджитто выдавливает еще немного геля, намыливает пах и ноги. Закрыв глаза, замирает под струей, пока не раздается стук в дверь. Полагающиеся ему минуты истекли.

Подойдя к медпункту, он видит, что молния, закрывающая вход в палатку, наполовину расстегнута.

— Кто здесь?

Из-за зеленого полотна раздается женский голос:

— Алессандро! Это ты?

Полотно отодвигается, и появляется голая рука, плечо, край белого полотенца, а потом — круглое лицо Ирене Саммартино, волосы заколоты на голове. Ирене. Откуда-то издалека, из другого пространства и времени, перед лейтенантом возникает голограмма полуголой Ирене. Перед подобным зрелищем обалдевший Эджитто делает шаг назад.

Она улыбается ему:

— Я выбрала вот эту койку. Не знала, где ты спишь. Не обнаружила в палатке никаких признаков присутствия человека.

— Что ты здесь делаешь?

Ирене склоняет голову в сторону, обнимает грудь голыми руками — грудь у нее никогда не была очень большой, но и маленькой тоже. Эджитто смутно помнит, как полусфера ее груди помещалась в его ладонь.

— Так-то ты встречаешь старую подругу! Иди сюда! Дай я тебя поцелую!

Эджитто нехотя подходит. Ирене внимательно разглядывает его снизу, поскольку он чуть выше ее, словно хочет удостовериться, что у него все на месте.

— А ты еще ничего, — говорит она с довольным видом.

Полотенце, не полностью прикрывающее ей бедра, колышется при малейшем движении. На уровне ключицы оно даже не завязано узлом: угол заткнут за полотно, которое в любую секунду можешь сползти, обнажив тело. Эджитто сам не знает, отчего он об этом подумал. У него в палатке стоит босиком Ирене Саммартино, а он не понимает, зачем и откуда она взялась, с неба свалилась или вылезла из-под земли и каковы ее намерения. Ирене дважды легко, по-дружески целует его в щеки. От нее приятно пахнет, но запах не пробуждает никаких воспоминаний.

— Смелей, лейтенант, ну скажи же что-нибудь! Стоишь так, будто увидел самого черта!

Спустя полчаса Эджитто пытается получить объяснения от полковника Баллезио, который сосредоточенно вычищает пальцем йогурт со дна стаканчика.

— Да, Ирене. Она сказала, что вы дружите. Везет вам. Красивая женщина, что тут сказать? Вот только рот у нее не закрывается. Болтает без умолку. А шутки ее, честно говоря, до меня не доходят. Вам не кажется, что это грустно, когда женщины не умеют шутить? У меня жена такая же. Никогда не хватало духу сказать ей об этом. — Баллезио засовывает указательный палец целиком в рот, а когда вытаскивает, тот блестит от слюны, словно мокрая сосиска. — И вообще, похоже, Ирене из тех женщин, что с возрастом раздаются. Слушайте, вы ее ноги видели? Не толстые, но заметно, что могут располнеть. У меня в младших офицерах служила одна толстуха и… ох! В полных женщинах есть что-то не то, что-то свинячье. Она хорошо устроилась?

— Я уступил ей свою койку.

— Отлично, ценю. Я бы ей и здесь постелил, но вы все-таки дружите. — Полковник подмигнул? Или Эджитто почудилось? — И вообще я жутко храплю. Почти дошло до развода. Мы с женой четырнадцать лет спим в разных комнатах. Ничего страшного, но иногда я и сам просыпаюсь от своего храпа. Шума от меня, как от трактора. — Полковник покашливает. — Доктор, это лечится?

— Не лечится, полковник. — Эджитто раздражен сильнее, чем может показаться на первый взгляд.

Баллезио разглядывает дно стаканчика — не осталось ли там йогурта. Он до блеска вылизал даже крышечку из фольги — теперь она валяется на столе, слабо поблескивая в свете неоновой лампы. Полковник бросает баночку в мусорное ведро, но промахивается. Стаканчик отскакивает от края и летит на землю, к ногам лейтенанта. Эджитто надеется, что его не попросят поднять.

— Ну да. От храпа не лечат. Пластыри, леденцы, спать на одном боку, на другом — я все испробовал. И ничего. Раз храпишь, так и будешь храпеть, ничего не попишешь. Ну ладно. Синьорина Ирене пробудет у нас неделю, если вертолеты не подведут.

— А зачем она сюда прибыла, командир?

Баллезио глядит на него искоса.

— Это вы меня спрашиваете, лейтенант? Я-то откуда знаю? В Афганистане полно таких Ирене. Все чего-то ищут, вынюхивают. Я не удивлюсь, если окажется, что ваша подруга приехала собрать сведения о вас или обо мне. Как узнаешь? Нажалуется солдат из-за какой-нибудь ерунды, и сразу слетаются эти стервятники. Ну ладно, пусть чувствует себя как дома. Мне скрывать нечего. Отправят меня завтра на пенсию — я буду только рад. А вот вы… Теперь вы под колпаком.

Эджитто набирает воздуха в легкие.

— Командир, я хочу попросить у вас разрешения ночевать здесь. Я вам не помешаю.

Баллезио мрачнеет, но потом расплывается в улыбке.

— Я знаю. Конечно, нет. Это я вам буду мешать. Скажите, лейтенант, а в чем дело?

— Я полагаю, синьорина Ирене нуждается в личном пространстве.

— А вы, часом, не голубой?

— Нет, синьор.

— Знаете, что говорил мой старик? Он говорил: дорогой Джакомо, если тебе по вкусу обмякший, у меня этого добра навалом. Так и говорил, только на диалекте — на нем это звучит еще грубее. — Полковник через брюки сжимает свои причиндалы. — Отец мой был тот еще бабник. В восемьдесят лет залезал к сиделке в кровать. Бедняга, умер в одиночестве, как собака. Не знаю, лейтенант, поняли вы меня или нет, — полковник снова подмигивает, на этот раз подчеркнуто, — но что до меня, вы со своей гостьей можете вытворять что угодно. Я не против здорового полового влечения.

Эджитто решает сделать вид, что не понял намеков полковника. Что бы тот сделал, знай он, какая дружба связывает его с Ирене Саммартино? Но Эджитто решает не углубляться. Он медленно повторяет:

— Если я вас не побеспокою, я переберусь к вам в палатку. На время.

— О’кей, о’кей, как вам будет угодно, — говорит Баллезио, теряя терпение. — Знаете, Эджитто, за тридцать лет службы я никогда не встречал такого нудного офицера.

Однако ночью Эджитто так и не удается сомкнуть глаза. Баллезио и правда шумит, как трактор, а лейтенант лежит и все сильнее нервничает, представляя себе, как липкий мягкий язычок командира подрагивает, когда через горло проходит воздух, представляет себе его налитые кровью, распухшие, гипертрофированные железы. Ему хочется встать и как следует потрясти полковника, но не хватает смелости, хочется сбегать в медпункт и принести целую упаковку транквилизаторов, но и на это он не решается. Ведь там спит Ирене Саммартино. Когда он думает о ней, ему начинает казаться, что ее появление — долгая и яркая галлюцинация. Самое большее, что он может сделать, — заставить немного затихнуть полковника Баллезио, издавая невнятные звуки. Полковник на несколько секунд успокаивается, потом снова принимается храпеть, еще громче прежнего. Иногда он и вовсе перестает дышать, а потом с жутким хрипом всасывает воздух.

Эджитто расстроен, его одолевают воспоминания. Защитная оболочка, созданная дулоксетином, размягчается и постепенно разрушается под воздействием потока мыслей. В памяти всплывают немногочисленные картинные сцены из прошлого, на которых он присутствует вместе с Ирене, — то, что он еще не забыл. Сколько длились их отношения? Недолго, месяца два. Они были вместе в военном училище. Сблизились, потому что оба вели себя чуть свободнее, чем остальные, удручавшие своей серьезностью: она выделялась непринужденностью, он — язвительностью, неожиданно пригодившимся наследством, полученным от не закрывавшего рта Эрнесто.

Чувство, связывавшее лейтенанта с Ирене, было холодным, хотя порой его знак внезапно менялся с «минуса» на «плюс», пламя взмывало вверх, как языки костра, в который плеснули бензина. Яснее всего он помнил, как они занимались сексом в безликой казарме, и простыни всегда были чуть влажнее, чем ему хотелось бы. Однако страстная любовь Ирене быстро его утомила, и когда огонь желания начал вспыхивать реже, Эджитто ничем не сумел его заменить.

Он помнит, как однажды воскресным утром они лежали вдвоем на его узкой койке, неподвижно, с открытыми глазами, слушая воркование голубей на подоконнике, похожее на стоны оргазма, — Эджитто предпочитал делать вид, что не понимает намека, но в это мгновение он осознал, что больше не хочет заниматься любовью с Ирене. О чем он ей прямо и заявил.

Впрочем, избавиться от Ирене Саммартино оказалось не так-то просто. Недели через две после разрыва история имела неприятное продолжение: Ирене попросила его прийти в центр, встретиться с ней в одном баре и с убитым видом сообщила, что у нее задержка, уже шесть дней, — случайность исключается, ее организм работает, как часы, месячные всегда приходят вовремя. Но делать тест на беременность, по ее мнению, было рано. Они долго гуляли под портиками, не дотрагиваясь друг до друга. Эджитто прикидывал различные варианты развития событий, еле сдерживался, чтобы не взорваться, и периодически пытался убедить ее проверить, справедливы ли ее подозрения. Потом оказалось, что все это полная фигня. В последующие месяцы Ирене продолжала появляться, когда он этого меньше всего ожидал. У них были общие друзья — больше его, чем ее, но Ирене не упускала возможности повидаться с Эджитто. Приходила она всегда одна, улыбаясь, и некоторое время трещала без умолку. Она болтала со всеми, делая вид, что не замечает Эджитто, а потом, когда уставала ломать комедию, погружалась в молчание. Она начинала тревожно, словно кошка, поглядывать по сторонам, часто бросая взгляды в сторону Эджитто, и в результате рано или поздно они оставались вдвоем, с нарастающей неловкостью расспрашивая друг друга, как идут дела.

Потом ни с того ни с сего Ирене исчезла. Среди курсантов разнесся слух, что ее завербовали разведслужбы для прохождения специальной программы обучения за рубежом. Эрнесто не удивился: Ирене всегда была девушкой сообразительной, умеющей налаживать контакт с людьми. Впрочем, он не стал задавать себе лишних вопросов. И почувствовал облегчение.

Из носа полковника Баллезио доносится резкий свист, похожий на звук ракеты, затем — щелчок. Эджитто в сотый раз переворачивается с боку на бок. Ирене Саммартино… Сколько же лет прошло? Восемь? Или девять? Надо же, чтобы теперь она вновь появилась здесь, в Гулистане, в его палатке, словно троянский конь, которого судьба ночью затащила в его убежище. Чтобы нарушить его покой, заставить вернуться назад. Куда вернуться — он не знает. В яркий мир живых? Нет, судьба здесь ни при чем. Эджитто часто уступает желанию поверить, что совпадения не случайны, но здесь все дело в Ирене Саммартино. Она прибыла на базу потому, что хотела сюда попасть, значит, она что-то задумала: нет, он не даст себя провести. Вы под колпаком, лейтенант.

Йетри и Дзампьери дежурят на главной башне. Луна над горой похожа на светлый краешек ногтя, и Йетри приходит на ум правило, которое они учили в начальной школе: «Лунный серп похож на ‘СС’ — Луна стареет, а когда похож на ‘Р’ — растет». Когда Луна была похожа на «Р», отец поднимался до зари и шел сажать свеклу. Когда Луна была похожа на «С», однажды майским вечером отец ушел из дома и не вернулся.

— Луна стареет, — говорит Йетри сам себе.

— Чего?

— Ничего.

Дзампьери садится на пол и вытягивает ноги. Водит взад и вперед носками ботинок.

— Холодно, — говорит она. — Блин, ты прикинь, что будет в январе. Мы тут все околеем от холода.

Йетри достает из кармана перчатки и протягивает Дзампьери, которая, не обращая на него внимания, продолжает рассуждать, разглядывая большой палец правой руки, на котором содрана кожа. Прикусывает там, где покраснело сильнее всего.

— Вот бы сюда капитана! Пусть померзнет! Да разве он придет: такие, как он, не станут пачкаться.

— Кто, Мазьеро?

Дзампьери все глядит на носки ботинок, продолжая покусывать палец.

— Видел, как он со мной обошелся? «Мадемуазелью» назвал, будто я какая-то безмозглая фотомодель.

— А их называют «мадемуазель»?

Дзампьери по-прежнему не обращает на него внимания.

— Я умею заряжать AfG, будь спокоен. Я заряжу любое оружие в мире. Просто пулемет стоял слишком высоко. Пусть Мазьеро посмотрит, как я стреляю из штурмовой винтовки! От бочки только клочки останутся.

— «Беретте» такое расстояние не взять, — возражает Йетри, но сразу понимает, что ляпнул что-то не то. Прежде чем снова заговорить, Дзампьери холодно, с презрением глядит на него.

— Пулемет заело, я же ему говорила. Наверняка во всем виноват Симончелли, он стрелял передо мной. Вечно он портит оружие.

Дзампьери вынимает изо рта большой палец, потирает его указательным. Распускает хвостик и встряхивает головой. С распущенными волосами она красивее, думает Йетри, намного женственнее.

Секунду спустя она уже безутешно рыдает.

— Назвал меня «синьориной»! Женоненавистник проклятый! С вами-то он себе такого точно не позволит. Куда уж! А я — женщина! Дура. Дура… зря я… выбрала… эту профессию!

Ее плечи трясутся от плача, Йетри еле сдерживается, чтобы не погладить ее по голове.

— Я… просто… неумеха.

— Да что ты!

Дзампьери резко поднимает голову и испепеляет его взглядом.

— Неумеха, и все тут! Тебе-то откуда знать? Ниоткуда. Ничего ты не знаешь!

Кажется, она немного успокоилась. Йетри решает не спорить. Дзампьери продолжает плакать, но уже тише — так, словно просто дышит иначе. Йетри не умеет утешать девушек. Он много раз утешал маму, особенно когда отец пропал где-то в полях и им пришлось туго, но с мамой все по-другому. Ему не приходилось особенно стараться, мама все делала сама: крепко-крепко прижимала его к себе — так, будто хотела задушить, и повторяла: «Мама с тобой, мама с тобой!»

— Мне тоже иногда кажется, что я неумеха, — говорит он.

— Да ладно, ты все делаешь как надо. Койка заправлена, на построение не опаздываешь, не ноешь и не валяешь дурака. Перед вами старший капрал Йетри, примерный солдатик!

Йетри не нравится то, каким тоном она это говорит. Это правда, он старается все делать как надо. И ничего плохого в этом не видит. Но все равно ему хочется оправдаться:

— Знаешь, я тоже иногда делаю глупости!

— А то.

— Нет, я серьезно.

— Представьте себе.

— Прошлой ночью у меня фонарик провалился в очко. Дзампьери изумленно глядит на него.

— Значит, это из-за твоего фонарика забился сток в сортире?

— Я попытался его достать, но темень была страшная. А засовывать руки внутрь не хотелось. Там же грязно, мне было противно.

Дзампьери хлопает ладонями по коленям и принимается громко хохотать:

— Ну ты и козел!

— Прекрати! Всю базу разбудишь.

Но Дзампьери не может остановиться.

— Ты настоящий козел! — твердит она. Потом падает на бок, ничуть не заботясь о том, что лицом вытирает пол.

— Зато я умею стрелять, — ворчит Йетри, все сильнее жалея о том, что рассказал о фонарике.

Дзампьери опять усаживается. Щека испачкана пылью, она вытирает ее локтем.

— Ладно, ладно. Не сердись! — говорит она и снова начинает смеяться.

Пол будки усыпан гильзами. Йетри поднимает одну из них и крутит в руке. Гадает, убила кого-нибудь ее пуля или нет.

Дзампьери хлюпает носом:

— Эй, ты что, обиделся?

— Нет.

— Правда? А по-моему, ты смертельно обижен.

— Да нет.

— Тебе идет, когда ты дуешься.

Йетри раскрывает рот:

— Чего?

— Тебе идет, говорю.

— В каком смысле?

— Да ни в каком! Идет, и все тут. Тебе этого никогда не говорили?

— Нет.

— Видел бы ты себя. Весь красный.

— Откуда ты знаешь, вокруг же темно!

— Ты так покраснел, что и в темноте видно. Просто светишься, блин!

Наверное, она права. Йетри чувствует, что покраснел. Поворачивается к Дзампьери спиной и делает вид, будто смотрит в бойницу. Гора кажется огромным, свернувшимся калачиком зверем, не намного чернее неба, видны лишь ее очертания. Дзампьери сказала, что ему идет. Ей можно верить? Тем временем она расстегивает молнию куртки и залезает во внутренний карман. Вытаскивает алюминивую фляжку, отпивает глоток и протягивает фляжку ему.

— Держи! Станет спокойнее.

— Это что?

Она пожимает плечами.

— Ты с ума сошла? Если нас застукают, увидят, что мы пьем на посту, сразу посадят под арест.

— Ну, господа, что я вам говорила? Перед вами старший капрал Йетри, примерный солдатик!

Она отпивает еще глоток, тихо посмеиваясь. Йетри становится стыдно.

— Ну-ка дай! — говорит он.

Дзампьери протягивает ему фляжку. Он делает глоток. Граппа, вкус резкий. Возвращает фляжку.

— Как ты можешь пить эту дрянь?

— Что есть, то и пью. Хочешь еще?

— Ага.

Некоторое время они продолжают в том же духе, передавая друг другу фляжку. Йетри не отказывается, даже когда ему больше не хочется пить, потому что всякий раз, передавая фляжку, он дотрагивается до пальцев Дзампьери.

— Страшно было прошлой ночью? — спрашивает он.

— Мне никогда не страшно, — отвечает она. Берет прядь волос и накручивает на палец. — А тебе?

— Да нет, — поспешно отвечает Йетри. — Конечно, нет.

Дзампьери забыла застегнуть молнию куртки, в вырезе виднеется натянутая на груди зеленая майка. Йетри представляет себе Дзампьери без одежды. Постепенно рисует ее обнаженную фигуру — с головы до ног. Тем временем Дзампьери снова принимается покусывать палец, кажется, она где-то далеко и занята мыслями, не имеющими к Йетри никакого отношения.

— Капитан мне за это заплатит! — бормочет она. — Придет день, и он мне дорого за это заплатит, клянусь!

Больше они не разговаривают. Граппа закончилась, но у Йетри уже встал. Он все глядит за пазуху Дзампьери, воображая белые груди, пока она резко не застегивает молнию и не сжимается в комочек от холода. Мгновение — и она уже спит, это ясно по тому, как она дышит и как ритмично поднимается вверх голова.

Два часа спустя, когда наступает время передавать дежурство Дзампьери, Йетри решает ее не будить. Он так и стоит на ногах до конца дежурства, хотя икры совсем затекли. Долго, почти не отрываясь, глядит на нее. Он размечтался о том, что занимается с ней любовью, лежа на полу сторожевой башни, как сжимает ей бедра и затыкает рукой рот. Впрочем, он рисует и более нежные сцены, как они целуются, гладят друг другу руки, как он показывает ей свой дом в Торремаджоре, знакомит с мамой, которая по такому случаю готовит фокаччу с картошкой. Эти фантазии возбуждают его не меньше. Йетри известен лишь один способ сбросить напряжение — придется после смены бежать в туалет. Трудность — и немалая — заключается в том, что он остался без фонарика.

Глядеть, глядеть и еще раз глядеть

СВУ — это бомба, изготовленная в домашних условиях. Самодельное взрывное устройство. Изготовить такое по силам любому. Берете канистру с химическим удобрением, два медных провода, две скобы и все это соединяете. Получается примитивная электрическая цепь — даже ребенок справится. Инструкции можно найти в Интернете. Поделать с этим ничего нельзя. СВУ стоит столько же, сколько одна порция пиццы и пиво, а все материалы вы купите в хозяйственном магазине. Это как мышеловка, а мыши — мы с вами. Из-за СВУ эта война и превратилась в черт знает что — как в Ираке. Ты больше не видишь врага, его нет. Он закапывает мину, прячется за ближайшей скалой и наслаждается зрелищем. Бум! Поделать с этим ничего нельзя, остается глядеть в оба. Везде и всюду — глядеть. Глядеть, глядеть и еще раз глядеть. Заметили на обочине гору мусора? Подозрение: мина. Увидели, как на крыше дома стоит мальчишка и машет вам рукой? Подозрение: мина. Заметили, что один ком земли темнее окружающих? Подозрение: мина. Светлее? Подозрение: мина. Сложенные рядком камни? Брошенный автомобиль? Сгнивший труп верблюда? Подозрение: мина. Мы на этой войне как собаки, охотящиеся на трюфели. Если есть подозрение, что заложена мина, вы останавливаетесь и вызываете саперов. Торопить их нельзя. Если саперы поторопятся, вы взлетите на воздух. Попросят — принесите им воды, не попросят — тоже принесите, потому что если саперу хочется пить и у него болит голова, он может ошибиться, и тогда вы взлетите на воздух — не забывайте. Это мерзкая война, самая мерзкая из всех войн. Помните: вам не удастся выпустить штыком кишки талибам. Они разгуливают в белых одеждах, с виду все такие чистенькие. Ходят себе, закапывают мины, может, один из тех, кто только что закопал мину, и попадется вам навстречу. Улыбнется, скажет «салам-алейкум», а через километр тебя ожидает подарочек. Все они сукины дети. Когда ты мог распороть им брюхо ножом, было легче — по крайней мере, ты глядел им в лицо. (Гул одобрительных голосов.) О СВУ вам ничего не узнать — не забывайте об этом. Каждое СВУ — отдельная история. У нас металлоискатели — они делают нажимные крышки из керамики. Мы посылаем роботов-саперов, а они прячут взрывное устройство в километре от нажимной крышки. Мы обнаруживаем крышку, радуемся, поднимаем, чтобы обезвредить, а от этой крышки поступает сигнал другой крышке, зарытой под нами, и мина взрывается прямо у нас под задницей. Эти мерзавцы талибы хорошо научились воевать. Они сорок лет ничем другим не занимаются. (Вопрос.) Бронемашина выдержит десять, максимум — двенадцать килограммов взрывчатки. А здесь делают двадцатипятикилограммовые мины. От двадцати пяти килограммов взрывчатки даже бронетранспортер взлетит на воздух. От такого взрыва тебя разорвет пополам, словно тебе в череп ударила молния. Конечно, все зависит от того, где произойдет взрыв. Если перед бронеранспортером — два члена экипажа могут спастись. Если под ним — мама, не горюй! Если сзади — выживут водитель и один член экипажа, но оба останутся без рук и без ног. Стрелку в любом случае конец. Тот, кто едет сзади, соберет останки. Вы знаете, как себя вести. Если мина взорвалась — значит, она взорвалась. Если кто-то погиб — значит, он погиб. Надо думать о том, как собрать останки, и двигаться дальше. Об этом тоже надо думать. Обо всем надо думать. Но только не забывайте, что может вас убить. Если взорвалась мина и ваш товарищ погиб из-за того, что сапер ее не обнаружил, вам хочется придушить сапера, дать ему пинок под зад. Не делайте этого, потому что в двадцати метрах может быть еще одна мина, а сапер, которому дали пинок под зад, работает хуже — вы ведь не хотите сами взлететь на воздух? Подождите, пока вернетесь на базу, — там и сдерете с него шкуру. (Смех.) Тот, кто умер, уже не воскреснет, и саперу с этим ничего не поделать. Никому ничего не поделать. (Вопрос.) СВУ — это самодельное взрывное устройство, я вам говорил. По-английски — IED, Improvised Explosive Device. Обезвреживают мину саперы — Advanced Combat Recognition Team. Если прибавить «D», получится совсем другое — IEDD, Improvised Explosive Device Disposal. A EOD — это Explosive Ordnance Disposal, уничтожение взрывчатых веществ. VBIED — это заложенное в машину СВУ. Учите аббревиатуры, это важно, запоминайте все аббревиатуры! Не знаете английского — учите. Будете знать аббревиатуры — спасете шкуру. Это нечестная война. Не на равных. Вы — мишени. Вы — мыши в заплесневевшем сыре. Там, снаружи, у нас нет друзей. Даже среди детей, на лица которым садятся мухи. Даже среди «мао-мао». «Мао-мао» почти наверняка знает, где спрятана мина, но вам он об этом не скажет. Все они здесь — продажные шлюхи. Никогда не ходите туда, куда отказывается пойти «мао-мао». И никогда не ходите туда, куда он вас посылает. (Вопрос.) «Мао-мао» — это афганский полицейский. Ты что, только сегодня приехал? (Смех.) Мы находимся в стране, где живут одни продажные подонки. Лучше здесь никогда не станет. Когда мы кое-как наладим здесь жизнь и уберемся восвояси, здесь воцарится прежний бардак. Для вас главное — вернуться домой. Вернетесь — значит, командировка прошла успешно, а Афганистан пусть идет себе в жопу! (Вопрос.) Потому что мы солдаты, выполняем приказ. И не заставляйте меня терять время, отвечая на глупые вопросы!

До них дошли слухи. Кто-то кому-то сказал, тот нашептал на ухо еще кому-то, а тот, в свою очередь, все рассказал продавцу запчастей на базаре (в обмен на кое-какие услуги он стал информатором, которому в целом можно верить), что ответственные за нападение позапрошлой ночью скрываются в северной части деревни. Последнюю неделю туда и оттуда беспрерывно сновали мотоциклы. Этих сведений достаточно для того, чтобы наведаться в те места.

Естественно, Йетри обо всем этом ничего не известно. Чем ниже ты по званию, тем меньше знаешь. Рене сообщает Йетри и его товарищам только то, куда они едут и в котором часу отправление. С базы они выдвигаются за два часа до рассвета. Хорошо бы застигнуть талибов врасплох, подкравшись незаметно, но это вряд ли удастся: сорок тонн металла, ползущие со скоростью пешехода по высохшей почве, не могут появиться незаметно. Впрочем, реши талибы бежать — они наткнутся на солдат, подходящих к району с пяти разных направлений и перекрывающих все дороги. Герат обещал прикрыть сверху двумя бомбардировщиками-невидимками, которые будут летать над районом и обнаруживать все источники тепла на многие километры вокруг. Полковник Баллезио, недолго думая, разработал эту примитивную и безошибочную стратегию за несколько часов до операции.

Йетри едет в бронемашине, за рулем — Дзампьери. Сидя на заднем сиденье, он предпочитает смотреть на нее, а не на расстилающуюся впереди равнину, на линию горизонта, освещенную оранжевым светом. Дзампьери действует на него то возбуждающе, то успокаивающе — зависит от ситуации. Забавно, есть над чем подумать. Саперы трижды приказывают остановиться, когда попадается что-нибудь подозрительное: дохлая птица с кишками наружу на обочине дороги, брошенные пустые пакеты, три камня, лежащие почти по прямой. Ложная тревога, но волнение в душе Йетри нарастает. Оттуда, где ему удавалось его сдерживать, волнение разливается по всему телу. Он еще крепче сжимает ствол ручного пулемета, зажатого между коленями. Начинает приглядываться, как расположены камни, — вдруг сапер что-нибудь пропустит? Ничего не поймешь: все камни то складываются в геометрическую фигуру, то не лежат хаотично — все зависит, откуда смотреть. Как действуют те, кто подкладывает мины, — вообще непонятно. Наверное, они тоже полагаются на случай, поэтому то и дело кто-то из них подрывается.

— Мы почти приехали? — не выдерживает и спрашивает он.

Ответа нет.

— Мы приехали или как?

— Когда приедем — тогда приедем, — холодно отвечает Дзампьери, не отрывая глаз от дороги.

Когда они спрыгивают с бронеавтомобиля, солнце уже взошло. Солдаты бегом преодолевают полсотни метров, заворачивают за угол, потом еще за один. Рене уверен, что точно знает, куда они направляются. Все выстраиваются в ряд вдоль стены какого-то дома.

Общаются они жестами — руками, головой, пальцами, на языке условных сигналов. Сообщают друг другу приблизительно следующее: вы — идите вперед, посмотрите там, ты — отходи в тыл, заходим через ту дверь. Последняя команда обращена к Йетри: ты идешь первым, прикроет тебя Чедерна, высадишь дверь и сразу отскочишь в сторону. Рене поднимает большой палец правой руки, это означает: понял? Йетри кажется, что он понял, но вдруг он ошибся? Он крутит указательным пальцем, прося командира повторить. Рене снова повторяет ту же последовательность жестов, на этот раз медленнее.

— О’кей?

— О’кей.

Йетри встает во главе колонны, затем одним прыжком оказывается по другую сторону от двери. Чедерна следует за ним на расстоянии двух шагов. «Ну почему выбрали именно меня?» — думает Йетри. Отчего-то ему вспоминаются тараканы из Развалины, как они тихо пересекали помещение, ища на бегу, где бы укрыться.

Оглянись, старик! Посмотри, где мы находимся!

Вдалеке громко поет петух, Йетри возвращается из мира грез. Итак, что у нас имеется: узкая пустынная улица, тянущаяся между домами и теряющаяся где-то в пустыне, часть улицы в тени, тень падает от дома, в котором прячется враг, на теневой стороне улицы — солдаты, всего семь человек. Рене — во главе, все стоят справа от деревянной двери, только они с Чедерной — по другую сторону.

Йетри засовывает руку за воротник, отыскивает цепочку с крестиком, достает, подносит к губам и в это мгновение замечает, что у него трясутся руки. И ноги. И колени. Блин! Надо выбить дверь одним ударом. Она наполовину сгнила, но там есть засов. А вдруг она заперта изнутри на железные задвижки? Тогда он пропал. Через секунду его могут убить, вдруг талибы их заметили и ждут, наставив на дверь автоматы Калашникова? Откроют огонь по первому, кто появится в дверях, то есть по нему. Перед смертью ему нужно было о ком-то вспомнить, эта мысль крутилась у него в голове еще секунду назад. Может, о маме? О том, как она пальцами приглаживала ему волосы, когда он был маленьким? Нет, не об этом. Сейчас он помнит только, как мама влепила ему пощечину накануне отъезда и как расплакалась в аэропорту. Йетри чувствует, как в душе поднимается волна глухого гнева на мать.

— Давай, целочка, давай! — подбадривает его сзади Чедерна.

Но у Йетри икры налились тяжестью и стали словно мешки с мокрым песком. Он даже не может себе представить, как поднимет ногу и пнет дверь. Может, кожа ботинок расплавилась и приклеилась к песку, откуда он знает?

— Я не могу, — отвечает он.

— Что значит не можешь?

— Не могу.

— Почему не можешь?

— В голове пусто.

Чедерна ненадолго умолкает, потом Йетри чувствует его руку у себя на плече. Рене снова подает знак высадить дверь.

— Дыши, Роберто! — говорит Чедерна. — Ты меня слышишь?

Он не может умереть, пока жива мама. Бедняжка, она и так уже пролила много слез. Жизнь Роберто Йетри не принадлежит Роберто Йетри — не только ему, большая часть его жизни в руках у матери, и он не может позволить ее отнять. Это было бы преступлением, святотатством. В голове — полная пустота. По лбу и шее, под мышками, под одеждой течет пот.

— Долгий, глубокий вздох, о’кей? Просто дыши. Ни о чем другом не думай, просто дыши. Все будет хорошо. Досчитай до пяти. Не задерживая дыхания. Потом высади эту сраную дверь и сразу отпрыгни в сторону. Я тебя прикрою. Ты понял, Роберто?

Йетри кивает. Это последнее, о чем он успеет подумать? А как же мама? К черту маму!

— Роберто, дыши!

Один.

Как это бывает? Сначала слышишь шум выстрела, а потом чувствуешь удар пули? Промежуток такой короткий, что не увернешься. Но мозг, наверное, успеет все понять и сказать телу: ну все, тебя убили.

Два.

Слева, краем глаза, он замечает какое-то движение. Резко поворачивает голову и видит вспышку белого света.

Три.

Это просто камушек, в котором отражается солнце. Йетри смотрит вперед. Дверь, дверь, дверь, высади дверь!

Четыре.

Он на мгновение закрывает глаза, прыгает в сторону и правой ногой бьет по двери. Та поворачивается, распахивается, один раз отскакивает от стены и остается висеть, наполовину слетев с петель.

Эджитто возвращается в медпункт, неся под мышкой спальный мешок, и обнаруживает, что Ирене копается у него в компьютере. Прежде чем он успевает сказать что-нибудь вроде «Откуда ты узнала пароль, чтобы войти в электронную почту? (На экране ясно видно, что открыта почта.) Пожалуйста, немедленно выйди из программы!», она останавливает его самым ангельским голосом:

— Я и не знала, что ты спас ребенка. Мне рассказал командир. Это просто замечательно, Алессандро! Я так растрогана! — Тем временем быстрыми ловкими движениями (и все же недостаточно быстрыми) она закрывает почту и открывает другое окно, в котором высвечивается список папок. Теперь Ирене поворачивается к нему. — В общем, ты у нас просто герой!

Эджитто, обалдев от подобной бесцеремонности, не находит ничего лучше, чем опуститься на стул по другую сторону стола, словно он клиент, зашедший в турагентство, или один из его собственных пациентов. Спальный мешок падает на пол.

— Я бы так не сказал, — возражает он.

Ладно. Раз Ирене решила закрыть глаза на то, что прошлой ночью он ушел спать в другую палатку, а теперь вернулся назад с измученным видом, он взамен не станет возмущаться тем, что она так грубо вмешалась в его личную жизнь. Все равно в его почте нет ничего интересного. Они заключают договор молча, за долю секунды. Все-таки их еще что-то связывает.

Ирене морщит лоб, заботливо глядя лейтенанту в глаза.

— Вчера я не сумела тебе сказать, но я все знаю о твоем отце. Мне очень жаль, Алессандро! Это так тяжело.

На этот раз Эджитто не удается сдержать иронии:

— И ты приехала сюда, чтобы выразить соболезнование?

— Какой ты строгий! Все время держишь оборону. — Потом, внезапно развеселившись, она добавляет: — Ну что, давай расскажи, чем ты занимался все это время? Ты женат? У тебя куча детей?

— По-моему, ты уже располагаешь этими сведениями.

Ирене качает головой:

— Все как прежде. Ничуть не изменился. — Это упрек? Или, наоборот, она говорит это с облегчением? У дружбы есть два варианта: друг может хотеть, чтобы ты изменился или, наоборот, чтобы ты никогда не менялся. Ирене явно относится ко второй категории. — Вообще-то нет, — продолжает она, — этими сведениями, как ты изволишь выражаться, я не располагаю. Впрочем, признаюсь, я заметила, что кольцо на безымянном пальце отсутствует.

На твоем тоже, замечает про себя Эджитто. Он решает перехватить инициативу, чтобы не развивать эту тему:

— Ты приехала вести расследование?

— Скажем так, я объезжаю базы, расположенные на юге страны. Смотрю, как идут дела.

— И как же они идут?

— Хуже, чем кажется на первый взгляд. — Сказав это, она мрачнеет и на мгновение уходит в себя.

— То есть?

С ледяным выражением лица Ирене снова глядит на него.

— Прости меня, Алессандро! Я не имею права обсуждать с тобой детали задания. Знаешь, я получаю указания сверху… с самого высокого уровня. — Она неопределенно взмахивает рукой.

— Конечно, — поспешно соглашается Эджитто. — Я просто не знал, что ты тоже в Афганистане, вот и все.

Сказать по правде, его раздражает надменность Ирене, как и то, что сам он проявляет излишнее любопытство, пытаясь узнать, что привело ее в Гулистан и как сложилась ее жизнь. А еще ему немного завидно. Внезапно между ними возникает молчаливое понимание не очень приятного для него факта: Ирене Саммартино стала человеком, получающим указания с самого высокого уровня, а он так и остался простым армейским офицером.

— Я так понимаю, ты сделала большую карьеру, — говорит он.

— Да что ты, ничего особенного, — высокомерно отвечает Ирене. — Я такой же винтик механизма, как и все. — Потом прибавляет, словно делая ему уступку: — А вообще за последние годы я выучила дари. Мне этот язык очень нравится. Такой древний. Они так чудно и изящно выражают самые простые мысли.

В свое время, как и многие его сослуживцы, Эджитто тоже пытался освоить дари. Где-то в сумке у него до сих пор валяется учебник. Но дальше приветствий он не продвинулся. Видимо, Ирене всерьез взялась за дело, она девушка упорная. Его блестящая однокашница усердно корпела над книгами и теперь размахивает у него под носом сладкими ароматными плодами своего адского труда, словно чем-то, чего ему никогда не получить. Не у всех так бывает, думает Эджитто, порой на древе познания созревают сухие и горькие плоды. Он молчит.

Ирене выключает компьютер из сети, словно это ее личный ПК, а Эджитто пришел ей мешать.

— Если ты не возражаешь, я его заберу. Надо закончить срочный отчет. Просто кошмар какой-то, у нас все время отбирают компьютеры из соображений безопасности, постоянно… обновляют программы. С ума можно сойти! Если хочешь, увидимся на обеде. — И, не спрашивая его разрешения, с отличающей ее беспардонностью Ирене забирает ноутбук, шлет Эджитто воздушный поцелуй и исчезает за занавеской. И вновь лейтенант Эджитто, чувствующий себя так, словно у него только что украли из-под носа вкусную булочку, не может ничего возразить.

Лицо у Йетри перекошено, на губах — темные складки, в уголках рта запеклась слюна. Он чувствует себя опустошенным. Его мутит, и он так устал, как никогда в жизни не уставал. Он бросает на землю шлем и рюкзак, приникает к фляге и пьет, пока хватает дыхания, затем сплевывает на землю.

— Ну что? Вы их взяли? — Дзампьери осталась охранять бронемашину, наверное, пока ждала, искусала пальцы до крови.

Йетри качает головой, стараясь не смотреть на нее.

— Вот мерзавцы! — говорит она.

Он испугался, страшно испугался, а теперь этот страх должен как-то выплеснуться, страх сжимает ему горло. Ему хочется заплакать, но он не может, не должен плакать, потому что вокруг его товарищи, и Дзампьери тоже здесь. Он солдат или нет? Разве не к этому он стремился? Не это он тренировался делать, десятки часов маршируя вверх и вниз по горам? Если Дзампьери не перестанет на него смотреть, он и правда расплачется. Йетри прислоняется к капоту «Линче». Металл обжигает, но Йетри не шевелится. Пока остальные обыскивали дом, он неподвижно стоял, вжавшись в стенку. Когда они вышли наружу, ведя под конвоем проживавшую в доме семью, в конце, словно последний из семи гномов, шагал малыш в слишком длинной рубахе.

Неожиданно сзади подходит Чедерна. Набрасывается на него, словно бешеный зверь, хватает за воротник и толкает так, что Йетри падает на землю.

— Ты что, целочка, хотел, чтобы тебя убили? А? Чтобы тебе живот продырявили, сукин ты сын? Вот здесь? Здесь ты мечтал видеть дырку?

Чедерна надавливает ему коленом на живот, на свинцовую пластину бронежилета. Йетри закрывает лицо руками.

— Прости меня! — еле слышно говорит он.

— Простить? Простить тебя? Да пошел ты на хуй, целочка! У Бога проси прощения. Это он тебя спас.

Чедерна отвешивает ему пощечину, потом еще одну. Быстро, резко, словно удары молнии, так что у Йетри темнеет в глазах. Потом хватает горсть земли и швыряет ему в лицо — наверное, хочет засунуть землю ему в глотку, сделать так, чтобы он задохнулся, но передумывает. Йетри даже не пытается защититься — Чедерна прав. Он чувствует, что у него того и гляди треснут ребра. Земля забилась в нос и глаза.

На помощь приходит Дзампьери.

— Оставь его в покое! — говорит она, но Чедерна отталкивает ее.

— Ты почему не отскочил? А? Почему ты не отскочил, мерзкий ублюдок? — У Чедерны красные бешеные глаза. Он еще раз ударяет Йетри коленом так, что у того перехватывает дыхание. — Да пошел ты! — орет Чедерна, потом отпускает Йетри и быстро уходит, продолжая честить его по всем статьям.

Йетри долго откашливается, корчась в пыли, никак не может перестать. Высадив дверь, он так и остался стоять как вкопанный, пока его не прикрыл Чедерна. Будь в доме оружие, он бы уже находился на том свете. Его первое выступление обернулось полным провалом, и это видели все. Голова сразу же отключилась, а инстинкт не сработал. Даже самый плохой, самый неопытный солдат не стал бы так себя вести. Рене наверняка того же мнения: когда он дважды похлопал его по попе и сказал «молодец», Йетри ему не поверил. Рене просто хотел его подбодрить, недаром он сразу же развернулся и ушел.

Дзампьери опускается на колени рядом с ним.

— Ты гляди, как он тебя отделал!

Она снимает с шеи кефию. Выливает на нее воды из фляги, отжимает. Промокает ему лицо — сначала лоб, потом щеки.

— Ты чего?

— Тсс. Закрой глаза!

Она снова смачивает кефию и трет ему шею. Когда она проводит у него за ушами, по телу Йетри пробегает волна наслаждения, он вздрагивает.

— Не понимаю, почему он иногда ведет себя, как полный дурак? — говорит он.

Дзампьери улыбается:

— Потому что он тебя любит. Все просто.

Но это неправда. Чедерна избил его не потому, что любит. Он избил его, потому что сам мог погибнуть. Из-за Йетри им всем грозила опасность. Йетри пытается встать, но Дзампьери его удерживает:

— Погоди!

Она берет кефию и вытирает засохшие сопли у него под носом.

— Тебе не противно?

— Противно? Нет. Ничуть.

Символы и сюрпризы

Торсу никак не может поправиться. Пищевое отравление вызвало дизентерию, из-за дизентерии подскочила температура. Чтобы сбить ее, Торсу принимал антибиотики, от которых возник нарыв на десне и вновь поднялась температура, надолго приковавшая его постели, а из-за этого начался геморрой. От острой боли он плачет, как ребенок. В довершение всего теперь, когда температуру удается сдерживать, он впал в подавленное состояние. Товарищи относятся к нему равнодушно и даже с неприкрытой враждебностью. Приносят ему в палатку остывшую пищу, которая от этого становится еще несъедобнее. Днем никто не хочет составить ему компанию, а проводить долгие часы в одиночестве для него унизительно. Поначалу все было иначе, ребята заботились о нем, но его болезнь им давно надоела. Сегодня утром Чедерна, проходя мимо его койки, отвесил ему звонкий подзатыльник:

— Опять валяешься, красуля?

— Мне плохо.

— Точно. Ты желтый стал, как моча. По-моему, ты, сардинец, скоро отдашь концы.

Но есть кое-что еще. Торсу недавно сделал неприятное открытие. Когда он вытягивает ноги поверх спального мешка, ясно видно, что правая нога длиннее левой. Раньше он этого не замечал, наверное, из-за болезни тело стало асимметричным, страдания изменили его. На всякий случай он решает проверить. Ложится ровно-ровно, прижимает руки к бокам, изо всех сил вытягивает ногу в подъеме, затем слегка приподнимает голову и глядит вперед: точно, правая нога длиннее — большой палец правой ноги оказался намного дальше, чем левой. Мысль об этом сводит его с ума. Он воображает, как одна половина его тела раздувается. В его родном городке был парень, носивший ортопедические ботинки, один ботинок был на высокой платформе, чтобы ходить ровно, но все равно парень хромал, и все над ним потешались. В отчаянии Торсу пишет своей виртуальной девушке — единственной, от которой ничего не нужно скрывать, и честно ей все объясняет, но она реагирует равнодушно и даже насмешливо.

THOR_SARDEGNA: я раньше не был таким, понимаешь?

TERSICORE89: тебе просто кажется, ты, наверное, устал, поспи — и все пройдет

THOR_SARDEGNA: теперь ты все время советуешь мне поспать.

я только и делаю что сплю, не могу больше спать.

раз я тебе говорю, что моя правая нога стала длиннее, ты

должна мне верить.

а ты не веришь — ты же все всегда лучше знаешь.

TERSICORE89: не надо разговаривать со мной таким тоном

THOR_SARDEGNA: как хочу, так и разговариваю

Почти полчаса Торсу сидит, уставившись в экран компьютера, который лежит у него на животе (больше положить его некуда, а кроме того, компьютер приятно греет живот), и ничего не пишет, Tersicore89 — тоже. Он то и дело поглядывает на ноги, теперь ему кажется, что правая удлиняется на глазах, превращаясь в чудовище! Tersicore89 остается онлайн, но по-прежнему ничего не пишет.

— Ну же, отвечай!

В конце концов он сдается первым.

THOR_SARDEGNA: ты бы по-прежнему любила меня, стань я другим?

TERSICORE89: да ведь я тебя никогда не видела… я люблю тебя за то, что мне ясно из твоих слов, глупыш, длина твоих ног меня не интересует, а ты?

THOR_SARDEGNA: что я?

TERSICORE89: ты бы любил меня, если бы обнаружил, что я не такая, какой ты меня воображал?

Торсу напрягается. Отодвигает назад подушку, чтобы сесть попрямее. Что она имеет в виду? Что значит «не такая»? В голове крутятся слова Дзампьери: «По-моему, это мужик».

THOR_SARDEGNA: что значит не такая?

TERSICORE89: ну…

THOR_SARDEGNA: прекрати надо мной издеваться! что значит не такая?

TERSICORE89: слушай, мне совсем не нравится, как ты сегодня со мной разговариваешь.

ты жестокий и злой, наверное, тебе пора отдохнуть, поговорим, когда ты успокоишься.

THOR_SARDEGNA: Я СПРАШИВАЮ ЧТО ЗНАЧИТ НЕ ТАКАЯ! ОТВЕЧАЙ!!!

TERSICORE89: ты мне не командуй! я же не военнослужащий

THOR_SARDEGNA: почему ты написала военнослужащий?

TERSICORE89:???

THOR_SARDEGNA: ты написала ВОЕННОСЛУЖАЩИЙ

TERSICORE89: ну и что?

THOR_SARDEGNA: ты должна была написать ВОЕННОСЛУЖАЩАЯ, а не ВОЕННОСЛУЖАЩИЙ

TERSICORE89: не понимаю, о чем ты

THOR_SARDEGNA: правда? не понимаешь? по-моему, ты прекрасно все понимаешь

TERSICORE89: ложись спать

Какой кошмар! Торсу чувствует, как у него подскакивает температура, виски словно сжаты обручем. Потные пальцы скользят по клавиатуре. Мужчина! Он несколько месяцев переписывался с мужчиной, с мерзким извращенцем! Его сейчас вырвет. Он пишет, стирает, потом снова пишет, несколько секунд глядит на экран и нажимает ENTER.

THOR_SARDEGNA: ты мужчина?

Его виртуальная девушка (или виртуальный парень — он больше ни в чем не уверен) долго не отвечает. А что здесь долго думать: или ты мужик, или нет — куда уж проще. Раз молчит — значит, пытается уйти от ответа. Торсу то и дело проверяет свои нижние конечности. Скоро он останется инвалидом, одиноким инвалидом.

TERSICORE89: мне тебя жалко, пока

Сразу после этого Tersicore89 отключается. Торсу думает, что их отношения закончились, и пока что ничуть об этом не жалеет.

Однако днем, когда он идет по плацу (ему кажется, что он хромает, словно у него перекосило таз), Торсу невольно думает о том, что сейчас напишет Tersicore89. Но тут же вспоминает о произошедшем и леденеет. Что взбрело ему в голову? Разве может Tersicore89 быть мужчиной — после всех откровений, после всех нежностей, которые они друг другу писали, это совершенно невозможно. Наверное, он допустил эту дикую мысль из-за страшной усталости. А тут еще эта Дзампьери, вечно сует во все нос. Как теперь исправлять ситуацию? Извиняться он не очень умеет. Ладно, не стоит беспокоиться. Он что-нибудь придумает.

Благодаря этим веселым мыслям он даже ненадолго забывает о ногах. Он рассказал о своем открытии доктору (доктор должен все знать, раз уж Торсу теперь выгонят из армии, пусть это случится как можно скорее), но тот лишь скептически покачал головой:

— После определенного возраста кости больше не растут.

Зато доктор огласил ему целый список жутких болезней, которые они предполагали у него, поскольку он слабо реагировал на лекарства: холера, тиф, амебная дизентерия и что-то еще — он забыл.

Его расстроило то, что доктор не проявил к его ногам ни малейшего интереса. Вроде он нормальный мужик, этот лейтенант Эджитто, регулярно его осматривал, не пропустил ни одного укола, но вечно куда-то спешит, никогда лишнего слова не скажет. Ладно, наплевать! Теперь Торсу известно, что с ногой ничего страшного, сегодня он бегал в туалет всего один раз, а скоро Tersicore89 опять будет принадлежать ему одному. С уверенным видом он направляется в палатку.

Ужас, заставляющий его содрогнуться, когда рядом с ногой он видит свернувшуюся клубком змею, вызывает неожиданно резкий прилив сил, доказывающий, что при желании его тело не утратило способность реагировать. Торсу отскакивает назад, потом еще немного отступает, поскальзывается, падает, потом встает на ноги, не отрывая глаз от рептилии.

— Блин! — кричит он. Его лицо горит от страха.

Змея словно в оцепенении покачивает из стороны в сторону треугольной головой. Шкура у змеи блестящая, голубоватая, с кольцами более светлого оттенка. У Торсу кружится голова, на мгновение лихорадка возвращается, зрение затуманивается, и он глядит на рептилию равнодушно, словно на бредовую галлюцинацию. Змея поворачивается на сто восемьдесят градусов и начинает лениво уползать в противоположную сторону от Торсу. Первый старший капрал глядит на змею, как зачарованный. Оглядывается — вдруг рядом кто-то есть. Наконец опускается на колени и осторожно берет один из больших кирпичей, сложенных вокруг стоек палатки.

— Не шевелись! — шепчет он.

Он знает, что змеи очень быстрые. Однажды он видел документальный фильм об удавах и помнит, как стремительно они двигались. Интересно, эта змея душит свою жертву или она ядовитая? Как узнаешь: все змеи на вид одинаковые. Он поднимает кирпич двумя руками. Задерживает дыхание и бросает кирпич вперед.

Голова змеи взрывается, вокруг разлетаются капли синеватой крови, секунду кирпич стоит на ребре, а потом с новой силой падает на рассеченную голову. Длинный хвост рептилии, потеряв связь с мозгом, начинает биться, как безумный, закручиваться вокруг себя, размахивая мокрым кончиком. Торсу медленно приближается, словно загипнотизированный. Половину змеи сотрясает еще один, более сильный спазм, ее шкура скользит по икре Торсу, словно пытаясь его укусить, хотя зубов у змеи больше нет. Торсу невольно вскрикивает.

Затем мерзкая тварь затихает. Несколько секунд она бьется на песке, потом окончательно застывает. В мгновение, когда она умирает, Торсу невольно прикрывает глаза.

— Ааа! — орет он. — Блин! Ааа! — Сердце дико бьется в груди.

В первые дни пребывания в Гулистане ребята устроили на улице вешалки для полотенец: простые S-образные крючки, прицепленные к железной проволоке габиона. Торсу снимает свои вещи, вешает их поверх полотенец Греко и берет крючок. Возвращается к дохлой змее, наклоняется и всаживает крючок в змеиный хвост. Поднимает изуродованную змею — та достает ему до бедра. Чтобы удушить человека, змея тонковата, но Торсу известно, что природа полна загадок — ни за что не ручайся, если точно не знаешь. В любом случае добыча достойная.

Он вывешивает труп в Развалине, на середине растянутой бельевой веревки. Потом, внезапно почувствовав усталость, опускается на стул и долго рассматривает добычу. Ничего столь же отвратительного и одновременно прекрасного Торсу в жизни не видел. В детстве он ловил крабов, несколько раз натыкался на мурен и ужей, но они были недлинные и пугливые — ничего общего со зверюгой, которая сейчас, в сонный послеполуденный час, мирно покачивается у него перед глазами. Вид у этой змеи величественный — наконец-то он подбирает нужное слово. И вспоминает, что в его краях говорят, будто всякая змея охраняет сокровище.

Чедерна и Йетри тренируются, лежа на лавке под палящим солнцем. Сначала они поднимали гантели, изготовленные из того, что попалось под руку, теперь качают пресс: прямо, с поворотом в одну сторону, в другую — чтобы работали все группы мышц. Тело надо методично лепить саниметр за сантиметром — многие этого не знают. Приходят в спортзал и выполняют три-четыре упражнения, все время одни и те же. Не понимают, чем занимаются.

Чедерна и Йетри по очереди усаживаются друг другу на лодыжки, теперь настала очередь Чедерны отдышаться. Когда Йетри сгибается и достает до колен, он слышит резкий запах Чедерны: запах пота, смешанный с тяжелым дыханием человека, испытывающего физическую нагрузку. Запах не противный, во всяком случае не очень.

— Мало качаешься, целочка! Ты похож на мешок картошки. Что с тобой?

Йетри устало скривляет лицо. Настроение у него не очень. После рейда в деревню он чувствует себя не в своей тарелке. Ночью снятся тревожные сны, которые он не может забыть даже днем.

— Не знаю, — говорит он. — Может, мне просто здесь надоело. Наверняка.

— Раз так, то открою тебе одну тайну: нам всем здесь надоело.

— Тебе-то что, тебе через неделю в отпуск.

Йетри разжимает пальцы рук под затылком, чтобы было легче. Дойдя до восьмидесяти отжиманий, он замирает, прижавшись спиной к лавке. В животе быстро стучит. Резкая боль в пояснице подтверждает, что он хорошо поработал.

— Чедерна?

— Чего?

— Помнишь дом, в который мы вломились вчера?

— По-твоему, это дом? Да это же выгребная яма.

— Может, не надо было так к ним врываться? Выломали этим бедолагам дверь.

— Это ты выломал им дверь.

— Ладно, какое это имеет значение.

— И вообще наплевать на эту дверь.

— Обычная семья.

— Да что ты несешь? Ты-то откуда знаешь? Эти подонки талибы здорово умеют маскироваться. Может, у этого мужика из задницы торчал запал динамита, а мы даже не заметили.

— Маттиоли выволок его за волосы. Не надо было так.

— Тот отказывался идти.

— Он испугался.

— Слушай, целочка, что на тебя нашло? Жалко стало? Знаешь, они этим здорово пользуются. Тем, что ты чувствуешь себя виноватым. Сначала глядят на тебя жалобно, а потом стреляют.

Йетри все равно до конца не убежден. Ему кажется, что они нарвались на семью бедняков. Он снова начинает отжиматься, хотя боль в спине еще не затихла. Поворачивается на девяносто градусов — то направо, то налево, чтобы укрепить боковые мышцы.

— А ты видел, как они относятся к женщинам? — спрашивает Чедерна.

— Это тут при чем?

— Старик, пятки не задирай! Очень даже при чем.

— У них другая культура.

— Слушай, мне эта песня про другие культуры надоела! Если культура дерьмовая, значит, она дерьмовая, и точка. Ничего не попишешь. Это как японская кухня.

— Японская кухня?

— Неважно. Кто-то ведь должен принести варварам цивилизацию, рано или поздно. Если не получается по-доброму, придется нам постараться. Эй, пятки-то не задирай!

Силы у Йетри на исходе. Осталось отжаться еще двенадцать раз.

— Не уверен, что мы здесь ради этого, — не сдается он, сжимая зубы.

— А ради чего же еще? Прикинь, если бы твою мать заставили носить паранджу. Я тебе точно говорю, арабы еще хуже китайцев. И евреев.

Они меняются местами. Йетри пытается вообразить мать, закутанную с головы до ног в длинное черное одеяние. Особой разницы по сравнению с тем, как она одевается, нет. В голове у него вертится один вопрос, но задать его он не решается. Всякий раз, поднимаясь, Чедерна выдыхает ему в лицо. Черт, какой же он сильный, такого еле удержишь! Вытатуированный у Чедерны на животе портрет краснокожего то сморщивается, то расправляется. Йетри все же не выдерживает:

— Слушай, можно тебя кое о чем спросить?

— Валяй, целочка!

— Что именно означает «еврей»?

Чедерна наморщивает лоб, не прекращая качать пресс.

— Что за дурацкий вопрос?

Йетри начинает оправдываться:

— Да нет… Просто ты упомянул евреев, и я… я просто спрашиваю…

— Идиотский вопрос. Еврей — это еврей, нет?

Ну вот, он покраснел. А ведь знал, что не надо было раскрывать рта. У него давно уже закрались сомнения, правильно ли он делает — он и сам не знает отчего, но только всегда как-то само собой выходит, что он раскрывается перед Чедерной. Всякий раз наступает на те же грабли.

— Я знаю, — говорит Йетри, пытаясь как-то выпутаться, — в общем, всю эту историю с Гитлером и концлагерями и так далее. Но… понимаешь… Когда смотришь на негра, видно, что он негр. А как распознать еврея?

Чедерна останавливается, тяжело дыша. Опираясь на предплечья, приподнимается. Сплевывает в сторону, потом задумчиво глядит на небо.

— Надежных способов узнать нет, — говорит он, — просто знаешь, что перед тобой еврей, и все тут. — Ему приходит в голову какая-то мысль, глаза на мгновение загораются. — Ну, и по фамилии ясно.

— По фамилии?

— Конечно. Например, этот, как его… Леви. Это еврейская фамилия.

— И все? По фамилии?

— И все, а чего еще? А ты как думал?

Чедерна снова принимается качать пресс. Йетри чувствует, как у него под ладонями натягиваются, а потом ослабевают сухожилия Чедерны.

— Ни фига ты не знаешь, целочка.

— Чедерна!

— Ну?

— Пожалуйста, не зови меня целочкой! Я тебя очень прошу.

— И не мечтай.

— Ну хотя бы перед другими.

— Перестану, когда ты перестанешь быть целочкой, целочка!

Йетри покусывает губу.

— А кстати, — говорит он.

— Чего?

— Так, ничего.

— Ладно, ты уже начал. Выкладывай!

Проклятие, он никак не может сидеть, закрыв рот! Ну почему Чедерна так ловко умеет развязать ему язык? Однажды Йетри уже попался, когда рассказал про девушек, и сейчас он чувствует, что делает еще один неправильный шаг, но остановиться не может.

— Как ты относишься к Дзампе?

Чедерна резко останавливается.

— Хо, хо, хо! Интересно! А ты зачем спрашиваешь?

— Так, из любопытства.

— Целочка влюбился в товарища по оружию!

— Тихо ты! Ты чего, я серьезно спрашиваю.

На лице Чедерны вновь появляется философское выражение, с которым он только что рассуждал про евреев. Йетри бесит, когда тот так себя ведет.

— Дзампа… Сиськи у нее ничего. А лицо некрасивое. И вообще, если женщина пошла служить в армию, значит, с ней что-то не так.

— Не знаю, — Йетри колеблется, засмущавшись, как мальчишка, — мне она вроде нравится. С ней интересно, вот.

— Ну, брат, ты и вляпался!

— Почему?

Чедерна уже сидит рядом с ним, вытирая майкой подмышки. Помимо индейца, у него цветные татуировки на бицепсах и еще одна, маленькая, на шее — наверное, делать ее было жутко больно. Каждая татуировка что-нибудь означает, связана с каким-то событием или воспоминанием, спроси его — Чедерна будет рад-радешенек объяснить. Некоторое время он молчит, чтобы помучить Йетри, а потом отвечает:

— Потому что она лесбиянка, понятно?

Йетри опускает голову. Лесбиянка! Да как же так? Все лесбиянки коротко стриженные, а у Дзампы длинные золотистые волосы.

— А ты откуда знаешь?

— Да ты чего, старик, это же видно невооруженным глазом! И вообще, если она не лесбиянка, неужели она бы сидела себе так тихо? Круглые сутки находится среди нас, классных мужиков, и ничего? Да ты что! У нее бы крыша поехала.

Йетри хочется развить тему, но разговор перебивает Верчеллин, который подбегает, размахивая руками, как безумный.

— Ребята, эй, ребята, пошли!

— Что такое?

Чедерна встает. Его гордый профиль на секунду закрывает Йетри солнце. Йетри тоскливо по множеству причин, которые он не может отделить друг от друга. А еще из-за шокирующего известия о Дзампе.

— Пошли, посмотрите, кого нашел Торсу, — говорит Верчеллин. — Вы такого еще не видели!

Добыча сардинца вызвала в третьем взводе всеобщую радость. Ребята его поздравляют, а он, чтобы насладиться славой, остается на ногах, хотя температура вновь подскочила. Все соревнуются, кто смелее: по очереди дотрагиваются до мертвой змеи — все, кроме Митрано, который, как оказалось, испытывает перед ползучими гадами первобытный страх. Кто-то предлагает змею полизать. С этим справляются только Чедерна и Симончелли — потом описывают ее вкус, противореча друг другу, так что становится ясно одно: на вкус змея омерзительная. Чедерна собирается снять змею с крючка и обмотать вокруг шеи, словно шарф, но остальные против. Они пускаются в пляс вокруг змеи — сперва по одному, затем выстаиваются паровозиком за Пеконе. Сержант Рене и еще несколько человек стоят в стороне, одобрительно посмеиваясь. Дзампьери залезает на стол и изображает эротический танец. Она гладит ладонями шею, грудь, спускается вниз, к лону, выписывая бедрами неровные круги. Затем соединяет ладони над головой, словно в молитве, и начинает вращать всем, чем можно, от запястий до лодыжек, подражая извилистому движению змеи. Йетри не может оторвать от нее глаз. Лесбиянка? Ну уж нет, на сей раз Чедерна попал пальцем в небо.

Вдоволь навеселившись, ребята приникают к мониторам, чтобы поделиться новостью со своими девушками, но до тех все доходит с трудом. Они только пищат «какая гадость, какая гадость» да хихикают, потому что слышат смех на другом конце. Тогда солдаты расходятся по базе, каждый пытается найти себе слушателей в других взводах: приходите посмотреть, приходите посмотреть, мы поймали змею! Экскурсии в штаб-квартиру третьего взвода продолжаются до позднего вечера. Со всех сторон в полутьме к Развалине стекаются дрожащие огоньки фонариков — всем охота поглазеть на пойманную змею. Приходит даже полковник Баллезио. Скрестив на груди руки и глядя змею, он заявляет:

— Мда, немало дряни порождает наша мать-земля! — Затем, чтобы защититься от сглаза, щупает яйца и уходит.

Лейтенант Эджитто привел в Развалину свою гостью, теперь они возвращаются в медпункт, он освещает ей путь. Эджитто направляет фонарик ей на ноги, пытаясь вспомнить форму ее икр, крепкие ли они. Он почти уверен, что однажды больно укусил ее за ноги и она страшно рассердилась.

В медпункте Ирене снимает флисовую толстовку, которую одолжил ей Эджитто (она намекала ему, что занималась важными делами на Ближнем Востоке, но про то, что в пустыне ночью холодно, забыла — это странно, у лейтенанта вновь зародились сомнения). Не расправляя, швыряет ее в сторону и усаживается на письменный стол.

— Вряд ли я смогу уснуть, зная, что по базе свободно ползают змеи, — говорит она.

Когда Ирене появилась на пороге железобетонного строения, солдаты встретили ее аплодисментами. Выстроились вокруг змеи и попросили их сфотографировать. Эджитто остался стоять в стороне.

— Выпить бы твоего пивка, чтобы отметить встречу!

Значит, она и в холодильник заглянула.

— Пиво — полковника. Не знаю, обрадуется ли он.

Ирене спрыгивает со стола.

— Ну да, полковника. Спорим, он ничего не скажет?

Она наклоняется, залезает в холодильник и, повернувшись к нему в три четверти, бросает вызывающий взгляд. Эджитто берет из ее рук банку пива. Ирене открывает свою, пиво выливается, течет ей по рукам, а она собирает его губами, как голодная кошка.

— Помнишь, как мы… на вечеринке у Форнари?

Однажды они не выдержали и занялись любовью в душевой у приятеля. Молниеносное совокупление — одно из самых отчаянных приключений в эротической жизни Эджитто. Конечно, помнит, а как же!

— Много с тех пор воды утекло, да?

В Ирене Саммартино не осталось и следа от порывистой, ветреной девчонки, с которой он когда-то был знаком. Она превратилась в мудрую женщину, умеющую выражать свои мысли на дари, а минуту спустя откровенно заигрывать, прихлебывая пиво из банки.

— Да уж, много воды утекло, — соглашается Эджитто.

Позже они стоят на улице и чистят зубы. Обоим неохота тащиться в уборную, так что они обходятся бутылкой минералки. Плевки с остатками зубной пасты ложатся рядом с оградой маленькими пенистыми белыми пятнышками. Эджитто испачкал слюной куртку — Ирене вытирает пятна тыльной стороной ладони. Потом они спешно желают друг другу спокойной ночи и ложатся по разные стороны от занавески. Эджитто сразу же гасит свет.

Но ему не спится. Перед глазами стоят ребята, толпящиеся вокруг обезображенного трупа змеи, Ирене, открывающая банку с пивом, которое стекает у нее по рукам. Он знает, что Ирене находится от него в нескольких метрах, знает, что означал ее взгляд, — в голове у него возникает слово «готова», а еще крутится другое слово — «намерение».

Перескочив несколько звеньев логической цепи, он пробует представить себе семейную жизнь с Ирене Саммартино. Воображает женщину, таскающую за собой целую кипу бумажек, раскладывающую повсюду журналы, стопки листов, сваливающую одежду горой на диван. Эджитто это не раздражает, не очень раздражает, он представляет ее и весь это беспорядок. Затем начинает рассматривать ее анатомию, все достоинства и недостатки, как бывало, когда они еще не расстались, словно притяжение можно просчитать, сидя за столом и глядя на таблицу с двумя колонками.

До чего же ты дошел: лежишь и заполняешь воображаемую таблицу достоинств и недостатков единственной женщины, с которой ты после долгого перерыва спишь в одной комнате, женщины, которую тебе меньше всего хотелось увидеть снова! Судьба — или, скорее, нечто похожее на нее — свела их здесь, а теперь замерла в ожидании предсказуемых последствий. Но лейтенанту вся эта игра не нравится. Не станет он влезать неизвестно во что, особенно с Ирене Саммартино.

К тому, что сейчас произойдет, он готов. Ирене двигается неслышно, но стоит такая тишина, что Эджитто не может не узнать звук расстегивающейся молнии, шорох спального мешка, звук босых потных ног, прилипающих к синтетическому покрытию пола. Шаг, еще один. Лейтенант открывает глаза. Единственный источник освещения в палатке — огонек холодильника, похожий на далекий маяк, видный из открытого моря. Эджитто напрягается и пытается сообразить, как лучше из всего этого выпутаться.

Теперь расстегивается молния его спальника. Открывать огонь еще рано, думает он, подожду, пока враг приблизится. Ирене ложится на него и начинает жадно целовать ему шею, щеки, рот.

— Нет!

В тишине голос лейтенанта гремит, как гром.

Она замирает — не внезапно, а словно для того, чтобы перевести дыхание.

— Почему?

— Нет! — повторяет Эджитто. Зрачки уже привыкли к слабому свету, наверное, они максимально расширились, теперь он различает над собой лицо Ирене.

— Разве это не дикость — то, что мы с тобой спим отдельно, хотя достаточно сделать шаг…

— Наверное. И все-таки нет. Лучше… не надо.

Мгновение он колеблется. Его тело проявляет неожиданный интерес к ночной посетительнице, не слушается, пытается сбить его с толку. Эджитто уже забыл, почему он решил не попадаться в ловушку. А кстати, почему? Потому что он раньше так решил, вот почему. Из-за ответственности перед самим собой. Чтобы себя защитить.

Ирене не слезает с него. Лейтенант чувствует, как ее рука быстро скользит к нему в пах, залезает в трусы. От соприкосновения с пальцами Ирене по всему телу разливается наслаждение. Эджитто решительно останавливает ее руку. Отводит в сторону. Затем откашливается, чтобы голос звучал решительно:

— Уходи! Немедленно! Желаю спокойной ночи!

Она встает на колени. Это оказалось легко, думает Эджитто, легче, чем он ожидал. Ирене опускает одну ногу на пол, теперь он свободен. Сейчас она уйдет. Он спасен.

Неожиданно, словно тореадор, взмахивающий перед быком красной тряпкой, она распахивает спальник. На голые ноги лейтенанта обрушивается поток холодного воздуха. Эджитто опять бормочет «нет», но на этот раз сопротивляется слабо.

Он уступает ей, продолжая в душе бороться с самим собой. Потом закрывает глаза. Ладно. О’кей.

Когда все кончено, он спрашивает Ирене, не хочет ли она остаться до утра в его постели — раскладушка узкая, но они поместятся. Он делает это из вежливости, лицемерно и неуклюже стараясь загладить прежнюю неловкость.

— О чем ты? — говорит она. — Спокойной ночи, Алессандро! — дотрагивается губами до его лба.

В темноте Ирене на что-то натыкается — наверное, на стойку с дефибриллятором.

— Черт! — вырывается у нее.

— Ударилась?

Ирене мычит от боли. Ответа нет. Эджитто улыбается под прикрытием темноты.

В черной, как нефть, ночи, когда лейтенант наконец-то погружается в сон, двое солдат, дежурящие на главной башне, замечают необычное движение в лагере афганских водителей. Чтобы получше все разглядеть, они присоединяют к биноклю прибор ночного видения, но нужда в нем сразу же отпадает: зажигаются фары одного из грузовиков. Один-единственный грузовик медленно отправляется на юго-запад, к выезду из долины, и через несколько минут исчезает из виду.

Солдаты обсуждают, стоит ли поставить в известность командира, но решают, что веского повода будить офицера среди ночи нет. Они прекрасно могут сообщить эту радостную весть и утром.

— Решили уехать, — заключает один.

— Да уж. Давно пора.

Последние известия от Сальваторе Кампорези

ОТ: FLAVIA_C_MAGNASCO@******.IT

КОМУ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

ТЕМА: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

ВТОРНИК, 28 СЕНТЯБРЯ 2010, 15:19

Великая новость! Помнишь, ты подарил Габриэле маленькую теплицу? Так вот, вчера там проклюнулся росток! Наверное, фасоль или помидор — не знаю, мы перемешали семена. Видел бы ты личико Габриэле! Он беспрерывно скакал от радости, просто светился от счастья. Потребовал, чтобы я поставила теплицу на пол, улегся на живот и разглядывал ее не менее получаса, опираясь подбородком на ладони. Наверное, хотел увидеть, как растение будет вытягиваться у него на глазах.

Знаешь, он становится совсем большим! Иногда выражение его лица напоминает твое, он похож на взрослого. Ты все время просишь не посылать тебе фотографии, потому что у вас медленное соединение, но рано или поздно все-таки пошлю одну фотку. И наплевать на твое соединение! И ты мне пошли фотографию, я покрою ее поцелуями и буду любоваться, каким ты стал загорелым красавчиком.

Безумно тебя люблю,

Ф.

P. S. Я поглядела в справочнике, похоже, это фасоль. Так здорово вытянулась! Всего-то за несколько часов.

ОТ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

КОМУ: FLAVIA_C_MAG NASCO@******.IT

ТЕМА: RE: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

ВТОРНИК, 28 СЕНТЯБРЯ 2010, 23:02

Счастье мое, прочитав твое письмо, я расплакался. Вокруг сидели ребята, так потом они надо мной весь вечер смеялись. Ну и ладно. Я все время думаю о вашем растении. Ухаживай за ним и объясни Габриэле, что нужно делать! В коробке с теплицей вроде была пипетка для полива. Или возьми чайную ложечку! Когда я вернусь, пересадим растение в сад. К лету разведем замечательный огород.

Здесь ничего особенного не происходит. В основном патрулируем окрестности базы, но никакой опасности нет, никто к нам не пристает. Становится почти скучно. Знаешь, пустыня бы тебе, наверное, понравилась. На меня она производит странное впечатление — если долго смотреть, кружится голова. Воздух кажется легче, чем в других местах, а небо красивее: днем оно синее, а ночью — черное. Здесь было бы просто чудесно, если бы не талибы и все остальное. Может, однажды война закончится и мы приедем сюда в отпуск. Представляешь себе? Мы втроем в Гулистане. Увидев верблюдов, Габриэле наверняка раскроет рот от удивления.

С.

ОТ: FLAVIA_C_MAG NASCO@******.IT

КОМУ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

ТЕМА: RE: RE: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

СУББОТА, 2 ОКТЯБРЯ 2010, 19:03

Не могу больше спать одна! Сальваторе, так я наверняка заболею. Заболею, и тебе уже будет меня не вылечить. Сколько еще ночей? Больше сотни. Я их посчитала, Сальво. Больше сотни! Даже не могу выговорить. Не могу поверить. Мне хочется тебя удушить, правда! Становится холодно, сегодня солнышко даже не выглянуло. Наверное, на меня влияет погода, боюсь, я не выдержу до твоего отпуска. Габриэле тоже по тебе скучает — по-своему. Честно говоря, порой я его не понимаю. Иногда мне кажется, что он почти забыл тебя, я пугаюсь, хочется на него наорать. Показываю ему твою фотографию — ту, что висит в прихожей, и спрашиваю: это кто? Ты его помнишь? Он глядит на меня удивленно, будто никогда тебя не видел. У меня от этого мурашки бегут. Начинаю рассказывать ему о тебе, а он уже через секунду не слушает.

А потом, словно ничего не произошло, позавчера вечером он вдруг показал мне твое место за столом. Я не поняла, тогда он взял свою тарелку и поставил ее туда, где обычно сидишь ты. Папина тарелка. Словно ты должен вернуться с минуты на минуту. Я его спрашиваю: ты знаешь, где папа? Он засмеялся, словно я над ним шучу, и показал на пол. Внизу? Он качает головой. В конце концов я поняла, что он имел в виду подвал. Представляешь? Я ему ничего такого вроде бы не говорила, наверное, сам придумал. А может, это я виновата. В первые дни после твоего отъезда я чуть с ума не сошла, болтала всякую ерунду.

В общем, теперь вечером я всегда накрываю на троих. Зато мы с Габриэле не чувствуем себя такими одинокими. Наливаю в твой стакан немного вина, а после того как уложу Габриэле, выпиваю. Вот именно: ВЕЧЕРОМ Я ПЬЮ ТВОЕ ВИНО! Это плохо? Ты против? Все равно ты ничего поделать не можешь. По крайней мере я ложусь в постель с тупой головой и не думаю о том, что тебя нет рядом. Кто знает, что ты там вытворяешь без меня? Клянусь, от этой мысли я схожу с ума.

Глупый мой солдатик, я тебя очень люблю.

Ф.

ОТ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

КОМУ: FLAVIA_C_MAG NASCO@******.IT

ТЕМА: RE: RE: RE: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 3 ОКТЯБРЯ 2010, 21:14

Сегодня мне тоже не по себе. Прошлой ночью здесь было неспокойно. Ничего страшного, но поспать не удалось. А когда я проснулся, в уборных не было воды. Уже в третий раз за последние дни. Помылся кое-как, но теперь и здесь утром жутко холодно. Знаю, кажется, что это ерунда, но настроение сразу испортилось. Я стал размышлять о том, как все сложно, и как все надоело, и т. д. и т. п. Так разнервничался, что чуть было не отвесил оплеуху Чедерне. До него никак не дойдет, что иногда надо заткнуться и перестать нести околесицу.

После обеда почти весь день валялся на койке. Пытался задремать, но не получалось. Пытался читать книжку, которую ты мне подарила, — тоже не шло. В конце концов стал просто размышлять. Особенно о тебе и Габриэле. Воображать, чем мы можем вместе заняться в свободный день. Сейчас, когда я здесь и у меня нет свободных дней, я часто ленюсь. Мы с тобой оба ленимся. Но когда я вернусь, все пойдет иначе. Не будем терять зря ни минуты.

Надо было раньше тебе написать. Мне от этого становится легче. Ты для меня как лекарство. Когда тебя нет рядом, я чувствую себя так глупо. В этом как-то стыдно признаваться, но иногда, когда тебя нет рядом, я просто не знаю, что мне делать с самим собой. Лежа на койке, я думал об этом и еще сильнее разозлился. Видишь, что ты со мной сделала, синьора Кампорези? Как же ты меня заколдовала, что теперь я без тебя не могу? Знай, что ты мне за это дорого заплатишь…

С.

ОТ: FLAVIA_C_MAG NASCO@******.IT

КОМУ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

ТЕМА: RE: RE: RE: RE: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

СУББОТА, 5 ОКТЯБРЯ 2010, 11:38

О’кей, лучше я тебе обо всем расскажу, все равно не сумею скрыть от тебя правду, даже если я тебя не вижу и пишу на этом дурацком компьютере. На самом деле у Габриэле не все хорошо. Вчера меня вызвали в детский сад, потому что он подрался с другим мальчиком. Вообще-то он его ударил всего один раз, но сильно — тот упал. Воспитательница рассердилась, заявила, что Габриэле не в себе. Она так и сказала: не в себе. Говорит, что никаких отклонений у него нет, что он просто не хочет разговаривать и что так он пытается всеми манипулировать. Она так говорила, будто он преступник или чудовище. Да что она себе позволяет? Еще она сказала, что, если не будет улучшений, нужно показать его неврологу-психиатру. Неврологу-психиатру, ты понимаешь, что это такое? Сальво, я совсем не знаю, что делать!

Рассказать тебе всю правду? Думаю, это ты виноват. В том, что он не разговаривает, что у него все время озлобленный вид, что он избил того мальчишку (вообще-то этот сопливый задира, по-моему, сам нарвался). Это ты во всем виноват и твоя проклятая работа. Потому что ты должен быть здесь. И в том, что я чувствую себя совершенно вымотанной, тоже ты виноват. Вымотанной и некрасивой. Знаешь, я коротко подстриглась. Да, да! Я отстригла кудри, которые так нравились тебе. А если ты не вернешься в ближайшее время, отстригу и все остальное. И покрашу волосы в красный, оранжевый или фиолетовый цвет. Клянусь! Я так устала, Сальво! Сил больше нет. Ни на что и ни на кого.

ОТ: SALVATORECAMPORESI1976@*****.IT

КОМУ: FLAVIA_C_MAG NASCO@******.IT

ТЕМА: RE: RE: RE: RE: RE: ВЕЛИКАЯ НОВОСТЬ!!!

СРЕДА, 6 ОКТЯБРЯ 2010, 01:13

Милая, ты, как обычно, слишком переживаешь за Габриэле. Он просто ребенок. И не слушай все, что тебе говорят. Ведь педиатр тебе четко все объяснил, нет? Он заговорит, когда ему это станет нужно. А пока что ему, наверное, и так хорошо. Знаешь, что я тебе скажу? Слава Богу, что он научился постоять за себя. Он всегда был немного пугливым и слишком воспитанным. А мы живем в безжалостном мире. Жаль, что я не видел физиономию мальчишки, которого он побил! Когда я вернусь, сам покажу Габриеле пару-тройку классных приемчиков. И на тебе я собираюсь опробовать один интересный прием…

Знаешь, Торсу нашел змею. Прямо около нашей палатки. Если бы ты ее увидела, умерла бы со страху. Этот безбашенный сардинец размозжил ей голову камнем. Потом подвесил, как колбасу, а мы принялись плясать вокруг, как дураки, как первобытное племя, было очень весело. Помнишь, как мы увидели на тропинке в долине Канцои гадюку? Конечно, помнишь: оставшуюся часть пути ты от меня не отлипала. Так испугалась! Знаешь, синьора Кампорези, когда ты пугаешься, ты становишься очень сексуальной. Вот вернусь и наполню нашу комнату змеями, пауками, мышами и тараканами — тогда ты больше от меня не отлипнешь.

Уже очень поздно. Пойду спать. Пожалуйста, позвони маме и передай, что у меня все хорошо. Последние дни у меня не получалось с ней поговорить, она наверняка нервничает.

С.

P. S. Хочешь — ходи с синими, короткими, прямыми, какими угодно волосами, все равно я от тебя без ума.

Выстрелы в ночи

— Я тут придумал один прикол, — объявляет Чедерна Йетри, когда рано утром они стоят рядом и бреются.

— Какой?

— Сперва обещай, что поможешь, потом объясню.

Оба макают бритвы в один и тот же тазик с теплой водой, стоящий прямо на земле. На поверхности плавает пена для бритья. Чедерна бреется осторожно: у него высыпали прыщики, как бы их не задеть. Он и сам не понимает, почему в такие дни, как сегодня, у него чешутся руки. Знает только, что когда просыпается, ему страшно хочется что-нибудь натворить, поколотить кого-нибудь, разорвать что-то или кого-то на мелкие кусочки, поставить все с ног на голову. Так было, когда он еще ходил в коротких штанишках, и о каждом подобном дне он хранит наполовину досадное, наполовину гордое воспоминание. Было бы здорово отделать кого-нибудь из афганцев, но враг не показывается, так что придется проявить изобретательность. Точнее, придумать прикол.

— Как я могу обещать, если не знаю, в чем дело? — спрашивает Йетри.

— Целочка, ты мне не веришь?

Йетри секунду размышляет. Чедерна прекрасно знает, что тот у него в руках. Йетри — его ученик. Попроси его Чедерна обежать голышом вокруг отряда талибов, он бы наверняка это сделал.

— Да нет, верю, — отвечает Йетри, как и ожидалось.

— Тогда скажи, что обещаешь!

— А это не опасно?

— Нееее. Будешь стоять на шухере.

— Ну тогда ладно. Обещаю.

Чедерна подходит ближе. Хватает руку Йетри, в которой зажата бритва. Проводит ему по щеке. Тот каменеет и распахивает глаза.

— Ты чего?

— Шшш…

Стараясь не дышать, Йетри следит за движением бритвы.

— Слушай! — говорит Чедерна. — Вечером, когда все пойдут в столовую, мы заберем змею из Развалины.

— Я эту дрянь трогать не буду!

— Я сам все сделаю. Я же тебе сказал, будешь стоять на шухере и просто смотреть, чтобы никто не подошел.

— А зачем тебе змея?

— Засуну в спальник Митрано.

— Оба-на!

— Вот именно. Увидишь, как он подскочит, когда найдет змею.

— Ты что, не видел, как он вчера испугался? Он на змею даже смотреть не мог.

— То-то и оно.

Чедерна проводит бритвой по нижней челюсти Йетри, старательно следуя ее изгибу. Их рты так близко друг от друга, что вытяни они губы — и те соприкоснутся. Но Чедерне никогда даже в голову не приходило поцеловать мужчину в губы.

— А если он потом разозлится?

— Кто? Митрано, что ли? В этом весь кайф.

Кайф в том, чтобы раз и навсегда отомстить Митрано за то, что пережил из-за него Чедерна в день обстрела, когда Митрано ныл, как баба, и просил пустить его обратно в убежище, на прежнее место. Но Чедерна этого не говорит, это их с говнюком Митрано личное дело.

— А если Рене разозлится?

— Рене никогда не злится. И вообще мне наплевать. Если делать только то, что он говорит, можно умереть со скуки. Ему тоже будет весело, вот увидишь.

— Ну, не знаю. Что-то мне это не нравится.

— Ты же обещал, что поможешь! Если сейчас передумаешь — значит, ты трус. Ну-ка подними подбородок!

— О’кей, — еле слышно бурчит Йетри, — я согласен.

— Главное, чтобы нас никто не заметил, иначе все пропало. Когда они вернутся и увидят, что змеи больше нет, с ума сойдут.

— Да ведь Торсу вообще не выходит из палатки.

— У Торсу мозги давно закипели от компьютера. Он даже не обратит внимания.

Теперь Чедерна занимается усами Йетри, а тот послушно втягивает губы, чтобы лицо было гладким. Чедерна вытирает ему пальцами остатки пены. Так делал старший брат Чедерны, когда у того только начали расти усы и борода. Ради брата Чедерна готов обежать в чем мать родила вокруг отряда талибов — куда там, он бы и на расстрел пошел. У брата он научился, насколько легко завоевать восхищение того, кто младше тебя.

— Чедерна? — спрашивает Йетри.

— Ну, выкладывай.

— Сделаешь мне бакены с тонкими кончиками, как у тебя? У меня не получается.

Чедерна улыбается ему. Его Йетри — хороший мальчик. Чедерна тронут.

— Не мотай головой, целочка! Дело требует аккуратности.

Ирене еще не заводила разговор о том, что случилось прошлой ночью, но Эджитто от этого не легче: наоборот, он с каждым часом все сильнее нервничает. Когда он проснулся утром, ее уже не было. Полковник сказал, что Ирене уехала в патрульный объезд вместе с солдатами, ей хотелось увидеть базар и обсудить кое-что с информаторами. Появилась она на обеде, в столовой они сидели за одним столом. Эджитто смотрел, как она развлекает офицеров рассказами об одном сослуживце, которому не понравилось то, что она сообщила о нем в Генеральный штаб. Он шел за ней до самого дома, а потом избил, да так, что у нее треснули два ребра. Все смеялись и возмущались: чтобы военный избил коллегу-женщину, где же это видано, что за мерзкий трус! Эджитто, чтобы не выделяться, тоже улыбался. Она все это не выдумала? И почему Ирене решила рассказать именно эту историю? Может, хочет дать ему понять, что с ней шутки плохи? После ночного происшествия (теперь ему хочется называть его именно так — происшествие) он чувствует нечто похожее на опасность. Он даже не исключает, что это шантаж: если он не послушается, Ирене достаточно пальчиком шевельнуть, и вся его карьера полетит к чертям. Вот что она хочет ему сказать: теперь ты должен будешь повиноваться, станешь моим любовником — это куда более тонкая стратегия, чем симуляция беременности. Эджитто почти ничего не съел, только нехотя поклевал жареный картофель.

Баллезио приглашает его к себе на традиционную послеобеденную беседу — вернее, даже не приглашает, а принимает, как само собой разумеющееся, что Эджитто последует за ним, однако тот находит невнятную отговорку. Он возвращается в медпункт — Ирене там нет. Лейтенант заходит на половину, отгороженную занавеской, и разглядывает узурпированную часть комнаты. Рюкзак Ирене лежит на полу — небольшой, как раз для тех, кто привык путешествовать налегке. Эджитто оглядывается — никого нет. Он опускается на колени и расстегивает молнию.

Острожно, чтобы не помять и потом сложить все обратно в прежнем порядке, он начинает выкладывать одежду из рюкзака. Почти одни свитера и черные брюки, а еще флисовая толстовка — значит, она у нее все же была. Он засовывает руки глубже и вдруг нащупывает совсем другую ткань. Достает то ли вечернее платье, то ли комбинацию — что-то невесомое, наверное, шелковое, с кружевными лямками.

— Видел бы ты меня в нем! Мне очень идет.

Эджитто замирает.

— Извини, — бормочет он, — я просто… — Обернуться он не решается.

Ирене осторожно берет платье у него из рук и складывает. Поднимает рюкзак и засовывает платье обратно.

— Надо быть ко всему готовыми.

Эджитто поднимается.

— Я страшно устала. Не возражаешь, если я немного посплю?

— Нет. Конечно, нет. Бога ради.

Но лейтенант не двигается. Пока они так стоят, лицом к лицу, на месте преступления, им нужно выяснить отношения.

— В чем дело? — спрашивает Ирене.

— Слушай, — говорит Эджитто. Останавливается, набирает воздуха, потом начинает снова: — То, что случилось прошлой ночью…

Она с любопытством глядит на него:

— Ну?

— Случилось, именно так. Но я дал слабину. Это больше не должно повториться.

Ирене минуту размышляет. Потом говорит:

— Ничего обиднее мне никогда ни один мужчина не говорил.

— Прости! — Странно, но ему действительно жаль.

— Слушай, кончай извиняться, черт побери! — Тон Ирене внезапно меняется. — Алессандро, за такое не извиняются! Отнесись к этому как к шутке, игре, подарку старой подруге, как к чему угодно! Но, пожалуйста, не извиняйся! Давай будем вести себя как взрослые люди, ладно?

— Я просто хотел быть уверен, что…

Ирене закрывает глаза.

— Да. Я все прекрасно поняла. А сейчас иди, я устала.

Униженный, Эджитто отступает. Все, что он натворил за последние двое суток, было ошибкой, полной ерундой. Похоже, он вообще ничего не понимает в жизни.

Старшему капралу Митрано не раз доводилось просыпаться и видеть у самого носа волосатую задницу Симончелли — даже дышать было трудно. Неприятное ощущение. Во-первых, потому что когда на тебя плюхается бугай весом девяносто килограммов, кажется, что вот-вот задохнешься. Во-вторых, ему не нравится подобная близость с другим человеком, тем паче с обезьяной, умеющей пукать по команде. Но главное — ржание, которое раздается вокруг, пока ты не можешь пошевелиться (кто-то привязал тебя за запястья к спинке кровати, а из-за того, что твои веки придавлены чужими ягодицами ты ни черта не видишь), — ржут твои товарищи, твои сослуживцы, твои друзья. Смех причиняет еще более сильную боль, чем удары, которые тебе методично наносят по голым бедрам и мизинцу левой ноги.

У шутки с удушением задницей существует бесконечное множество вариантов — Митрано испытал на своей шкуре все до единого. Заткнуть рот кляпом и склеить лодыжки упаковочным скотчем. Засунуть лед в трусы (а ты не можешь пошевелиться). Эпиляция рук воском, классическая шутка «мешок из простыни», когда не можешь нормально лечь и приходится перестилать постель, волосы, измазанные зубной пастой, которую, когда она высохнет, уже не отмыть, единственный выход — ножницы. Видео с зубной пастой обошло всю часть, а теперь его выложили на YouTube с тэгами «будильник», «казарма», «особый шампунь», «придурок». Первую часть снимали в темноте, у полуголых ребят глаза зеленые, как у привидений. Четко видно Кампорези, выжимающего пасту из тюбика, кто-то — видимо, Маттиоли — его подзадоривает: еще, еще! В то время у Митрано было дурацкое прозвище «хуевые кудри»: ребята вырывали у него с головы пряди волос и клали на стол, под лампу — показать, что они похожи на волосы с лобка. Зубная паста спасла его от этого прозвища: после того как ему пришлось побриться под ноль, Митрано больше не отращивал волосы.

Теперь все это не имеет почти никакого значения. Он привык. На службе по призыву бывало и хуже: там его мучили на самом деле, использовали ремни, свинцовые пластины из пуленепробиваемых жилетов и унитазные ершики, мочились ему в рюкзак или на голову. Так уж устроена жизнь: один бьет, другой терпит — так всегда. Митрано из тех, кто терпит, как и его отец, которого даже мать поколачивает — такой он низенький и щупленький. Ну и ладно. Хороший солдат — тот, кто все стерпит.

Вообще-то он больше любит не людей, а животных. Особенно собак. Ему нравятся здоровые, сильные, злобные псы. Они не добрее людей, в их мире тоже жесткие отношения — достаточно взглянуть, как ведут себя собаки при встрече, как обнюхивают друг друга, рычат, утыкаются лбами, но все равно они честнее, они просто повинуются инстинкту. Митрано знает о собаках все и очень их уважает. Здесь, на базе, он проводит почти все свободное время у кинологов, рядом с Майей — бельгийской овчаркой с черными водянистыми глазами, которую научили по запаху обнаруживать взрывчатку. Хозяин Майи, старший сержант Санна, пускает Митрано: пока собака под присмотром, он может заняться своими делами, заключающимися главным образом в тщательном изучении автомобильных журналов. Митрано отдал бы руку за то, чтобы его перевели в часть Санны, но он с треском провалил психологические тесты. Учиться он всегда ненавидел.

Он играл с Майей до самого ужина. Устроил для нее в одной части плаца дорожку с препятствиями, туннелем из шин и мячом. Почти целый час он объяснял Майе, что нужно делать, но она умная и в конце концов поняла. Проходившие мимо солдаты останавливались, глядели с восторгом и аплодировали. Митрано доволен собой. Он, конечно, не гигант мысли (все вокруг — мать, учительницы, инструкторы и приятели — беспрерывно твердили ему об этом, так что он давно смирился), но в дрессировке собак ему равных нет. Он приготовил Маейе поесть и сразу с легким сердцем направился в столовую — поесть самому.

Вечер он проводит в Развалине, вместе с остальными, но сидит в сторонке, играет на портативной консоли. Ребята возбуждены из-за пропажи змеи. Митрано нет дела до этого, и вообще он рад, потому что ему было противно глядеть на змею даже издалека. Он любит всех животных, кроме рептилий. Их он на дух не переносит. Маттиоли говорит, что это Митрано выбросил змею (разве могут они к нему не цепляться?), но у него на лице, вероятно, написано такое изумление, что когда он спрашивает «Что вам от меня нужно?», его даже не трогают, понимают, что он ни при чем, и оставляют в покое.

В полночь он заходит в палатку, голова гудит, глаза болят — он провел перед маленьким дисплеем «Нинтендо» не один час. Многие уже легли спать, другие раздеваются. Митрано снимает брюки и куртку, засовывает ногу в теплое трико.

— Эй, Ровере! — окликает он соседа.

Ровере натянул спальный мешок почти по самый нос. Он открывает глаза и враждебно глядит на Митрано.

— Чего тебе?

— Тебе интересно, чем сейчас занимаются талибы?

— Чем они должны заниматься? Дрыхнут.

— А по-моему, они за нами наблюдают.

— Да прекрати ты! — отвечает Ровере и поворачивается на другой бок.

Митрано ложится в постель. Сворачивает маленькую подушку, чтобы была поплотнее, и пытается удобно лечь на боку. Иногда отец выходил завтракать с фонарем под глазом или с трудом поднимал кофейную чашечку — так болела рука. А он не раскрывал рта. Он усвоил: бывают семьи, в которых лучше никого никогда ни о чем не спрашивать, — у него как раз такая семья.

Что-то мешает вытянуть ноги. Он трогает это что-то ногой, но из-за трико на ощупь не разберешь. Решает, что, наверное, в постель попало грязное белье, потом с ужасом думает, не устроили ли ему опять ребята «мешок из простыни». Выползает обратно, чтобы убедиться, что может выбраться на свободу. Ура, может! Садится и засовывает руку, пытаясь достать до самого дна, но что-то попадается ему в ладонь. Кожа рептилии высохла и огрубела, от нее воняет гнилым мясом — старший капрал успевает почувствовать вонь за секунду до того, как понимает, что держит в руке.

— АААААААААААААА!

Он вскакивает и чуть не опрокидывает раскладушку. Ему хочется прыгать, и он прыгает так, словно змея у него под ногами. Все тело сотрясается, словно от электрических разрядов, руки трясутся.

Ребята просыпаются, спрашивают друг у друга, что случилось, зажигается свет — все происходит за считаные секунды, за которые Митрано быстро достает пистолет из кобуры, висящей на ручке шкафчика, заряжает и стреляет в спальный мешок один, два, три, четыре, пять раз.

— ААААААААААААААА!

Он ощущает змею на себе, как она ползет у него по спине, по лицу, кусает повсюду, чувствует яд — Господи, яд!

— ОНА МЕНЯ УКУСИЛА! ЭТА ГАДИНА МЕНЯ УКУСИЛА!

Ребята кричат, чтобы он прекратил, но Митрано их даже не замечает. Он продолжает стрелять по мешку, в воздух поднимается облако белых перьев. От грохота у ребят того гляди лопнут барабаные перепонки.

Рене пытается его остановить, почти хватает его, но из-за адреналина рефлексы Митрано резко ускорились. Он поворачивается на девяносто градусов и наставляет оружие на Рене. Сержант замирает. Ребята умолкают.

— Спокойно! — говорит Рене.

Митрано не видит себя. Он бы испугался, увидев, насколько он побледнел. И наверняка решил бы, что змея на самом деле его укусила. Кровь отлила от лица, теперь ею налиты багровые руки, сжимающие «беретту». Он целится прямо в грудь сержанта. О старшем капрале Митрано можно много чего сказать, но утверждать, что он не умеет стрелять, — это нет. Особенно в цель, стоящую от него в полутора метрах.

— Опусти оружие! — приказывает Рене миролюбивым тоном, не как начальник, а как старший брат.

— Там змея! — всхлипывает Митрано. — Змея… она меня укусила! Блин!

— Хорошо. Сейчас мы посмотрим.

— Она меня укусила. Укусила! — Из его глаз льются слезы.

— Опусти пистолет! Послушай меня!

Но вместо того чтобы послушаться, старший капрал находит себе другую мишень: теперь «беретта» нацелена на Симончелли, застывшего, как в игре в «замри, умри, воскресни», — колено одной ноги опирается на койку, вторая стоит на полу. Митрано снова наводит пистолет на Рене.

Из темной глубины палатки, с расстояния нескольких метров доносится голос Чедерны:

— Митрано, змея дохлая!

Старший сержант несколько секунд колеблется, не зная, что делать. Постепенно смысл сказанного доходит до него. Все ясно: это змея из Развалины. Он несколько раз быстро смотрит влево, в сторону спальника, словно не до конца поверив. Перышки уже опустились на зеленую ткань и теперь дрожат от малейшего дуновения. Под спальником никакого движения.

— ЭТО ВЫ?

Рене отрицательно качает головой. Другие повторяют за ним.

— ЭТО ВЫ СДЕЛАЛИ? А?

— Это я, Митрано. А теперь опусти пистолет. — Чедерна поднялся и теперь медленно идет к Митрано, он уже почти приблизился к сержанту.

— Ты, — говорит Митрано. Из его глаз по-прежнему текут ручьями слезы. — Как всегда, ты. Я убью тебя, Чедерна. УБЬЮ.

Нажми он на курок, пуля пробила бы верхушку черепа Франческо Чедерны и, выйдя с другой стороны, попала бы в рюкзак Энрико Ди Сальво, висящий в дальнем углу палатки. Все присутствующие ясно представляют себе траекторию.

Митрано дышит ртом, ему не хватает воздуха. Внезапно на него наваливается усталость, страшная усталость, которая словно раздавливает его, превращает в жидкость. На мгновение он опускает пистолет — этого достаточно, чтобы Рене и Симончелли бросились на него, повалили на пол и разоружили. В отличие от того, что потом будут рассказывать, Митрано не оказывает сопротивления. Он просто лежит на полу. Когда Рене забирает у него пистолет, рука у Митрано слабая и вялая.

Опять Симончелли уселся ему задницей на лицо — забавно, правда? — думает Митрано. Один бьет, другой терпит, вот так. И всегда было так. Пока ребята толпой собираются вокруг него, старший капрал закрывает глаза. И не сопротивляется.

На всей базе выстрелы разбудили тех, кто спал, и встревожили тех, кто не спал. Самые старательные оделись, взяли оружие, а потом сидели, как дураки, и ждали команды. Дежурные переговариваются по рации, никак не могут выяснить, где стреляли, — где-то в северной части базы. Поскольку никто не просит о помощи, все быстро успокаиваются: наверняка это случайные выстрелы. Бывает, причем нередко, когда круглые сутки живешь в обнимку с оружием, что кто-нибудь случайно да выстрелит.

— Что такое? — спрашивает Ирене.

— Тсс.

Они замирают и прислушиваются, слегка ослабив объятия, хотя возбуждение, как ни странно, ничуть не ослабевает. Эджитто ждет, что сейчас завоет сирена.

— Ничего страшного, — говорит он, — не волнуйся!

В благодарность ночная гостья льет ему на лицо поток густых волос, а затем, словно волна, всем телом обрушивается на него.

Рой белых хлопьев

Когда я соврал Марианне о платье, был январь, падал снег. Я попросил ее сесть на заднее сиденье, но она меня и слушать не захотела. Мы препирались, стоя перед дверью подъезда, а маленькие белые хлопья падали на ее необычную прическу.

— Платье помнет ремнем! — сказал я.

— Не буду я сидеть сзади, словно ребенок! У меня с задним сиденьем связаны плохие воспоминания. Помнишь, как твой отец объяснял, что произойдет с черепом при лобовом столкновении? Ну вот.

Всю дорогу она оттягивала ремень рукой подальше от груди, чтобы не помять декольте. Водила губами друг о друга, но я-то знал, что она бы их яростно искусала, не будь они покрыты помадой, которую только что нанес визажист и благодаря которой они казались гладкими-прегладкими, словно из полированного камня. Протяни я ей в это мгновение голую руку, она бы впилась в нее зубами.

— Вероятно, невесте положено радоваться, если в день свадьбы идет снег.

— А ты что, не радуешься? — спросил я и сразу же пожалел об этом. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас столкнуться с недовольством Марианны.

Она не заметила, что мой вопрос прозвучал двусмысленно. С раздражением глядя на побелевшие ветви деревьев, она сказала:

— По-моему, это еще больше все усложняет. Туфли промокнут. Повсюду слякоть.

Впрочем, неосторожного вопроса, произнесенного вслух, оказалось достаточно, чтобы на меня выплеснулась вся горечь, с которой мы прожили последние месяцы, вся охватившая нас подавленность, возникшая после беззвучного землетрясения, которое разделило нашу семью надвое, а меня оставило посередине, как ненужный огрызок. Я знал, что в это утро в воздухе повиснет опасность — словно приход снежных туч после долгих пасмурных дней, который с поразительной точностью предсказали метеорологи. Через час Марианне предстояло вступить в брак с одним хорошим парнем. Она выходила за него из чувства благодарности, а еще — чтобы досадить родителям. Выходила, хотя ей исполнилось всего двадцать пять и многое в жизни было не сделано. Просто выходила, и все, совершенно осознанно, и привести ее к алтарю и вручить мужу, пройдя по центральному нефу церкви, предстояло мне — напряженному, смешному, играющему не свою роль.

Марианна опустила козырек и поглядела на себя в маленькое прямоугольное зеркальце.

— Сегодня я не сомкнула глаз. Я ведь нервничала, понимаешь? Все невесты до одной нервничают накануне. Но я не просто нервничала, у меня жутко болел живот — не из-за волнения, просто спазмы в животе. Приняла две таблетки бускопана — все без толку. Конечно, если бы твои родители не закармливали нас с детства лекарствами, может, он бы и подействовал… ну вот, так что в три часа ночи я не придумала ничего лучшего, как снова примерить платье. Я стояла на кухне, ночью, в белом платье — просто как сумасшедшая. А на голове у меня были эти проклятые бигуди, не знаю, зачем я их нацепила, ведь я терпеть не могу прическу, как у глупой куклы. Ту, которую мне делала Нини. Короче, я увидела свое отражение в окне и поняла, что платье ужасное, совсем не то, что нужно.

Она приподняла тюлевую юбку, и та легла ей на бедра, словно смятая бумага. Ей до того не нравилось платье и она была настолько не уверена в том, что делает, что скажи я ей — ты права, платье отвратительное, да и мы с тобой что-то не то творим, послушай, ну-ка послушай меня внимательно, все, что происходит, — отвратительно, все это — ошибка, а платье — это знак, ты не хочешь за него замуж, ты вообще не собиралась замуж, давай мы сейчас развернемся, поедем обратно, и все будет хорошо, я тебе обещаю, все будет хорошо, — осмелься я сказать вслух правду, которую я так ясно сознавал, она посмотрела бы на меня несколько мгновений с суровым видом, а потом рассмеялась бы своим разноцветным смехом и ответила бы: ладно, поехали отсюда, пусть будет по-твоему.

Но обстоятельства не располагали к искренности, и поэтому я сказал:

— Не надо говорить, что платье не то. Оно тебе очень идет.

На асфальте уже лежало белое покрывало толщиной в несколько сантиметров, колеса отказывались слушаться, если я слишком резко поворачивал руль. Машины двигались медленно и осторожно. Я тоже двигался медленно, стараясь ехать по колее, оставленной другими машинами. Вести было трудно, и из-за этого я мог не обращать внимания на повисшее молчание, словно все было совершенно нормально. Я чувствовал, что уже несколько минут Марианна в упор глядит на меня, ожидая, что сейчас я к ней повернусь и замечу, каким страхом наполнены ее глаза. Я знал этот взгляд, я тысячу раз отвечал на него и знал, что встречу его.

Но я сосредоточился на дороге, и сегодня, когда я думаю о неожиданном побеге сестры, я снова вижу рой белых хлопьев, летящих на нас из темноты, чувствую, что сестре, сидящей рядом со мной, срочно нужна помощь, но делаю вид, что не понимаю.

Когда я остановился перед церковью, приглашенные быстро зашли внутрь. Лишь тогда я взглянул на Марианну, но она от меня уже больше ничего не ждала. Она сидела с отрешенным, отсутствующим видом, с тем же покорным смирением, с которым она выслушивала разглагольствования Эрнесто.

Я заглушил двигатель. Теперь мне предстояло преодолеть взаимное отторжение наших тел, слишком похожих друг на друга, и в последний раз обнять ее, незамужнюю. Когда я прижал ее к себе, она внезапно ослабла и задрожала. Я не выпускал ее из объятий, пока она не успокоилась.

— Обещай, что никаких дурацких шуточек на банкете не будет! — сказала она.

— Ты мне это уже тысячу раз говорила.

— Я не хочу, чтобы кричали «горько, горько», «ура молодым» и всякие прочие глупости. Терпеть все это не могу.

— Я знаю.

— Поклянись!

— Клянусь.

— И никаких речей я произносить не буду, ясно? Никаких, даже благодарственных. Это было бы…

Странно, договорил я про себя.

— Никаких речей не будет.

— Ты поклялся, — напомнила Марианна.

Она часто дышала ртом, словно забыв, что дышать можно и носом.

— Ты готова? — спросил я. Пришлось произнести это так, чтобы не выдать нетерпение. Мы уже приехали в церковь, все нас уже видели, какой-то неизвестный мне тип стоял на пороге и приглашал нас войти. Я вел машину в метель, надетая на меня рубашка резала горло, я испытывал невероятную досаду, растерянность и страх от того, что нахожусь здесь в этот день и делаю вид, будто рад тому, что сестра выходит замуж: ну когда же мы соберемся с духом, выйдем из машины и все это закончится?

Марианна резко выдохнула и потянулась к окну посмотреть, не утих ли снегопад, словно это из-за него она сидела в машине и не выходила. Из-за хлопьев снега, накопившихся на стеклах за то время, пока мы ждали в машине, почти ничего не было видно, мы словно томились в ледяной коробке.

— Думаешь, они придут? — тихо спросила она.

— Нет. Не думаю. Ты же все ясно сказала.

— Может, на банкет?

— И на банкет не придут.

Она поднесла ко рту большой палец. С отсутствующим видом по-детски погладила губы.

Хотя мне самому этого совсем не хотелось, я все же спросил:

— Позвать их? Наверное, они с радостью к нам присоединятся.

Марианна выпучила глаза.

— Даже в мыслях такого не было. Я им не позволю украсть у меня сегодняшний, особенный день.

Особенный? Да, в некотором смысле день был особенный. Марианна надула щеки, как девочка.

— Все всегда происходит не так, как ты себе представляешь, правда?

— Почти всегда.

Она снова взглянула в зеркальце, проверила макияж, сняла с ресниц комочек туши. Потом, фыркнув, откинула голову назад.

— Ну и что? Ты приехал со мной, так гораздо лучше. Пошли, солдат, нам пора к алтарю!

И не дожидаясь, когда я сделаю это сам, распахнула дверцу.

Круг смерти

Армия вокруг тебя, над тобой, под тобой, внутри тебя. Если ты пытаешься от Нее скрыться, значит, все еще часть Ее. Если пытаешься обмануть Ее, на самом деле Она обманывает тебя.

У Армии нет лица. Нет лица, которое Ее представляет. Не начальник Генштаба, не министр обороны, не генералы, не их подчиненные. И не ты.

Армия была до тебя и будет существовать, когда тебя больше не будет, вечно.

То, что ты ищешь, уже находится здесь, просто твои глаза должны научиться видеть.

Армия не испытывает чувств, но Она скорее друг, чем враг. Если ты любишь Армию, Она будет любить тебя — как именно, ты не знаешь и никогда не узнаешь.

Не смешивай Армию с грязью, не оскорбляй Ее и, главное, никогда и ни за что не предавай.

Полюбив Армию, ты полюбишь самого себя.

Твой долг — беречь свою жизнь, всегда, любой ценой, ибо она принадлежит не тебе, а Ей.

Армия не проводит различия между душой и телом, Она заботится о них обоих и распоряжается ими.

Армия выбирает тебя, а не ты Ее.

Армия предпочитает молчание болтовне, суровое лицо улыбке.

Слава, к которой ты стремишься, — это средство, используемое Армией для достижения своих целей. Не отказывайся от славы, ибо это дверь, через которую Армия проникнет в тебя.

Тебе неведомы цели Армии. Если ты попытаешься их угадать, ты сойдешь сума.

Истинная награда за всякое действие заключается в самом действии.

Тот, кто верит в Армию, избавлен от опасности потерпеть поражение, даже испытав боль или умерев, ибо для Нее боль и смерть — способы использовать тебя.

А теперь ответь: ты веришь в Армию? Веришь? Ну так скажи об этом! Скажи!

Белый автомобиль, почихивая, останавливается в нескольких метрах от лагеря афганских водителей. Сидящий за рулем человек, нагло не закрывающий лица, швыряет усевшимся в круг водителям подарок и уносится туда, откуда прибыл.

Прежде чем у кого-нибудь хватит смелости ее подобрать, водители долго разглядывают отрубленную голову товарища — смельчака, уехавшего две ночи тому назад в сторону Ринг-Роуд. Испачканная песком голова глядит на них глазами, замершими от ужаса, который ее владельцу довелось пережить в последнюю минуту. Судя по тому, что шея обрезана неровно, орудовали маленьким лезвием — скорее всего перочинным ножом. Смысл предупреждения более чем ясен, почтальону ничего не нужно добавлять от себя — разве что ухмылку, обещающую, что всякого, кто осмелится сняться со стоянки, ждет та же участь: иной судьбы тот, кто сотрудничает с военными захватчиками, не заслуживает.

Через несколько часов водители шагают строем в сторону базы, высоко неся голову товарища, словно стяг или страшный пропуск. Раньше никто и не замечал, что их так много — человек тридцать.

Пассалакуа и Симончелли дежурят на главной башне. Как вести себя, они не знают. Если приближающиеся к ним люди обвешаны взрывчаткой, они уже настолько близко, что последствия могут быть самые серьезные.

— Я буду стрелять, — говорит Симончелли.

— Только стреляй в воздух!

От выстрелов напряжение афганцев лишь нарастает. Они уже входят в извилистый коридор перед воротами базы. Что-то выкрикивают на своем языке.

— Что мне делать? Снова стрелять?

— Давай, живо!

Новая автоматная очередь — уже не совсем в воздух. Пули почти касаются тюрбанов, в десятке метров от афганцев в воздух взлетает пыль.

— Не останавливаются, — говорит Симончелли, — сейчас я брошу гранату.

— С ума сошел? Ты же их всех поубиваешь!

— Я брошу подальше.

— А если промахнешься?

— Тогда сам бросай!

— И не подумаю!

Пока они препираются, колонна достигает основания башни. Словно сговорившись, водители останавливаются и ждут, как воспитанные люди, что к ним кто-нибудь выйдет.

— Только этого нам не хватало, — вздыхает минут через десять Баллезио, перед носом у которого размахивают отрубленной головой. Он глядит на афганцев с забавным видом, словно упрекая и желая сказать, что они сами во всем виноваты.

Полковник, капитан Мазьеро и Ирене Саммартино проводят остаток утра на командном пункте. Они даже не приходят в столовую на обед: перед Эджитто проплывают трое солдат, в руках у каждого по подносу. Ясно, обслуживание в номере. Эджитто обидно, что его не позвали на совещание, причем он даже не понимает, к кому испытывает ревность — к Ирене или к Баллезио.

В два часа его вместе с остальными офицерами и командирами взводов приглашают к полковнику. Вид у того мрачный, он сидит в центре длинного стола для совещаний, но так, будто держится в стороне. Полковник старается не встречаться взглядом с Эджитто и просит Мазьеро изложить суть дела вместо него. Как обычно, капитан выпаливает все на одном дыхании, четко и ясно, без лирических отступлений и безо всякого намека на чувства. В высших сферах — как, не скрывая презрения, называет их капитан — пришли к выводу, что ситуация с афганскими водителями достигла критической точки. Нельзя допустить, чтобы они подвергались таким варварским наказаниям, как отсечение головы, кроме того, недовольство среди водителей бросает тень на всю военную миссию и к тому же представляет потенциальную опасность. В общем, водителей надо сопроводить домой.

Капитан разворачивает карту, на которой он фломастером отметил маршрут, а также сделал несколько пояснений своим пугающим мелким почерком. План проще некуда: военные проследуют колонной вместе с водителями, пересекут долину и чуть выше Диларама выйдут на Ринг-Роуд, там они попрощаются с водителями, развернутся и направятся домой. Им предстоит пройти около пятидесяти километров, планируемые сроки — четыре дня: два туда, два обратно. Велика вероятность того, что на пути им встретятся СВУ, может возникнуть перестрелка, но нельзя забывать, что враг плохо организован. Отправление завтра утром, до рассвета. Вопросы есть?

Пока капитан говорил, лейтенант Эджитто беспрерывно теребил боковой шов брюк. Он единственный из присутствующих пересек долину — несколько месяцев тому назад, в противоположном направлении. Кажется, с того времени прошла целая жизнь. Они обнаружили четыре мины, провели две ночи без сна, по прибытии ребята из его батальона были обессилены, некоторые до конца командировки оказались не в состоянии нести службу. Внезапно ревность, которую он испытывал, уступает место тревожному предчувствию. Он поднимает руку.

— Прошу, лейтенант!

Баллезио испепеляет его взглядом, словно желая сказать: «Тебе не с ним надо разговаривать!» Эджитто делает вид, что не понял.

— Один раз я уже пересек долину. Там небезопасно. Надо искать другое решение.

Мазьеро поглаживает усики и бородку, рот кривится в презрительной ухмылке.

— Не знаю, как вы, лейтенант, но когда я пошел служить в армию, я понимал, что наша работа небезопасная.

Раздается неуверенный, нервный смех и мгновенно умолкает.

Эджитто не сдается:

— Можно доставить водителей в Герат на вертолетах.

— Тридцать водителей? Вы представляете, во сколько это нам обойдется? А грузовики они бросят? Не думаю, что нашим афганским друзьям это понравится.

Баллезио корчится на стуле, словно у него колики.

— Капитан, в долине опасно! — говорит Эджитто.

Он замечает, что Мазьеро быстро переглядывается с Ирене, которая сидит, прислонившись к стене, так, словно она вообще ни при чем.

— Лейтенант, при всем моем уважении, вам не поручали вырабатывать стратегию. Займитесь лучше здоровьем солдат. В последнее время я вижу, что многие из них осунулись. У кого-нибудь еще есть возражения? Если нет, пора начинать подготовку. — Мазьеро соединяет ладони, словно стоящая перед классом учительница. — Чуть не забыл. Операция называется «Mother Bear» — «Большая Медведица». Запомните! Для связи — MB. Надеюсь, название вам нравится, я сам придумал.

Все расходятся, Эджитто идет за командиром, который направляется к себе в палатку. Баллезио поворачивается к нему спиной, словно прося оставить его в покое. Когда Эджитто заходит в палатку, полковник говорит:

— Лейтенант, что вам от меня нужно? Я очень занят.

— Командир, вы должны отменить операцию.

— Должен? Должен?! Да кто вы такой, чтобы говорить мне, что я должен делать?

Эджитто не теряется.

— План необдуманный и опасный. Как в первый раз, уже не пройдет, теперь враг ждет нас.

Баллезио в отчаянии размахивает руками.

— А вы откуда знаете?

— Голова — это откровенный намек. И потом… — он немного колеблется, — у меня шестое чувство.

— А мне насрать на ваше шестое чувство, лейтенант! На войне шестым чувством не руководствуются. Пяти более чем достаточно.

Эджитто делает глубокий вздох. Он не любит нарушать субординацию. Полемический настрой — это да, у него острый критический ум, как у Эрнесто, но в отличие от отца он использует его как средство обороны, а не нападения. Но на этот раз все иначе, на этот раз он хочет, чтобы его доводы были услышаны. Голова кружится — наверное, упало давление.

— Командир, я вынужден просить вас пересмотреть свое решение!

— Прекратите! — орет Баллезио. Затем с измученным видом опускается на стул, руки бессильно повисают. Полковник знает тысячу способов показать, как он устал. Качает головой. — Вы что, серьезно думаете, что это я решил? Лейтенант, разве не видно, что я всего этого наелся вдоволь? По мне, так пусть водители сдохнут у ворот базы, под своим поганым афганским солнцем, сдохнут, как и все, что связано с этой войной. У меня все это в печенках сидит — война, операции и прочая ерунда.

Лейтенант тоже садится — очень осторожно. Надо сменить тон, раз уж разговор принял иной оборот.

— Полковник, я не понимаю, о чем вы.

— Не понимаете? Вы не понимаете? Пусть вам ваша подруга все объяснит.

— Вы имеете в виду Ирене Саммартино?

— Вот именно, вашу настырную подружку.

Эджитто в уме исправляет картину, сложившуюся после утреннего совещания: если раньше он ставил Баллезио с одной стороны, а Ирене и капитана — с другой, теперь место человека, принимающего решения, занимает она. Веселая девчонка, с которой у него в прежней жизни был роман и с которой теперь у него… тоже что-то есть… Эта девчонка отдает приказы двум послушным командирам.

— Это Саммартино предложила? — спрашивает он, боясь услышать ответ.

— Лейтенант, своих предложений у нее нет. Она просто посредник, всевидящее око, сливная труба тех, кто командует всякими неудачниками вроде вас и меня.

Эджитто не верится, что это Ирене объявила им всем смертный приговор. Понимая, что он рискует показаться еще более невоспитанным, Эджитто все-таки говорит:

— Мне трудно поверить, что Саммартино на такое способна.

Баллезио вскакивает и, опираясь на стол, в ярости наклоняется к Эджитто:

— Это ваше шестое чувство подсказало? Небось то, что в яйцах сидит? Простите, но таких ошибок даже в первом классе не делают.

Эджитто не понимает, что Баллезио знает точно, а о чем лишь догадывается, что ему известно, а что нет, и кто ему рассказал. Не исключено, что сама Ирене все и выложила полковнику. Хоть кому-нибудь здесь можно доверять? Намек полковника, независимо от обоснованности подозрений, сбивает его с толку, он чувствует себя так, словно стоит голышом. Вся храбрость пропала.

Командир тычет в его сторону пальцем:

— Послушайте меня! Идите и исповедайтесь, пока есть время. На всякий случай. Все, вы свободны.

Офицеры снова сходятся на совещание, собираются отдельные роты и взводы, в итоге у каждого складывается довольно расплывчатое представление о том, что он должен делать. Настроение бодрое, особенно у тех, кому предстоит участвовать в операции: хотя они и осознают опасность, которая им грозит, когда они покинут безопасную зону, так они смогут немного проветриться и стряхнуть с себя пыль, накопившуюся за проведенный здесь месяц. И вообще, разве можно быть солдатом и хоть иногда не стрелять?

Только Чедерна, хотя именно он теоретически любит пострелять больше других, не разделяет всеобщего воодушевления. Он страшно боится предстоящего телефонного разговора. Тянет с ним много часов, вот и сейчас пропустил вперед двоих ребят. Он обгрыз костяшки пальцев, и теперь, когда он снова засовывает их в рот и сосет, чувствуется вкус крови. Аньезе не обрадуется. Он и нервничает из-за того, что не знает, как она прореагирует. Неужели он, которому все нипочем, так боится женщины? Его это бесит, и из-за этого он боится еще сильнее — какой-то замкнутый круг, с ума можно сойти. Одно он знает точно: он не скажет ей ничего, отдаленно напоминающего правду, это совсем ни к чему. Не скажет, что отпуск лично отменил этот жирный боров полковник Баллезио, потому что Чедерна неудачно пошутил, а этот урод Митрано ночью расстрелял свой спальный мешок. Не скажет, что скорее всего отпуск ему уже не дадут и он рискует оказаться единственным в полку, кто проторчит здесь безвылазно полгода. Не скажет, что он расстроен, — чего-чего, а этого от него не дождутся!

Чедерна хватает трубку. Она еще влажная от пота солдата, разговаривавшего перед ним. Аньезе отвечает неуверенным голосом.

— Это я, — говорит Чедерна.

— Ты?

— Ага, я.

— Я скучала, родной.

— Меня не отпускают.

Почему Аньезе медлит с ответом? Ну же, скажи хоть что-нибудь!

— Мне очень жаль! — прибавляет Чедерна, мгновенно забыв о том, что не хотел показывать, насколько он расстроен.

Но она молчит.

— Эй, ты меня слышишь?

Тишина.

— Не надо играть в молчанку! Завтра начинается операция. Подробности рассказать не могу, дело серьезное. Участвовать будут все, так что уехать я не могу.

— Даже не пытайся. — Голос у Аньезе бесцветный, но спокойный — вовсе не то, чего он ожидал. Он был готов к тому, что она разрыдается, что будет ворчать и сердиться, но не к этому. — Даже не пытайся разжалобить меня разговорами про всякие операции, опасность и прочую чушь!

— Я же тебе сказал. Думай что хочешь!

— Вот именно. Я буду думать что хочу.

Повесила трубку? Или нет? Эти длинные паузы совсем сбивают его с толку.

— Аньезе!

— Мне нечего тебе сказать.

— Я приеду после защиты диплома, идет? Вместе съездим отдохнем, как я тебе обещал. Тогда и погода будет лучше.

— Никуда мы с тобой не поедем, Франческо. И вообще ничего не будет. А теперь извини, мне пора.

— Что ты хочешь сказать?

Аньезе делано смеется так, что гвардии старшего капрала пробирает дрожь.

— Знаешь что? Это отличный подарок на мою защиту, Франческо! Лучше ты придумать не мог. Мои подруги как раз решили куда-нибудь съездить. Без мужчин. Я им сказала, что не могу, потому что приедешь ты, но на самом деле мне очень хочется с ними поехать. Так хочется, как никогда не хотелось.

Чедерна понимает, что пластмассовая трубка вот-вот разлетится вдребезги. Он ослабляет захват:

— Никуда ты со своими лохушками не поедешь! А поедешь — морду набью.

Аньезе разражается громким хриплым смехом.

— Ну ты и дикарь, Франческо Чедерна!

Где-то на бессознательном уровне он улавливает связь между ее словами и тем, что она говорила ему много лет назад, в совсем другой ситуации. Это было одно из первых свиданий, один из первых разов, когда они оказались вместе в постели, и Аньезе сказала, ну ты и выпендрежник, Франческо Чедерна, но в тот раз не умолкла, а повторила — выпендрежник, а вообще-то ты классный, мне еще ни с кем не было так весело. Это было приятно, да, приятно, а еще неожиданно. Сейчас, где-то глубоко в памяти, всплыли эти слова (интересно, сама Аньезе уловила связь?), но теперь все совсем по-другому, теперь ей больше нечего сказать, Чедерна чувствует горечь, чувствует, что он потерпел поражение, а ответить ему нечем.

Не он, а Аньезе оканчивает разговор:

— Всего доброго! Удачной операции!

Третий взвод роты «Чарли» пойдет замыкающим — дело нелегкое, но все равно лучше, чем оказаться во главе колонны. К тому же с ними едет врач — психологически от этого легче. Ни при каких обстоятельствах нельзя отклоняться от колеи, проложенной передними машинами, сокращать или увеличивать безопасную дистанцию, равную пятнадцати метрам, проявлять инициативу, вносить предложения и т. д. и т. п.

Сержант Рене во второй раз повторил эту песню, слово в слово, то и дело останавливаясь, чтобы удостовериться, что все его поняли. Двадцать семь голосов отвечали все более вялое «да». Потом он отправил ребят выполнять последние распоряжения. Йетри и Чедерну — разбирать, чистить, смазывать и собирать легкую артиллерию.

Йетри сразу понял, что приятеля лучше не трогать: с тех пор как его лишили отпуска, он стал просто невыносим, ни с кем не разговаривает, свирепый взгляд и сжатые в ухмылке губы, того и гляди всадит тебе нож в живот, если невзначай попадешься ему на пути. Йетри хочется его утешить, но он понимает, что у них не такие отношения: их дружба больше напоминает отношения учителя и ученика, а ученик не решается спросить у учителя, что случилось. А ведь он, Йетри, предупреждал, что до добра это не доведет. Ладно, по крайней мере Чедерна повел себя честно и не рассказал начальству о том, что Йетри помогал ему. В один прекрасный день, когда Чедерна успокоится, Йетри скажет ему спасибо.

Работают они молча. Заглядывают в стволы винтовок, выдувают пыль ртом или с помощью компрессорного насоса. Самые деликатные части — оптику и зарядные устройства — чистят по очереди кисточкой с мягкой черной щетиной.

Йетри еще не понял, что значит для него завтрашняя операция. В раздевалке ребята говорили, что дорога усеяна минами, — и правда, последние часы саперы ходят по базе как в воду опущенные. Йетри очень хочется спросить Чедерну, что он обо всем этом думает. Ему нужно это знать. Может, и Чедерне хочется поболтать, хоть немного выплеснуть наболевшее. Йетри изо всех сил старается сдержаться и не приставать к Чедерне, но в конце концов не выдерживает.

— Эй, Чедерна! — окликает он.

— Заткнись, целочка!

Защити мою семью! Защити маму — главное, маму! Защити моих товарищей, все они отличные ребята! Иногда они несут чепуху или отпускают пошлые шутки, но в душе они добрые. Избавь их от страданий! И меня избавь! Защити от «Калашниковых», от минометов, от самодельных мин, от шрапнели и от гранат! А если мне суждено умереть, пусть я умру от бомбы, от мощного заряда, сделай так, чтобы я подорвался и не почувствовал боли! Прошу тебя, сделай так, чтобы меня не ранило, не оторвало руку или ногу! И не надо ожогов, по крайней мере ожогов лица. Лучше умереть, чем на всю жизнь остаться уродом. Прошу тебя, умоляю тебя!

Солдаты хорошо умеют организовывать вечеринки за рекордно короткое время, а в сложившихся обстоятельствах нужно устроить хорошую вечеринку. После обеда база представляет собой удачный пример сотрудничества разных подразделений. Ребята из третьего взвода готовят Развалину и угощение (плитки шоколада, маленькие бутылочки с граппой из НЗ, чипсы и всякие закуски), остальные помогают, чем могут: артиллеристы приносят два мощных динамика, повара остаются на сверхурочные, чтобы приготовить два суховатых, но вкусных торта и два подноса с чем-то, отдаленно напоминающим пиццу, другие помогают украсить Развалину Командование, по приказу самого полковника Баллезио, обеспечит пластиковые стаканчики и тарелки.

В восемь зал уже битком набит. Времени мало, сбор в четыре утра, когда потом доведется поспать — неизвестно. Все смеются чуть громче, чем нужно, хотят казаться веселыми, ведь ясно, что шум праздника нужен для того, чтобы заглушить другой шум, звучащий в душе у каждого и нарастающий с каждой минутой. Йетри долго ко всем приставал, чтобы оставить за собой роль диджея, и теперь он занял место за пультом. Праздник — не праздник без правильной музыки, а Йетри хочется, чтобы Дзампьери увидела его за занятием, в котором он настоящий ас. Вообще-то никто и не претендовал на его место: всем хочется хорошенько повеселиться, и все.

Перед ужином он набросал список групп: «Nichelback», «Linkin Park», «Evanescence», может, что-нибудь из старого «Offspring», а уже потом перейти к самым любимым — «Slipknot», «Neurosis», «Dark Tranquillity». Пусть ребята оторвутся по полной! На бумаге список выглядит прилично, но сейчас, когда дело уже пошло, Йетри понимает, что время летит, придется кое-что пропустить, чтобы перейти к самым убойным хитам. И вообще почему-то никто не танцует, все стоят вялые. Почему — Йетри не понимает, обычно, когда в дискотеке «Tuxedo» заводят «Pretty Fly» и звучит голос, говорящий по-испански, он не выдерживает и бросается в толпу. Кто-то не слишком вежливо предлагает сменить музыку, но Йетри не обращает внимания.

— Эй, давай закругляйся с этой дурацкой музыкой! — орет Симончелли с противоположного конца зала.

Йетри делает вид, будто не слышит. Краем глаза замечает, что к нему приближается Дзампьери. Он опускает голову, показывая, что занят, хотя на самом деле нужно просто ставить ту или иную вещь. «Pretty Fly» кончается, что поставить теперь — он не знает. В написанной от руки программе дальше идет «Motorhead», но для Дзампы это не подходит, Йетри растерян и взволнован. Когда она подходит, он запускает первое, что попадается под руку, — «My Plague».

Дзампьери присаживается на стол прямо перед ним. Когда же она начала так на него действовать? Йетри кажется, что все его тело колют иголками, миллионами иголок.

— Помелодичнее ничего нет?

— А что? Тебе не нравится «Slipknot»?

Дзампьери делает странную гримаску.

— Я даже не знаю, кто это такие.

Йетри опускает голову. Перечитывает названия песен в списке — от начала до конца и обратно. Внезапно он понимает, что здесь нет ничего подходящего, ничего такого, что могло бы ее поразить.

— A «Suicidal» ты знаешь? — с надеждой в голосе спрашивает он.

— Нет.

— «Nevermore»?

Дзампьери качает головой.

— Сейчас заведу. «Never» — это круто.

Она фыркает.

— А Шакиры у тебя нет?

Йетри резко выпрямляется с возмущенным видом.

— Шакиры? Это вообще не музыка.

— Зато всем нравится.

— Она поет одну попсу.

Дзампьери оглядывается с печальным видом.

— По крайней мере, хоть потанцевали бы. Видишь? Все стоят. Скоро у нас от твоей музыки уши завянут.

— Если вам не нравится, могли бы назначить диджеем кого-то другого. А у меня такая музыка. — Он чувствует себя злым и униженным. Если Дзампьери и правда нравится Шакира, вряд ли он найдет с ней общий язык.

— Да ладно ты, не обижайся! — говорит она. — Что ты обижаешься, как мальчишка, из-за какой-то музыки! — Дзампьери презрительно машет рукой. — Заводи, что хочешь, мне-то какое дело, — говорит она и уходит.

Йетри замирает, держа в руке айпод, как дурак. Только через несколько секунд он приходит в себя. «My Plague» отзвучала, что ставить дальше — он не знает. Теперь в Развалине слышны только голоса ребят. Дзампьери уже вернулась к своим, влившись в компанию Чедерны, Пеконе и Верчеллина. Ржет, как лошадь, словно ей на самом деле нет никакого дела ни до музыки, ни до него.

— Наконец-то! — орет Маттиоли диджею, сложив руку рупором. Остальные аплодируют.

Какой же он идиот! Хотел показать, что чего-то стоит, а в итоге, как всегда, оказался в дураках. Йетри переполняет стыд, хочется провалиться сквозь землю. Пусть сами ставят себе музыку! Все равно они ничего не понимают. Йетри глядит на сослуживцев и внезапно чувствует, что ненавидит их так, как когда-то ненавидел ребят из Торремаджоре. Они тоже ни фига не понимали в музыке, слушали только то, что передавали по радио, слащавых итальянских певцов.

Он сжимает пластиковый стаканчик и с яростью швыряет в угол. Уходит из Развалины. Ночи становятся все холоднее, а он в одной футболке. Ну и фиг с ним! Засунув руки в карманы, он идет к телефонам, еще не поздно позвонить маме. А ведь он чуть не забыл, голова была занята этой дурацкой вечеринкой. Навстречу попадаются ребята. Идите, идите, все равно там ничего веселого нет.

У телефонов он видит Рене. Сержант расхаживает туда-сюда и курит.

— Ты чего гуляешь без фонаря? — спрашивает он Йетри.

Тот пожимает плечами.

— Не потеряюсь, — говорит он. — А ты чего не остался?

— Слишком много народу, — отвечает сержант.

Выглядит он подавленным и напряженным. Наверное, потому что их поездка вовсе не похожа на прогулку. Но сейчас в душе у Йетри нет места для страха, ему на все наплевать, он слишком расстроен, чтобы испытывать другие чувства.

— Тебе надо позвонить? — спрашивает он.

— Мне? Да нет. — Рене проводит ладонью по бритому черепу. — Нет, не надо. Ну, до завтра! Постарайся отдохнуть!

Он быстро уходит, старший капрал остается в одиночестве. Ночью на базе стоит такая тишина, какой он никогда не слышал: молчат двигатели машин, молчат человеческие голоса, молчит природа — птицы не щебечут, сверчки не поют, речек поблизости тоже нет. Ничего. Полная тишина.

Звук маминого голоса вызывает у него в душе бурю чувств, и теперь что-то как будто сжимает ему горло.

— Живот больше не болит?

— Мам, это было давно. Все нормально.

— Голос у тебя грустный.

Что поделать, от мамы ничего не скроешь. У нее словно есть рецепторы, улавливающие малейшие оттенки звучания его голоса.

— Я просто устал, — говорит Йетри.

— Я так по тебе скучаю!

— Мммм…

— А ты по мне?

— Черт побери, мне уже не восемь лет!

— Знаю, знаю. Не надо так говорить! В восемь лет ты был просто чудо.

А теперь? Теперь он кто? Он вспоминает, что даже мама не могла слушать его музыку, и чувствует, что зол на нее. Длится это не больше секунды. Мама все твердила: это шум, а не музыка, у тебя заболят уши. Однажды она сказала что-то резкое о «Megadet», и он обозвал ее старой дурой. А в ответ получил такую затрещину, что повернулся на месте, и больше ничего подобного себе не позволял.

— Мам, несколько дней я не смогу тебе позвонить.

— Почему? — сразу же заволновалась она. Словно упрекает сына за то, что от него никак не зависит. — Сколько дней?

— Дней пять или шесть. Как минимум. Тут будут чинить телефонные линии.

— Зачем их чинить, если они работают? Нельзя их просто не трогать?

— Нельзя.

— Если работают, трогать не надо.

— Ты в этом ничего не понимаешь, — резко отвечает Йетри.

Мама вздыхает:

— Это правда. Не понимаю. Но я буду переживать.

— Не надо переживать. Здесь ничего не происходит.

— Когда твой ребенок далеко, всегда переживаешь.

Йетри еле удерживается от того, чтобы рассказать ей, что на этот раз, только на этот раз она совершенно права. В прошлом — нет, десятки ночей, которые она провела без сна, с бьющимся от волнения сердцем, надо было спать — он всегда был куда более разумным, невинным и послушным сыном, чем казалось маме. Догадайся она об этом, она бы наверняка испытала разочарование. В ее сыне нет ничего особенного, он такой же, как все.

— Мне пора, мам.

— Нет, погоди! Ведь в ближайшие дни ты не будешь звонить. Расскажи мне еще что-нибудь!

Что ей рассказать? Все, что он мог рассказать, причинило бы ей боль. Что он ее обманывает и говорит, что здесь вкусно кормят? Что он влюбился в женщину, в свою сослуживицу, а она называет его «мальчишкой»? Что завтра им предстоит отправиться в район, контролируемый талибами, и он готов от страха наложить в штаны? Что сегодня утром он видел отрубленную голову, а потом накатила такая тошнота, что его вырвало и весь завтрак оказался у него на ботинках, а сейчас, как только он закрывает глаза, мертвое лицо сразу встает перед ним? Что порой ему грустно и пусто, что он чувствует себя старым — вот именно, старым, в свои двадцать лет, и не верит, что когда-то он был просто чудом? Что все обращаются с ним, как с последним дураком, что здесь он не нашел ничего из того, что надеялся найти, а теперь он и сам не знает, чего ищет? Что он ее любит и страшно скучает, что она для него главное в жизни, единственная, кто ему дорог? Он даже этого не может ей сказать, потому что он уже взрослый, потому что он солдат.

— Мам, мне правда пора!

Торсу соврал врачу, но это была ложь во спасение. Ему не хотелось единственному из всего взвода сидеть себе спокойно на базе, пока остальные пересекают долину. Вернувшись, они стали бы относиться к нему, как к симулянту, а для него ничего страшнее нет. Поэтому он заявил, что чувствует себя лучше и вообще он в отличной форме, поклялся, что последние трое суток стул у него нормальный (на самом деле утром стул был опять жидкий), и подписал бумагу о том, что он здоров. Когда доктор взял градусник, чтобы измерить ему температуру, Торсу сказал, что лучше сделает это сам, а потом соврал, что у него тридцать шесть, хотя на самом деле у него было тридцать семь и пять. Градусом больше, градусом меньше — что это меняет? Ему повезло, сегодня доктор был занят своими мыслями и явно старался закончить осмотр как можно быстрее.

— Значит, мне можно поехать вместе со всеми?

— Если хочешь — да, я не вижу препятствий.

— Думаете, нам там туго придется?

Доктор глядит куда-то вдаль. Не то чтобы они подружились, но теперь, после того как Торсу приходил в медпункт каждый день (он сразу заметил, что доктора и женщину из спецслужб что-то связывает!), они друг другу не совсем чужие. Вместо ответа Эджитто сует ему в руку две упаковки парацетамола и велит идти.

С тех пор как он официально выздоровел, Торсу расстался с ненужными страхами вроде той истории с ногой — сейчас самому Торсу она кажется полным бредом. Однако на всякий случай он взял у хозяйственников сантиметр и несколько раз измерил нижние конечности, от пятки до бедра: обычно у него получалась разница где-то в полсантиметра, но это его не очень пугает.

А вот по-настоящему его пугает молчание, которым Tersicore89 наказывает его после ссоры. Она не ответила ни на одно сообщение, даже когда он написал, что ему предстоит участвовать в операции и провести несколько дней в пустыне, немного преувеличив опасность. Он уже начинает терять надежду. Ему так грустно, что он даже не пошел в Развалину взглянуть на вечеринку. После того как Чедерна выставил его из палатки, он уселся перед входом, прямо на земле. Скрестил ноги, положил на них компьютер. Рядом с профилем Tersicore89 написано «offline», но он не верит. Он почти уверен в том, что она читает его письма. Как раз в это время они обычно и разговаривают — вернее, разговаривали.

THOR_SARDEGNA: может, поговорим?

TERSICORE89:

THOR_SARDEGNA: я тебе уже писал, что извиняюсь, много раз писал, что еще я должен сделать? я болел, все люди, когда болеют, иногда несут чепуху

TERSICORE89:

THOR_SARDEGNA: прошу тебя, напиши что-нибудь, хоть обругай меня! Дай мне знать, что ты меня читаешь

TERSICORE89:

THOR_SARDEGNA: я боюсь завтрашнего дня. мне нужно с тобой поговорить

TERSICORE89:

THOR_SARDEGNA: какая же ты эгоистка!

Его слова уже дважды покрыли весь экран сверху донизу: то он просит прощения и умоляет отозваться, то яростно нападает на нее. Фантазия почти исчерпана, уже минут десять он ничего не пишет, сидит, положив подбородок на руки, и только яростно лупит по клавиатуре всякий раз, когда экран гаснет. Вечером, как обычно, температура поднимается, мысли путаются — Торсу уже привык.

Из темноты возникает какой-то солдат, Торсу вздрагивает:

— Кто там?

— Йетри.

— Дурак, ты чего бродишь один в темноте?

Замерзший Йетри растирает руками голые предплечья.

— Так, гулял.

— Без фонарика? Ну ты даешь!

Тот пожимает плечами.

— Пойду спать, — говорит он, — вечеринка — полный отстой.

— Не входи в палатку!

— Это еще почему?

— Чедерна велел никого не пускать, — говорит Торсу. — Он там с Дзампой.

— С Дзампой? И чем они занимаются?

Торсу отрывает глаза от экрана и смотрит на темную фигуру Йетри.

— А ты как думаешь?

Йетри не шевелится.

— Ты чего? — спрашивает его Торсу.

— Ничего.

После этого Йетри наконец-то вновь исчезает в ночи. Вот дает… Торсу снова молча смотрит на монитор, не подающий признаков жизни.

THOR_SARDEGNA: если нужно, я готов ждать всю ночь

TERSICORE89:

THOR_SARDEGNA: не уйду, пока ты мне не ответишь

TERSICORE89:

Он смотрит, как загружается страница, ждет ответа — ничего.

— Нет, — шепчет он. Никто его не слышит, но он продолжает твердить: — Нет, нет, нет, нет… нет. Прошу тебя, умоляю, нет!

Первый старший капрал Анджело Торсу не просидит перед компьютером всю ночь, как обещал, но еще полчасика выдержит. За это время Чедерна и Дзампа как раз закончат то, чем они занимаются в палатке, а Йетри уйдет куда глаза глядят, не раз рискуя свалиться и сломать себе шею. Он попытался заплакать, но у него и это не получилось. Он даже не может погоревать как следует. А сейчас он потерялся, боится, что не найдет дорогу обратно, в расположение «Чарли», ему кажется, что он забрел туда, где еще никогда не бывал. Он видит палатку, огонек и идет на свет. Подходит ближе. Приподнимает полотняную дверь и заглядывает внутрь.

— Йетри, братишка! Заходи! Иди сюда!

Ди Сальво возлежит на горе цветных подушек, без футболки и без ботинок. Из-за распаленной решетки электрического обогревателя горячий воздух дует ему прямо в лицо, одна щека совсем красная. В палатке стоит густой дым, ложащийся в воздухе слоями.

— Abib, this is Roberto. My friend. My dear frien.[2]

Он говорит как вконец обкурившийся. Абиб здоровается с Йетри и снова закрывает глаза. Двое других переводчиков даже не шелохнутся.

Йетри нерешительно приближается. Стараясь не наступать на разбросанные по полу вещи, он подходит и садится рядом с Ди Сальво. Механически берет у него косяк, подносит к губам.

— Глубокий вдох. Молодец. Не выдыхай, сколько можешь. Вот увидишь, сразу расслабишься. Пошло, а? Это особая трава.

Старший капрал снова затягивается, еще и еще. Поначалу он ничего не чувствует, разве что тянет покашлять. Даже трава его не берет — он просто мальчишка. Внезапно накатывает дремота. Он сопротивляется. Хочется заполнить дымом все легкие, чтобы не осталось свободного места. Долгая, обжигающая затяжка.

— Yessssy — шепчет Ди Сальво совсем рядом с его ухом.

Статуя, о которой рассказывал Ди Сальво, стоит на столике с тремя ножками, рядом — распотрошенные сигареты, оставшийся табак, ароматическая палочка, от которой висящий в воздухе запах не становится приятнее. Йетри смотрит на статую. Грубо вырезанная деревяшка, волосы из сухой соломы. Он снова затягивается, стараясь как можно дольше не выдыхать. В старших классах он соревновался с ребятами, кто дольше задержит дыхание, у них это называлось «Круг смерти». Пока косяк не попадет опять в твои руки, выдыхать не разрешалось. Иногда в игре участвовало десять — двенадцать человек, кто-нибудь нарочно медлил, тогда лица у всех краснели, багровели, синели. Йетри резко выдыхает, откашливается. Внезапно он видит, как Чедерна утыкается лицом между ног у Дзампьери, а та раздвигает колени, постанывая от наслаждения. Йетри снова затягивается, задерживает дыхание. Ну вот, пошло. От марихуаны у него всегда пересыхало во рту, в школе было то же самое, да и вкус у нее противный. Чтобы избавиться от него, он выпивал по три литра холодного чая. Абибова статуэтка глядит на него желтыми глазами, это просто сгнившая деревяшка, на рынке в Торремаджоре марокканцы торгуют похожим барахлом. Когда мама брала Йетри с собой на рынок, она разрешала ему покупать все, что захочется, все-все, лишь бы он улыбнулся. Он это понял и начал этим пользоваться. В восемь лет он был просто чудо. «Какое чудо!» — восклицает Чедерна. Теперь он заберет у него все — все, что осталось. Мерзкие, поганые предатели! Йетри показывает статуе язык, показывает язык смерти. Пусть приходит за ним, ему наплевать! Ди Сальво хрипло смеется и тоже показывает язык.

— Беееее! Ууууу! Беееее!

Они животные и кричат, как животные. Дразнят смерть и чуть не лопаются со смеху.

— Брррр! У-у у-у у-у… Уээээ!

Ди Сальво говорил, что от этой травы начинаешь чувствовать все, все вокруг. Ерунда. Йетри чувствует только тоску — все сильнее, все горше. Палатка окутывает его со всех сторон, стоящая неподалеку гора склоняется над ним, ночь надвигается на него все ближе — все хотят раздавить его, словно ящерицу. Зрачки закатываются, голова тонет в уютных подушках.

— Молодец, вот теперь ты молодец! Видал? Эта трава особая.

Часть вторая

Долина роз

* * *

На заре конвой медленно вытягивается вдоль дороги, от головы до хвоста — пара километров. Погрузка на плацу прошла быстро, несмотря на заминки в последний момент и недисциплинированность афганских водителей: они вдруг отказались разбирать подобие лагеря, в котором прожили последние месяцы, — сначала сами подняли шум, а теперь им словно было жалко расставаться с палаточным городком и грязью. Полковник Баллезио произнес несвязную и не вполне внятную речь, смысл которой сводился к пожеланию солдатам доставить обратно на базу свои волосатые задницы в целости и сохранности. Все еще не до конца проснулись, но изображали из себя бравых вояк. Последние наставления были выслушаны в полном молчании, потом прозвучала команда «вольно», и вскоре колонна выступила. Всего полсотни машин, военная техника и гражданские грузовики — Ирене Саммартино смотрит, как они удаляются от базы.

Бронированную машину медпомощи, в которой едет Алессандро, легко узнать по нарисованному сзади красному кресту. Ирене не сводит с нее глаз до тех пор, пока машина не исчезает на горизонте в дрожащем раскаленном воздухе. Ей грустно, а еще она неожиданно испытывает горечь оттого, что больше не увидит лейтенанта. Дня через два она тоже отбудет с базы, и вряд ли они встретятся вновь, жизнь и так была с ними слишком щедра.

Прошлой ночью она выскользнула из спального мешка, пробралась к раскладушке Алессандро, но не успела она до него дотронуться, как он резко ее остановил:

— Это все ты, верно?

Она замерла неподвижно посреди палатки, на ничейной территории между двумя постелями:

— Не понимаю, о чем ты.

— Ирене, ты посылаешь людей на смерть. Я хочу, чтобы ты это поняла до того, как все произойдет, потому что так у тебя не будет никакого оправдания.

Подобные обвинения, услышанные от него, очень больно ранили Ирене. Но она постаралась не выдать себя.

— Я просто делаю свою работу. Я такой же винтик механизма, как и все. Я же тебе объясняла.

— Сейчас ты мне скажешь, что ничего не решаешь. Что ты просто выполняешь приказ. Ирене, я хорошо тебя знаю. Ты прирожденный манипулятор.

— Я никогда и никем не манипулировала!

— Да? Неужели? Странно, я помню совсем другое.

— Что ты помнишь?

— Что я помню? Что я помню, Ирене?

— Ты хочешь сказать, что я манипулировала тобой?

— А когда ты ходила повсюду с обиженным видом — это ты помнишь? Ведь к тому времени мы уже несколько месяцев — месяцев! — как расстались! Кружилась вокруг меня, словно назойливая муха, не давала проходу. Шагу не давала ступить! Не говоря уже о том, как ты… Ладно, проехали. Но на этот раз все куда серьезнее. Ты превзошла саму себя.

Ноги Ирене, стоящие на холодном полу, замерзли, холод постепенно разлился по икрам, коленям, поднялся по всему телу. Она прошептала:

— Жаль, что ты так думаешь!

Она робко протянула руку к голове Алессандро — туда, где должна была лежать его голова, но он так резко дернулся, что она мгновенно убрала руку. Залезла обратно в свой спальник и долго не могла уснуть.

Теперь Ирене Саммартино жалеет, что все так кончилось. Надо было поцеловать его сегодня утром, схватить рукой за подбородок и прижать его губы к своим. Она уверена, что он посопротивлялся бы недолго, а потом был бы ей благодарен.

Часовые на башне машут руками, прощаясь с конвоем, но никто на них не оглядывается, с этой минуты солдаты думают только о дороге.

— По-вашему, им грозит опасность? — спрашивает Ирене у полковника.

Не раскрывая рта, он проводит языком по внутренней поверхности щек. Ирине следит за тем, как язык, словно невидимый червяк, проползает у него по лицу. Правой рукой Баллезио хватается за гениталии и встряхивает их.

— Извините, — говорит он Ирене, — это от сглаза! Будем надеяться, что Господь их пощадит.

Уже почти день, лейтенант Эджитто ждет, пока потеплеет, чтобы немного раздеться. Водителем ему прислали гвардии старшего капрала Сальваторе Кампорези, но до сих пор они почти не разговаривали. Сидя на заднем сиденье, Эджитто внимательно разглядывал Кампорези, пытаясь по внешности угадать его характер: глубокие залысины по сторонам головы, аккуратная бородка, длинные, как у женщины, ресницы, крепкие бицепсы — словно под кожей спрятано по картофелине. Нормальный парень, выглядит моложе своих лет, отличный стрелок. Таких, как он, много. Эджитто понимает, что Кампорези было бы веселее ехать с ребятами в одной из «Линче», идущих впереди или позади, но ничего не поделать: приказ есть приказ, распоряжение есть распоряжение, воинское звание есть воинское звание.

Сзади, в большом ящике, где лежат носилки, оборудование для оказания первой помощи и несколько пакетов с кровью разных групп, которые, как надеется Эджитто, ему не понадобятся, едет переводчик Абиб. С ним Эджитто тоже не очень хочется говорить, так что тишину в машине нарушает лишь глухое ворчание двигателя да шум перемалывающих камни шипованных шин.

Они едут со скоростью пешехода — в буквальном смысле, — потому что в голове колонны идут саперы и проверяют дорогу. В то мгновение, когда «скорая помощь» пересекла невидимую границу безопасной зоны, Эджитто почти физически ощутил перемену, в нем словно проснулись мириады нервных окончаний, которые он считал давно умершими.

— Здесь начинается красная зона, — сказал он сам себе.

Кампорези причмокнул губами.

— Интересно, доктор, сами-то они об этом знают?

Карта, напечатанная на глянцевой бумаге, лежит на панели перед водителем, лейтенант берет ее — главным образом, чтобы отсвечивающее от бумаги солнце не слепило глаза. Он рассматривает сложные изогипсы, взглядом следует по дороге, изображенной в масштабе 1:50 000. Сейчас им предстоит пересечь длинный ненаселенный участок, на котором присутствуют группы строений, обозначенных словом «развалины». Дальше — там, где долина становится извилистой, как кишки, попадаются деревни, расположенные неподалеку друг от друга. От Богаля до Гозиная — сплошное скопление черных точек. «Если нам готовят сюрприз, это случится здесь», — сказал вчера вечером во время их последней встречи Баллезио, беспрерывно заглатывая купленные на базаре орешки кешью и сплевывая в кулак темную скорлупу. Полковник тыкал пальцем в Галарвай. Когда свет падает на карту под определенным углом, до сих пор виден след подушечки пальца.

Однако полковник ошибался. Колонна проходит мимо последнего дома в Гозинае, не встретив ни одной живой души. Впереди открывается широкая равнина. Эджитто совсем не узнает эти места. Видимо, когда он пересекал долину в обратном направлении, его мысли были заняты чем-то другим или он очень нервничал.

В полдень конвой поворачивает под прямым углом, и лейтенант видит, насколько цепочка растянулась. Облако желтой пыли, окутывающее машины, придает всей картине сказочный вид. Словно бегущее стадо бизонов, думает Эджитто, стадо, подчиняющееся порядку. Тошнотворно воняет соляркой: он еще различает запах, хотя и знает, что скоро его рецепторы откажутся его воспринимать. Из чего вовсе не следует, что вонь исчезнет.

Они двигаются по руслу высохшей реки — в течение тысячелетий она текла по долине, а потом пропала где-то в глубине. Дорога идет чуть под уклон между двух откосов, которые становятся все отвеснее и выше. Местность кажется безопасной, машины набирают скорость. Кампорези очень старается, но всякий раз, когда он хватается за тормоз, машина резко дергается. С противоминной бронеплитой она стала еще тяжелее, а амортизаторы слабые. Из-за убаюкивающей, одуряющей тряски, раннего подъема и резкого падения давления лейтенант Эджитто не выдерживает, голова падает вперед. Он засыпает с открытым ртом.

Когда он просыпается, они стоят на месте. Солдаты бродят вокруг машин, не отходя далеко. По сторонам, впереди и в зеркало заднего вида Эджитто видит только рыхлые рыжеватые горы. Карта сползла с коленей на пол, и чтобы достать ее, надо отстегнуть ремень и засунуть руку под сиденье. Но сейчас лейтенанту неохота заниматься этим.

Ему даже не нужно спрашивать Кампорези, почему они остановились. Он и сам догадался, а по обрывкам фраз, доносящихся по рации, картина окончательно проясняется. Саперы обнаружили СВУ и сейчас пытаются его обезвредить. Вообще-то ничего из ряда вон выходящего в этом нет — в Афганистане мин не меньше, чем тыквенных семечек на грядке, — но одно обстоятельство пугает: якобы мину видно невооруженным взглядом, почва перекопана недавно и не полностью ее покрывает. Выводов из этого можно сделать много, но из того, что хотел донести до них враг, лейтенанту понятны прежде всего следующие три пункта: 1) мы знаем, откуда вы идете и куда направляетесь; 2) мы предупреждаем: для вас это последняя возможность вернуться обратно и дать нам с водителями грузовиков решить все вопросы между собой; 3) с этой минуты вам будет весело.

Много лет спустя, вспоминая эту минуту, Эджитто придет к выводу, что именно здесь, когда было обнаружено первое СВУ, солдаты окончательно расстались с иллюзией, будто все пройдет гладко, без сучка и задоринки, и поняли, во что они вляпались. Естественно, пока что никто вслух об этом не говорит. Одно дело — внезапно растерять оптимизм и осознать, что никакого повода для него и не было, и совсем другое — испытать мрачное предчувствие. Уныние распространяется мгновенно, как вирус, а военные не могут себе позволить поддаваться унынию.

Напряжение не выплескивается в словах, но находит иные пути: Кампорези барабанит пальцами по рулю так, что лейтенанту становится дурно. Кампорези пытается выбить сложный ритм, но постоянно сбивается. Даже если не прислушиваться, все равно начинаешь нервничать. А на Эджитто внезапно нападает голод. Странно, уже несколько месяцев у него нет аппетита — из-за невкусной пищи и избытка серотонина за время командировки он сбросил почти шесть килограммов, но сейчас, когда в пыли перед ними лежит бомба, которая ждала их, ждала лично его, пищеварительный аппарат подает мозгу сигнал опасности, словно тело решило подготовиться к тому, что произойдет, и накопить силы на случай тревоги.

Он оглядывается, ища глазами, что бы съесть, и обнаруживает на носилках остатки НЗ — кто-то из его спутников уже перекусил.

— Это твое? — спрашивает он Абиба. Переводчик жестом приглашает его угощаться.

Эджитто вытаскивает из НЗ все, что осталось съедобного: крекеры, консервы из скумбрии, сгущенку. Он не может удержаться даже при виде остатков голландского сыра, на котором ясно виднеются следы зубов Абиба. Не наевшись, Эджитто открывает банку равиоли с мясом, которые вообще-то полагается разогреть. Проглатывает содержимое как есть — холодное и безвкусное. Набивая живот, он равнодушно следит за тем, как препираются два бурно жестикулирующих солдата. Того, что стоит на башне, он знает, это Анджело Торсу, у него была острая кишечная инфекция (несколько дней назад Эджитто даже собирался отправить его в Герат — проверить, не подхватил ли тот бруцеллез или что похуже). Другого парня, держащегося за дверцу стоящей впереди «Линче», он видел много раз, но как его зовут, не помнит.

— Это кто? — спрашивает он Кампорези, указывая пальцем на парня.

— Франческо Чедерна. Не обращайте внимания. Он у нас чокнутый.

За время немногочисленных встреч с Чедерной Эджитто составил о нем представление как о человеке нервном и несдержанном, из тех, кто обычно лезет в драку в баре, простом парне из народа, — сестра Эджитто полагает, что в армии только такие и служат. Во взгляде Чедерны есть что-то пугающее, и мигает он чаще, чем нужно.

Эджитто догадывается, что Чедерна ругает Торсу. Напряжение нарастает, пока не вылезает еще один парень, чтобы разнять их. Расстановка сил меняется, вскоре Торсу спрыгивает с «Линче». Снимает шлем и кладет его на землю. Эджитто видит, как он разворачивает черный мешок, укладывает его сверху на шлем, раздевается, а потом усаживается над самодельным унитазом.

Глядя на Торсу, сидящего в шлеме, словно яйцо в подставке, с искаженным от боли лицом, Эджитто начинает думать, что слишком поторопился, разрешив ему принять участие в операции. Но поделать уже ничего нельзя. Оттуда, где они сейчас находятся, обратно до базы никто не подбросит. Придется парню стиснуть зубы и терпеть, пока они не приедут.

Словно прочитав его мысли, Торсу переводит взгляд на Эджитто. Подняв вверх большой палец, тот спрашивает, все ли нормально, в ответ Торсу уверенно кивает. Спрятаться ему негде, да он и не пытается. Со своей стороны Эджитто не чувствует потребности отвести взгляд и не перестает жевать бурду из консервной банки, даже когда солдат поднимается и подтирается, как может, показывая все свои причиндалы. В обычной жизни Эджитто попытался бы на что-то отвлечься или, по крайней мере, перестал бы жевать. А сейчас нет. Он глядит и жует. С того момента, как они покинули безопасную зону, в нем что-то действительно переменилось, а еще больше переменилось, когда саперы обнаружили первую мину: там, где он сейчас находится, в самом сердце долины, на этой огромной арене, нет места стыдливости и возмущению. Многого из того, что отличает человека от других животных, больше нет. С этой минуты, думает Эджитто, он и сам перестал быть человеком. Он превратился в нечто абстрактное, в соединение чистой тревоги, чистой реакции и чистого терпения. Внезапно Эджитто почти достигает состояния, к которому всеми силами стремился после смерти отца, — он исчезает как личность.

Лейтенант смотрит, как Торсу справляет нужду, смотрят на Торсу и гвардии старший капрал Кампорези, Чедерна и все остальные ребята: все они следят за примитивным зрелищем, которое разыгрывает их товарищ, не испытывая никаких чувств.

Эджитто переворачивает банку и выпивает холодный соус до последней капли, потом отставляет ее. Из глубины живота поднимается кислота, лейтенант еле сдерживается, чтобы не рыгнуть.

Чедерна засовывает пальцы в рот, достает жвачку и бросает ее в Торсу.

— Все никак не просрешься, мерзкий сардинец! — кричит он Торсу. — Ты не человек, а кишка!

Операция по разминированию длится более двух часов. Когда конвой снова трогается, ребята чувствуют себя истомленными скукой, отупевшими, измученными беспощадным зноем. Машины превратились в клетки, где задыхаешься от жары. День перевалил за половину, и от утреннего воодушевления не осталось и следа. Из-за дымки пейзаж кажется мутным и тусклым, под стать их настроению.

Йетри хуже, чем остальным, но он уже понял, что так будет всю жизнь. Первый день похода, а он с трудом может сидеть — его отправили на заднее сиденье, рядом с Ди Сальво, который стоит и всякий раз, когда поворачивает пулемет, бьет его носком ботинка по нерву в ноге. Бьет Йетри, а не Пеконе, словно нарочно, сотни ударов по одному и тому же месту — Ди Сальво постоянно меняет положение.

К тому же Йетри прекрасно видно Дзампьери и Чедерну, сидящих впереди и обменивающихся улыбками, многозначительными взглядами и шуточками, которые, как кажется Йетри, вертятся вокруг секса. Ладно, что было, то было, но зачем рассказывать об этом всему свету? У Дзампьери на шее засос размером со здоровенную монету. Все это время Йетри терзался, воображая, как Чедерна сжимает ее голову и впивается в шею, он так красочно все себе нарисовал, что увидел воочию, как кровь Дзампьери поднимается из сосудов к поверхности кожи, как образуется синюшное пятно. Интересно, после засосов они трахались по-настоящему? Наверняка да. Чедерна не из тех, кто отступает и не доводит дело до конца. Но теперь все это не важно. Йетри решил, что никакая девушка ему больше не нравится и что у него больше нет лучшего друга. Думать так грустно, он чувствует себя одиноким, измученным и оскорбленным.

Ди Сальво опять бьет его по нерву.

— Эй, повнимательнее! — ворчит Йетри.

— Целочка, ты чего там у нас кипятишься? — вмешивается Чедерна.

Больнее всего, хотя сам он в этом никогда не признается, Йетри ранит то, что его друг даже не заметил, что Йетри на него зол и не разговаривает с ним с самого утра. Теперь у Йетри есть два варианта: нахамить в ответ и выдать обиду или продолжать не разговаривать с Чедерной, сделать вид, что он его не замечает. Но пока он раздумывает, Чедерна успевает забыть о нем.

По рации доносится команда Рене, требующего увеличить скорость. Из-за Торсу и его кишечника третий взвод отстал от колонны на несколько сотен метров, надо быстро догонять. За последний час у них было две незапланированных остановки. В третий раз Рене не разрешил Торсу слезть с машины, теперь ему приходится справлять нужду прямо на башне, стоя, — к превеликой радости Митрано и Симончелли, головы которых находятся как раз на уровне задницы Торсу. Он спускает штаны и трусы до колена, разворачивает мешок для мусора и кое-как пристраивается.

Бедняга, думает Йетри, которому в зеркало видно все, что происходит в идущей позади «Линче», впрочем, этим его сострадание и исчерпывается. Сейчас его переполняет жалость к себе самому. Он позволяет этому неотвязному чувству увлечь его в мир все более мрачных фантазий и даже задумывается о смерти. Чтобы найти утешение, он должен испить грусть до дна.

Йетри переводит взгляд на окошко, но зацепиться не за что — ни деревца, ни дома, ни яркого пятна, отличного от цвета скал и песка. Его вдруг переполняет тоска по краям, в которых он вырос. Когда он учился в средней школе, а еще сильнее, когда был старшеклассником, он ненавидел Торремаджоре и его безлюдные улочки. Он был единственным металлистом в радиусе ста километров и носил футболки «Slayer» с апокалипсическими картинками, казавшиеся воплями протеста. Сейчас он бы отдал что угодно, чтобы вернуться в прошлое. Хоть ненадолго. Он бы валялся на высокой кровати с кованым изголовьем, в комнате, где днем было слишком светло, чтобы уснуть, прислушиваясь, как мама на кухне гремит кастрюлями и как тихо бормочет радио, чтобы не разбудить его.

Почему ему всегда нужно так много и всегда нужно то, что не дано получить, — нечто, что осталось в прошлом или, что еще хуже, чего никогда не случится в будущем? Он что, обречен? В двадцать лет он начинает мечтать о том, чтобы все желания бесследно исчезли. Должно же настать время, когда ты перестанешь чувствовать себя раздираемым пополам, когда окажешься там, где мечтал оказаться.

С головокружительной высоты камнем падает ястреб, Йетри следит за его полетом. Незадолго до того, как коснуться земли, птица резко взмывает ввысь, ловит восходящий поток и зависает в воздухе. Эта картина вдохновляет старшего капрала. Вот-вот. В жизни именно так и бывает: после падения — взлет.

«Линче» резко тормозит, Йетри швыряет вперед. Он ударяется лбом о металлическое крепление сиденья, затем его отбрасывает обратно. По шее словно ударили хлыстом, но сейчас не до этого: сперва надо понять, что произошло.

Ди Сальво с воплями свалился в кабину, несколько ящиков с боеприпасами опрокинулись, теперь повсюду валяются патроны — в том числе и под ногами у Йетри. Чедерна матерится, потом бьет ладонью по приборной панели.

— Как вы там, нормально? — спрашивает он.

Йетри автоматически отвечает «да». И на этот раз у него не получилось долго хранить молчание.

Поначалу они называли ее «ямой», хотя на самом деле это настоящая воронка — настолько глубокая, что, если заглянуть в нее, видно, как на дне сверкает вода. Колодец в самом центре пустыни — глазам не поверишь! Переднее колесо «Линче» целиком попало в воронку, остальные три приподнялись. Когда Дзампьери жмет на газ, колеса начинаются крутиться в воздухе, разбрасывая во все стороны землю. Но самое страшное — шасси машины упирается в острую скалу. Пытаться вытянуть машину опасно, можно повредить топливный бак, бросить ее тоже нельзя — это запрещает устав (одному Богу известно, что может сделать с «Линче» враг, завладей он машиной!). Единственный выход — приподнять «Линче» и протащить вперед. Но весит она десять тонн.

Видимость хорошая, поэтому почти все вылезают из «Линче» и поначалу в душе благодарят того, по чьей вине они остановились. Ребята пользуются остановкой, чтобы размяться, нагибаются, доставая до щиколоток, покачиваются вперед-назад. Нужно максимально уменьшить вес, поэтому из «Линче» выходят все пассажиры, затем выгружают грузы и боеприпасы. Чедерна и Ди Сальво демонтируют «браунинг» с пулеметной башни. Больше ничего поделать нельзя, разве что снять сиденья, как предлагает кто-то.

Все бесполезно. Даже когда шесть, а потом двенадцать пар сильных рук пытаются приподнять «Линче», машина не двигается с места. Рене вне себя от злости, и не он один: капитан Мазьеро по радио высказал, вернее, выкрикнул все, что он о них думает, и заявил, что не намерен останавливаться из-за того, что Златовласка не умеет водить. Капитан объявил, что колонна временно разбивается на две части, а у сержанта не хватило духу возразить, что это чрезвычайно опасно. Рене знал, что все равно капитан на него наедет, а потом поступит, как сочтет нужным.

Вместе с артиллеристами и большей частью военной техники Мазьеро продолжил движение, чтобы расчищать путь. Как только «Линче» вытащат, оставшаяся часть конвоя догонит их, следуя на более высокой скорости. Ребята из третьего взвода и водители грузовиков стояли и смотрели, как идущая перед ними техника исчезает за горой. Теперь они осиротели. Ситуация неприятная и вместе с тем донельзя простая: чем дольше они будут возиться, тем больший путь им потом придется пройти без прикрытия саперов — внезапно они оказались на передовой, босиком, с завязанными глазами, на земле, где полным-полно мин. Чем больше времени они потеряют, тем выше вероятность того, что приключившееся с ними дурацкое происшествие обернется куда более страшным несчастьем.

Поэтому они стараются изо всех сил — каждый, как умеет. Тщетные попытки поднять «Линче» уже стоили им порванных бицепцев и порезов на ладонях. Они считают «раз, два, три…» и сдаются, только когда кончается дыхание. Даже афганцы поняли, что дело пахнет керосином, собрались вокруг «Линче» и дают советы, которые никто не в состоянии уразуметь.

Лишь старший капрал Дзампьери стоит в сторонке. Она чуть не сожгла сцепление, пытаясь заставить железную глыбу сдвинуться с места, и теперь изо всех старается не разрыдаться. Что на нее нашло? Почему она не заметила воронку? Видимо, она чуть не уснула. Уже больше часа ей с трудом удавалось не закрывать глаза, так и тянуло опустить лицо прямо на руль и поспать, а она, вместо того чтобы выплеснуть на лицо бутылку воды, погружалась в дрему.

Идиотка! Могла бы — отхлестала бы сама себя по щекам. Вместо этого она безжалостно грызет большой палец правой руки, ноготь уже полностью обкусан. Принимается за фаланги пальцев, и это ее внезапно успокаивает. Во время медосмотров врачи всегда говорят что-то язвительное об этой ее привычке, но ей наплевать. Переходя от истерзанного большого пальца к среднему (грызть его не так приятно, дело спасает лишь ощущение, что портишь нечто, что до этого было нетронутым), она переживает все чувства, которые обычно испытывает в похожих ситуациях, то есть когда серьезно прокалывается: стыд, желание провалиться сквозь землю, злость, стремление все исправить и показать, чего она стоит.

К ней подходит Чедерна. Обнимает за плечи — не ласково, а по-дружески. Вчера вечером Дзампьери поверила, что на самом деле ему нравится, но теперь понимает: виной всему возбуждение, охватившее ребят накануне похода, а теперь все позади. Когда они входили в палатку, ей уже показалось, что Чедерна решил поразвлечься с ней просто потому, что лучших вариантов у него не предвиделось. Всю жизнь мужчины только развлекаются с Джулией Дзампьери. Никому и никогда она не нравилась всерьез. Они берут ее тело, а голову словно не замечают. Дзампьери все понимает, и внешне ей от этого ни жарко ни холодно.

Она решила попытаться получить удовольствие, но потом, когда никак не могла уснуть, лежала и оценивала Чедерну с бесстрастием, с которым, как ей кажется, мужчины оценивают в постели своих подружек. Ничего выдающегося — суетливо и однообразно. Она попыталась заглушить в себе недовольный голос, требовавший чего-то еще, чего-то получше, — и дело было не только в сексе. Она заснула, мучаясь от мысли, что давно влюблена в него, слишком давно, и теперь боится, что после этого дня все, что так долго копилось у нее в душе, прорвется наружу.

— Со всяким могло случиться, — говорит Чедерна. — Конечно, вляпались мы капитально. Но такое могло случиться со всяким. Ну, почти со всяким. Со мной-то, конечно, нет.

Дзампьери молчит. Сбрасывает его руку с плеча.

— Когда не видишь, что за препятствием, надо его объезжать, — продолжает Чедерна. — Как узнать, есть за ним обрыв или нет?

— Ты что, водить меня учишь? Дурак.

— Эй, не кипятись! Я просто даю тебе совет.

— Не нужны мне твои советы. Убирайся откуда пришел и оставь меня в покое!

Чедерна подмигивает. Ну и задавака! Как он может ей нравиться?

Он наклоняется прямо к ее уху и шепчет:

— Наверное, ты просто устала. Вчера в койке ты очень старалась.

Приехали. Вот что думает о ней Чедерна. Что она из тех женщин, с кем не надо церемониться, кому можно заявить: «В койке ты очень старалась» — и спокойно поделиться любой, самой грязной фантазией — тем, о чем мужики и думать не смеют.

Она отталкивает Чедерну.

— Не устала я, понял? Если хочешь знать, ты так быстро сломался, что я даже не начала уставать, — говорит она громко, чтобы всем вокруг было слышно. Так и есть: все оборачиваются с заинтересованным видом.

Чедерна хватает ее за руку.

— Ты чего, сбрендила? А?

— Может, пора всем рассказать, чего ты стоишь, Франческо Чедерна? Пусть уж все знают!

— Заткнись! — Чедерна заносит руку, чтобы влепить ей пощечину, но хватит ли у него смелости, понять не удается, потому что из ниоткуда возникает Йетри и встает между ними.

— Что происходит?

— Не лезь, целочка!

— Я тебя спрашиваю, что здесь происходит?

Чедерна подходит к нему совсем близко и задирает нос. Задирает, потому что Йетри выше его на целую голову.

— Я сказал тебе, не лезь!

— Нет уж, Чедерна, никуда я не уйду. Сам уходи. — Голос Йетри чуть слышно дрожит от волнения.

Справа краем глаза Дзампьери видит застрявшую «Линче», вокруг копошатся ребята, прямо перед ней злобный профиль Чедерны, справа нечетко виднеется профиль Йетри. Дзампьери словно здесь и не здесь. Вместо сердца — бесцветная пустота, руки дрожат, щеки пылают. Мужчины всегда точно знают, что с ней делать, но теперь и она знает, что делать с мужчинами.

Дзампьери медленно поворачивается. Кладет ладонь на затылок Йетри, притягивает его голову к себе. За страстным поцелуем в губы, которым она его награждает, не скрыто никаких чувств: это просто месть, самозащита, сигнал угрозы, который подает дикое, готовое к нападению животное.

С громким звуком она отрывает губы, искоса следя за побледневшим Чедерной.

— Попроси Йетри, пусть он тебя научит! Какая там целочка! Вот он на самом деле знает, как и что надо делать.

Шестой час, солнце спускается к горизонту. Сержант Рене решает пойти ва-банк.

— Попробуем прицепить к «скорой помощи»!

— Тогда обе машины сломаются.

— Я сказал: цепляем к «скорой помощи».

Они берут двойной трос, за руль садится сам Рене. Он не хочет, чтобы ответственность за ошибку легла на плечи одного из его людей. В душе он надеется, что ребята ему благодарны за подобное великодушие, но они недоверчиво следят за тем, как он готовится выполнить маневр. Некоторые считают, что он просто хочет прослыть героем. Рене старается не обращать внимания. Он уже четко усвоил: главное качество командира — не ждать благодарности.

Рене выжимает газ. Колеса «скорой помощи» быстро вращаются, поднимая столбы пыли. Шесть тысяч оборотов, резкий вой — солдаты затыкают уши. «Линче» раскачивается, того и гляди завалится на бок, но вот еще один мощный рывок, и машина выбирается из ямы. На днище и внизу на дверце в память об аварии остается серебристый шрам.

Рене приказывает машинам выстроиться в прежнем порядке, остаток конвоя отправляется, но далеко уехать им не удается. Солнце уже село. К тому же в бинокль Рене видит населенный пункт. Лартай. Он и сам не знает, хорошо это или нет. Капитан Мазьеро с остальными уже проехал Лартай и теперь ожидает отставших дальше — там, где видимость лучше, за группой селений. Они не планировали оторваться друг от друга на такое расстояние: капитан, сделав вид, что не ошибся, оценивая дистанцию, и забыв извиниться, пробурчал по рации, что до перевала Буджи подходящего места для ночлега им не попалось, поэтому он и прошел дальше. Вот так. Рене хочется догнать его, но он не может рисковать оказаться в ловушке, в какой-нибудь деревне, в полной темноте.

Впервые он руководит настоящей опасной операцией, впервые ему приходится принимать непростое решение. Скажи ему об этом сегодня утром, он бы был вне себя от радости, но сейчас ничего особенного он не испытывает. Он не столько горд, сколько обеспокоен.

Рене отдает приказ разбить лагерь. Хотя теперь, когда Мазьеро бросил их на произвол судьбы, старший по званию лейтенант Эджитто, у сержанта больше опыта, поэтому доктор его слушается.

Рене решает оставить машины выстроенными одна за другой (в случае нападения так они быстрее снимутся с места) и определяет порядок дежурства. Сам он совершенно вымотан. Он понял это только сейчас, когда повернул ключ зажигания и сиденье под ним перестало вибрировать: шею ломит, руки и ноги затекли, страшно болит спина, особенно внизу. А еще все тело зудит. Он не привык жаловаться, но на этот раз не может сдержаться:

— Все, я больше не могу.

— Сержант, как мы тебя понимаем! — вторит ему Маттиоли.

Но Рене не верит, что другим так же плохо, как ему. Никому из них не пришлось нести вдобавок ко всему груз ответственности.

Он отстегивает ремень безопасности, представляющий собой не просто ремень безопасности, а орудие адских пыток, состоящее из металлического кольца, к которому крепятся пять крепко натянутых ремней, два из которых все это время стискивали его мошонку. Снимает шлем, солнечные очки, в которых ему казалось, что уже поздний вечер, хотя на самом деле вовсе не так темно (Может, не останавливаться, а проехать еще вперед? — К черту, пора отдохнуть!), снимает перчатки, а потом наклоняется над рулем, чтобы выполнить самую сложную операцию — снять пуленепробиваемый жилет. Он расстегивает боковые застежки-липучки, по-черепашьи втягивает голову и с трудом стаскивает жилет через голову. Как только жилет отделяется от тела, он чувствует резкую боль, словно вместе с жилетом он вырвал кусок мяса. Колики? Ни черта не понятно, болевые ощущения накладываются друг на друга. Он перебрасывает жилет через руль, выправляет из штанов хлопковую футболку и закатывает ее на животе.

Увидев, что там, он даже не ахает. Лиловая, почти черная полоса проходит по всему животу от одного бока до другого — там, куда упиралась нижним краем свинцовая пластина жилета. Полоса толщиной в большой палец, в отдельных местах кожа содрана, виден засохший гной. Вслух ситуацию комментирует Маттиоли:

— Ни фига себе, Рене!

Остальные тоже хотят взглянуть, даже Торсу приседает и засовывает голову в кабину: сам он бледен как смерть, и, похоже, ему легче оттого, что не ему одному настолько хреново. Все быстро раздеваются — проверить, что у них под жилетами. Со стороны забавно смотреть, как ребята извиваются, — снять обмундирование, сидя впритык друг к другу, дело нелегкое. У некоторых покраснела кожа, но кровь только у Рене.

— Сходи-ка ты к доктору! — говорит Маттиоли.

— Зачем?

— Тебе нужна мазь.

— Это просто синяк.

— Кровь течет. Здесь. И вот здесь.

— Выглядит так, будто тебе сделали кесарево, — замечает Митрано.

— Дурак ты, при кесареве не такой длинный разрез! — говорит Симончелли.

— А мне откуда знать? Я что, видел, что ли?

Рене сдается и решает на время поменяться местами с Кампорези. Даже такая простая операция требует внимания: нельзя просто вылезти из «Линче» и пройти пятнадцать метров до машины «скорой помощи». Может, сейчас, в восемь часов вечера, где-то рядом, в скалах, спрятались снайперы. Сперва надо выстроить безопасный туннель из бронетехники.

Наконец сержант садится в «скорую помощь», на место водителя. Доктор просит его лечь на носилки сзади. Лекарство, которым он обрабатывает рану, жжет, как чистый спирт, а может, это и есть чистый спирт. У Рене под мышками припухлости в форме подковы, еще одна такая же, но побольше, на спине. Доктор прикладывает к ранкам тампон с дезинфицирующей жидкостью, несколько секунд жжет, потом жжение проходит, остается ощущение свежести.

— Сержант, дышите!

— А?

— Вы задерживаете дыхание. Дышите!

— А, о’кей.

Рене закрывает глаза. Лежать. Вытянуть спину. Оттого, что он наконец-то может расслабиться, по всему телу разливается ощущение, похожее на оргазм.

Доктор начинает массировать ему спину, у него горячие руки. Никогда еще Рене не подпускал другого мужчину так близко к своему телу, поначалу его это смущает, но потом он расслабляется. Вот бы это никогда не кончалось!

В голову приходит мысль провести ночь в машине «скорой помощи», лежа, вместо того чтобы скрючиться на водительском сиденье в набитой битком «Линче», где из-за торчащего впереди руля даже на бок не повернешься. Но, если честно, место на носилках полагается Кампорези. Он вел «скорую» с самого утра, Рене сам его сюда и послал: перевести его сейчас в «Линче» нечестно. Но сержанту трудно думать. Впервые за годы службы эгоизм борется с чувством долга.

Любой из моих людей поступил бы так же. Никто не пожертвует собой ради меня.

На самом деле это не так, и ему это прекрасно известно.

И вообще все они эгоисты. Мы все эгоисты. Почему я всегда должен вести себя так, будто я лучше их, почему я должен поступать так и на этот раз, ведь благодарности от них не дождешься? Я устал больше других. А завтра я должен быть в форме, чтобы спокойно провести их через деревню.

Нет, нет, нет! Это нечестно! Здесь должен спать Кампорези.

Рене знает, что уступи он искушению и останься спать на носилках, он станет меньше себя уважать. Ведь он собирается воспользоваться тем, что он выше по званию, чтобы удобнее поспать. Так же ведут себя многие начальники, которых он всегда презирал.

Все пользуются тем, чем могут. Все мы сволочи — кто больше, кто меньше. И вообще речь всего об одной ночи.

Он садится. Доктор просит его лечь обратно и подождать, пока не подействует обезболивающее.

— Минуточку! — просит Рене.

Он тянется к рации, расположенной в голове салона, связывается со стоящей впереди «Линче» и простит позвать Кампорези.

— Слушаю, Рене! — отвечает тот.

— Мы с тобой поменяемся местами. Сегодня я ночую в «скорой помощи».

В ответ — долгое молчание.

Рене нажимает большим пальцем на кнопку.

— Я остаюсь в «скорой помощи». Как понял?

Молчание.

— Кампо, ты меня слышал?

— Вас понял. Конец связи.

Когда Рене укладывается обратно на носилки, они уже не кажутся такими удобными. Он вдруг замечает, что они жесткие и что, когда он лежит на спине, руки свисают на пол — приходится сложить их на груди, как у мертвеца в гробу. Может, не стоило идти на сделку с совестью из-за нескольких сантиметров свободного пространства, но что сделано, то сделано. Он и сам удивляется, что совесть его не очень мучает.

Лейтенант Эджитто, всухую почистив зубы пластмассовой щеточкой, укладывается на соседние носилки. В этой части конвоя они старшие по званию, и они проведут ночь удобнее, чем остальные. Это стыдно и несправедливо, но так уж устроен мир. Наверное, Рене пора к этому привыкнуть. Он делает глубокий вдох, хотя воздух в «скорой» совсем спертый.

Первый день завершился, а они прошли всего пятнадцать километров.

* * *

На холодном розовом рассвете из башен бронемашин выглядывают головы Анджело Торсу и Энрико Ди Сальво. Глаза у обоих стрелков красные, ноги отваливаются. Из шерстяных одеял, в которые ребята закутаны по шею, выглядывают любопытные стволы «браунингов».

— Эй! — тихо окликает товарища Торсу.

— Эй!

Они переходят на шепот.

— Мне надо сойти.

— Нельзя. Терпи!

— Нет, мне правда надо.

— Если Рене застукает, тебе крышка!

— Он спит. Мне его отсюда видно. А ты прикрой меня сзади.

Голова Торсу исчезает на пару секунд, как у нырнувшей в пруд утки. Когда он выныривает на поверхность, в зубах у него рулон туалетной бумаги. Торсу вылезает из башни. Он идет по «Линче», расставив руки, чтобы удержать равновесие, затем ставит ногу на порожек и спрыгивает.

— Давай быстрее! — шепчет ему Ди Сальво.

Торсу уже решил, где присядет — за большой скалой в центре бывшего русла: когда-то она торчала из воды, создавая водовороты. Всю ночь он с вожделением глядел на скалу при свете полной луны, когда выходил из забытья, отдаленно напоминающего сон.

Об опасности сверху — например, о выстреле прямо в затылок — он даже не задумывается. Если бы враг собирался его убить, он бы давно это сделал. Он больше боится того, что может скрываться внизу, под ногами. От «Линче» до скалы порядка сорока шагов. Сорок раз он рискует наступить не туда и навсегда исчезнуть с лица земли. «Если ты не слышишь взрыва, значит, тебя уже убили», — говорил на подготовке Мазьеро.

Торсу старается шагать пошире и осторожно ставить ногу (он знает, что это бесполезно: наступишь на детонатор — и до свидания). Поначалу он двигается нерешительно, то и дело оборачиваясь в сторону Ди Сальво и словно ища поддержки. Тот знаками просит его поторапливаться, двигаться поживей, сейчас проснется Рене и даст нагоняй обоим: Ди Сальво — за то, что сидел и молчал, пока сардинец нарушал правила безопасности.

Еще один шаг. Двигаться зигзагом или напрямую — никакой разницы, так что лучше пойти самой короткой дорогой.

Он уже проделал половину пути. Теперь он идет увереннее и быстрее. Кишечник знает, что скоро его хозяин скроется от посторонних глаз, и начинает сжиматься. Торсу ускоряет шаг. Последние метры он преодолевает бегом. Прежде чем зайти за скалу, он наклоняется, подбирает с земли камень и бросает перед собой, чтобы отогнать змей, скорпионов, ядовитых пауков и всякую прочую дрянь.

Наконец-то он один. Спускает штаны. Холод приятно покусывает голые ляжки. Член спрятался, сжался, стал похож на орех. Торсу тискает его пальцами, но тот лишь нехотя выпускает слабенькую темную струйку мочи.

Какое унижение пришлось ему пережить! Он простоял все это время в пулеметной башне, совершенно разбитый и грязный. С какого перепугу он решил участвовать в операции? Он имел право остаться на базе. И ради чего все это? Чтобы доказать, чего он стоит, насколько он честный? Честный по отношению к кому?

Телу больше нечего извергать, его сотрясают спазмы, но ничего не выделяется. Впрочем, просто сидеть и не мешать своему телу тоже приятно. За время болезни первый старший капрал завел привычку разговаривать с собственным пищеварительным аппаратом, словно это не часть его, а кто-то другой. Когда живот очень болит, Торсу его бранит, когда отпускает — хвалит. Сейчас он старается его успокоить:

— Нам еще долго ехать. Если сегодня ты будешь плохо себя вести, Симончелли меня пристрелит. Серьезно.

Беседуя с кишечником, он одновременно играет с разбросанными повсюду камушками и царапает ногтями землю. Чтобы пятки не затекли из-за того, что он долго сидит скрючившись, Торсу раскачивается взад-вперед, словно китайский бонза. Он бы принялся что-нибудь насвистывать, но это уж было бы слишком.

Подняв голову, он видит первый луч солнца, падающий ему прямо на лицо. Свет прозрачный и яркий, но не теплый. Солнце так тесно прижалось к горе, что Торсу чудится, будто он видит его движение. Вот выглянул огненный шар и того и гляди покатится вниз, поджигая все вокруг. Небо покрыто оранжевыми, желтыми и розовыми полосками, рассекающими бледную голубизну. Торсу никогда не видел такого ясного и величественного восхода, даже на пляже в Коакуаддусе, где они с приятелями летом встречали рассвет.

— Вот это да! — восклицает он.

Жаль, что рядом нет Tersicore89. Она бы сумела выразить переполняющие его чувства намного лучше: все-таки она поэтесса. Но Tersicore89 он больше не нужен. Она обиделась из-за того, что он позволил себе усомниться. Торсу чувствует, как накатывает печаль.

Когда ему надоедает смотреть на восходящее солнце, он кое-как подмывается водой из фляжки, а подтереться придется шарфом.

Врагов поблизости вроде бы нет. Никто в него не целится. Если забыть о найденном вчера СВУ (а его могли заложить и раньше), если забыть об этой неприятности, никаких следов присутствия врага не видно. Впервые у Торсу закрадывается мысль, что они сами создают себе проблемы на пустом месте и что, наверное, до самого конца все пройдет как по маслу.

— Дураки! — тихо говорит он, направляясь обратно к «Линче» — спокойно, уверенным шагом, засунув руки в карманы (но все же стараясь идти по своим следам).

— Что ты сказал? — шепчет Ди Сальво.

Торсу в ответ лишь машет рукой. Он чувствует себя чистым, собранным, спокойным. Готовым ехать дальше.

В половине седьмого они уже находятся в пути. Мазьеро обещал, что не тронется с места, пока они его не догонят. Лейтенант Эджитто спал урывками, главным образом, из-за холода. Ночью температура резко упала, и, забывшись беспокойным полусном, он лежал, закутавшись в плащ-палатку, и дрожал. Каждую четверть часа сержант Рене поднимался с носилок, садился на место водителя, заводил двигатель — обогреть салон, а потом гасил, чтобы не тратить зря топливо. В конце концов ему надоело ходить туда-сюда, и он остался сидеть за рулем, не засыпая, вглядываясь в ночь. Эджитто восхищает исключительное упорство сержанта. Как-то неудобно, что его заражает уверенностью человек намного моложе его. Свободные носилки сразу же занял Абиб, который до сих пор храпит и у которого, даже когда он спит, наглый вид — ноги раздвинуты, рука согнута под головой.

Эджитто приходится пальцами разминать застывшие, словно резина, мышцы лица. Налицо все симптомы простуды: нос заложен, ломота, тяжелая, свинцовая голова, может, у него температура? На всякий случай он разжевывает таблетку тахипирина, затем ополаскивает рот. Он прекрасно понимает, что сделает с его печенью лошадиная доза парацетамола, но сейчас не время думать об этом.

Рене ведет намного мягче, чем Кампорези, и умеет проезжать ямы, щадя амортизаторы. Сейчас, когда они идут в колонне третьими, перед ними меньше пыли и все лучше видно. Сержант бормочет ему «доброе утро» и умолкает, словно не желая мешать медленному пробуждению Эджитто. Сам он выглядит бодрым, несмотря на рану на животе и на то, что ночью почти не спал.

За несколько минут они пересекают Лартай — в целости и сохранности.

— И раз! — говорит Рене, шумно выдыхая.

Эджитто протягивает ему энергетический батончик, сержант не отказывается. Так они празднуют прохождение первой деревни, пока Абиб шумно очищает носовые проходы. Действие парацетамола достигло наивысшей точки, победив ломоту во всем теле и свойственное простуде отупение. Мягкий покой, который дарят лекарства, — вот на что всегда может рассчитывать лейтенант.

За спиной остается Пушта, Сайдаль они объезжают, вскарабкиваясь на горный склон. Сержант не принимает никаких стратегических решений: все, что они могут (и должны) делать, — идти точно по следу, оставленному прошедшими раньше машинами. Там, где виден след шин Мазьеро, их точно не ждет никаких сюрпризов.

В семь тридцать они видят вдали кучку домов селения Тарихай: на карте деревня казалась больше, на самом деле перед ними несколько горных хижин. Они поднимаются на еще большую высоту, идя по середине склона. Затем спускаются обратно к устью реки и оказываются в точке, где долина неожиданно сжимается, словно песочные часы: здесь-то им и приготовили представление.

Путь преграждает бескрайнее стадо рыжеватых овец, с обеих сторон в стадо вливаются все новые и новые животные. Скользя копытами, овцы спускаются по отвесному склону: два живых потока сливаются у них на пути, образуя шерстяной водоворот. Овцы трутся друг о друга, обнюхивают друг другу зад, то и дело поднимают голову к небу и отчаянно блеют.

Эджитто удивлен подобным вторжением жизни.

— Сколько их может быть? — спрашивает он.

Рене не отвечает, он уже понял то, чего не заметил лейтенант, отвлеченный животными или неконтролируемыми потоками серотонина в гиппокампе. Сержант приподнялся над рулем и покусывает верхнюю губу.

— Пастухов нет, — говорит он и хватает висящий на спинке сиденья бинокль. Внимательно разглядывает окрестности.

И правда, пастухов нет, никого нет, кроме овец, сотен овец. Кажется, что гора извергает потоки овец, а те спешат вниз, напуганные чем-то, что военные видеть не могут.

— Пора сматываться! — говорит Рене.

Эджитто видит, что у Рене изменился цвет лица.

— А как? — спрашивает он. — Мы же не можем двинуться.

— Надо стрелять.

— Стрелять в овец?

Торсу стоит в пулеметной башне, в нескольких метрах от них, вид у него веселый. Он то ныряет внутрь, то высовывается наружу, указывая на овечьи потоки.

Рене хватает рацию и вызывает Чедерну, находящегося в голове колонны, однако веселый ответ Чедерны (блеяние) перекрывается грохотом гранатомета у них за спиной. Краем глаза в зеркало заднего вида лейтенант видит вспышку. Потом — черный дым, валящий из какой-то машины. Эджитто задерживает дыхание, пытаясь понять, что же произошло. Поняв, что попали в гражданский грузовик, он испытывает облегчение. Лишь много времени спустя он задумается, почему в это мгновение не проявил человечности.

Все, что случилось потом, до той секунды, когда «Линче», за рулем которой сидел Сальваторе Кампорези, подорвалась на двадцати килограммах взрывчатки, до того, как разорвало на куски весь экипаж, кроме одного человека — ему повезло, отбросило на несколько метров, в гущу овец, — заняло не больше трех, максимум четырех минут.

Торсу, Ди Сальво, Ровере и все остальные стрелки стреляют из «браунингов». Стреляют в кого-то невидимого, наугад, в основном целясь вверх.

Стреляет Маттиоли.

Стреляет Митрано.

Никто так и не понял, откуда прилетела граната, поэтому они целятся в овец, кубарем спускающихся с горы, словно овцы представляют угрозу. Вскоре ситуация проясняется: враг начинает бить из всех имеющихся у него видов оружия, бить со всех сторон. Минометы стреляют из деревни Тарихай и из деревни Ханджак — ясно, что артиллеристы хорошо подготовились, потому что они стреляют с нескольких десятков метров. Спереди и с обеих сторон колонну обстреливают из легкого оружия, в нее летят ракеты и шрапнель, разрывающаяся в воздухе и падающая градом на головы. Ад, сущий ад на земле.

Стреляют Пеконе, Пассалакуа и Симончелли.

В девять часов Чедерне удается разглядеть наверху силуэты двух вооруженных людей, и он стреляет без остановки до тех пор, пока не нейтрализует обоих. Радость, которую он испытывает, когда видит, как первая тень отскакивает назад, слабее, чем он ожидал, все происходит слишком быстро и слишком далеко. Когда на полигоне попадаешь точно в сердце темного силуэта, испытываешь большее удовлетворение.

Стреляет Руфинатти.

Йетри старательно выполняет свою работу, а работы у него немного: он подает Ди Сальво пулеметные ленты, а в перерыве пытается разглядеть врага в бинокль, чтобы сообщить его координаты Чедерне. Йетри совершенно спокоен. Он почти не отдает себе отчета в том, что происходит. Какая-то овца жмется к горячему металлу дверцы, потом глядит в окошко прямо ему в глаза. Йетри тоже смотрит на овцу, как зачарованный, пока не раздается крик Ди Сальво:

— Очнись, тормоз!

Стреляют Аллане, Кандела, Верчеллин и Анфосси.

Рене орет по рации:

— Вперед, вперед, вперед, быстро вперед!

Вперед должна ехать Дзампьери, она возглавляет колонну, но Дзампьери словно окаменела. В голове пусто, Дзампьери глядит на овец и думает, что они здесь делают, хотя правильнее было спросить, что она здесь делает, почему не уезжает?

Кампорези жмет на гудок, надеясь вывести Дзампьери из оцепенения. Но вокруг стоит такой шум, что его никто не слышит.

Еще одна граната, на воздух взлетает еще один грузовик.

Эджитто ослеплен взрывом мины, которая разом укладывает десяток овец. «Скорую помощь» трясет.

— Вперед, вперед, вперед!

Овцы словно сошли с ума, они разворачиваются и начинают карабкаться на гору, сталкиваясь со спускающимися животными. Все вместе они съезжают вниз на несколько метров, но ни одна из овец не падает.

— Вперед, твою мать, вперед!

Кампорези жмет на газ, до предела выворачивает руль направо, чтобы не столкнуться с машиной Дзампьери, обходит ее, скрипя колесами, одни овцы отступают назад, чтобы его пропустить, других он безжалостно давит, встает в голове колонны, рассекает блеющую массу, левым передним колесом попадает на нажимную крышку, сделанную из двух полосок графита, взятых из алкалиновых батареек мощностью 1,5 вольта, та приводит в действие взрывное устройство, и машина взлетает на воздух.

Обгорелые обломки «Линче» валяются на пожухшей траве. Йетри глядит на них в забрызганное грязью окошко. Чтобы было лучше видно, можно протереть стекло рукой, но он знает, что почти вся грязь снаружи, оттирать изнутри бесполезно. Приглядевшись внимательнее, он замечает, что некоторые из разбросанных на земле ошметков — те, что поменьше, принадлежат не машине, а людям. Вон стоит ботинок, из которого что-то торчит. Относительно других кусков ясности нет. Так вот как разлетается на части человеческое тело, думает он.

Из машины пламя разливается по сушняку в радиусе нескольких метров и оттуда расходится лучиками.

Сколько же овец убило взрывом? Наверное, полсотни, а может, и больше, — окровавленный шерстяной ковер, над которым стелется дым, валящий клубами из пылающего остова «Линче». В мозгу Энрико Ди Сальво всплывает слово «гекатомба». Спроси у него вчера, да что там вчера — несколько минут назад, что это значит, он бы не смог объяснить. Гекатомба? Гека… что? Но оно всплыло само, это ученое слово из какого-то пособия, всплыло в памяти — точное и бессмысленное, словно стрела, попавшая в дно колодца: гекатомба.

Сальваторе Кампорези, Чезаре Маттиоли, Артуро Симончелли, Винченцо Митрано. Их больше не существует. Они дематериализовались.

Анджело Торсу после пиротехнического представления лежит на земле в тридцати мерах от подорванной бронемашины. Он потерял сознание, но почти сразу пришел в себя. Он не чувствует ни рук, ни ног, ничего не видит и дышит с трудом. Прежде чем в голову придут другие, умные мысли, он думает о том, что боится, как бы к нему не подошла овца и не принялась его лизать. Мысль о том, что в темноте его лица коснется шершавый овечий язык, приводит его в ужас. Все его тело покрыто кровоточащими ранами, и он это знает.

Сержант Рене в уме пересчитал своих людей. Считал он медленнее, чем обычно, но результат получился достоверный. Не хватает Кампорези, Маттиоли, Митрано и Симончелли. Торсу неподвижно лежит на земле, видимо, и его можно считать выбывшим из строя. На глаза Рене (кто бы мог ожидать!) наворачиваются слезы.

Чтобы стать героями, одного героизма недостаточно.

Враг прекращает стрельбу, но почти сразу, приободрившись, возобновляет. Только Чедерна мгновенно отвечает. Он стреляет и заряжает, стреляет и заряжает, стреляет и заряжает, не переводя дыхания.

Одно из последних воспоминаний Роберто Йетри об отце — как тот разбудил его ночью и повел посмотреть на горящее жнивье. Все поля были охвачены пламенем, пылала вся Дауния, на фоне черного неба виднелись красные холмы.

Дзампьери глядит на дым и различает причудливые очертания: дерево, ладонь, огромный дракон. Это все не на самом деле.

Что-то щелкает, и диафрагма Торсу начинает работать нормально. Постепенно возвращается зрение (не до конца, левый глаз распух, веко поднимается наполовину). Глазам Торсу открывается полоска неба. Где бы ты ни находился, ты обязан сообщить остальным, что жив. Это если остальные тоже живы. Торсу собирает силы по всему телу, сосредотачивает их в правой руке и с невероятным трудом поднимает ее.

— Он жив! Торсу жив!

Рене тоже заметил поднятую руку. Изо всех машин по рации приходит одно и то же сообщение, а за ним — просьба разрешить действовать, чтобы спасти товарища. Но выйти из машины означает риск больше в нее не вернуться. Опять Рене приходится принимать неприятное решение из-за Торсу. Будь он проклят! Сержант Рене, человек цельный, младший офицер, мечтающий стать капитаном, храбрый солдат, не знает, что делать.

— Чарли Три Один вызывает Мед. Чарли Три Один вызывает Мед. Прошу разрешения подобрать раненого. Прием.

Рене поворачивается к лейтенанту Эджитто. В конце концов, командует он.

— Что будем делать, док?

Ди Сальво вынужден ненадолго оставить в покое «браунинг», иначе расплавится ствол. Он берет винтовку и продолжает стрелять длинными очередями.

Приближается шум вертолета. Нет, их два! Два вертолета! Скоро они будут здесь! Мы спасены!

Эджитто отвечает Рене:

— Надо подождать.

Рука Торсу падает на землю. Он начинает плакать.

Молодости свойственно безрассудство, а самый молодой из них — Йетри. Ему всего двадцать лет. Он видел, как поднялась и как упала рука Торсу. Я — солдат, говорит он себе. Я — мужчина. Поцелуй Дзампьери до сих пор горит у него на губах, придавая смелости. Я — солдат, черт возьми!

— Схожу за ним, — говорит Йетри.

— Никуда ты не пойдешь! — возражает Чедерна, а он старше по званию. Да как он позволяет себе отдавать ему приказания? И это после того, что он так подло с ним поступил! Йетри открывает дверцу и спрыгивает на землю. Бежит, огибая трупы овец и останки товарищей, секунда — и он уже рядом с Торсу.

— Сейчас я тебя заберу! — говорит он.

Но как это сделать, он не знает: тащить Торсу за руки или за ноги, поднять и взвалить на себя? А вдруг у того перебит позвоночник? Он добрался до Торсу, а теперь не знает, как быть.

— Держись! — говорит он ему, а еще, сказав это, обращается к себе самому: — Давай шевелись!

У врага есть время спокойно прицелиться. Йетри обстреливают сразу с нескольких сторон, приблизительно одинаковое количество пуль спереди и сзади. Поэтому тело Роберто Йетри, покачиваясь, невероятно долго стоит и не падает. Смертельная пуля, как покажет вскрытие, попадет в лопатку, опишет странную кривую и войдет прямо в сердце, в правый желудочек. В конце концов Йетри обмякает и падает сверху на Торсу.

Той ночью, среди горящих полей, он уснул на руках у отца, пока отец нес его обратно к машине. Обычно он не ложился так поздно, но утром заставил себя подняться с постели, чтобы обо всем рассказать маме. Она внимательно выслушала его рассказ, повторенный три или четыре раза. Наверняка старший капрал полагал, что не об этом он будет вспоминать перед смертью, не к этому он готовился, но и это воспоминание сгодится. В конце концов, все ведь было неплохо. Жизнь прожита вовсе не плохо.

Торсу, грудная клетка которого раздавлена весом товарища, снова дышит с трудом. Его бьет дрожь, он очень боится умереть. Странное ощущение: будто на лицо положили лед. Торсу тихо поскуливает. Он не думал, что все так сложится, что он умрет, не доведя ничего до конца. Вспоминая, как он вел себя со всеми и особенно с Tersicore89, он чувствует себя полным идиотом. Кому нужна была эта правда? Какая разница? Она его понимала и относилась к нему хорошо. Надо было радоваться этому и все. А теперь гляди, что с ним приключилось: лежит, раздавленный телом товарища, а кого ему вспомнить? Чье имя прошептать? Чтобы не было так одиноко, Анджело Торсу обнимает бездыханное тело Роберто Йетри. Крепко-крепко. В нем еще сохранились остатки человеческого тепла.

* * *

Полковник Баллезио отпустил всех, кроме нее. Когда подчиненные вышли, он отъехал на стуле назад, опустил голову на скрещенные руки. И замер. Уснул, что ли? Что ей теперь делать? Может, подойти и положить ему руку на плечо? Ни в коем случае! У них не настолько доверительные отношения.

А что чувствует она, Ирене? Во-первых, облегчение, потому что в списке убитых нет Алессандро. Конечно, она потрясена, но смятение лишь мало-помалу начинает овладевать ею. Ты посылаешь людей на смерть. Я хочу, чтобы ты это поняла до того, как все произойдет, потому что так у тебя не будет никакого оправдания.

Баллезио в общих чертах описал вооруженное столкновение и зачитал список погибших, делая между именами выразительные паузы:

— Гвардии старший капрал Симончелли. Гвардии старший капрал Кампорези. Первый старший капрал Маттиоли. Старший капрал Митрано. Они следовали в «Линче». Старший капрал Йетри обстрелян из легкой артиллерии. Ранен первый старший капрал Торсу. Выжившие до сих пор находятся под огнем врага. А сейчас пошли все к черту!

При звуке каждого имени кто-то вздыхал, постанывал, матерился: сразу понятно, насколько им дорог тот или иной из погибших.

Ирене встает, наливает воды, пьет маленькими глоточками. Потом наливает воды командиру. Ставит стакан на стол, рядом с его головой. Баллезио поднимается. Там, где лоб опирался на руки, осталась красная полоса. Полковник залпом выпивает воду и застывает, разглядывая полупрозрачный пластиковый стаканчик.

— Знаете что? Мне бы очень хотелось сказать что-нибудь о каждом из этих ребят. Все ждут, что сегодня вечером я буду говорить об их товарищах, вспомню их, словно я их отец. — Слово «отец» он произносит с презрением. — Всякий хороший командир должен это уметь. Что погибший был честным парнем, отличным солдатом, умел обращаться с техникой. И так про каждого — нужно что-нибудь вспомнить. И они правы. Но понимаете, в чем загвоздка? Мне в голову ничего не приходит. Я им не отец. Будь у меня дети того же возраста, я бы с утра до вечера драл им задницу. — Он комкает в руке листок с именами погибших. Пожалев об этом, сразу же разглаживает его ладонью. — Я никого из них даже в лицо не помню. Артуро Симончелли. И кто же это такой? Винченцо Митрано. Этого да. Смутно. Этого вроде тоже припоминаю: Сальваторе Кампорези. Высокий. Думаете, можно об этом упомянуть? Мы оплакиваем нашего товарища Сальваторе Кампорези, он был высокого роста. А эти двое? Йетри и Маттиоли. Понятия не имею. Может, я и в лицо-то им ни разу не взглянул. Здесь на базе у нас сто девяносто солдат. Сто девяносто душ, которые зависят от меня, от того, с каким настроением я встану с постели, а я даже не научился их различать. Что вы на это скажете? Любопытно, верно? По-моему, очень любопытно. Может, сообщите об этом своему начальству? Хотите — пожалуйста, мне насрать.

— Командир, прошу вас!

— Для меня все они на одно лицо. Так и передайте начальству! Полковник Баллезио сказал о своих подчиненных, двоеточие, кавычки открываются, «для меня все они на одно лицо». Этот умрет или тот — какая разница? Никакой. Так и передайте вашему проклятому начальству. Никакой. Все они — просто мальчишки, не ведающие, что творят.

Баллезио побагровел. Ирене готова дать ему выговориться, оставаясь в рамках приличия, пока он не перейдет непосредственно к ней. Она думает, что может произойти, передай она на самом деле высказывания Баллезио своему начальству. Сейчас он делает ей признание, обусловленное волнением, но все равно это признание, следовательно, оно имеет законную силу. Хватит ли у нее духу использовать его против полковника? Когда ее попросят подробно доложить о событиях на базе, а после того, что произошло, ее об этом непременно попросят, они захотят узнать все, — упомянет ли она об этом? Кто от этого выиграет, не считая ее профессиональной чести? Ирене предпочитает не испытывать свою совесть подобными вопросами. Пора командиру остановиться. Она пытается его перебить, но ничего не выходит.

— Они погибли потому, что совершили ошибку. Они ошиблись. И я ошибся, когда послал их туда. А вы собираетесь совершить еще одну ошибку, написав в отчете то, что не имеет никакого отношения к действительности, ко всей неоднозначной действительности. Потому что вы, извините за откровенность, ни хрена не понимаете в войне.

Ну вот, мы и добрались до обвинений. Я хочу, чтобы у тебя не было никакого оправдания. Она это выслушает, потом развернется и уйдет.

— И до нас с вами было сделано много ошибок, но это нас не оправдывает. — Лоб у Баллезио мокрый, а руки странно неподвижные, ладони прилипли к столу, как лапы сфинкса. — Мы все виноваты. Все. Но некоторые из нас… некоторые куда больше, чем другие.

Сверху, из вертолета, машины, выстроившиеся в кольцо в глубине долины, похожи на магический символ, на круг, защищающий от нечистой силы. Получилась бы хорошая фотография, но никто не снимает.

Перед запертыми в «Линче» открывается не столь впечатляющий вид: остов бронемашины, части которой еще продолжают гореть, овцы — растерзанные, с оторванными конечностями, без головы, и первый старший капрал Торсу, раздавленный трупом товарища.

Чтобы защитить раненого, машины выстроились в круг, носами наружу. Маневр неприятный (многим пришлось давить колесами мертвых овец) и опасный (все или почти все сошли с дороги, рискуя напороться на мину).

Время идет, и с того мгновения, как выстрелы прекратились, глаза лейтенанта Эджитто замечают новые, не столь очевидные детали. Его окошко забрызгано кровью. У некоторых овец, потерянно бродящих вокруг, на шее веревка. Оружие погибших чудом не пострадало.

Он крикнул Торсу, чтобы тот каждую минуту подавал знак рукой, что он жив и в сознании. Если Торсу не подаст знак, лейтенанту срочно придется что-нибудь придумывать, чтобы оказать помощь сардинцу. Кому-то придется рисковать своей шкурой вместе с ним. Но Торсу прилежно приподнимает правую руку, а потом роняет ее на землю. И так семь раз подряд.

Я еще жив.

Я еще жив.

Я еще жив.

Я еще жив.

Я еще жив.

Я еще жив.

Я еще жив.

Этого времени достаточно для того, чтобы вертолеты разогнали оставшихся врагов, пару раз совершили контрольный облет и один, два, три раза безуспешно попытались сесть. На четвертый раз один «Блэк Хоук» все же касается земли, остальные набирают высоту и продолжают патрулировать зону, летая широкими кругами.

С Эджитто по рации связываются неизвестно откуда, с какого-то командного пункта, расположенного в сотне километров от них, посреди другой проклятой пустыни — зато там у радиолюбителей рядом с клавиатурой компьютера дымится чашечка кофе. Голос дает ему указания ласково, словно говорит с ребенком, потерявшимся на городской окраине и не узнающим ничего вокруг: вы врач, верно? О’кей, мы рады вас слышать, все будет хорошо, вас оттуда выведут, главное — делайте, что вам говорят. Пока что не двигайтесь, подождите сигнала, что опасности нет, когда мы очистим территорию, лейтенант… вы ведь лейтенант, верно? Как вас зовут, лейтенант? Отлично, лейтенант Эджитто, выберите кого-нибудь из ваших людей, пусть будут готовы, когда мы дадим сигнал, вы вместе с ними выйдете из машины, чтобы оказать помощь двум раненым. Вы увидите, что…

— Один из них не ранен, — перебивает Эджитто, — думаю, он… — Но договорить не получается. Мог ли Йетри выжить после того, как его прорешетили пули, после того, как он рухнул на землю? Нет, не мог.

Голос из рации продолжает невозмутимо:

— Значит, раненому и погибшему. Когда вы сделаете все необходимое, чтобы привести раненого в стабильное состояние, вы погрузите обоих в вертолет.

Эджитто чувствует, как кто-то хватает его за руку, и оборачивается к Рене.

— Тело погибшего останется с нами, — говорит сержант.

— Но…

— Ребята мне этого не простят.

Эджитто понимает и в то же время не понимает требование Рене. Чувство локтя — он ничего такого никогда не испытывал. Впрочем, решение за ним, он — командир. Он не очень хорошо знает, как полагается действовать в подобных ситуациях, но ему кажется, что требование сержанта нарушает целый ряд правил. Ну и наплевать!

— Тело останется с нами.

— Лейтенант, это невозможно, — возражает голос из рации, звучащий несколько иначе.

— Я сказал, тело останется с нами. Или вы явитесь за ним лично?

Несколько секунд из рации разносится треск, потом голос отвечает:

— Принято, лейтенант Эджитто. Ждите сигнала.

Судя по виду, эмоциональное состояние Рене не очень хорошее. Губы бескровные, лицо бледное, голова покачивается взад-вперед, словно у него вдруг началась болезнь Паркинсона. Эджитто протягивает ему бутылку воды и приказывает отпить, затем пьет сам: нужно не допускать обезвоживания, не забывать делать все необходимое.

Эджитто приходится разработать план дальнейших действий. Он объясняет сержанту:

— Идем мы с вами и один из ваших людей, только один. Чем меньше времени мы проведем снаружи, тем лучше для всех. Мы с вами занимаемся целыми телами. Прежде всего нужно перенести труп этого парня. Как его зовут?

— Йетри. Роберто Йетри.

— Отлично. Потом поможем раненому, положим его на носилки из вертолета. Сержант, вы выносите вид крови, ран, обнаженных костей?

— Конечно.

— Если вам не хочется идти, ничего страшного, многих подобное зрелище шокирует, но тогда надо послать кого-нибудь другого. Вы должны быть в сознании.

— Я выдержу.

— Второй человек будет собирать останки. — Он делает паузу, в горле снова пересохло. Эджитто собирает слюну, сглатывает. Как же это сказать, чтобы фраза, которую он собирается произнести, прозвучала как надо. — Скажите ему, чтобы взял четыре пластиковых мешка.

Вот и настала минута, запомнившаяся лейтенанту Эджитто ярче всего. Эта картина будет первой вставать у него перед глазами, когда позже он будет вспоминать о событиях в долине или когда вовсе не будет о них вспоминать, но перед ним внезапно будет возникать одна и та же сцена: «Блэк Хоук» отрывается от земли, солдат окутывает облако пыли.

Торсу уже вне опасности, в вертолете, голова иммобилизована полиэтиленовым воротником, тело сжато эластичными бинтами, из бутылочки в правую руку капает физраствор: Эджитто лично поставил ему капельницу. Он промыл рану, наложил марлевую повязку, удостоверился, что позвоночник не поврежден. Торсу скалил зубы, стонал: «Док, больно, больно, пожалуйста, я ничего не вижу!» — а тот его успокаивал: «Все будет хорошо, мы тебя увезем отсюда, с тобой все в порядке». Странно, Эджитто повторял те же фразы, которые сам слышал по рации несколько минут назад и в которые ни капли не верил. Почему Торсу должен верить им больше, чем он сам? Эджитто сумел снять с Торсу пуленепробиваемый жилет и внимательно осмотрел все его тело на предмет кровоточащих ранений — ничего, одни царапины. А вот что делать с поврежденным лицом, он не знал, что делать с ободранной щекой и глазами? Он ортопед. Он умеет накладывать гипс. Сотни часов занятий в университете, практика, учебники, курсы повышения квалификации — ничего из этого не пригодилось, как он ни силился вспомнить, зато руки сами помнили, что делать и в какой последовательности. Можно было сделать солдату укол морфия, но Эджитто казалось, что боль еще терпима. Возможно, у Торсу просто шок. Как измерить страдание другого человека? Надо было дать ему морфий, он же контужен, черт возьми! Но теперь поздно. Прежде чем исчезнуть из виду, Торсу в последний раз пошевелил рукой, словно прощаясь с товарищами и желая сказать ему: «Док, я еще жив!»

Торсу взмывает ввысь, Рене отворачивается и глядит на вершины гор. Чедерна бродит вокруг сгоревшей «Линче» с мусорным мешком в руках — можно подумать, он ищет грибы. Перед этим он прогнал Рене и Эджитто и заявил, что сам перенесет труп Йетри. Взял его на руки, как ребенка. (Жуткая подробность, которую Эджитто предпочел бы забыть: Йетри высокого роста, он не помещался в ящик, пришлось согнуть ему колени; когда много часов спустя его вытащат, он уже застынет в этом положении, и, чтобы выпрямить ноги, придется перебить ему суставы, в памяти навсегда останется звук ломающихся хрящей.) В машине «скорой помощи» Чедерна обмоет Йетри лицо водой из фляги и будет что-то тихо говорить ему на ухо. Они теряли на этом время, но у лейтенанта не хватило духу выставить Чедерну.

В долине тихо, шума двигателей не слышно. Минуты текут медленно. Чедерна то и дело нагибается, поднимает что-то с земли, складывает в черный мешок или отбрасывает.

А потом сержант Рене, не оборачиваясь, внезапно говорит:

— Я решил, лейтенант! Ребенка надо оставить. Хоть я и не уверен, что он мой, — все равно. Что будет, то будет. В любом случае вырастет отличный малыш.

А потом Чедерна застывает перед кучей останков и обрывков одежды. Закрыв лицо руками, он начинает всхлипывать.

— Блин, как мне их распознать, а? Они все сгорели, вы что, не видите? Все сгорели, твою мать!

А потом они решают выработать разумный и страшный критерий, предложение поступает от Эджитто:

— Пусть в каждой куче будет хоть одна целая часть тела. Не важно, чьи это останки. Главное, чтобы кучи походили на ребят. Тому, кто был покрупнее, соберем кучу побольше.

А потом все солдаты вылезают из машин, не спросив разрешения, и принимаются им помогать, а овцы — овцы бесследно исчезли, и живые, и мертвые, словно массовая галлюцинация.

А потом Эджитто смотрит, как ребята глядят на четыре кучи. Чедерна держит мешки раскрытыми, остальные складывают в них останки. Потом мешки завязывают, Эджитто пишет на них фломастером инициалы. Мешок Кампорези тяжелее остальных. Надо было поболтать с ним вчера. Вдруг это что-нибудь изменило бы, по крайней мере Эджитто сейчас было бы не так хреново.

А потом они вновь едут по дороге, вновь едут по пустыне, словно сомнамбулы, Рене горько плачет, не отпуская руль, лейтенант не знает, что ему сказать, и просто молчит.

А потом приходят ночь и холод, на небе загораются мириады белых самовлюбленных звезд, соревнуясь, кто ярче сверкает. Ребята сидят в машинах, широко раскрыв глаза, и любуются на звезды.

Целый день они то приходили к ее дверям, то уходили. Узнали обо всем по радио или телевидению и с тех пор все идут да идут. По двое, по четверо, целыми семьями. До тех пор, пока синьора Йетри не спустилась в подвал, не вывалила на пол содержимое ящика с инструментами, не взяла крестообразную отвертку, не сняла крышку домофона и не перерезала ножницами провода. Такая женщина, как она, прожившая тринадцать лет без мужа, много чего умеет — умеет заменить перегоревшую лампочку, даже если до нее трудно добраться, умеет соединять электрические провода и умеет их перерезать. Она опустила жалюзи во всех комнатах, но ее все равно не оставляли в покое — теперь все сели на телефон. И не сдавались, пока она не брала трубку. Настоящая осада. Последним позвонил полковник Баллезио, видевший ее сына живым два дня назад. Он похудел? Нет, не очень. Он выглядел веселым? Да, веселым. Вы с ним говорили? Я?.. Ну, вообще-то нет, но я его видел. Синьора Йетри задала все вопросы, какие только пришли ей в голову. Когда вопросы кончились, у нее все равно осталось чувство неудовлетворенности. Но она гордится тем, что не пролила ни слезинки. Плакать она будет потом, когда сможет показаться на люди. Она еще не готова, даже не причесалась. Офицеры явились, держа фуражки в руках, когда она еще не могла выйти из дома. Ты гляди, что за дыра на колготках! Наверняка они заметили. Ей кажется, что у нее больше не будет сил привести себя в приличный вид. Так и останется навсегда в халате, с выглядывающим из нейлонового чулка большим пальцем. Господи! Что вы с ним сделали? Теперь она дважды вдова. Но новой боли не заглушить старую. Новая вскарабкивается старой на плечи, чтобы видеть дальше. Бедный мой мальчик! Ему было всего двадцать лет! А вон на кончике ногтя большого пальца содрался лак. Как же она опозорилась! Какой стыд для солдатской матери! Синьора Йетри начинает безутешно рыдать. Мыслями она со своим сыном, в пустыне.

Люди Рене измучены, отряд понес потери, но нужно продолжать путь. Третий день, а они настолько выбились из графика, что запасы воды могут закончиться до того, как они прибудут в пункт назначения. Вот тогда все станет по-настоящему скверно.

У каждого появляются силы, о которых он даже не подозревал. На этот раз вертолеты сопровождают их вверху, словно ангелы-хранители, а внизу, под землей, их не ждут сюрпризы.

Они присоединяются к головной части конвоя. Проходят Буджи, в Гунде их снова обстреливают из миномета, но поскольку враги ожидали, что они пойдут по противоположному склону, нападение не причинило существенного вреда. Подразделение Мазьеро встречает боевиков ответным огнем, намного превышающим мощь противника, а ребята из третьего взвода словно впали в ступор и даже не заряжают винтовки. Они наблюдают за столкновением равнодушно, будто их это не касается. Неприятеля удается быстро разогнать, колонна выходит из долины и оказывается на бескрайней равнине.

Тело Йетри лежит в машине «скорой помощи», покрытое тканью, которая еле-еле достает до лодыжек. На Абиба зрелище не производит впечатления: роясь у себя в мешке с барахлом, он даже выкладывал вещи на тело покойного. Лейтенант Эджитто ощущает, как в салоне усиливается сладковатый запах. Неужели тело уже начало разлагаться? Строго говоря, разложение начинается в момент смерти, но поначалу запаха быть не должно. Наверное, это самовнушение.

— Док? — окликает его Рене.

— Да?

— Как вы думаете, дадут нам медаль за отвагу? За то, что мы сделали.

— Не знаю. Может, и дадут. Если для вас это важно, я могу вас представить. Я же видел, как вы себя вели.

Эджитто предложил Рене успокоительное, но тот отказался. Сам Эджитто, человек куда менее смелый, чем Рене, проглотил двойную дозу своих обычных капсул, запив их граппой из НЗ. Порванная картина реальности вновь обрела тусклые, неясные краски.

— Доктор, если кто-нибудь посмеет повесить мне на грудь медаль, я ему этой медалью глаза выколю!

— Тогда лучше не надо.

— Вот именно. Лучше не надо.

Они быстро продвигаются вперед. Колонну вновь окутывает плотное облако пыли, Эджитто чудится, будто они опять остались в одиночестве. Наглотавшийся таблеток лейтенант, смертельно уставший сержант, прохиндеистый афганец и покойник, окруженные стеной желтого тумана.

— А о ребенке… это вы серьезно? — спрашивает Эджитто.

Рене вытаскивает из лежащей перед ним открытой пачки сигарету. Закуривает, зажав ее грязными пальцами.

— Я научу его водить мотоцикл. Может, когда вся эта мерзость закончится, приедем с ним сюда на кросс. Представляете? Мне хочется сделать что-то правильное, док. — Рене снова растроган, Эджитто видит, как он борется с собой, стараясь сдержаться. — У меня убили пятерых. Пятерых из двадцати. Понимаете? — Пепел падает в щель между сиденьями. Салон «скорой помощи» уже превратился в помойку. — А может, родится девочка. Вот будет здорово, если родится девочка!

В три часа дня они выезжают на Ринг-Роуд и прощаются с афганскими грузовиками. В благодарность раздается оглушительное гудение клаксонов, и другой благодарности не предвидится. Да пошли вы куда подальше!

Военный конвой движется по асфальтированной дороге до базы в Дилараме. Полковник Баллезио договорился, что ребята несколько дней побудут у американских морпехов, чтобы прийти в себя.

В огромном ангаре рябой испаноамериканец проводит для них брифинг, говоря на своем языке. Затем раздает бланки, которые надо заполнить, а также отпечатанные на гектографе листки с правилами внутреннего распорядка. Алкогольные напитки не распивать. Не кричать. Не стрелять. Не фотографировать. Ребята сворачивают бумажки и засовывают в карман.

Хотя ради них столовая открыта на час дольше и предлагает всякую вкуснятину, от которой они уже отвыкли, — например, сладкие напитки сколько хочешь и толстенные торты, украшенные разноцветной глазурью, — мало кто решает этим воспользоваться. Большая часть ребят прячется в одиночестве под струями горячего душа. Лейтенант Эджитто тоже. Он ждет, пока струя обожжет ему лицо, потом принимается тереть себя повсюду, царапать ногтями. Сухая кожа вместе с грязью сползает вниз по ногам, совершает пару кругов и в конце концов исчезает в сливе.

* * *

Вертолет уносит тело Йетри, а в обмен оставляет военного психолога, который на взлетной полосе пожимает всем руку и улыбается так, словно опоздал на праздник. Фамилия психолога — Финицио, служит он в ВМС, капитан третьего ранга. На вид чересчур молод, чтобы пытаться залезть в чью-то голову, включая свою собственную. Один глаз у психолога немного косит, что придает ему слегка безумный вид, рука на ощупь кажется вялой. Хотя вновь прибывший старше его по званию, капитан Мазьеро старается, чтобы его слова прозвучали громко и четко:

— А с этим какого хрена нам делать?

У морпехов все служебные помещения заняты, поэтому кабинет психолога устраивают в углу столовой, рядом с кофейными автоматами и электрическим генератором, который работает в переменном режиме: когда он включается, приходится почти кричать. Психолог может начать работу через час после еды и закончить за час до следующего приема пищи. Переходя из палатки в палатку, он раздает листки, на которых от руки написано, кому в каком порядке явиться. Тем, кто сразу же рвет листок у него перед носом, он четко объясняет, что беседа с психологом — не свидание, на которое они могут пойти или не пойти, а четкий приказ сверху.

Сержант Рене добровольно вызывается пойти первым. Он хочет подать пример, но дело не только в этом. Ему нужно выговориться, такое чувство, что он весь наполнен ядовитым газом — голова, желудок, газ пробрался даже под ногти. Нервно-паралитический газ. Его мучают три или четыре мысли разного рода. Он хотел исповедаться американскому священнику, шел за ним до самых дверей капеллы, но слабое знание языка и закравшееся сомнение (не согрешит ли он, исповедуясь протестанту?) заставили его остановиться. Психолог не отпустит ему грех, это верно, но по крайней мере на душе станет легче.

— Сразу скажу вам, синьор, что я не верю в эти методы, — заговорил Рене, во второй раз пожав маленькую руку капитана третьего ранга Финицио.

— Ничего страшного, сержант. Садитесь! Устраивайтесь поудобнее!

Рене усаживается ровно посередине скамьи, спина прямая, голова гордо поднята.

— Поудобнее, сержант! Словно меня здесь нет. Хотите — можете лечь. Закрыть глаза, положить ноги на стол — все что угодно. Устраивайтесь, как вам хочется!

Рене вовсе не тянет лечь и закрыть глаза. Чтобы показать, что он старается, он немного отодвигает таз, потом принимает прежнюю позу. Положить ноги на стол перед старшим по званию? С какой еще стати!

— Мне так удобно.

Финицио, сидящий в отличие от Рене на настоящем стуле, откидывается на спинку.

— Вы должны знать, сержант, что здесь вы можете чувствовать себя свободно. Мы здесь вдвоем — вы и я. Больше никого. Никаких видеокамер, никаких микрофонов. Я не буду ничего записывать и после нашей встречи не сделаю никаких заметок. Все, что мы скажем друг другу, останется между нами. Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы говорили свободно, ничего не опуская и ни о чем не умалчивая. — Капитан соединяет маленькие ладони, склоняет голову и устремляет на Рене настойчивый взгляд. Точнее, Рене оказывается посреди двух траекторий, прочерченных глазами психолога, каждый из которых смотрит отдельно от другого. Несколько секунд психолог молчит.

— Мне начинать? — наконец решается заговорить Рене.

— Если вы чувствуете, что вам это необходимо.

— В каком смысле?

— В том смысле, что если вам хочется о чем-то рассказать, вы можете это сделать. Но вы не обязаны говорить.

Что он хочет сказать? Что они так и будут сидеть, глядя друг другу в лицо?

— Может, вы меня о чем-нибудь спросите? — говорит Рене.

— Я бы предпочел следовать за потоком ваших мыслей, не пытаясь на него повлиять.

— А если у меня не получается?

— Мы можем подождать.

— В тишине?

— В тишине, а что? В тишине нет ничего плохого.

Проходит еще одна минута. Сердце сержанта переполняет тоска. Он думает, что неловко вот так сидеть и молчать перед совершенно незнакомым человеком с таким чувством, будто он что-то напортачил и его застукали. В голове лихорадочно крутятся темы, с которых можно начать разговор. Главное, о чем он хотел поговорить, что мучит его больше всего, — как он занял место Кампорези в машине «скорой помощи», а через несколько часов Кампорези взлетел на воздух вместе с другими ребятами. Мысль о том, что эти события связаны, все не идет у него из головы, но сейчас, когда нужно сказать об этом вслух, он не знает, с чего начать, чтобы не предстать перед старшим по званию в дурном свете. Главное — ему хочется объяснить, что у него не было недобрых намерений, что его решение опиралось на стратегический план и не было чистым эгоизмом — вернее, доля эгоизма была, но немного, столько же, сколько проявил бы каждый на его месте, черт побери! И вообще он два дня не спал, вы знаете, что такое не спать два дня и без остановок вести машину по дороге, усыпанной камнями и нашпигованной минами, понимая, что отвечаешь за жизнь остальных? Нет, ручаюсь, вам такого не доводилось переживать, никому не доводилось, а ведь у меня на животе была рана, жгло так, будто рядом стоял сам черт и дул на живот, словно мне наложили компресс с соляной кислотой, дело не в эгоизме, поверьте мне, вовсе нет, мы поменялись всего на несколько часов, знай он, сумей он предугадать то, что произошло, он бы вернулся в «Линче», не сомневайтесь, он бы пожертвовал собой ради Кампорези и не сидел бы здесь и не болтал бы языком, а превратился бы в горстку пепла и останков или сделал бы так, чтобы трагедии не произошло, конечно, он бы сделал так, чтобы ее не произошло, ведь он хороший начальник, из тех, что знают, что делают, любят своих подчиненных и готовы пожертвовать собой ради них, клянусь, я бы на все пошел, я всегда был готов пожертвовать собой ради ближнего, это единственное, что я о себе точно знаю, вот именно, но почему сейчас я сижу здесь, почему я выжил, почему я?

— Видели? Вы обратили внимание? — спрашивает Финицио.

— На что?

— Вы стали дышать по-другому. Теперь вы дышите диафрагмой, так гораздо лучше.

Рене не замечает никакой перемены в том, как он дышит. Зато он чувствует, как укорачивается шея, голова медленно опускается вниз, в грудную клетку, словно у черепахи. Сверху на голову давит чья-то невидимая рука.

— Сержант, вы хорошо себя чувствуете? Вы побледнели. Налить вам воды?

— Нет. Нет, спасибо! Не надо.

Чем дольше он не раскрывает рта, тем быстрее крутятся в голове мысли. Теперь ему кажется, что давящая на него рука как-то связана с Финицио, что это он ею управляет, словно своим невидимым продолжением. Психолог крадет у него кислород, сам вдыхает весь воздух. И не сводит с него глаз — наверняка пытается загипнотизировать. Рене склоняет голову, чтобы уйти от этого взгляда.

— Капитан, может, вы позадаете мне вопросы? Мне было бы легче.

Психолог снова улыбается с притворной, раздражающей снисходительностью.

— У нас с вами все идет хорошо, — говорит он.

— Хорошо? Да ведь мы еще не начинали!

Финицио слегка разводит руками. Иногда он и правда похож на священника. Когда-то Рене посоветовали поговорить с капелланом. Кажется, очень давно.

— У меня будет ребенок. — Его живот сам по себе взял и вытолкнул воздух, который обрел форму слов, его диафрагма.

Психолог кивает, его улыбка ничуть не меняется. Опять Рене чудится, или психолог на самом деле знал, что он об этом заговорит?

— Отличная новость. Когда он должен родиться?

Родиться? Он не знает. Он еще не прикидывал.

— Через полгода, — говорит Рене. — Плюс-минус.

— Отлично. Вы к этому времени уже вернетесь.

— Да.

Они снова молчат.

— Надеюсь, родится девочка, — прибавляет Рене.

— Почему?

— Потому что девочки… ну, они не лезут неизвестно куда.

— Вы имеете в виду то, что произошло вчера утром?

Рене сжимает кулаки.

— Нет. Вообще-то, наверное, да.

От беседы ему становится не легче, а, наоборот, еще хуже. Психолог разговаривает чересчур спокойно. Словно в чем-то его обвиняя. А когда умолкает, как сейчас, становится еще тяжелее. Наверняка все эти разговоры о моральной поддержке — просто ловушка. В чем его подозревают? В измене? В превышении полномочий? Убийстве? Нет уж, он в эту ловушку не попадется.

— Сержант, вы когда-нибудь слышали о посттравматическом стрессе?

— Да, нам об этом рассказывали на подготовке.

— Как вы думаете, сейчас посттравматический стресс имеет к вам какое-то отношение?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да, я же вам сказал. У меня нет ни тремора, ни галлюцинаций. Прошлой ночью я спал, мне не снились кошмары.

— И поэтому вы не переживаете посттравматический стресс.

— Тремор, галлюцинации, кошмары. Если я правильно помню, симптомы такие.

— Это все симптомы?

— Да. Нас так учили. У меня этих симптомов нет.

— А что вам снилось, сержант?

— Я никогда не вижу сны.

— Никогда?

— Никогда.

Чедерна, когда подходит его очередь, еще меньше готов сотрудничать. Ребята ходят как в воду опущенные, от этого у него портится настроение — смешно соревноваться, кто сильнее горюет из-за случившегося. Раньше надо было думать. Конечно, ему грустно, это правда, чертовски грустно, ему тоже плохо, но показывать он это не собирается. И вообще, они на войне, может, ребята думали, что на войне не умирают? Он реалист, порой нелегко смотреть правде в лицо, потому что жизнь груба и жестока, но если ты разумный человек, нужно всегда держать глаза широко раскрытыми, всегда. А его заставляют встречаться с психологом. Впридачу — с морячком. В армии он не раз сталкивался с идиотизмом, но такого еще бывало.

— …Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы говорили свободно, ничего не опуская и ни о чем не умалчивая. — Финицио договаривает вводную фразу и замирает в ожидании, но Чедерна рвется в контратаку.

— При всем уважении, капитан, — говорит он, — мне ни о чем не хочется говорить.

— Оставим формальности, Чедерна! И вообще давайте сделаем так: с этой секунды я больше не капитан. Вот смотрите, я снимаю знаки отличия. Теперь я просто Андреа. А вы? Можно мне звать вас Франческо?

— Чедерна тоже годится, капитан. А еще лучше — гвардии старший капрал Чедерна. Или солдат, если вам так удобнее. Франческо — только для друзей.

— Вы полагаете, я вам не друг?

— Я полагаю, что у меня вряд ли может быть такой друг, как вы, капитан.

Психолог получил по заслугам. Чедерна еле удерживается от ехидной усмешки. Теперь капитан у него в руках.

— А почему?

Чедерна пожимает плечами:

— Знаете, я выбираю друзей интуитивно. По запаху. Я ведь волк, разве вам не говорили?

— Нет, не говорили. А чем пахнет от меня?

— Честно?

— Конечно.

— От вас пахнет компромиссом. А еще мочой.

— Мочой? Правда?

— Вы, капитан, от страху того и гляди обоссытесь. Вам бы сидеть себе, уютно устроившись, за письменным столом, подальше от всяких опасных мест. А вас вон куда отправили.

Финицио кивает. Чедерна наслаждается его замешательством.

— Любопытно. Я над этим подумаю. Может, тогда вы мне расскажете про какое-нибудь опасное место, которого я еще не видел? О долине, которой вы проехали?

— А зачем?

— Потому что я там никогда не бывал.

— Поищите в Google. По названию. Попробуйте написать «сущий ад». Тогда и увидите, что это, не вставая из-за стола.

— Я бы лучше послушал вас.

— А мне не хочется говорить.

— О’кей, Чедерна. Я понимаю, что сейчас вам непросто общаться с людьми. Выплеснуть что-то еще, кроме гнева. Все произошло совсем недавно, а из-за боли нам трудно говорить. Вы боитесь, что если приподнимете крышку котла, выплеснется столько страдания, что у вас не хватит сил, но я здесь как раз для того, чтобы вам помочь.

— Это неправда, что из-за боли мне трудно говорить. Я могу говорить столько, сколько захочется. Ля, ля, ля, ля. Ну как? И опять: ля, ля, ля, ля. Просто мне нечего рассказать вам, синьор капитан третьего ранга.

Сейчас психолог его отпустит, и на этом весь этот идиотизм закончится. Если хочет, пусть пишет про него гадости в рапорте. У Чедерны такой послужной список, что у любой комиссии глаза на лоб вылезут. Принимая его в отряд особого назначения, они вряд ли станут читать писанину всяких психологов.

Финицио поднимает голову, выражение лица у него уже не такое открытое.

— По моим сведениям, вы собирали останки своих друзей, — внезапно говорит он. — Наверное, вам было очень тяжело.

— А кто вам сказал, что они были моими друзьями?

— Вы им тоже не разрешали звать себя Франческо?

— Как они меня звали — не ваше дело.

— От них тоже воняло мочой?

— Заткнитесь!

Финицио заглядывает в папку.

— Я полагаю, вы с ними были друзьями. Особенно с одним из них. Я где-то записал его имя… а, вот. Старший капрал Роберто Йетри. Вы были…

— Оставьте его в покое.

— Здесь сказано, что вы…

— Я СКАЗАЛ «ЗАТКНИСЬ», КРЕТИН!

Психолог не теряет невозмутимости.

— Может, поговорим об этом? О старшем капрале Йетри?

В ушах пульсирует кровь. Чедерна впервые отчетливо задумывается о Йетри с той минуты, когда он сидел рядом с его телом и шептал ему на ухо. Когда он потрогал лоб Йетри, тот уже был холодным, линия бакенов еще сохранилась, но была немного нечеткой. Йетри так и не научился поддерживать их форму. Не успел.

Сам того не замечая, Чедерна вскакивает на ноги. Теперь он всей массой нависает над офицером.

— Мне правда можно говорить вам все, что приходит в голову, капитан?

— Не можно, а нужно.

— Так вот, мне пришло в голову, что вы — просто дерьмо. Явились сюда объяснять, что из-за боли нам трудно говорить. Кому нам? Вас там не было. Вы были в другом месте. Плавали себе на корабле, почитывая свои хреновые книженции по психологии. Знаете, капитан третьего ранга, я с такими, как вы, встречался. С теми, кто ходил в университет. Вы думаете, что все знаете. А на самом деле ни фига вы не знаете. НИ ФИГА! Вам нравится залезать в чужие мозги, да? Копаться в говне. Вам хочется, чтобы я рассказал о своей личной жизни. Очень хочется, а как же! У вас там, под столом, сразу встанет. Мерзкий косоглазый извращенец! Не смейте больше упоминать в моем присутствии старшего капрала Йетри, понятно? Он был настоящим мужчиной. Вы, психолог, не в ту дверь постучали. Пидоров здесь хватает, идите на улицу — поищите. К вашему сожалению, я не такой. Я не обсуждаю свою жизнь с первым встречным. Все. Беседа окончена.

Когда Чедерна выходит из столовой, хлопнув дверью, ему хочется кого-то стукнуть, ударить головой, ранить, пристрелить, убить. Вместо этого он пулей летит в бар и заказывает напиток, больше других похожий на спиртное, — банку «Red Bull». Но мозги от него не прочищаются. Перед Чедерной снова возникает Йетри — сначала мертвый, потом живой. Они правда были друзьями? Чедерна точно знает: никого, лучше подходящего под определение «друг», у него давно не было. У взрослых нет настоящих друзей — такова горькая правда. Лучшие годы уже прошли, теперь довольствуйся объедками с барского стола. Но Йетри был гораздо лучше, чем объедок с барского стола. Да что с ним такое происходит? Он же не плакса! Целочки больше нет, хватит, все кончено, пора без слез взглянуть правде в глаза.

Безуспешно пытаясь успокоиться, Чедерна прислушивается к разговору двух морпехов. Он не все разбирает, но ясно, что они говорят о массажистке, которая работает на базе. Массажистка в военной части для Чедерны означает только одно, да и морпехи говорят о ней с возбуждением, делая однозначно понятные жесты. Вот что ему нужно, чтобы выплеснуть всю накопившуюся в теле злобу: секс. Тогда перед глазами перестанут стоять окровавленные овцы, перепачканные песком волосы Йетри, засада, Аньезе, которая обращается с ним, как с лузером, и психолог, которому хочется дать по морде. Все начнется с чистого листа.

Чедерна подходит к солдатам и спрашивает, где найти эту женщину.

После ужина он идет к ней. Следуя указаниям, он находит барак из листов металла, расположенный рядом с карцером, вдали от глаз. На двери скотчем приклеен листок с надписью Wellness Center.[3] Часы работы не указаны.

Чедерна стучится, но никто не открывает. Тогда он толкает дверь. На пластмассовом стуле сидит, развалившись, женщина и курит. Сверху на флисовую толстовку надет белый фартук, делающий ее похожей на повариху. Черты лица не восточные и не азиатские. Руки, наверное, полные и дряблые.

— Массаж? — спрашивает Чедерна.

Женщина за облачком дыма кивает. Рукой делает ему знак подождать. Потом встает, гасит сигарету в переполненной пепельнице и отодвигает занавеску, разделяющую помещение надвое. На второй половине стоит кушетка, на ней — стопка полотенец, на полу — миска с водой, на поверхности плавают четыре лепестка.

— Ten dollars for thirty minutes.[4]

— Чего?

— Ten dollars. Thirty minutes, — медленно повторяет женщина.

Чедерна не знает, сколько берут за час массажистки, о том, сколько берут проститутки, он имеет лишь отдаленное представление, но ему кажется, что это грабеж среди бела дня. Десять долларов! На военных базах не бывает таких высоких цен. Но ему страшно хочется, чтобы ее руки дотронулись до него.

— О’кей! — отвечает он и идет к кушетке.

Женщина его останавливает:

— First, you pay.[5]

Алчная сука! Чедерна открывает бумажник. Показывает женщине пятиевровую банкноту.

— Five euros. Like ten dollars.[6]

Она с непреклонным видом качает головой.

— Ten dollars, ten euros.[7]

— Ну ладно, ладно. Пошла ты! — Он сует ей в руку скомканные десять евро с таким видом, будто его грабят. Женщина и бровью не ведет. Просит его лечь.

— Undress, — приказывает она.

— What?

— Undress yourself. You naked,[8] — поясняет она жестами, потом задергивает занавеску и оставляет его в одиночестве.

Место вполне подходящее для того, чтобы здесь произошло то, что должно произойти. Он рассматривает на свет полотенце, кое-где совсем вытертое и прозрачное, подносит к лицу и принюхивается. Ему немного неловко. Будь Йетри жив, они бы пришли сюда вместе. Старшему капралу наконец-то повезло бы, и он навсегда избавился бы от прозвища Целочка. А может, и нет, может, Чедерна продолжал бы звать его так. Потом они выпили бы вместе, и Чедерна выпытал бы у него все подробности. Внезапно у него начинает кружиться голова, чтобы не упасть, он опирается о кушетку. Почему мыслями он все время возвращается к одному и тому же? Он вовсе не собирается жить, постоянно чувствуя присутствие призрака. Надо немедленно его прогнать.

Он расстегивает ремень. Быстро раздевается, но все-таки аккуратно складывает одежду. Надо сосредоточиться на себе, только так он сможет жить дальше. Он потратил десять евро, теперь самое лучшее — получить за них максимум удовольствия. Он снимает трусы. Остается стоять голый, не зная, что делать дальше. Наверное, не надо было раздеваться догола, массажистка про нижнее белье ничего не говорила. Внезапно его охватывает неловкость. Он надевает боксеры, ложится на кушетку, но сразу же передумывает. Спрыгивает с кушетки, снимает трусы и опять ложится — на живот, прикрыв бедра полотенцем.

— Ready?[9] — спрашивает голос из-за занавески.

Массаж начинается с конечностей. Чедерна удивлен тому, насколько сильная эта женщина. Она засовывает ему пальцы поочередно между пальцами ног, а потом тянет так, словно хочет их оторвать. Большим пальцем нажимает на точку в центре ступни, и по всему телу, до самой головы, пробегает дрожь. Потом переходит к икрам. Влажные от ароматического масла ладони скользят по мускулам Чедерны.

Он глядит на плавающие на поверхности воды лепестки розы.

Пройдя бедра, она засовывает руки под вытертое полотенце и гладит ему ягодицы. Спускаясь вниз, подушечки пальцев слегка касаются паха и сразу же возвращаются обратно, не даря ему удовлетворения. Его тело переполнено напряжением, которое никак не может выплеснуться.

Не думать, не думать! Прекрати! Не думать!

Спину массировать больно, но он сжимает зубы. Женщина упорно давит на напряженные мышцы, терзает их большими пальцами. Когда она нажимает локтем между лопатками, Чедерна стонет и отталкивает ее.

— Massage too strong?[10] — спрашивает она, ни капли не испугавшись.

Гордость не позволяет ему сказать правду.

— No, not too strong.[11] Давай дальше!

Но она все же перестает давить с такой силой. Чедерне приятно, когда она доходит до затылка и волос. Он изо всех сил старается не уснуть до тех пор, пока женщина внезапно не приказывает перевернуться на спину и не начинает все сначала. Тыльная сторона стопы. Лодыжки. Мышцы бедра. Сейчас она движется быстрее. Проработав ноги, она рывком снимает с него полотенце. Вставший член Чедерны оказывается у нее прямо перед носом.

Ну вот. Пора.

Он на секунду открывает глаза, чтобы взглянуть ей в лицо. Женщина ни капли не смущена, ему даже немного обидно. С отсутствующим видом она массирует ему низ живота.

Чедерна никогда не занимался любовью с иностранками. От такой, как эта, в два счета подцепишь заразу, СПИД, гонорею или что-нибудь неизвестное и ужасное — какую-нибудь инфекцию, обезображивающую гениталии. Не важно, об этом он будет думать потом. Вымоется как следует. А сейчас нужно избавиться от внезапно возникающего перед ним землистого лица Йетри.

Женщина гасит неоновую лампу на потолке, а вместо нее зажигает светильник с выкрашенной красной краской лампочкой. С ней комната выглядит не столь убогой. Пока женщина массирует ему пах, чтобы еще сильнее его возбудить, на гвардии старшего капрала вдруг наваливается бесконечная, беспросветная тоска. Внезапно он понимает, что ему не хватает Аньезе, Йетри и еще чего-то неясного, ведомого только ему одному, похожего на тайну, которую он знал когда-то и давно позабыл.

— Baby massage?

— Чего?

— Do you want a massage for your baby?[12]

Чедерне становится еще тоскливее. Массажистка объясняет, что имеет в виду, с помощью того же жеста, что и морпехи. Если смотреть на нее снизу, в красноватом свете, она вовсе не выглядит привлекательной. Неважно. Чедерна пытается притянуть ее к себе и поцеловать. Она вырывается, вновь демонстрируя недюжинную силу.

— No! No sex! — кричит она. — Only massage.[13]

Растерявшись, он разжимает руки.

— No sex? А за что я тебе дал десять евро?

— No sex! — упорствует женщина и отступает на шаг назад, скрестив руки на груди.

Чедерна бьет кулаком по краю кушетки.

— Baby massage? Yes or no?[14]

Он сдается. Ладно, baby massage, все, что угодно. Главное, чтобы она помогла ему забыть, где он находится. Руки Чедерны падают и остаются висеть по краям кушетки.

— Do you want music? — спрашивает женщина.

— No. Please. No music.[15]

На базе в Дилараме, по сторонам от дорожек, в канавках, куда стекает дождевая вода, полно всякого мусора. Среди мусора шныряют пугливые бездомные коты — периодически они замирают, кого-то высматривают, а потом прыгают. Рене не видел ни одной крысы, но ясно, что крысы здесь водятся, причем в изрядном количестве.

Он входит на переговорный пункт: по сравнению с временной телефонной станцией у них на базе кажется, что ты попал на командный пункт космического агентства. Он ищет в записной книжке телефон Розанны и набирает номер, не оставляя себе времени на раздумья, — он и так уже слишком долго думал. Четыре гудка, наконец она подходит.

— Это я. Это Рене.

— О господи!

Опоздание, с которым доходит сигнал, оставляет время на последние слабые сомнения. Он на самом деле этого хочет? Он собирается связать свою жизнь с женщиной, с которой он едва знаком, с женщиной старше его, с которой они несколько раз занимались любовью да вместе смотрели старое кино. Этот шаг может повлечь за собой серьезные последствия, трудности, о которых он даже не подозревает, возможно, несчастье. В его голове вновь сталкиваются все доводы «за» и «против», но на этот раз Рене не хочет об этом думать. Он знает, как надо поступить. Он ясно представляет себя самого с ребенком, как они лежат на зеленом лугу, и, честно говоря, ничего более прекрасного он за последнее время не представлял.

— Как ты там? Ты ранен?

— Нет. Нет, со мной все в порядке.

— Я все видела по телевизору. Там и о тебе сказали. Какая жестокость, Рене! Какая страшная жестокость! Бедные ребята.

— Розанна, послушай! Я долго сомневался, долго все обдумывал. Боялся, что у меня не получится, что ты… ну, в общем, мы же едва знакомы, верно? И мы очень разные. Но жизнь здесь, в Афганистане, открыла мне глаза. Господь решил, что я не должен умереть. Решил, что я должен заниматься нашим ребенком, что малыш должен знать своего отца. Я полагал, что мне еще нужно многое сделать для себя самого, а теперь я ничего не хочу делать для себя, мне это больше не интересно. Я хочу ребенка. Я готов. Готов, поверь мне!

— Рене, послушай…

— Я все обдумал. Сегодня ночью я лежал в постели, зажав зубами фонарик, и делал пометки, я уже набросал целый список. Нам много чего нужно будет сделать, но у нас все получится. Хочешь — переезжай ко мне, квартира у меня не огромная, но места всем хватит. Надо будет освободить кабинет, но там валяется всякое барахло. Да и не кабинет это вовсе, это я так его называю. Можно все выбросить, тогда освободится место. Клянусь тебе, Розанна, я буду хорошим отцом. Я оказался скверным командиром, я позволил убить пятерых своих ребят, но я исправлюсь, я стану идеальным отцом. Ребенок будет все время со мной. Я научу его кататься на велосипеде, играть в футбол… всему, чему надо. Даже если родится девочка. Мне бы очень хотелось девочку. Тебе уже сообщили? Мальчик или девочка, а, Розанна? Скажи мне, пожалуйста, мне очень хочется знать.

Он слышит тяжелое дыхание на другом конце провода. Она плачет. Жаль, что она не здесь, рядом с ним, — он бы обнял ее, вытер ей слезы. Хорошо, что она плачет, ведь для них это самое светлое и печальное мгновение, отсюда начнется их история, и через много-много лет они будут помнить эту минуту.

— Какой же ты дурак, Рене!

— Нет, Розанна. Я все сделаю как надо, обещаю! Вдвоем… вдвоем мы как-нибудь справимся.

— Замолчи! Неужели ты не понял?

— Что?

— Уже слишком поздно.

У Рене пересохло во рту. Он говорил долго и быстро. Американцы вокруг разговаривают на повышенных тонах, орут в трубку, лают, как псы, ни на кого не обращая внимания. От шума у него голова идет кругом.

— Что ты сделала? — спрашивает Рене.

— Слишком поздно.

— Розанна, что, черт возьми, ты сделала?

Овцы несутся по склону, качаются на тоненьких ножках, морды искажены страхом. Что-то не так, пастуха не видно. Они решили нас обмануть. Огонь, огонь, огонь из всех стволов! Грузовик взрывается с таким грохотом, что потом долго свистит в ушах. Надо быть ко всему готовыми, надо быть начеку. Ребенок еще не ребенок, а комар. Высосут через трубочку, и за пять минут все кончено.

— Прощай, Рене! — говорит Розанна. — Береги себя!

Массажистку зовут Оксана, ей тридцать восемь лет, но на вид больше. Она из Туркменистана — для Чедерны это всего лишь еще одна поганая дыра где-то к северу, еще одно место, куда не стоит стремиться. Кроме этого, она не рассказывает ему о себе почти ничего: когда он пытается завязать беседу, она резко его обрывает, указывая на кушетку или, когда дело кончено, на дверь. На вопросы она отвечает односложно и ни разу не спрашивает о его жизни. В отместку Чедерна заставляет ее сократить время массажа. Он сразу же хватает ее за руку и кладет ее туда, куда ему хочется. Ей это не нравится, долгая подготовка позволяет ей воспринимать свою работу с меньшей брезгливостью — Чедерна не настолько бесчувственный, чтобы этого не заметить. На все про все хватает нескольких минут. Потом он снова оказывается на улице — он совсем не ориентируется на этой американской базе, а тревога не только не угасла, а, наоборот, становится все сильнее. Как только он успевает добраться до палатки, в которой молча, с понурым видом сидят его товарищи, ему хочется снова. Он хочет Оксану. Ни о чем другом он думать не может. Его железы безостановочно вырабатывают семя, чересчур много семени.

В течение дня он пять раз является к массажистке. Руками — это совсем не то, он не получает полного удовлетворения, но что поделать? Когда он пытается добиться большего, она его отталкивает. А когда дверь барака закрыта, он принимается пинать ее и бить кулаками.

— Выходи! — орет он. Потом слоняется по базе, но не проходит и получаса, как он возвращается. Она на месте. Он обрушивает на нее град вопросов, неужели он ревнует к проститутке? Она просто ходила в туалет. Он с трудом успокаивается.

Накануне третьего вечера в Дилараме у него кончаются деньги. Он пытается уговорить Оксану обслужить его бесплатно. Она даже не подпускает его к кушетке. Чедерна принимается ее оскорблять. Результат нулевой.

Он возвращается в палатку еще более взвинченным. Просит взаймы у Ди Сальво. Теперь он его лучший друг, других не осталось.

— Я тебе и десяти центов не одолжу, козел!

— Ну, пожалуйста!

— Отвали, Чедерна! Иди просить милостыни у других!

Он просит у Пеконе, у Ровере, у Пассалакуа, даже у Абиба. Все говорят, что у них нет денег, или просто отвечают «нет» с презрением, которого он не заслуживает. В конце концов он идет к Дзампьери.

— Зачем тебе деньги?

— Я не могу тебе сказать.

У Дзампьери под глазами круги.

— Все равно я бы тебе не дала, — говорит она. Вид у нее отсутствующий, глаза помутнели и стали похожи на глаза ее покойной бабушки, у которой была катаракта.

— Чрезвычайная ситуация.

— Нет. Неправда. Чрезвычайная ситуация уже была. Теперь ничего чрезвычайного не происходит.

— Ладно тебе, Дзампа, ну помоги мне!

— Знаешь, сколько часов я не сплю? Восемьдесят четыре. Я подсчитала. Восемьдесят четыре. Наверное, мне уже никогда не уснуть.

Чедерна в растерянности уходит. Ни одного евро не выклянчил. Как быть, если он не соберет деньги, он не знает.

Перед ужином он снова стоит перед бараком Оксаны. Он что-нибудь даст ей взамен. У него есть отличный нож, он стоит куда дороже десяти евро. Нож с резиновой рукояткой и антибликовым покрытием на лезвии. Жалко с ним расставаться, но он купит себе такой же, когда вернется в Италию.

Он врывается внутрь, на этот раз она на другой половине, причем не одна. Оксана выставляет его на улицу, понося почем зря на своем языке. Чедерна усаживается прямо на землю. Смеркается, а он все сидит и рисует в воображении, чем она занимается с другим солдатом. Ему-то она точно позволит больше, ведь он американец. Когда тот выходит, Чедерна тайком освещает его фонариком. Негр. Оксана только что была с негром! Он врывается, как фурия, захлопывает за собой дверь. Хочет застать ее на месте преступления, полуголой. Но на Оксане, как всегда, фартук, она стоит и укладывает на кушетке чистые полотенца.

— Ты была с ним?

Она бросает на него высокомерный взгляд. Пожимает плечами. Она не понимает.

— Что? Значит, и негров обслуживаешь?

— Do you have the money?[16] — спрашивает она, не оборачиваясь.

— No, — отвечает Чедерна.

— No money, no massage.[17]

Сейчас она опять его выставит. Надо успокоиться. Чедерна достает с пояса нож.

— I have this,[18] — говорит он.

Оксана отскакивает. Прижимается к стенке.

— Put it away![19] — кричит она. Одной рукой пытается дотянуться до ящика тумбочки на колесиках.

Она неправильно его поняла. Чедерна не собирался делать с ней ничего плохого. Он начинает хохотать.

— Гляди, как ты теперь заговорила!

— Put it away! — повторяет женщина.

За кого она его принимает? За подонка?

— Ну что ж, — говорит Чедерна, — раз ты думаешь, что я подонок, давай-ка повеселимся!

Он приближается и ногой отталкивает тумбочку. Она не сводит глаз с черного лезвия.

Чедерна крутит ножом в руке (он умеет поворачивать его пальцами на триста шестьдесят градусов — многие завидуют его ловкости).

— Тю, тю, тю, тю, тю, — говорит он, — no money, no massage? А у парня, который только что отчалил, деньги были?

Оксана сжимается и опускается на пол.

— Please! — умоляет она.

И в это мгновение Чедерна до конца понимает, какие возможности открывают перед ним 165 миллиметров стального лезвия с антибликовым покрытием. Деньги у него кончились. Оксана одна. Кому она будет жаловаться? Официально ее здесь нет, на военной базе не может быть проституток. А он через несколько часов сядет в вертолет и вернется к себе на базу. Даже если массажистку кто-нибудь прикрывает, а скорее всего так и есть, ее приятели не успеют собраться и отыскать его.

Переход от анализа ситуации к действию занимает несколько секунд. В армии его научили действовать быстро.

Он вежливо помогает ей подняться. Подталкивает к кушетке, разворачивает к себе спиной. Оксана повинуется кончику ножа, словно волшебной палочке. Она сильная, но не настолько, чтобы он не мог удерживать обе ее руки одной левой. Правой он раздевает ее и раздевается сам — снимает самое необходимое, потом вновь берет нож, который он на секунду зажал зубами, и приставляет к ее шее. Еле заметно нажимает, но не режет. Он не собирается ее ранить.

Ты и правда дикарь, Франческо Чедерна!

Я ведь волк, разве вам не говорили?

Оксана уже не кричит, а только постанывает — можно воспринять это как приглашение к действию. Она вся напрягается, когда Чедерна начинает покусывать ей плечо, его это лишь сильнее раззадоривает. Хочется разорвать ее в клочья и пережевать. Он измазывает ей слюной шею и голову. Ну вот, наконец-то в голове становится пусто. Призраки исчезают. Вот что ему было нужно — не так уж и много. Он солдат и прекрасно знает, как получить то, что ему не дают.

Он мало что запомнит. Как в последний раз взглянул на массажистку, прежде чем выскочить из барака: задранная до середины спины толстовка, валяющийся на полу фартук, спущенные до лодыжек брюки и трусики, две точеные ноги, кажущиеся в красноватом свете совсем белыми. Одна нога слегка подрагивает. Чедерна, насытившийся, обессиленный, не верящий своим глазам, исчезает в ночи.

Джулия Дзампьери долго бродила по американской базе, где в отличие от их базы нет полной темноты — ее нарушает свет неоновых ламп над входами в помещения. В голове у Дзампьери пусто, словно кто-то взял шланг и смыл все мысли. Завернув за угол палатки, она натыкается на качели. Качели самодельные: шина грузовика подвешена на двух цепях к металлической треноге. Зачем морпехам качели? Как в анекдоте: чем занимается американский солдат на качелях? Тем, чем на них и занимаются, думает Дзампьери, качается.

Она садится на шину и сползает в дыру посередине. Отталкивается ногами. Цепь поскрипывает, она вновь касается земли носками ботинок, а потом начинает двигаться так, как ее научили сто лет назад, в прошлой жизни: согнуть и разогнуть ноги, согнуть и разогнуть… Чтобы было легче качаться, она наклоняется вперед. Качели убаюкивают, словно она лежит в колыбели: вперед — назад, вперед — назад в неподвижном, горячем, темном воздухе.

* * *

Когда солдаты возвращаются на базу «Айс», погода меняется. Три дня, не переставая, идет дождь — мелкая раздражающая морось. За короткое время в этом районе выпадает средний годовой объем осадков, а потом двойной и тройной. Покрывающая землю пыль превращается в грязь, а затем просто в жижу. С любого, даже едва заметного пригорка, текут грязные ручейки. Ручейки вливаются в поток, пересекающий всю базу с севера на юг и выходящий из главных ворот. Постепенно становится ясно, что палатки не на сто процентов водонепроницаемые и что, когда их ставили, многое сделали небрежно. Приходится выкапывать рвы по периметру палаток, латать дыры, закрывать их клеенкой. Ребятам словно безжалостно и цинично объясняют, что земная жизнь продолжается: одни умерли, другие выжили — теперь выжившим придется закатать рукава и постараться сделать так, чтобы никто не промок.

Лейтенант Эджитто ограничился тем, что поставил ведро под дыркой в шве крыши своей палатки. Равномерный звук падающих капель напоминает стук маятника. У входа он положил на пол тряпки: войдя, солдаты могут вытереть подошвы ботинок. Хотя к нему мало кто приходит. После операции базу охватила стыдливость, которой раньше не было: у кого хватит наглости прийти к доктору лечить конъюнктивит, простуду или обычную паховую грыжу, когда пятеро их товарищей пали под вражеским огнем, а еще один практически выбыл из строя? Эджитто тоже увлекла неслыханная волна пренебрежения к своему здоровью. Он перестал бриться, питается кое-как, а когда умывается, почти не расходует воду, даже когда чистит зубы.

Ирене уехала. Он нашел ее записку в одном из флаконов с антидепрессантами, которые она заменила фруктовым мармеладом. Проявление заботы и одновременно упрек. На бумажке — ее инициалы и номер телефона, никаких полагающихся фраз или комментариев. Почему она решила засунуть записку во флакон? И что прикажете с ней делать? Он спрятал записку среди личных вещей, надеясь, что никогда ей не воспользуется.

Ему не больно ни из-за ее отъезда, ни, что гораздо хуже, из-за гибели ребят. Может, боль заглушают таблетки, а может, он, Эджитто, больше не способен ее испытывать. Мысль об этом расстраивает его, но и мысль о том, что все дело в таблетках, тоже не утешает. Опять он сталкивается с тем, что ему и так прекрасно известно: всякая боль, страдание, сопереживание другим людям сводятся к чистой биохимии — гормонам и нейромедиаторам, которые то стимулируют, то подавляют нейроны. Осознав это, он неожиданно для самого себя чувствует возмущение.

Тогда он решает, что раз его охватило бесчувствие, он заставит себя его преодолеть, так он лично искупит вину за все, что видел и к чему был причастен. Однажды в пятницу вечером он ни с того ни с сего решает не принимать лекарство. Раскрывает капсулу и высыпает порошок в мусорную корзину. Вместо этого разжевывает малиновый мармелад. После восьми месяцев приема препарата он резко бросает, испытывая тайную радость оттого, что действует вопреки указаниям фирмы-производителя.

Он думал, что после прекращения приема лекарства ему будет плохо, но в течение нескольких дней ничего не происходит, если не считать бессонницу и несколько коротких галлюцинаций. Его душа похожа на равнину. Страдание остается где-то далеко, в замороженном состоянии. Тогда лейтенант начинает сомневаться, что оно вообще существует. Он остается невозмутимым во время поминального молебна, который служит у них в столовой специально приехавший священник. Остается невозмутимым, разговаривая (вернее, бормоча что-то) по телефону с первым старшим капралом Торсу, который находится в Италии и которому предстоит третья операция по восстановлению лица. Остается невозмутимым, когда слышит слабый и отсутствующий голос Нини и когда солнце наконец-то прорывается сквозь тучи и возвращает горе золотое сияние.

После обеда ему, как обычно, предстоит аудиенция у полковника Баллезио. Поначалу полковник не очень понимает, как вести себя перед лицом всеобщей скорби. Но потом, видимо, решает, что лучше довериться инстинкту, иначе говоря, вести себя так, будто ничего не произошло. Он по-своему пытается поднять настроение Эджитто, но почти безрезультатно. Все чаще они просто сидят и молчат: Баллезио — сосредоточив все внимание на трубке, которую он недавно начал курить, Эджитто — наблюдая за кольцами дыма, которые выпускает полковник и которые растворяются в воздухе.

Первым реагирует его тело. Внезапно у Эджитто поднимается температура, ночью — до сорока. Такой температуры у него не было с той поры, когда он был маленьким ребенком и Эрнесто в защитной маске, плотно закрывающей рот и нос, слушал ему легкие. Лежа в спальнике, Эджитто сильно потеет, его знобит. Он проводит в постели два дня, но за помощью не обращается. Просит только принести тазик с водой, чтобы не выходить из палатки. Один раз Баллезио приходит его навестить, но в это время Эджитто так плохо, что после он не может вспомнить, о чем говорил полковник и что он ему отвечал. Он помнит только, что, нависая над ним своей круглой, словно луна, физиономией, полковник размахивал руками и безостановочно говорил.

Затем, столь же внезапно, температура спадает. Эджитто словно в бреду, однако он чувствует прилив сил, необычайную решимость сделать что-то, но что — он пока не представляет. Ему настолько хочется ходить, пребывать в движении, что он по несколько раз пересекает всю базу вдоль и поперек. Если бы он мог, он бы вышел за ворота и без устали бежал километр за километром.

Однако единственный доступный ему способ покинуть пределы базы — телефонный звонок. Он откладывает его десять дней, но потом все же решается набрать номер Марианны.

— Я написала тебе восемь мейлов, восемь! Обзвонила все отделы твоего проклятого министерства, чтобы поговорить с тобой, а ты даже не снизошел до того, чтобы мне перезвонить. Ты хоть представляешь, каково мне было? Я чуть с ума не сошла! Ты хоть подумал о том, как я волнуюсь?

— Мне очень жаль, — говорит Эджитто, на самом деле отвечая автоматически.

— Надеюсь, что теперь они отправят тебя домой. Немедленно.

— Мне здесь служить еще четыре месяца.

— Да, но ты пережил травму.

— Как и многие здесь, на базе.

Марианна громко фыркает.

— У меня больше нет сил с тобой спорить. Я… устала. Ты хоть позвонил Нини?

Впервые за долгие годы Марианна проявляет интерес к матери, и все из-за того, что мать тоже может за него переживать. Эджитто потрясен.

Конечно, он ошибается. Самообман длится лишь несколько секунд.

— Ты говорил с ней о квартире? — продолжает сестра.

— Нет.

— Алессандро, я просила тебя этим заняться. Как раз сейчас все продают и покупают, хотя, если честно, мы уже опоздали. На рынке недвижимости кризис, стоимость квартиры падает с каждым днем.

Только сейчас до него доходит: дело не в сострадании, не в жалости, не в том, что кому-то плохо. Пробка, которая закупоривает сосуд, где хранятся его чувства, и которая в это мгновение под давлением медленно выталкивается наружу, представляет собой гнев в чистом виде. Где-то в верхней части живота гнев выплескивается, проникает в спинной мозг, по нервам доходит до периферических окончаний.

— Ты сама могла с ней поговорить, — замечает Эджитто.

— Алессандро, ты что, с ума сошел? Я с ней не разговариваю.

— Ты заинтересована в продаже квартиры. Могла бы и сама поговорить.

— Слушай, наверное, тебе там пришлось нелегко. Я понимаю. Но это не дает тебе никакого права злиться на меня.

— Я эту квартиру люблю.

— Нет, не любишь! Мы оба ее не любим, помнишь? Ты помнишь, как мы ее называли?

Дворец Чаушеску — вот как они ее называли.

— Это было давно.

— Это ничего не меняет, Алессандро. Ничего. Они даже не пришли на мою свадьбу, ты не забыл? Им было наплевать.

— Ты никогда не спрашивала меня, как выглядит это место.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты никогда не просила меня рассказать о месте, где я нахожусь. Что здесь и как.

— Я полагаю, что прекрасно могу себе представить, как выглядит Афганистан.

— А вот и нет. Не можешь. Передо мной высокая гора, на ней ни деревца, ни пучка травы. Сейчас ее вершина покрыта снегом, границу между снегом и скалой отчетливо видно — трудно поверить, что она может быть насколько точной. А вдалеке виднеются другие горы. На закате у каждой особый цвет, похоже на театральные декорации.

— Алессандро, ты себя плохо чувствуешь.

— Здесь очень красиво. — Пятна на его коже пульсируют в едином ритме, словно того и гляди лопнут. Может, под ними новая кожа, нетронутый эпидермис. Или наполненная кровью плоть. — И вот что еще я хочу тебе сказать, Марианна. В день твоей свадьбы, когда мы шли к алтарю, мы вовсе не были непобедимы. Это мы себе говорили. Убеждали друг друга, что и так все хорошо, и вообще так даже лучше, что теперь все увидят, какие мы… свободные и независимые. Но все было совсем иначе. Все смотрели на нас, как на сумасшедших. И жалели.

Марианна молчит, а лейтенант чувствует горечь оттого, что зашел слишком далеко, пересек линию, на которую он прежде не решался даже взглянуть.

— До скорого, Марианна! — говорит он.

Он успевает расслышать последний тихий возмущенный возглас сестры:

— Ты на ее стороне? — Звучит словно удар в самое сердце. Он ничего не в силах поделать. Кладет трубку.

Нет, он не на стороне Нини. Он вообще ни на чьей стороне.

Часть третья

Люди

Жить, как нутрии, не зная чувства вины

В последние годы Эрнесто завел привычку выходить днем из дому и гулять вдоль речной насыпи. Он кутался, натягивал по несколько водолазок и шерстяных свитеров, словно пытаясь придать вес телу, которое его постепенно теряло. Он шагал, брезгливо глядя под ноги, до того места, где река разливалась, образуя широкую излучину, озерцо, в котором почти не было течения. Там он усаживался на крашеную металлическую лавочку, стоявшую неподалеку от берега. Переводил дыхание, мерил пульс, приложив руку к шее и глядя на наручные часы. Когда все приходило в норму, он доставал из кармана бумажный пакет с черствым хлебом и принимался медленно крошить его пальцами, одновременно прочищая горло. Иногда вместо хлеба он приносил порезанные на дольки яблоки.

Нутрии, которых он кормил, вызывали отвращение: они походили на здоровых крыс с чумазыми мордами, длинными светлыми усами и блестящей мокрой шкуркой. Жили они в излучине и на грязном берегу, буквально друг у друга на голове.

— Видишь? — сказал он мне как-то раз. — Они как дети. За крошку хлеба готовы всех отпихнуть. Такие невинные. И такие голодные. Мерзкие приспособленцы.

Пока грызуны толкались вокруг еды, Эрнесто рассказывал о Марианне, о том времени, когда она была маленькой. Повторял шутки, которые я уже слышал много раз и которые даже в его изложении больше не казались смешными. Шутки эти никак не соединялись у него в голове с наказанием, которое назначила ему дочь, а может, он и не воспринимал его как наказание. «Наказание, месть — за что?» — спросил бы он. Эрнесто никогда не был склонен задумываться над своими поступками. Предпочитал существовать в мире фантазий. Зато о настоящей Марианне, которая где-то еще жила на белом свете, он никогда не упоминал. Физически она должна была находиться не так далеко от озера с нутриями, но расстояние от его сердца до дочери измерялось световыми годами. Если задуматься, в этом и состояло самое поразительное открытие, которое я сделал в последние дни, проведенные рядом с отцом: я всю жизнь думал, что у него нет сердца. Только теперь я понял, что его сердце разбито и с этим уже ничего не поделать.

Когда его состояние резко ухудшилось, я взял три недели отпуска и переехал к родителям. Я был гостем в доме Нини и Эрнесто, гостем в комнате, в которой вырос. Лежа на постели, я видел дверь комнаты Марианны, ту самую дверь, на которую смотрел тысячу раз, пытаясь угадать, что за ней происходит, страшно волнуясь, когда днем, пока родителей не было дома, сестра закрывалась на ключ с кем-нибудь из ребят.

Полотенца я привез с собой, зубная щетка лежала в несессере. Закончив умываться, я всякий раз убирал их в чемодан. Мне не хотелось оставлять их в ванной или где-либо еще. Любая поверхность любого предмета мебели была до такой степени пропитана прошлым, что мгновенно поглотила бы мои вещи, перенесла бы их в другое, безвозвратно ушедшее время. Вечером, рассматривая свою физиономию в зеркале, я невольно задерживал взгляд на наклейках с изображениями слона и жирафа. Щетку с пастою берем — зубы чистим день за днем. А потом мы быстро нитью между зубками пройдем. В тишине я вспоминал стишки, которые сочиняли родители, не испытывая ни обиды, ни желания вернуться в прошлое.

Дома еще сохранялся порядок, за которым строго и как-то незаметно следила Нини. Пройдет несколько недель, и в день смерти отца она уйдет, почти ничего с собой не взяв, переберется к сестре, которая овдовела еще раньше. Сюда Нини больше не вернется. Только тогда я пойму, как слабо она была привязана к дому, в котором мы жили все вместе. Может быть, когда-то она его любила, но потом перестала, а никто из нас этого и не заметил. Я мог бы догадаться, например, обратить внимание на то, что домашние заботы ее тяготили (однажды Нини уступила и, разом нарушив три или четыре статьи Свода Законов Скромности, которого она неукоснительно придерживалась всю жизнь, наняла домработницу-иностранку, приходившую через день), но я давно уже замечал, что Нини все больше сдает.

После того как Марианна взбунтовалась и ушла, Нини с каждым днем словно уменьшалась в размерах — и телом, и душой. Казалось, ее покрывает тонкая пленка, в которой и течет жизнь. Нини по-прежнему на все реагировала так, как от нее и ожидали, — вернее, так, как могли ожидать от робота, принявшего облик миниатюрной шестидесятилетней женщины. Когда она улыбалась, а это случалось нечасто, улыбка выходила пустой и всякий раз напоминала мне о том, что моего присутствия, как бы я ни старался, недостаточно для того, чтобы вернуть ей радость. Даже Эрнесто это было уже не под силу: Нини наблюдала за быстрым развитием его болезни, как за проявлением Божьей кары, обрушившейся на них обоих. В прошлом она бы выразила это чувство, сказав: «Ну да, мы сами это заслужили!» — или что-нибудь в этом духе.

Утром я водил Эрнесто по врачам и боролся с гигантской, убийственной бюрократической машиной. Эрнесто проработал в больнице тридцать один год, в корпусе, который от урологического отделения, где он сейчас находился, отделяло метров сорок плюс два лестничных пролета, его чуть было не назначили главврачом, но все это не давало ему теперь почти никаких привилегий. Он ждал своей очереди, как самый обыкновенный пациент, сидя в коридоре, на одном из выстроенных в ряд синих пластмассовых кресел, тревожась и ни на минуту не умолкая. В то время он был помешан на химических растворителях, которыми разводят краску — ту самую, которой были выкрашены стены коридора, а еще на электромагнитном загрязнении и фталатах — фталатов полно в пластиковой посуде, которую использовали в больнице, а они-то как раз и вызывают рак простаты. По оценкам Эрнесто, он проглотил тридцать семь центнеров зараженной пищи. Словно знание этого что-то меняло.

То один, то другой коллега помоложе узнавали его и останавливались поболтать. Эрнесто пользовался этим, чтобы зажать коллегу в угол и раскритиковать назначенную терапию. Он принимался излагать альтернативные стратегии лечения, которые он вырабатывал ночами, апеллируя к странным и весьма сомнительным публикациям по онкологии. Ни одному специалисту он не доверял больше, чем самому себе и своей интуиции, даже в сфере, в которой был вовсе не компетентен. Импровизированные лекции по медицине, нередко переходившие в общие поучения, были настолько выразительны, что нередко и я вставал на его сторону. Но было ясно, что я — единственный, кому его удается убедить. Человек в белом халате нетерпеливо кивал и лишь делал вид, что следит за ходом мысли отца. Если в тот же день ему случалось вновь пройти мимо нас, он уже больше не останавливался.

— Жизнь мало что отдает взамен того, что даем ей мы, — сказал я ему как-то утром, будучи уверен, что и его мучает та же мысль. Эрнесто пожал плечами. Отвечать ему не хотелось. С годами он изменился, но любовь к логичным и вытекающим друг из друга рассуждениям осталась прежней. Он терпеть не мог расплывчатых фраз о том, что бывает, а что нет, если им не находилось подтверждения на практике. И вообще он словно отвечал мне молчанием: ведь это и так очевидно — жизнь никогда не отдает тебе того, что должна.

Как-то ночью, в феврале, у него случился респираторный криз. Приехала «скорая» и отвезла его в больницу. Его положили в реанимацию, интубировали, поставили капельницу. Любезно предоставили отдельную палату, из окна которой виднелись заснеженные горы, на рассвете окрашивавшиеся розовым. Когда стало ясно, что долго он не протянет, не терявшая самообладания Нини попросила:

— Иди, позвони ей! Пожалуйста!

Я вышел на улицу. Куртку я надеть забыл и сразу замерз. Дошел до березы, с которой уже опали все листья, и положил руку на ствол, внутри которого медленно и упорно продолжала течь лимфа. Я подумал о беззвучной борьбе растений за жизнь, и внезапно меня охватил гнев. Неужели все должно было случиться именно так? Два человека объявляют друг другу войну на всю жизнь, сжигают все мосты, а потом смерть вновь соединяет их в больничной палате, словно ничего и не было. Что останется от угроз, обиженных лиц, нежелания пойти навстречу, от всего того, что выстрадала?

Марианна ответила сонным голосом:

— Алессандро, сейчас четверть седьмого. Что тебе нужно?

— Папа в больнице.

— Ты Эрнесто имеешь в виду?

— Да, папу.

Я услышал, как сестра успокаивает мужа: «Спи, ничего не случилось!» — потом шелест одеяла, шаги. Она заговорила громче:

— А я тут при чем?

— Он умирает. Долго ему не протянуть. У него кровоизлияние в…

— Мне не интересно знать, что с ним. Не надо рассказывать! Это он попросил тебя позвонить?

— Ему дают успокаивающие. Он не разговаривает.

— Он и так достаточно разговаривал, пока не спал.

— Марианна, сейчас не время…

— Для чего? Пожалей меня, Алессандро! Через час мне вставать, а я не могу прийти на работу совершенно разбитой.

— Ты серьезно?

— А ты думаешь, я шучу? Ты прекрасно знаешь, насколько мне трудно снова уснуть, теперь я наверняка до семи проваляюсь в постели, не сомкнув глаз.

Я пнул дерево. Лента бересты оторвалась и упала за землю. Ствол под ней был гладким и чистым. Я нагнулся, чтобы погладить его рукой. Гнев исчез так же незаметно, как и накатил. Вместо этого меня охватило томление, нечто вроде последней надежды на спасение, о которой ты еще секунду назад не знал и которая внезапно возникает перед тобой. Марианна должна немедленно приехать, и никак иначе. Если она не сядет как можно быстрее в первое такси, не войдет в палату Эрнесто, пока он еще дышит, если из ее глаз не польются слезы, если она не обнимет крепко Нини, если всего этого не произойдет, никакого оправдания нам не будет. Нам выпало чересчур много страдания, но мы выжили, и мы могли бы еще пострадать, однако мы бы не пережили того, что все наши мучения оказались совершенно напрасными.

— Приезжай! — умолял я. — Отец умирает.

Марианна помолчала. Я напряг слух, надеясь услышать ее плач — плач, который наконец-то принес бы нам всем избавление.

— Для меня он не существует.

За восемь лет до этого состоялся другой телефонный разговор, столь же тяжелый, но закончившийся тем, что сестра покорилась. Он стал кульминацией мрачного периода, который переживала сестра, и знаменовал собой ее окончательный разрыв с душным мирком Нини и Эрнесто. Когда я думаю об этом сейчас, мне кажется, что в жизни семейства Эджитто все эпохи завершались одинаково — телефонным разговором. Лишь многие километры проводов — защищенных, закопанных на большой глубине, — позволяли нам обсуждать вопросы, которые, когда мы глядели друг другу в лицо, оказывались настолько болезненными, что у нас не было сил о них заговорить.

После хороших и отличных оценок в школьных табелях, которые Нини хранила в особой папке в верхнем ящике буфета, после бесчисленных похвальных грамот школьные успехи Марианны резко прекратились. Вообще-то признаки этого наблюдались давно. Еще в лицее Марианна месяцами хандрила, болела, успеваемость падала, но всякий раз ценой невероятных усилий она преодолевала трудности и вновь доказывала, что она лучшая. Положение ухудшалось почти незаметно. Хотя попытайся Эрнесто оценить ее успеваемость, использовав чисто количественный подход, который он применял ко всему на свете, попытайся он построить график ее отметок за полугодие от первого класса начальной школы до последних курсов университета, он бы сразу увидел, что линия неумолимо стремилась вниз.

Я же следил за этой медленной безостановочной мутацией по веснушкам, которые появлялись у Марианны весной. Я всю жизнь считал, что в этих темных пятнышках на щеках у сестры сосредоточена ее тайная сила: разве не веснушки выделяли ее среди нас, обыкновенных людей? Но с каждым годом веснушки становились все бледнее. А с тех пор как Марианна завела привычку загорать в солярии, они стали почти незаметными. На четвертом курсе университета у нашего без пяти минут искусствоведа (история искусства увлекала ее не больше, чем другие предметы, зато подобный выбор соответствовал творческим способностям, которые у нас дома приписывали сестре) веснушки и вовсе пропали, как гаснут звезды над городом с загрязненным воздухом. И тут сестра просто остановилась.

Экзамен был не из трудных — спецкурс по Уильяму Блейку. Первый раз сестре собирались поставить низкую оценку — она решила пересдавать. Разыграла небольшую трагедию, но отчаяние и яростные проклятия в адрес принимавшего экзамен ассистента кафедры, который спросил о возможных прочтениях малопонятного рисунка Блейка «Великий красный дракон и жена, облаченная в солнце», скорее походили на позу, в которую она встала, пытаясь скрыть, что на самом деле ей на все это наплевать. Через месяц она пошла на пересдачу и не сдала преподавательнице, читавшей этот спецкурс. За обедом она живописала нам, охваченным растерянностью, свою профессоршу — дуру набитую, пустое место, фригидную уродину, которой сами знаете чего не хватает. Нини возмущенно сжимала вилку и нож, не решаясь вслух возразить разошедшейся дочери.

Я, как обычно, переживал за Марианну. Когда мы оставались одни, я позволял ей проявлять художественные способности и рисовать карикатурный образ преподавательницы, достойной предстать на одном из пугающих рисунков Уильяма Блейка. В короткие паузы, когда я брал слово, я пытался как мог поддержать сестру.

Все впустую. Она провалилась и в третий, и в четвертый раз — что произошло, мы так толком и не узнали. В пятый раз Марианна явилась на экзамен без зачетки, уселась напротив преподавательницы и ассистента, уставилась на них и молча сидела, пока, потеряв терпение, они ее не прогнали.

После этой попытки она позвонила мне: вечером я непременно должен быть дома — да, да, непременно. За год до этого я не стал брать отсрочку от призыва, пойдя против воли семьи и совершив первый из тайных побегов (возможно, я почуял запах неминуемой катастрофы и решил где-нибудь спрятаться). Поэтому я уже жил в казарме, но в обмен на услугу начальству получил возможность в тот вечер вернуться домой.

За ужином, истерически рыдая, Марианна объявила, что бросает учебу. Никто не подошел к ней, никто не погладил ее мокрое от слез расстроенное лицо. Мы смотрели, как она бьется, словно зверь, попавший в капкан. Ее боль отдавалась во мне с равной силой, но что сделать, чтобы она утихла, я не знал. Нини ждала, что я что-нибудь скажу. Эрнесто продолжал есть, отправляя в рот маленькие кусочки. Потом, когда закончилось то, что, по его мнению, было типичным для дочери инфантильным излиянием чувств, он заявил:

— Завтра поедешь в больницу. Со мной.

Я сразу не понял смысл его слов, хотя все было просто. Для такого профессионала, как Эрнесто Эджитто, для уважаемого врача, всю жизнь отвергавшего мысль, что у человека может быть что-то еще, кроме механики тела и силы воли, сосредоточенной в мозгу, который и отдает телу приказы, диагноз мог быть только один: он видел, что Марианна все дни просиживала за письменным столом, поэтому, раз дело было не в прилежании, причина поражения таилась где-то в ее организме. Разве его девочка не была всю жизнь лучшей ученицей? Самой усидчивой, единственной, кто не совершает промахов? «Мне надо в школу!» — отвечала она Ворчунье. Что-то в ее организме разладилось — он выяснит что.

О том, что происходило в последующие месяцы в различных отделениях больницы, я знаю из косвенных источников, из отчетов, которые вслух делал Эрнесто, чтобы я слушал да мотал на ус, в редкие дни, когда мне давали увольнительную и я возвращался домой. Он перечислял анализы, которые заставлял сдавать Марианну, пересказывал содержание ее медицинской карты, становившейся день ото дня все толще, словно отец собирал экспериментальные данные для научной статьи или стремился привести мне реальные примеры того, про что я читал в учебниках. Марианна не вмешивалась в наши разговоры, не выражала своего мнения, ее словно не было. Порой она согласно кивала или ненадолго растягивала губы в холодной улыбке.

Для начала Эрнесто заставил ее сделать рентген головы. Несколько дней он объяснял нам достоинства и недостатки структуры черепа сестры. Сокращенный объем лобной части являлся наследственным (унаследовала она его, разумеется, по линии Нини) и мог свидетельствовать об отсутствии склонности к абстрактным логическим операциям. Хотя я был не согласен со столь примитивным объяснением в духе Ломброзо, явно противоречащим свойственному отцу стремлению к научной строгости, я был не в состоянии ему возразить.

Электрокардиограмма выявила небольшую экстрасистолу, и Эрнесто решил сделать еще одну ЭКГ — с нагрузкой. Исключив нарушения в работе опорно-двигательного аппарата и системе кровообращения, он решил, что дело может быть в лимфатической системе — эта гипотеза была проработана до конца, но оказалась ошибочной. Анализы крови и мочи позволили исключить многие распространенные заболевания, хотя высокий уровень билирубина навел отца на мысль о серьезной патологии печени. Он обвинил Марианну в злоупотреблении алкоголем: это было настолько смешно (Марианна почти не пила), что даже Нини, внимательно следившая за ходом обследования, отмахнулась от этого предположения. Пришлось отцу довольствоваться тем, чтобы обнаружить у сестры синдром Жильбера — еще одну вероятную причину ее поражения (теперь это называлось так: ее поражение).

Децилитры крови были взяты из бледных вен Марианны, чтобы обнаружить признаки редких или аутоиммунных заболеваний. Надо было расшить радиус поиска, исключить волчанку, сахарный диабет, целиакию, болезнь Кушинга и болезнь Крона… На втором месяце хождения по больницам вместе с Эрнесто Марианна внешне выглядела здоровой, возможно, несколько анемичной, хотя число красных кровяных телец это не подтверждало. Ей дважды делали компьютерную томографию и один раз электромагнитный резонанс, снова сделали рентген головы и грудной клетки — на сей раз их описывали все коллеги Эрнесто, а также одно швейцарское светило, с которым специально связались: никто не смог устоять перед убедительными речами Эрнесто и его трогательной отцовской заботой. Здоровье Марианны стало достоянием общественности, и мы сами уже почти забыли, что подтолкнуло нас к напряженным поискам: провал на экзамене. Мы сами уже поверили в то, что она больна, что ее жизнь в опасности. А она настолько ослабла и устала, что у нее не было сил сопротивляться. Тем не менее, как я понял лишь много времени спустя, хотя должен был обо всем догадаться по многозначительным взглядам, которые порой бросала в мою сторону Марианна, она решила посмотреть, до чего дойдет Эрнесто, показать всему миру, что он безумен, даже если для этого ей придется пожертвовать своим телом. Она согласилась убрать ничем не опасную сальную кисту за левым ухом и не стала сопротивляться, когда в горло ей засунули зонд, спустили его по пищеводу и тщательно обследовали стенки желудка.

После того как гастроскопия дала отрицательный результат, Нини вдруг заявила, что хватит, не надо больше мучить Марианну. Она давно поняла, что с организмом дочери все в порядке, но сопротивляться мужу было бы для нее тяжело. Теперь пора было поставить точку. Разразился скандал. Когда Нини выступала против отца, что случалось нечасто, Эрнесто обычно переставал с ней разговаривать. Он проводил целые часы в темноте, порой мы натыкались на него в ванной — он лежал на коврике, скрестив руки на груди, словно египетский фараон. Однажды вечером он не пришел домой. Тогда-то Нини и обратилась к Марианне с той же самой просьбой, с которой сейчас обращалась ко мне:

— Иди, позвони ему! Попроси прощения! Скажи, чтобы возвращался домой!

— Я должна просить у него прощения?

— Да, ты.

— Почему?

— Так уж он устроен.

Больше Нини ничего не сказала. В семействе Эджитто нужно было самому догадываться о том, что, как и почему — никто ничего не объяснял. И Марианна не заставила себя упрашивать. С таким видом, будто она впервые задумалась о странном и вполне предсказуемом развитии ситуации, которую она сама создала, но при этом словно находясь за пуленепробиваемым стеклом, она решительно подошла к телефону, набрала номер Эрнесто и бесцветным голосом сказала:

— Я прошу у тебя прощения. Возвращайся домой!

Тем временем университет остался в прошлом, никто больше не смел завести об этом разговор, как и о безумной затее провести полное медицинское обследование Марианны: все это навеки кануло в Лету. Остаток учебного года Марианна просидела у себя в комнате. Это было похоже на карантин. Когда мы встречались, она выглядела такой счастливой и беззаботной, какой я ее давно не видел.

Летом мы вместе отправились путешествовать на машине — мы с сестрой и наши друзья. Конечной точкой было унылое побережье Балтийского моря, однако, когда мы пересекли границу между Австрией и Чешской Республикой, Марианна заявила, что хочет вернуться обратно, и попросила меня проводить ее на ближайшую станцию, где она сядет на первый же подходящий поезд.

— Я чувствую себя не в своей тарелке, понятно? Мне здесь не нравится, мне здесь очень тревожно.

Из-за нее все задержались на день в какой-то деревушке неподалеку от Брно, потом остальные продолжили путь, рассерженные из-за опоздания и из-за того, что теперь им пришлось потесниться.

— Не понимаю, почему ты не поехал с ними, — заявила Марианна, но было ясно, что она мне благодарна и в некотором смысле считает, что иначе и быть не могло. Я уговорил ее не жертвовать окончательно отдыхом: раз уж мы досюда добрались, можно по крайней мере посмотреть Вену.

— В Вене тебе не будет тревожно, — обещал я.

От этих дней, проведенных вместе, у меня осталось смутное, обрывочное воспоминание — словно от урагана, который застигает тебя в постели. Марианна была невыносима, казалось, она в любую минуту была готова расплакаться. Ела она мало — почти и не ела. В ресторане или в небольших забегаловках, где мы обедали, она вопросительно смотрела на еду, а потом, когда ей это надоедало, отставляла тарелку в сторону.

Через пару дней я тоже перестал есть. Чувство голода — единственное, что связывает пестрые сцены нашего путешествия. Меня мучил голод, пока Марианна с ненавистью глядела на страдающие женские тела на акварелях Эгона Шиле, а потом принималась меня умолять: пошли отсюда, немедленно, я ненавижу этот музей. Меня мучил голод, пока мы лежали с открытыми глазами на двуспальной кровати, спать на которой нам было неловко, и вспоминали истории из прошлого, вызывавшие у нас улыбку или причинявшие боль. Я чуть не падал в обморок от голода, меня мутило, пока мы молча катались на чертовом колесе и когда Марианна вдруг повернулась ко мне со взглядом, которого я у нее раньше не видел, и сказала: «Я никогда, никогда больше не хочу иметь с ними ничего общего!» Меня мучил голод во время бесконечного обратного путешествия под дождем, лившим с первой и до последней минуты. Сами того не замечая, мы подвергли себя радикальному очищению организма, которому научил нас Эрнесто: оставаться на голодный желудок столько часов подряд, сколько ты в состоянии выдержать.

По возвращении домой Марианна окончательно замкнулась в себе. Она принялась воплощать в жизнь задуманное с последовательностью, которая меня в ней всегда восхищала. Отыскала парня, с которым без особого восторга встречалась еще несколько месяцев назад, — ослепленного, обожающего, встретившего решительное молчаливое неодобрение Нини, затем переехала к нему, а через год выскочила за него замуж. Она решительно пресекла все попытки вмешаться со стороны наших родителей и все мои попытки сыграть роль посредника. Проявив невероятную изворотливость, она больше ни разу не заговорила с Нини и Эрнесто — даже по забывчивости, даже для того, чтобы сказать: «Оставьте меня в покое!» В последний раз она исполнила нисходящий пассаж на невероятной скорости, ни разу не споткнувшись, до самых низких нот.

Вот во что превратилось прошлое, к чему привели все гневные выступления Эрнесто, семейные ритуалы, подаренная и требуемая взамен любовь, наставления Нини, предостережения, упорная, безумная учеба, математическая олимпиада, на которой Марианна заняла второе место, ласковые слова, сольфеджио, мощные аккорды, гремевшие по всему дому, с первого до пятого этажа, доносившиеся до гаража и уходившие оттуда под землю, лицейские сочинения, написанные без чувства, но грамматически идеальные: все это внесло свою лепту в то, что Марианну завели, словно пружинный механизм. Миллион поворотов ключа за спиной свинцового солдатика — моей сестры. Пружина начала разжиматься, и сестра быстро зашагала к намеченной цели. Неважно, что намеченная цель находилась за краем стола: ощущение падения в пропасть в нашей семье было всем хорошо знакомо.

После ее свадьбы мы больше почти не разговаривали о родителях, об общих друзьях, обо всем, что нас связывало и имело хоть какое-то значение. Когда я ее навещал, муж Марианны непременно присутствовал при встрече. Я не мог понять, как можно мстить настолько холодно и настолько упорно. Она давно уже все решила, просчитала все ходы. Едва заметный шаг запустил разрушительный процесс. Открытого столкновения не было: каждый из нас тихо сидел в своей норке и наблюдал. Впрочем, из изучения костей мне предстояло вынести по крайней мере один урок — самые тяжелые переломы случаются у тех, кто пребывает в неподвижности: тело решает разлететься на куски и разлетается, за долю секунды образуется столько маленьких обломков, что собрать их обратно уже невозможно.

На похоронах Эрнесто меня почти не спрашивали о Марианне. Кто-то избегал задавать вопросы из врожденной осторожности, но большинство за эти годы уже составили себе довольно смутное и мрачное представление о том, что произошло, и предпочитали не раскрывать рта. Похоже, что сквозняки вырывались наружу даже из такого крепко закрытого от всего мира дома, как жилище Эджитто.

Через несколько дней после похорон я обратился к своему приятелю, психиатру из военного госпиталя. Не дав себя осмотреть и не объясняя, что со мной произошло, я попросил его выписать рецепт. Я сказал, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько усталым, что к неслыханной усталости примешивалось столь же неслыханное возбуждение и что из-за этого я потерял сон. Пусть сам решает, что мне назначить, сгодится любой препарат, который поможет мне ненадолго забыться, я хотел только одного — отдохнуть, отключиться. «Если ты мне не поможешь, я обращусь к другому. Или сам выпишу себе рецепт», — угрожал я.

Приятель с недовольным видом нацарапал рецепт и велел показаться через месяц. Больше я к нему не приходил. Мне было удобнее заказывать лекарство для армейской аптечки — сразу много упаковок, чтобы хватило надолго. Одна капсула в день, чтобы стереть из моей головы вопросы, на которые я так и не нашел ответа. Что такое семья? Почему начинается война? Как стать настоящим солдатом?

А трава все растет и растет

Альпийским стрелкам не повезло: возвращение из командировки совпало с началом весны. Погода тяжелая, настоящая шоковая терапия: дни тянутся бесконечно, наполняя возбуждением, которое ничем не утолить, насыщенный ароматами воздух будит ненужные воспоминания, все время тянет расслабиться. Сержант Рене сопротивляется изо всех сил. Он знает, что дисциплина помогает пережить любую боль, главное — найти себе занятие и не сидеть без дела.

Он отказался от отпуска и на следующей неделе после возвращения уже был на посту, в казарме. Родные в Сенигаллии обиделись, но встретиться с их полными жалости глазами стояло на первом месте в списке того, что ни в коем случае нельзя делать. Рене просыпается в половине седьмого, на стуле рядом с кроватью его уже ждет костюм для пробежки, в рабочее время сержант старается до предела заполнить свой день, пусть даже придется дважды сделать одно и то же дело, а вечером до изнеможения занимается в спортзале. В понедельник вечером он играет в сквош с Пеконе, по четвергам занимается айкидо, по пятницам находит себе компанию или отправляется в город один. На выходные, когда тяжелее всего, он планирует изматывающие поездки на мотоцикле, или уборку в гараже, или другие, на самом деле ненужные домашние дела — что в голову придет. Видеоигры помогают заполнить остальные мучительные отрезки свободного времени. День за днем, неделя за неделей он следует установленному распорядку — дисциплинированно, почти не внося изменений. Такой человек, как он, мог бы прожить так всю жизнь.

Самое малоприятное занятие — посещать родственников погибших. Рене поочередно побывал у всех, и совсем скоро, сегодня, список будет исчерпан — ему предстоит визит к жене Сальваторе Кампорези. То, что именно ее он оставил напоследок, что он так долго откладывал этот визит, безусловно, не случайно, об этом стоило бы задуматься, но сержант предпочитает этого не делать.

Уже почти два часа они сидят в тени на крыльце дома Кампорези, пока малыш Габриэле с ангельским видом играет на ступенях лестницы. Флавия с самого начала не стала делать ничего, чтобы облегчить разговор. Угостила теплым соком, положила перед гостем пачку печенья неизвестной и не вызывающей доверия марки, которое он так и не решился попробовать. Ясно, что сейчас ей наплевать на законы гостеприимства.

Они не столько разговаривали, сколько беспрерывно курили. Поначалу Флавия интересовалась, не возражает ли он, если она закурит, а потом продолжала брать сигареты из пачки, не спрашивая, одну за другой. Осталось три сигареты: когда они кончатся, думает сержант, настанет время прощаться. Несмотря на неловкость, уходить ему не хочется: Флавия Кампорези — самая молодая и, безусловно, самая красивая вдова среди всех его знакомых. Само это слово — «вдова» — ей совсем не идет.

— Видел, во что это превратилось? — внезапно спрашивает она, указывая на сад и словно стремясь избавиться от настойчивого взгляда Рене.

Рене делает вид, что прежде ничего не замечал, хотя, пока он шел несколько метров от калитки до входа, он обратил внимание на то, что вокруг дома все запущенно. Трава почти по колено, среди нее проглядывают зеленые колоски да дикий, на вид ядовитый папоротник. Растущий вдоль ограды кустарник потерял форму, повсюду из него торчат зеленые ветки.

— Я ему говорила, что не надо покупать такой дом. Но он словно помешался. У его родителей был похожий. Сальво всегда стремился вернуться в прошлое, просто с ума можно было сойти. Летом здесь будут настоящие джунгли.

— Разве тебе никто не помогает?

Хотя они договаривались о встрече, Флавия не стала краситься, а схваченные резинкой кудрявые волосы стоило вымыть. Впрочем, это не портит ее лицо.

— Какое-то время приходил его отец. Он и занимался садом. Но после того, что произошло, он все время говорил о Сальво. Часами держал меня в кухне, просто не было сил. Я сказала ему, чтобы он больше не приходил. — Она делает паузу. — Я знаю, что он просто следил за мной. А у него на это нет ни малейшего права.

— Если хочешь, я тебе помогу. Ухаживать за газоном. — Рене говорит это, не подумав, и сразу же пугается, что сделал неверный шаг, словно ступил на зыбучий песок.

Флавия долю секунды глядит ему в глаза — то ли с нежностью, то ли с жалостью. Сигарета тает у нее в руках.

— Не надо, Рене. Но все равно спасибо!

— Я буду рад тебе помочь.

— Тебе просто жалко меня.

— Неправда. И кстати, в жалости ничего плохого нет.

— Если ты подстрижешь газон, через месяц он опять будет, как сейчас, и мне придется начинать все сначала. Я не буду знать, кому позвонить, и позвоню тебе, а тебе будет неудобно отказать попавшей в отчаянное положение вдове, хотя и не захочется снова с этим возиться. И так каждый месяц, пока тебе окончательно не надоест и ты не придумаешь какое-нибудь оправдание, чтобы больше не приходить. Тебе будет совестно, а я буду чувствовать себя всеми покинутой. Давай не будем в это ввязываться, Рене! К сожалению, трава все растет и растет. Ничего с этим не поделаешь. — На мгновение она умолкает, потом прибавляет: — И не ты виноват в том, что Сальво погиб.

Рене чувствует острую боль в груди. Знала бы она! Знала бы, насколько она ошибается и сколько километров газона он должен скосить, чтобы расплатиться с ней за то, чего он ее лишил. Чтобы искупить вину, ему придется срезать все деревья в лесу, орудуя перочинным ножиком.

— А если я все же захочу в это ввязаться? — настаивает он.

Флавия стряхивает пепел с футболки.

— Ты хоть косилкой-то пользоваться умеешь?

— Показывай, где она! Сейчас я тебе докажу.

Она выдувает дым вверх.

— Нет, не сейчас. Сегодня не газонный день.

— А когда?

— В субботу утром. — Она гасит в пепельнице недокуренную сигарету и поднимается, словно поняв, что уже поздно и пора прощаться. — Если что, у тебя есть время передумать. Звонить не надо. И вообще лучше не приходить.

Но Рене не из тех, кто легко отступает. Он держит слово — более того, все предыдущие дни ни о чем другом и не думает. В субботу утром он является в дом Кампорези. Флавия еще в халате. Она забыла об их уговоре, и это неожиданно огорчает Рене.

Он соврал: он никогда не работал в саду, всю жизнь он жил в городской квартире. Так или иначе, он полагает, ничего сложного в этом нет. Он посмотрел в Интернете несколько любительских видео о том, как косят газон, и теперь принимается за работу.

Он проходит по газону косилкой — сначала в одну сторону, потом в обратную. Должны были получиться две полосы разного цвета, как на футбольном поле, но он что-то делает не так. Наверное, есть какой-то секрет, которого он не знает. Он замечает, что Флавия стоит у входа и следит за ним — взгляд затуманенный, словно, глядя на него, она видит кого-то другого. Теперь на Флавии кофта с широким вырезом, заметно, что лифчика на ней нет. Она стоит так, что солнце бьет ей прямо в лицо.

— Ты никогда не стриг газон, да? — спрашивает она.

Рене смотрит на пройденный косилкой участок. Теперь, когда она сама об этом сказала, приходится признать, что получилось плохо.

— Заметно, да?

Флавия улыбается:

— Ну, все-таки получше, чем вначале.

В итоге он остается на обед и проводит у них почти весь день. Потом, как и в первый раз, настроение у Флавии резко меняется, и она вдруг, ни с того ни с сего, спешно прощается. Обещает позвонить, если потребуется помощь, но по ее тону ясно, что она вряд ли это сделает.

По дороге домой Рене охватывает смятение. День сложился вовсе не так, как он ожидал. Остается чем-то заполнить время до ужина — дома его ждет «Halo», восьмой уровень, но игра вряд ли его захватит. Он уже понимает, что сейчас способен лишь на одно — сидеть и предаваться позорной и опасной тоске, овладевшей им с той минуты, как он закрыл за собой калитку, — тоске по саду одного из его погибших солдат и по его неприветливой жене, стоящей в дверях.

Та же тоска заставляет его через два дня отменить игру с Пеконе и вместо этого припарковаться напротив дома Флавии Кампорези. Он сидит там до темноты, наблюдая за загорающимися и гаснущими огнями и спрашивая себя, а вдруг после проведенных в долине месяцев у него на самом деле поехала крыша.

Он возвращается к дому Флавии следующим вечером и на другой день. Вскоре вечернее дежурство на ее улице становится привычным продолжением рабочего дня, теперь он даже берет с собой ужин. Паркуется он достаточно близко, чтобы все было хорошо видно, и в то же время достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченным. Что ему нужно — он и сам не знает. Достаточно увидеть за занавеской Флавию или ее малыша, подглядеть сценку из их изломанной семейной жизни, чтобы почувствовать себя лучше и в то же время разжечь тревогу, не дающую сдвинуться с места. Словно ему постоянно нужно быть уверенным в том, что с этими двумя беззащитными созданиями ничего не случилось. Что же до физического влечения, которое он испытывает к вдове Кампорези, оно не имеет ничего общего с влюбленностью, которую он переживал давным-давно, в подростковом возрасте. Это куда более непростое чувство, определить которое он пока что не может, да и не хочет.

Он сидит в машине, не включая радио, и мысли текут свободно, ни на чем не задерживаясь, хотя думает он почти всегда об одном и том же: о запоздалом звонке Розанне Витале, о мусорных мешках, в которых лежали останки ребят, о малыше Габриэле, который наконец-то решил ему помочь — встал рядом с ним на колени и принялся собирать у ограды опавшие листья, один листик за раз — больше в его ручонки не помещается.

Налаженный порядок жизни сержанта летит ко всем чертям, но ему наплевать. Главное — дежурить у дома Флавии. Он уже задумывался о том, что рано или поздно рядом может притормозить полицейский патруль и поинтересоваться, почему он здесь подолгу стоит, но ничто не заставит его отказаться приезжать в район, где находится выкрашенный в сиреневый цвет дом, который Сальваторе купил, чтобы вернуться в детство. К сожалению, до стрижки газона еще далеко, а пока что Рене ничего не остается, кроме как сдерживать нетерпение. Трава все растет и растет, но не настолько быстро.

Рене звонит старая знакомая, Валерия С., бывшая его клиенткой в то время, когда ему приходилось подрабатывать. Она первая, кто о нем вспомнил. Пока его не было, остальные наверняка нашли ему замену или узнали о трагедии и решили держаться от него подальше. Он соглашается встретиться с Валерией из-за свойственной ему безукоризненной вежливости, а еще потому, что ему хочется заняться сексом (в последний раз он был с женщиной, ждавшей от него ребенка, — когда-то в прошлой жизни).

Подойдя к двери, он думает, что, наверное, слишком сильно надушился — это признак неуверенности в себе, а еще того, что он потерял форму. Неважно, вместе с одеждой почти весь запах уйдет. Валерия С. сразу же переходит к делу. Они набрасываются друг на друга прямо в гостиной. Оба они кажутся голодными и отчаявшимися. У девушки красивое гибкое тело, сбросив блузку, она выгибает спину, опираясь ему на руку и подставляя его губам налившуюся грудь. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего взгляда — ничто не мешает молчаливому перемещению в спальню. Они влекут друг друга, целуются, притягивают и ласкают, ни на мгновение не расплетая тел. Гармонии не нарушает даже необходимость надеть презерватив: отвлекая девушку, Рене быстро справляется с этим одной рукой.

Пока что все идет хорошо. Он играет, но он играл эту роль столько раз, что все получается само собой. Он ложится на Валерию. Глаза у нее закрыты, на лице неясное выражение. Ей хочется, чтобы он причинил ей боль, и он идет ей навстречу. Сжимает зубами сосок, пока она не вскрикивает. Он даже решается дать ей пощечину.

Однако когда он входит в нее и начинает ритмично двигаться, он чувствует, что что-то не так. Ему вдруг кажется, что Валерия уменьшается в размерах и ускользает куда-то вдаль. А может, наоборот, это он ускользает. Девушка, находящаяся в нескольких сантиметрах от его глаз, превращается в расплывчатую картинку, все звуки вокруг тоже становятся глуше.

В груди у сержанта возникает и поднимается в горло черный комок. Раньше с ним такого не бывало, но тело словно вспоминает нечто, что случилось с ним когда-то давно. Внезапно он понимает, что не кончит и что еще несколько секунд — и он даже не сможет продолжать. И в это самое мгновение в его паху на самом деле происходит то, о чем он подумал.

Потом Валерия будет настаивать на том, чтобы он все равно взял деньги. К ее доводам не придерешься:

— У тебя не получилось, но я же кончила, так что все равно ты их заслужил.

Рене смущен и подавлен — не столько из-за чувства стыда, сколько из-за оставшейся где-то в глубине печали, которая охватила его, когда они были в спальне. Они договариваются, что он возьмет половину: половина цены за половину сношения — это справедливо. Прощаясь, девушка пытается его утешить:

— Все нормально, Рене! После того, что тебе довелось пережить… Со временем все станет, как прежде, вот увидишь.

В этом-то все и дело, размышляет Рене, летя стремглав вниз по лестнице, чтобы не стоять как пень и не ждать лифта: сам-то он хочет, чтобы все стало, как прежде? И кем он, черт побери, был прежде?

Он перестает бегать по утрам, качаться в спортзале, гонять на мотоцикле. Единственное его занятие — подсматривать за Флавией Кампорези и ее сыном. Он прекрасно осознает, насколько это опасно, но ничего не может поделать с острой потребностью наблюдать за осиротевшей семьей. Как утром поднимаются, а вечером опускаются жалюзи, как Флавия неизменно берет за руку Габриэле, когда они выходят за калитку, как она чересчур осторожно выезжает из гаража и сразу же бросает взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть свое лицо, — все это гасит и одновременно разжигает пламя, пылающее в его душе.

Порой, все чаще и чаще, он решается выйти из машины и позвонить в звонок. Флавия его пускает, хотя иногда она сразу же усаживается обратно на диван, забывая о его присутствии. Как и в первый визит, она словно не обращает внимания на внешний вид. С той поры как в Беллуно установилась влажная жара, она ходит в одной и той же хлопковой ночной рубашке, совсем коротенькой, одна лямка то и дело сползает до локтя, приоткрывая грудь. Чаще всего Флавия этого даже не замечает. Ее нагота притягивает Рене с такой силой, что он с трудом сопротивляется. Когда он долго смотрит на нее, приходится встать, найти себе какую-нибудь физическую работу или умыться холодной водой.

О чем он думает? Как он оказался в этом доме? Перед ним жена одного из его солдат, трогать ее нельзя, это запретная зона. Он привык сдерживать эротические позывы, контролировать их, как контролирует работу рук и ног, огнестрельное оружие, кожаный руль своего немецкого автомобиля, но сейчас эти позывы сливаются с чувством вины и стыда, которые их лишь усиливают и смешивают все воедино. Он не владеет собой. Провал с Валерией С. поставил под сомнение его мужское достоинство. Он боится, что после пребывания в долине превратился в одного из мерзких типов, которые издали следят за плотью — в вуайериста, в импотента. Он всегда таких презирал, не мог их понять. И вообще с того дня, как они с Флавией разговаривали, сидя на крыльце, прошло уже три месяца, а ничего не изменилось.

Неожиданно, несмотря на все меры предосторожности, о его визитах становится известно. Однажды в столовой перед ним возникает Дзампьери.

— Слушай, сержант! Говорят, ты завел шашни с женой Кампо. Это правда?

— Нет.

— Ходят слухи.

— Я помогаю ей ухаживать за садом. Она же осталась одна.

Дзампьери постукивает вилкой по верхней губе.

— Ты что, правда думаешь, что так можно?

— Дзампа, ты все неправильно поняла.

— Однажды я видела фильм, в котором рассказывали похожую историю. Закончилось все очень плохо.

Ручаться он не станет, но, похоже, с того дня ребята обходят его стороной. Лучше об этом не думать. Ничего дурного он не сделал: просто предложил помощь одинокой матери. О том, что его к этому подтолкнуло, никто не догадывается, никто ничего не понимает — это его личное дело.

А может, его избегают вовсе не из-за этого. Из других подразделений вместо погибших прислали новых ребят, но как ни старается Рене, пока что отношения в коллективе наладить не удается. Он и сам поначалу отнесся к новичкам без энтузиазма, с трудом их запомнил, постоянно просил повторить, как их зовут, и они сразу почувствовали, что им не рады. Старики едят в одном углу, новички — в другом. Старики считают, что новички не способны понять, что им довелось пережить (вероятно, они правы), а новички не считают, что пережитое дает старикам право плохо к ним относиться, и придумывают всякие способы продемонстрировать ответную неприязнь. В целом картина не дает поводов для оптимизма. Сержант надеялся, что его взвод ожидает большое будущее, он был уверен, что его подчиненные станут блестящими, умелыми солдатами, а они катятся неизвестно куда.

Наверное, разговор с нахалкой Дзампьери и дает ему необходимый толчок, заставляет Рене отчасти потерять осторожность. Однажды вечером он предлагает Флавии то, что зрело у него в голове несколько недель, но ясно нарисовалось только теперь:

— Хочешь, куда-нибудь сходим, поужинаем?

Она выходит из обычного отсутствующего состояния. Глядит на Рене, словно на тайком пробравшегося в ее дом незнакомца, рот кривится в презрительной усмешке, и, ничего не говоря, она выходит из комнаты. Прощаясь, она просит его никогда больше не приезжать.

Каждый год в конце июля в Беллуно проходят спортивные соревнования. Шестьсот военнослужащих, которые принимают в них участие, делают это не из-под палки, но и не потому, что им это нравится: участие в подобных мероприятиях дает им дополнительные баллы, помогающие продвинуться по служебной лестнице. На соревнования стекаются журналисты из местных изданий и спонсоры, готовые предоставить щедрые призы в обмен на то, что грудь спортсменов украсят написанные крупными буквами названия их брендов. Болельщики заключают многочисленные пари. Баллезио знает об этом, но ничего не делает, чтобы прикрыть подпольный тотализатор: он считает, что азартные игры, как и прочие мужские слабости, — непременная часть жизни настоящего военного.

В этом году прошел слух, что полковник поставил двадцать евро на то, что в летнем биатлоне победит Мазьеро. Букмекеры, включая Энрико Ди Сальво, принимают ставки на капитана три к одному, он абсолютный фаворит, а на Рене, который всегда считался достойным противником, ставят не больше девяти евро. Это отражает физическое и психическое состояние сержанта: он заметно располнел, потерял форму, нервничает. Никто из его ребят не поставил ни цента на его победу, и он это знает.

Поэтому он сам удивляется, когда во второй половине гонки вырывается вперед. Без особых усилий Рене обходит Мазьеро на несколько десятков метров, набирает больше очков в стрельбе, попав четырем картонным силуэтам прямо в сердце. В первый раз он побеждает в этом дурацком соревновании, и в первый раз ему на это наплевать.

Впрочем, стоя на пьедестале, он испытывает удовлетворение от того, что возвышается над лысиной капитана. Военные на трибунах аплодируют, его ребят хорошо видно — они словно помешались. Несмотря на расстояние, сержанту кажется, что впервые у его обновленного недружного взвода появился общий повод для гордости.

— Поздравляю, сержант! — хрипит Мазьеро.

Рене чувствует, что у него вспотели руки.

— И я вас поздравляю, капитан!

Баллезио вручает тому, кто занял третье место, радиобудильник, проецирующий изображение на стене. Мазьеро, помимо медали, полагаются наручные часы «Suunto» в стальном корпусе, пригодные для подводного плавания, с большим циферблатом и бессчетным количеством функций. Такие стоят не меньше трехсот евро. Его приз, думает Рене, будет еще дороже.

Он склоняет голову перед командиром, чтобы тот повесил ему на шею позолоченную медаль. Потом раскрывает сверток. Рене чувствует на себе холодный взгляд Мазьеро и, стоя на верхней ступени, жалеет его — тот еще переживает из-за исхода бессмысленного соревнования.

Ему, занявшему первое место, тоже полагаются часы: жалкие пластмассовые часы «Swatch», с черно-зеленым ремешком под камуфляж. Не веря своим глазам, Рене вопросительно глядит на Баллезио, который делает вид, что не понимает. Потом Рене поворачивается к Мазьеро, тот ему улыбается: а ты думал, что все знаешь о командире?

Впрочем, утешительный приз не заставляет себя долго ждать. Душно, идет второй час ночи, а Рене все не уезжает, потому что свет в комнате Флавии еще горит. Он почти уснул (он уже несколько раз засыпал в машине и просыпался на рассвете, совершенно разбитый), как вдруг салон освещается голубоватым электрическим светом. Секунда — и его сотовый начинает подпрыгивать на пассажирском сиденье, рядом с остатками ужина. На дисплее появляется имя: Флавия.

Сержант прислушивается, не приближаются ли сирены полицейской машины, но нет, тишина.

— Алло?

— Ты так там и стоишь?

Рене, отлично умеющий все планировать, самый предусмотрительный на свете человек, менее года тому назад уехавший в командировку, которой суждено было превратиться в кровавую баню, ответил бы «нет», а потом осторожно перебрался бы с места, где его вычислили, в надежное убежище. Но нынешний, пропащий Рене не способен соврать:

— Да, но если хочешь, я уеду.

— Нет. Побудь еще немного.

— Тебе не спится?

— Я почти никогда не сплю. Всю прошлую осень я жила так, будто сама нахожусь в Афганистане, а теперь я, наверное, просто немного не в себе. Ты не знаешь, какая у нас с мертвыми разница часовых поясов?

— Нет.

— Извини! Неудачно пошутила.

— Не извиняйся!

— Ты хорошо выступил в воскресенье.

— А ты откуда знаешь?

— Я там была. Когда тебя награждали, Габриэле показывал на тебя пальцем. Наверное, он узнал человека с косилкой.

— Газон снова пора косить.

Флавия не отвечает.

— Мне тут жаловались на то, что утром у тротуара всегда валяется куча окурков. Ты бы пользовался пепельницей!

— Ладно. Буду.

— Сальво рассказывал, что иногда от тебя так несло табаком, что невозможно было находиться рядом.

— Наверное, так и было.

— Ты еще спишь со старыми девами?

Этого вопроса он не ожидал. Рене с трудом сдерживает возмущение.

— Не понимаю, о чем ты.

— Знаешь, Сальво мне рассказывал о твоей второй работе. Ну так что, ты с ними спишь?

— Нет. И вообще это не были старые девы. Просто подруги.

— Сколько ты берешь?

— Я не хочу об этом говорить.

— Да ладно, мне просто интересно, скажи, сколько ты берешь?

— По-разному.

— От чего это зависит?

— От того, сколько у них денег.

Флавия смеется. Рене отводит телефон от уха на несколько сантиметров.

— Как благородно! Ну а если бы я тебя наняла?

— Не надо так шутить!

— Мать-одиночка, получающая пенсию за погибшего мужа. Придется тебе проявить великодушие.

— Прекрати!

— Пятьдесят? Сто? Сто я еще потяну.

— Я не буду спать с тобой.

— А почему? — Внезапно ее тон изменился. — Значит, мне и правда пора на свалку.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— Ты… — Договорить нету сил.

— Жена Сальво? Вдова? Забавный у тебя моральный кодекс. Ладно, этого разговора не было. — Внезапно ее голос звучит агрессивно. Словно желая взять себя в руки, она делает паузу. — Я пошла спать.

Неужели она говорила серьезно? Неужели она собиралась пригласить его в дом? Только недавно она его выгнала из-за того, что он осмелился предложить ей поужинать вместе, а теперь намекает, что они могут заняться сексом. Может, она просто над ним издевается, но Рене не может удержаться и не прощупать почву.

— Но если ты… — решается сказать он.

— Сто евро для меня сейчас многовато, — быстро говорит Флавия.

— Не надо о деньгах!

— Нет, надо.

У него кружится голова. Он договаривается о цене с женой парня, который погиб по его вине.

— Сойдет и тридцать, — выпаливает он, не думая.

— Я не о милостыне тебя прошу.

— Тогда пятьдесят.

Так, сам себе не веря, он захватывает постель своего подчиненного. Они в полной темноте, в душной комнате, которой он никогда не видел при свете дня. Флавия лежит на животе, голая, крепко сжав ноги, словно ожидая наказания. Раньше, когда Рене приближался к женщине, его никогда не била дрожь. Он снова боится провала? Или его смущают необычные обстоятельства? Он так долго мечтал об этом, что сейчас, вот так сразу, возбуждение не приходит.

Он медлит. Флавия не шевелится, никак его не подбадривает. Она лежит так, что можно подумать, будто она уснула, но ясно, что она внимательно следит за происходящим. Когда Рене целует ей шею, она сопротивляется, резко отдергивает голову. Чтобы выиграть время, он проводит пальцами по гибкой линии позвоночника, но Флавия отвергает все предварительные ласки. Останавливает его руку, берет его за бедра и притягивает к себе. Она хочет быть просто телом, а не человеком, очередной безымянной клиенткой, каковых за его параллельную карьеру было немало. Вперед, сержант, ничего другого от тебя не ждут!

Ну уж нет, ведь сейчас он входит в нее, во Флавию Кампорези! И в том, что они делают, нет ничего общего с однообразными, тщательно продуманными совокуплениями с Валерией С. и Розанной Витале, Кристиной М., и Дорой, и Беатриче Т., с десятками других, имена которых он даже не помнит. Впервые в жизни Рене занимается любовью всем телом, а не только тем, что у него ниже пояса, и его голова не в состоянии это переварить.

Он закрывает глаза, чтобы взять себя в руки, и вдруг на него обрушивается целая очередь ослепляющих красных вспышек, со всех сторон слышен звук взрывов и выстрелов. Ни на секунду не замедляя движений, он возвращается в комнату. Все не так, клиенткам не этого нужно, они не за это платят, он скоро кончит и ничего не может с этим поделать. Флавия уткнулась лицом в матрас и то ли хрипит, то ли плачет — Рене не понимает и продолжает давить ей на голову так, словно пытается зарыть ее в простыни. Менее чем через минуту он кончает, красные всполохи взрывов вырываются из-под век и заполняют всю комнату.

Позднее, когда они лежат, не касаясь друг друга, к Флавии возвращается дар речи. Она не тратит ни единого слова, чтобы обсудить то, что только что произошло, какие это может иметь последствия, найти себе оправдание. Она хочет знать о жизни в пустыне: как протекал день, сколько часов длилось дежурство, чем их кормили, по чьей вине они повели себя неосторожно и отдалились от базы, — словно она, как всегда, лежит ночью рядом с Сальваторе и расспрашивает его. Хочет знать, носил ли муж бородку или иногда сбривал ее, говорил ли он о жене — часто ли и в связи с чем.

Рене терпеливо все ей рассказывает. Удивительно, но он не испытывает ни малейшего смущения, вспоминая товарища сейчас, когда он занял его половину кровати, после совокупления, которое в прежние времена он назвал бы почти полным провалом и которое наполнило удовольствием все его тело. С такой же неожиданной для него самого отстраненностью он понимает, что вновь отобрал у Сальваторе Кампорези постель.

Следующим вечером он сидит в своем «BMW» с кондиционером и ждет сигнала. Повторяется все то же самое: они занимаются сексом, как посторонние люди, загипнотизированные, обливающиеся потом. А когда тела избавляются от тревоги, начинается разговор. Так продолжается до конца лета.

Шестого августа Флавия допытывается о деталях операции «Mother Вear», а когда он отказывается говорить, впадает в бешенство и обвиняет его в том, что он, как и все остальные, следует бессмысленным правилам. Девятого августа она рассказывает, насколько внутренне был напряжен Салльваторе: он подавлял это чувство, но вечером, когда он засыпал, оно прорывалось, вызывая сильные судороги. Рене это замечал? Нет, вроде бы нет. Двадцать восьмого августа она упорно расспрашивается его о кожаном браслете, которого Рене, естественно, вовсе не помнит. Тем не менее он клянется, что видел его на руке у Сальваторе каждый день, пока они были на базе, — ну да, каждый день, тот никогда его не снимал. Рене вынужден часто врать, особенно когда Флавия настойчиво просит описать труп мужа, на который ей не позволили взглянуть (тридцать первого августа, седьмого и десятого сентября), но что он может ей рассказать, ведь они даже не были уверены, что это останки Сальваторе, а от его рук и глаз не осталось и следа? Что ее мужа перемололо взрывом вместе с остальными? Тринадцатого сентября Флавия читает ему лекцию о чувстве ответственности и о том, насколько важна для нас любовь близких — хотим мы это признать или нет. Рене притворяется, что все понял. Двадцать шестого сентября она орет ему, чтобы он убирался, и угрожает вызвать полицию, да что ему от нее нужно, а? Ничего он здесь не найдет, только горе, так что пусть разворачивает свою проклятую машину и катится куда подальше, пусть ищет себе веселую подружку, а от испорченного товара держится подальше. Рене с горечью выслушивает ее, однако они впервые заводят речь о том, что их знакомство может основываться на чем-то еще, кроме одиночества и скорби.

Тридцатого сентября сержант остается у нее до утра, потому что у Габриэле высокая температура и Флавия переживает. Ночью малыш просыпается и начинает плакать. Он описался. Рене держит его на руках, а мать подмывает. Тело ребенка гладкое и послушное, словно ничье. Пятого октября ему стоит огромных усилий разубедить Флавию, что во всем виновата Дзампьери, которая не умеет водить. Откуда она это взяла? Наверное, он сам навел ее на эту мысль, рассказывая о событиях в долине. А порой ночью он просто слушает, как она плачет, и не пытается утешать.

Восемнадцатого ноября они не спят, лежат, прислушиваясь к реву бури за окном. Рене чувствует, что что-то изменилось. Он уже рассказал ей все — все, что мог, Флавия словно побывала во всех уголках базы. Теперь он может ее поцеловать и уйти навсегда, он знает, что она не станет его удерживать. Вместо этого он набирается смелости и приглашает ее на ужин. После долгого молчания она отвечает:

— Ты знаешь, чем это закончится?

— Думаю, да.

— Нет, не знаешь. Рене, я не одна. Может, ты не замечал, но у меня есть сын.

— Габриэле мне нравится.

— Дело не в том, нравится он тебе или нет, а в том, нравишься ли ты ему. Вот видишь? Ты уже ошибся.

— Я все исправлю.

— Да что ты вообще знаешь?

— Того, что я знаю, вполне достаточно.

— Рене, давай не будем во все это впутываться.

В окно попадает ледяной шарик и разбивается, никого не ранив и не разбив стекло.

— А если я не хочу не впутываться?

Флавия колеблется.

— Прежде чем войти в мой дом, ты уйдешь из казармы.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Тогда и я не могу. Я больше не хочу иметь дело с войной.

— Флавия…

— Или ты мне сейчас дашь слово, что сделаешь, как я прошу, или с завтрашнего дня ноги твоей здесь больше не будет!

Сержант Рене готов ей возразить. Армия — вся его жизнь, он потратил многие годы на то, чтобы стать тем, кем он стал. Он открывает рот, чтобы изложить свою точку зрения, но внезапно чувствует, что все, о чем он раньше мечтал, потеряло значение. Все звезды, неизменно указывавшие ему путь с ранней юности до сегодняшнего дня, когда он очутился в доме у не принадлежащей ему женщины и у ее тихого ребенка, внезапно перемешались, он их больше не узнает. Мгновение — и Рене готов с ними распрощаться.

Все станет, как прежде. Что же случилось с ним, прежним? То ли он растворился в воздухе, то ли взял длинный отпуск. Одно известно точно: сейчас его, прежнего, здесь нет. Будущее представляется сержанту чистым листом, на котором все еще предстоит написать.

— Хорошо, — говорит он, — так я и сделаю.

Закон эволюции

«Да нет, просто ты еще зеленый, ты здесь новенький, не просек еще, что такое взвод, и вообще, сейчас тебе все ясно, строишь планы типа „сделаю одно, потом другое и быстро добьюсь, чего хочу“, может, ты собрался стать сержантом или старшим сержантом, а? ну и сколько ты выжимаешь в спортзале? — девяносто — неплохо, мог бы и больше, но для твоего веса совсем неплохо, а стреляешь ты как? — я тебя видел, ну да, обычно ты приседаешь на опорную ногу и заваливаешься назад, а еще целишься слишком высоко, но это не страшно, главное — освоить несколько приемов, и вообще запомни-ка пару куда более важных вещей, о которых ты пока понятия не имеешь, первая — тебе никогда не стать тем, кем ты мечтаешь, заруби себе на носу, — знаю, это нелегко проглотить, но рано или поздно придется смириться, лучше знать все заранее, это как целиться слишком высоко, — следишь за ходом моей мысли, а? — не хочешь больше курицы, давай мне, клади сюда! — ну так вот, слушай, у каждого вида оружия своя дальнобойность, надо понять, что подходит тебе, и выбрать цель — так не станешь зря тратить патроны и будешь точно знать, когда эта сволочь, которая хочет тебя замочить, подойдет достаточно близко и пора открывать огонь, — если ноги при стрельбе не двигаются, это уже хорошо — хочешь, я тебе помогу, а ты стой и смотри — кстати, а девушка у тебя есть? это хорошо, так у тебя будет точка опоры, до тебя служил тут у нас один парень, ты мне чем-то его напоминаешь, — ну, в общем, он был на тебя похож, у него тоже башка длинная, как баклажан, ну и глаза — не знаю, есть в вас что-то общее, что — не знаю, но есть — так вот у него с девушками было вообще никак, слишком застенчивый, застенчивость его и сгубила, так и не попробовал в жизни самого сладкого — ну ты меня понял, так что, раз у тебя есть девушка, это здорово, это уже кое-что, нужен совет по этому поводу — обращайся к справочную службу, дежурный Чедерна, работаем круглосуточно, я в этом кое-что смыслю — можем как-нибудь вечером сходить выпить пивка, я тут знаю отличное место, у них пятьсот сортов пива, настоящего, импортного, бельгийского или немецкого — ну, значит, ты еще не нашел свой сорт, а у них точно найдешь, там и английское есть — а вообще можем и чего-нибудь еще выпить, там же, блин, не только пиво дают, поболтаем, я тебе объясню, что и как, — да ты чего, смеешься? а она кто? и она решает, куда тебе ходить? ты еще молодой, чтобы вешать на шею цепь, не гони, осмотрись, ты уж мне поверь, тебе нужен друг, который растолкует, как обращаться с бабами, а то дай бабе волю — и все, ты пропал — сходи-ка принеси мне, пожалуйста, еще десерт — ага, точно такой же — слушай, что я тебе расскажу: вчера я был у своей девушки, мы только что закончили, ну, ты понимаешь что — какое тебе дело, как ее зовут? — Аньезе, ее зовут Аньезе, доволен? ну, сказал я тебе, и что это меняет? — так вот, мы только что закончили, и не понимаю, что на меня нашло, знаешь, как это бывает у нас, мужиков, ты просто не можешь оставаться с ней рядом, ну там для всяких нежностей и прочей ерунды, не можешь больше находиться в комнате, потому что чувствуешь, что задыхаешься, с тобой бывало такое, нет? — да нет, ты ни фига не понимаешь, о чем я, по глазам вижу — нет, не знаешь, со мной этого раньше никогда не бывало, я всегда… ладно, проехали — да нет, при чем тут встал или не встал, блин, ты меня слушаешь или нет? это бывает потом, потом, она-то ждет, что сейчас ты начнешь ее обнимать, говорить ласковые слова, всякие нежности, а ты вдруг понимаешь, что не можешь больше там находиться, прижавшись к чужому телу, потому что то, чего она от тебя ждет, это слишком, я знаю, тебе трудно поверить, но так бывает, это все естественно, чистая физиология, нужно побыть в покое — ну вот, я просто взял и ушел, надел ботинки, рубашку и вышел на улицу, на свежий воздух, подышать, почувствовать запах ночи, а в это время ночь пахнет просто обалденно, в такие ночи только гулять по улице да нюхать, знаешь, как тебе потом здорово — я недавно снял домик в соседней долине, мне тогда вообще никого не хотелось видеть, с Аньезе мы тоже на время расстались, я там жил один, приходил в себя, вот только там не было отопления, и когда настала зима, в общем, из-за проклятого снега мне и до казармы-то было не добраться — ну да, и трубы замерзли, просто сумасшедший дом! — ну, в общем, поехал я туда ночевать, чтобы никто не доставал, а сегодня утром возвращаюсь домой и вижу, что она сидит на диване с кислым видом, представляешь, эта дуреха так и просидела все время, нет, ты прикинь? на диване, меня ждала, так рыдала, что глаза распухли — и говорит: если это повторится, я сама от тебя уйду, ясно? — а я ей: ничего мне не ясно, заткнись — с ними так и надо — через год мы поженимся — ты так говоришь, потому что еще молодой и ничего в жизни не смыслишь, сколько тебе лет, ты сказал? — ну вот, а ты дождись, пока стукнет тридцатник, и увидишь, что все изменится, тридцать лет прижмут тебя к стенке и приставят ко лбу пистолет, вот так — извини, если я тебе сделал больно, я не хотел, до чего же ты неженка — можно, я буду звать тебя неженкой? ты не против? или баклажаном? — ну, пошли на улицу, у тебя есть деньги на кофе? а то я мелочь не взял — в общем, тридцать лет — самый поганый возраст, потому что у тебя уже есть настоящие обязательства — ну да, обязательства, от которых ты не в восторге, но так просто от них не избавишься, пора обзаводиться семьей и всем остальным, детишками и так далее, а то будет поздно и не успеешь позаботиться о продолжении рода — ну да, рода человеческого, милый мой, четвертый десяток надо встречать подготовленным, понимать, что в этой жизни главное, реально смотреть на вещи — знаешь, что это значит, реально смотреть на вещи? это значит, что никому меня не обдурить, я не сижу и мечтаю о том, что все будет хорошо, а вижу все, как есть, и сам решаю — вообще-то все дело в яйцах, есть они у тебя или нет, у кого нет — те гибнут, про это еще Дарвин писал, про закон эволюции, — ага, и вон то возьми, шоколадное, деньги я потом отдам — знаешь, у кучи народа после тридцати сносит крышу, ты даже не представляешь, возьми командира нашего старого взвода — да нет, ты его не знаешь, это было до тебя, — блин, я сказал тебе, ты его не знаешь! его звали Рене, сержант Рене, ну что, доволен? ты лучше послушай, что он натворил: влез в чужую семью, взял женщину с ребенком — не его ребенком, баклажан! — это же противоестественно, нет? ну, переспишь ты с ней одну ночь, но сходиться-то зачем? — так вот, этот мерзавец присвоил чужую семью, семью погибшего, а теперь делает вид, что это его семья — от стыда даже на люди не показывается, ворюга проклятый, работает официантом в ресторане, в какой-то дрянной забегаловке, ноги моей там не будет, клянусь! — так на чем я остановился? я тебе говорил о чем-то важном — ну-ка дай сигарету! — ну да, тридцать лет — трудный возраст, совсем не то, что ты думал, ты меня слушаешь? это сейчас тебе кажется, что у тебя все на мази, что ты можешь сказать „эй, ребята, поглядите, какой я молодец“, сам себя уговариваешь, что все будет хорошо, так вот, дорогой мой последний герой, давай-ка мы с тобой встретимся на этом самом месте через десять лет и посмотрим, правду я говорю или нет, хотя от этой правды тебя может тошнить, давай снова здесь встретимся, и ты мне скажешь: „знаешь что, старший капрал Чедерна? черт возьми, а ты был прав по всем статьям, жизнь дала мне хорошего пинка под зад и забросила туда, где я и не думал очутиться“ — да нет, она ни при чем, иначе зачем мне на ней жениться? — ну, в общем, понадобится совет — приходи, я слово держу, всегда готов помочь, может, все-таки сходим, выпьем пивка — да хоть сегодня вечером, ты как? — а как насчет завтра? — ну ладно, когда захочешь, я всегда готов — да нет, просто вечером я обычно свободен — знаешь, с возрастом ко многому теряешь интерес, так-то вот, и ничего с этим не поделать, раньше тебя все время тянуло туда, где тусуются такие же чокнутые, как и ты, всякий раз, когда давали увольнительную, была одна забота — как бы напиться в стельку, а сейчас тебе этого не нужно — это больше не ты, тело у тебя изменилось, эволюция, блин, из-за нее приходится кончать со всякими глупостями, знаешь, сколько я выжимал в твоем возрасте? ну-ка, попробуй угадать! — никак нет, шестьдесят каждой рукой, обеими — сто двадцать, две серии по десять упражнений, наверное, я и сейчас смогу, да только мне неохота, понимаешь? — и вообще один вечер, другой, третий — слишком много их, вечеров, просто не понимаешь, чем их занять, — родной, ты еще много чего узнаешь, такого, что потом не забыть, ты еще зеленый, все у тебя впереди».

Другие горы

Дисциплинарная комиссия, как она торжественно обозначена в повестке, состоит из трех членов. Двое — внешние: майор и другой офицер, без знаков различия, у обоих южный акцент — Эджитто видит их в первый раз. В центре сидит председатель, полковник Маттео Караччоло, с которым он так давно знаком, что можно было бы назвать их отношения дружбой, не сохраняйся между ними непреодолимое расстояние. По крайней мере на словах Караччоло на его стороне. Если Эджитто не будет ему мешать, сказал вчера полковник с глазу на глаз, обо всем скоро забудут, все рассосется (он так и сказал «рассосется», будто речь идет о черепно-мозговой травме). Впрочем, полковник не захотел объяснять, в чем обвиняют Эджитто, словно ему было неловко, — ну конечно, Эджитто может спать спокойно! Речь идет о глупостях, обычных мелочах, к которым любят придираться в армии.

В присутствии других членов комиссии полковник продолжает обращаться к нему на «ты», хотя по виду остальных ясно, что им такое запанибратство не нравится. Полковник сразу начал с того, что сейчас, когда его бригаде предстоит новая командировка, он не видит смысла копаться в обстоятельствах происшествия, случившегося более года тому назад. Но что поделать? Бюрократическая машина живет по своему времени, не обязательно совпадающему с обычным — более того, редко с ним совпадающему.

В комнате, которую почти целиком занимает прямоугольный стол из темного дерева и в которой нещадно топят, стоит духота. У Эджитто закрываются глаза. Несмотря на заверения полковника, он не спал всю ночь и сейчас чувствует себя обессиленным, разбитым, настроение паршивое, как и в худшие дни перед тем, как он стал принимать таблетки. Он боится, что утро для проведения служебного расследования выдалось неподходящее: из-за усталости он не склонен искать компромисс. К тому же он уже понял, что его неумолимо тянет за несколько мгновений разрушить свою жизнь, — порой сама жизнь предоставляет нам такую возможность. Еще до того как они зашли в комнату, он уже твердо знал, что сумеет все испортить.

Дело, которое на него завели, связано с тем, что происходило на базе «Айс» во второе полугодие командировки, и с тем, что его личное поведение могло отчасти — Караччоло подчеркивает слово «отчасти» — повлиять на октябрьские события. Отвлекаясь от остального, Эджитто на мгновение задумывается над этой формулировкой. Так вот, значит, каким способом решили установить дистанцию с теми, кто погиб в долине: октябрьские события — словно в декабре, апреле, июне, августе происходили другие, не менее значимые события… интересно, какие же события произошли в августе? Уж они-то точно не имеют никакого отношения к расследованию.

Караччоло старательно перечисляет все заслуги Эджитто, прежде чем перейти к… — он делает долгую паузу, подыскивая подходящее определение, наконец находит его — неоднозначные поступки — полковник взглядом спрашивает согласия коллег, но те не отвечают — прежде чем перейти, как он уже говорил, к неоднозначным поступкам. Он рассказывает, как Эджитто чудом спас накачанного опиумом ребенка, а также о других, не столь выдающихся событиях, которые ему приходится слегка приукрасить. Эджитто не испытывает к Караччоло особой благодарности. Он слушает и в то же время не слушает.

Майор, которому поручено вести протокол, еле водит рукой по листу. Ему вся эта хвалебная песнь неинтересна, они собрались здесь в десять утра душного дня вовсе не для того, чтобы объявить Эджитто благодарность. Внезапно майор оживляется, когда Караччоло упоминает о том, что в бою был ранен старший капрал Анджело Торсу. Эджитто понимает, что речь зашла о самом главном.

Семья солдата, состоящая из отца, а также толпы не столь близких родственников (родные, двоюродные и троюродные дяди и тети, а также братья и сестры), потому что синьора Торсу недавно скончалась, подала в суд на лейтенанта. Из показаний сослуживцев Торсу следует, что на момент отправления конвоя у первого старшего капрала было тяжелое пищевое отравление, вызванное употреблением мяса местного производства, что, между прочим, является грубейшим нарушением санитарных норм (за подобный легкомысленный шаг ответственность ложится на врача, хотя, как спешно уточняет Караччоло, сегодня они разбирают не это обвинение — все присутствующие прекрасно осознают, что ситуацию в театре военных действий невозможно оценивать задним числом, ведь им самим доводилось сталкиваться с чем-то подобным, им всем это прекрасно известно, да?).

А вот первый старший капрал Торсу… с ним все непросто. Особенно если учесть его нынешнее состояние. Понятно, что родственники стремятся найти виновного, скажем прямо, козла отпущения (майор последние слова не записывает, видимо, решив, что они выражают личное мнение).

— Картина, — продолжает Караччоло, — еще более осложняется, если принять во внимание отчет, составленный сторонним наблюдателем, который в интересующий нас период находился на базе.

Эджитто невольно взмахивает руками — подобная соматическая реакция в его нынешнем положении и вовсе лишняя. Чтобы за что-то уцепиться, он хватается руками за колени. Наблюдатель, о котором расплывчато говорит Караччоло, на самом деле является наблюдательницей, но Эджитто чувствует, что из присутствующих это известно ему одному. Он решает не вносить уточнений.

В отчете Ирене Саммартино сказано, что лейтенант — полковник зачитывает — явно находится в заторможенном состоянии, утомлен, с трудом соображает — это объясняет, почему он ошибся, оценивая состояние здоровья первого старшего капрала Торсу. От себя Караччоло добавляет, что частичного нервного истощения, на его взгляд, не избежать, если многие месяцы живешь в аду, но ведущий протокол майор вновь останавливается и не вносит это замечание.

В заключение полковник напоминает Эджитто о том, что у них дружеская беседа. Предлагает ему взять слово, но перед глазами Эджитто еще стоит Ирене, сидящая в полутемной комнате за письменным столом и быстро стучащая по клавиатуре, а потом распечатывающая документ. Она жаловалась, что у нее постоянно отбирают компьютер: видать, компьютер все-таки вернули. Алессандро, я такой же винтик механизма, как и все.

— Лейтенант! — настойчиво повторяет полковник.

Зачем она так поступила? Потому что он ей не позвонил? Да нет, не может быть! Просто у нее такая работа, у нее не было выбора. Ей велели составить отчет, и она составила. Ирене Саммартино не из тех, кто отлынивает от исполнения обязанностей. Она исправляет недостатки системы с непримиримостью, не позволяющей ей задумываться о людях.

Внезапно лейтенант испытывает к Ирене нечто, похожее на нежность, ведь жизнь обрекла ее на одиночество: мотается с базы на базу, вечно живет среди незнакомых людей да строчит отчеты, ставит оценки, за которые потом ее ненавидят, — человек без роду и племени. Они похожи, может быть, из-за этого они так крепко прижимались друг к другу во мраке палатки? Он понимает, как ей было больно, когда она перечитывала отчет. Наверняка она пошла на кухню, налила вина и выпила залпом. Он до сих пор ясно помнит, как она с торжественным видом откидывает голову назад, когда пьет вино, но сказать, что он скучает, — нет, вовсе нет. Не всякая привязанность означает, что потом тебе этого человека не хватает.

— Вы это узнаете?

Сидящий по левую руку от Караччоло офицер до сих пор молчал, словно выжидая, когда настанет его черед выйти на сцену. Голос у него выше, чем можно было ожидать по внушительной комплекции. Эджитто переводит взгляд на него.

В руках он держит прозрачный пластиковый пакетик — состав преступления. В пакетике — горсть бело-голубых капсул: на глаз — хватит на месяц лечения. Теперь, когда капсулы лежат кучкой, в пакетике, вид у них невинный, почти забавный.

— Это ваше, лейтенант?

— Да, они принадлежали мне. Да, синьор.

Офицер с довольным видом кладет доказательство на стол. Раздается шорох, как от слабого дождика. Майор, словно обезумев, строчит протокол.

Караччоло мрачно глядит на Эджитто. Качает головой:

— Я обязан тебя спросить, Алессандро. И давно ты принимаешь психотропные средства?

Эджитто еще сильнее сжимает колени. Чуть выпрямляет спину.

— Прошу тебя, полковник, хоть ты их так не называй!

— А что, как я должен их называть?

— Как угодно. Антидепрессанты. Лекарство. Таблетки — тоже сгодится. Но оставим в покое психотропные средства. Это определение позволяет сделать весьма поверхностные выводы о моем поведении.

— А ты не считаешь, что мы должны сделать выводы о твоем поведении?

— На каком основании?

— На том, что ты принимаешь эти… в общем, вот это.

— Наркотики, — подсказывает сидящий справа от полковника офицер. Майор записывает: наркотики.

Эджитто медленно отвечает:

— Если ты считаешь необходимым сделать выводы о моем поведении, пожалуйста, делай!

Внезапно у него лопается терпение. И дело не только в том, что на него оказывают давление, не во враждебности, которую он чувствует со стороны внешних членов комиссии и которую они даже не пытаются скрыть, и не в том, что перед его носом помахали пакетиком, неопровержимо доказывающим его слабость. Дело в другом. Ирене Саммартино, дисциплинарная комиссия, дальние родственники первого старшего капрала Торсу, отчасти жаждущие добиться правосудия, а отчасти мечтающие о деньгах… все они правы, и от осознания этого Эджитто больно, словно ему влепили пощечину. Он не должен был разрешать Торсу ехать. Он позволил решать самому Торсу, исходя из убеждения, что тело Анджело Торсу принадлежит Анджело Торсу и никому больше, а на самом деле заботиться о нем было поручено ему, Эджитто. Ему оказалось проще сделать вид, будто он ничего не замечает, уступить лени и жалости к самому себе. Утомлен, с трудом соображает. Находится в заторможенном состоянии.

Похоже, что в конце концов врожденное стремление ни во что не вмешиваться привело к ожидаемым последствиям — худшим из возможных. Караччоло верно сказал: они должны сделать выводы о его поведении, и их выводы могут быть только отрицательными. Отчего же тогда Эджитто чувствует себя таким бодрым, испытывает почти что облегчение, словно все наконец-то встало на свои места?

Он делает глубокий вздох, потом еще один. Затем обращается к полковнику:

— Я принимаю на себя всю ответственность за произошедшее.

Караччоло хватает майора за руку:

— Не надо это писать! Не стоит… вы же видите, мы еще пытаемся прояснить ситуацию. — Вид у майора скептический, но просьбу он выполняет. — Алессандро, пожалуйста, не поступай опрометчиво! Я уверен, что обстоятельства вынудили тебя действовать так, а не иначе. Попробуй спокойно все вспомнить!

— Полковник, первый старший капрал Торсу был не в состоянии участвовать в столь ответственной операции.

— Да, но какое это имеет отношение к взрыву и ко всему остальному? А если бы в «Линче», в башне бронемашины ехал кто-то другой, а не синьор Торсу? — Он осекается, возможно, поняв, что рискует превысить допустимый уровень цинизма. Пробует зайти с другой стороны: — Если бы мы на войне всегда проявляли максимальную осторожность… да это был бы кошмар, нас бы сразу разбили… было время, когда солдат оставляли на фронте даже с воспалением легких, а уж о расстройстве желудка и говорить нечего!

Полковник из кожи вон лезет, чтобы его защитить. Он обещал, что все рассосется. Но для Эджитто уже слишком поздно: кровотечение давно прекратилось. Торсу выбросило из «Линче» в гущу неподвижно лежащих овец, он проехался лицом по камням.

— Я был обязан заботиться о здоровье старшего капрала.

— Двести человек! — Караччоло перебивает его, словно вовсе не слушая. — Представьте себе, что это такое: днем и ночью заниматься двумя сотнями человек. Вероятность проглядеть что-то огромна. А ведь мы говорим не о службе в мирных условиях, мы говорим о…

Эджитто слегка повышает голос:

— Полковник, я совершил ошибку. Вся ответственность лежит на мне.

Он заявляет это настолько твердо, что на сей раз Караччоло не может запретить майору внести все в протокол. Замолчав, полковник глядит на Эджитто: ну зачем ты это делаешь? Зачем ищешь забот на свою голову? К чему это приведет? Разве ты еще не понял, что, если будешь строить из себя героя и доказывать свою щепетильность, это ничем хорошим не закончится?

Но дело не в их отношениях и не в верности принципам. Для Эджитто все куда проще: нужно четко понять, что тебя касается, а что нет. Тела солдат на базе «Айс» были его заботой. Он молча отвечает полковнику: смелей, делай, что должен!

Караччоло вздыхает. Потом голосом, в котором от дружеского тона почти не осталось и следа, говорит:

— Лучше нам вернуться к этому разговору в другой раз. Лейтенант имеет право спокойно продумать стратегию защиты. — Он берет листы с отчетом и, похлопывая по краям, складывает в ровную стопку.

— А с этим что будем делать? — спрашивает офицер без знаков различия, тряся в воздухе пакетиком с капсулами.

— Ой, ради бога! — стонет Караччоло. — Выбросьте, пожалуйста! — Потом обращается к нему: — Алессандро, ты должен знать, что тебе грозит отстранение от службы на срок от двух до четырех месяцев плюс денежное взыскание, о котором речь пойдет позже. Пока решение по твоему делу не принято, я вынужден освободить тебя от исполнения обязанностей. Я знаю, что ты живешь в казарме, но тебе придется найти временное жилье. Я постараюсь сделать так, чтобы, когда ты вернешься к службе, тебя поселили в той же комнате.

— Полковник, в этом нет никакой необходимости. — Он отвечает, не раздумывая. Так вот она, новая возможность изменить свою жизнь.

Караччоло заметно разочарован.

— Как это понимать?

— Я согласен на максимальный срок отстранения от службы. А о комнате не беспокойся! Полковник, мне надо кое о чем с тобой поговорить.

Вещей у него немного: две битком набитые сумки и рюкзак — жизнь в казарме сделала его неприхотливым. Что делать с купленной на собственные деньги мебелью, он решит потом, а пока она отправится на склад на окраине.

Марианна сразу же прибежала, узнав о его скором отъезде. На ней длинный черный свитер, светлое лицо из-за тяжелого макияжа кажется грубоватым.

— Они не могут вот так взять и выгнать тебя. Ни в какие ворота не лезет!

— Никто меня не выгоняет. Меня переводят. Это в порядке вещей.

— Ну да, жаль только, что тебе не оставили даже свободы выбора. Это просто шантаж. Да еще посылают в Тмутаракань. Беллуно. В первый раз слышу! До сегодняшнего дня я даже не знала, где это.

Он не раскрыл ей всю правду. То, что он ей рассказал, — лишь малая часть правды. Всей бурлящей в нем энергии недостаточно для того, чтобы признаться Марианне, что это он решил уехать, бросить ее, как она выразилась, когда они разговаривали по телефону.

— Там готовят отличные кнедлики, — шутит он, — знаешь, что это такое?

Марианна качает головой:

— Не знаю и знать не хочу.

Она сидит на незастеленной кровати, прижавшись спиной к стене, туфли бесцеремонно упираются в белоснежный наматрасник. Из-за того, что подбородок опущен на грудь, кажется, что Марианна хмурится. Эджитто точно не знает, в чем это выражается, но сестра до сих пор сидит, сжавшись, как девочка-подросток. Может, только для него она на всю жизнь останется юной, совсем девочкой, даже когда у нее появятся морщины, а голова поседеет. Он думает, что она приходила к нему в казарму всего два раза: в день, когда он сюда перебрался, и сейчас, когда он уезжает.

— Знаешь, если поручить это дело адвокату, он точно…

— Никаких адвокатов. Не настаивай!

Марианна соединяет один за другим пальцы рук. В ее взгляде читается неслыханная сосредоточенность, координация движений идеальная, как и в прошлом. После всех войн, в которые она его втянула, Эджитто по-прежнему любит сестру, но это словно его личное дело, его любовь — как крылатое существо, обреченное, не зная отдыха, вечно парить в воздухе.

— Все равно это несправедливо, что тебя отправляют так далеко. И откуда такая спешка, я не понимаю, ведь пока что ты отстранен от службы.

— Мне надо найти жилье. Устроиться. Как только я обживусь на новом месте — приезжай!

Она спрыгивает с кровати и бросает ледяной взгляд на незастеленную постель.

— Ты же знаешь, что я не езжу по автостраде. Да и Карло, с тех пор как у него начала болеть спина, далеко не ездит. Может, ты забыл, но ему сделали операцию.

— Точно. Я и забыл.

Ничего не остается, как дать очередное обещание, самому придумать себе первое из мучений, ожидающих его в будущем.

— Тогда я приеду, — говорит он. Но потом прибавляет: — Как только смогу.

Марианна быстро целует его в щеку. Им всегда было неловко проявлять свои чувства, но оба помнят редкие и недолгие минуты нежности, совпавшие с решающими событиями в их жизни. Она направляется к двери.

— Мне пора. Уже поздно. Ты уверен, что это радио работает? На вид совсем развалюха. — Она рассеянно роется в сумке, потом вновь глядит на него, подняв брови. — Алессандро, не забывай, что ты никогда не был в состоянии позаботиться о себе!

На самом деле, по крайней мере, судя по началу, это не так. В Беллуно Эджитто сразу же находит квартиру: около сорока квадратных метров, но по-своему милая. Ничего лучше на урезанную зарплату ему не снять.

Он окружен мебелью, которую он выбрал из-за функциональности и внешнего вида. Она ни о чем ему не напоминает. Пройдет время, и возможно, с каждым из этих предметов окажется что-то связано.

До сих пор Эджитто ни разу не задумывался о том, чтобы завести собственный дом. Жизнь в казарме создавала ощущение чего-то временного, а он был уверен, что для него это самое лучшее, единственно возможное состояние. Нелегко расстаться с подобным взглядом на себя, но если прислушаться к тому, как он себя сейчас чувствует — умиротворенно, свободно, вполне спокойно, если не считать перепадов настроения, — придется признать, что он долгое время заблуждался. Возможно, Алессандро Эджитто должен жить так же, как все обычные люди: удобно, плывя по течению.

Тем временем в округе его постепенно начинают узнавать. Когда он отдает частицу себя — парню из бара, двум одиноким служащим в местном отделении банка, синьоре из прачечной, которая после недавней операции на запястном канале ходит с перебинтованной рукой, — взамен люди тоже раскрываются перед ним. Дело это долгое, мало-помалу нужно избавиться от взаимных подозрений: так он создает вокруг себя безопасную зону, единственная граница которой — окружность, окаймленная белоснежными Доломитами.

В свободное время, остающееся от устройства в новом доме, Эджитто работает волонтером в местном обществе доноров крови. Передвижной пункт каждый день останавливается на новом месте, в открытую дверцу лейтенант наблюдает за разнообразными формами обычной жизни, за формами существования, далекими от полей сражений и тем не менее породнившимися с тем или иным проявлением войны. Немногие поднимаются по железной лесенке и подставляют ему руку, обычно пожилые люди щедрее внуков, просто потому, что они мудрее, думает он, молодым еще неведомо, под каким безумным давлением течет в артериях кровь, как она хлещет, если артерию перерезать.

Пару раз он ужинал с медбратьями, вместе с которыми он работает. Спокойные вечера, по крайней мере, пока алкоголь не помогает немного расслабиться — ровно настолько, насколько нужно. Ребята не спрашивают о прошлом Эджитто, о том, почему его сюда перевели, почему у него нет постоянной работы. На некоторое время в его жизни даже возникает девушка. Пару ночей Эджитто проводит у нее, пару — она у него. Но она слишком молода, ей недавно исполнился двадцать один, их разделяет бескрайняя река жизненного опыта, и оба это понимают. Не проливая зря слез, они перестают встречаться.

Порой он спрашивает себя, где бы он сейчас был, не случись тогда в долине то, что случилось, не отправься однажды ночью человек, с которым он даже не был знаком, в путь на своем грузовике, не выброси Анджело Торсу из бронированного джипа и не реши Ирене Саммартино, что ответственность за все это лежит на нем. Пустые вопросы, вскоре он перестает их себе задавать.

Его организм очищен. Когда он просыпается глубокой ночью, тяжело дыша, и никак не может уснуть, он принимается расхаживать по дому, чтобы восстановить дыхание. Если поутру у него нет ни сил, ни желания что-то делать и ему кажется, что его нет на земле, он полагается на рутину и ждет, пока все пройдет само собой. Иногда на это требуется несколько дней, но потом все проходит. Воздерживаться от приема лекарств — не борьба и не завоевание. Он не исключает, что однажды они ему снова потребуются, что он доверит свое благополучие бесстрастной науке — где-то на белом свете есть комната, из которой нет выхода, комната, где его всегда ждут, — но не сейчас.

Никого не предупредив, в марте в один из выходных он садится на самолет и летит в Кальяри. Чтобы добраться до дома Анджело Торсу, нужно взять напрокат машину и направиться на запад от столицы. Он едет длинной дорогой, чтобы посмотреть побережье. Едет медленно, любуясь пейзажем и бьющимися о скалы волнами.

В квартире, которую оплачивает город и в которой Торсу проживает с тех пор, как он отлежал в разных реабилитационных клиниках, дежурит парень с густыми растрепанными волосами и сонным взглядом.

— Я от прихода, — объясняет он. — Дежурю два дня в неделю, по четвергам и субботам. Все равно с Анджело забот немного. Можно почти все время заниматься.

Эджитто одет в штатское, он сказал, что они с Торсу друзья (судебное разбирательство, начатое семьей Торсу, еще не окончено, вряд ли они обрадуются, узнав, что Эджитто появился в их краях). Наверное, поэтому волонтер позволяет себе прибавить:

— Война — это грязь. Сам я пацифист. — Он глядит на настенные часы — одно из немногих украшений комнаты. — Он еще спит, но я могу разбудить. Анджело будет рад побыть в компании. К нему никто никогда не приходит.

— Я не тороплюсь. Подождем! — Эджитто выдвигает из-под стола стул и усаживается.

— Со стариками то же самое, — говорит волонтер. — Знаете, мы, ребята из прихода, ходим и по домам престарелых. Пройдет несколько месяцев, и у многих кончается запал. Только одна девушка продолжает его навещать. Ну, то есть приходит довольно часто. Ее зовут Элена, вы знакомы?

— Боюсь, что нет.

— Симпатичная. Чуть полноватая. — Он ждет, пока Эджитто подтвердит, что незнаком с ней, помотав головой. — Садится рядом с Анджело и читает ему книги. Неважно, понимает он или нет, она все читает и читает. — Рукой он хватает спадающую на лоб прядку и разглаживает, на мгновение вытянув над головой. — Давно вы его не видели?

— Больше года.

Точнее, с октября позапрошлого года, когда тело Торсу, закутанное в серебристое термоодеяло, взмыло в небо на «Блэк Хоуке», с обеих сторон которого выглядывали пулеметы. Но он не решается рассказать об этом пацифисту.

— Вы увидите, что он сильно изменился, синьор… синьор?

— Эджитто. Алессандро.

Парень хмурится. Несколько секунд глядит на него, словно пытаясь связать одно с другим. Возможно, он в курсе всего. Эджитто готовится встретить его реакцию.

— Вы тоже военный?

— Я врач.

— А откуда у вас эти ожоги?

Ах вот в чем дело. Эджитто улыбается, зная, что сейчас выслушает извинения. Дотрагивается до лица.

— Нет, это ни при чем.

Парень явно заинтригован, но слишком хорошо воспитан, чтобы продолжать расспросы.

— Скажите, доктор, — говорит он вместо этого, — как же так вышло, что Анджело исчез?

— Исчез?

— Он… его уже нет. Словно он сам так решил. Спрятался где-то и не хочет выходить. Разве такое возможно, доктор?

Внезапно на Эджитто наваливается усталость от долгого пути.

— Я не знаю, — отвечает он.

Парень качает головой. Он думал, что врач даст исчерпывающий ответ.

— Все равно, Господь знает, где он.

Они продолжают молча сидеть и ждать, пока стрелки не показывают ровно четыре. Парень щелкает пальцами.

— Пора. Пойду разбужу его.

Через несколько минут он возвращается, держа за локоть Анджело Торсу так, словно не поддерживает его, а лишь направляет. Эджитто спрашивает себя, не является ли слабое подрагивание губ попыткой с ним поздороваться, улыбнуться, но замечает, что подрагивание не прекращается. Он встает, одергивает куртку и берет руку Торсу, чтобы пожать.

— Подведите его к окну! Он любит смотреть на улицу. Правда, Анджело?

Эджитто не в состоянии беседовать с тем, кто не отвечает, ему слишком неловко. То же самое с надгробными камнями, особенно на могиле Эрнесто, с новорожденными и даже с пациентами под анестезией. И хотя сейчас в пустой гостиной за ними никто не следит (чтобы не мешать, парень ушел на кухню), он не может выдавить из себя ни слова. Поэтому они просто молчат. Молчат, стоя рядом у окна.

К халату старшего капрала приколот армейский значок. Наверняка значок давным-давно привез бывший сослуживец, и с тех пор никто так и не снял. Эджитто спрашивает себя, приятно ли Торсу видеть значок. Скорее всего, ему все равно. Мы уверены, что человек, потерявший способность выражать свои мысли, дорожит всякой нитью, связывающей его с прошлой жизнью, дорожит нашим вниманием, что он готов подойти к окну просто потому, что мы решаем его туда подвести, но на самом деле мы не знаем, так это или нет. Может, Торсу предпочитает, чтобы его оставили в покое, сидеть в одиночестве у себя в комнате и все.

Частично зрение сохранилось. По крайней мере, когда свет становится ярче, зрачки сокращаются. Странный вид лицу придает неестественно гладкая кожа щек и шеи. У него взяли кожный лоскут с ягодиц и пересадили на лицо. Чудо современной хирургии, а впечатление отвратительное. Тело Торсу продолжает функционировать, но кажется, что в нем больше никто не живет. Он беспрерывно жует нечто невидимое — так, словно во рту у него кусок похожего на резину мяса или слова, которые он не может выговорить уже много месяцев. В остальном он кажется совершенно спокойным, глядит на улицу, по которой изредка проезжают автомобили. Господь знает, где он. Хоть кто-то должен знать.

Эджитто проводит рядом с Торсу столько времени, сколько считает уместным. Ему кажется, что теперь они дышат в унисон. Он не знает, подстроился ли один из них под другого или они оба подстроились. Когда ощущение бессмысленности пребывания в этом доме становится невыносимым, Эджитто берет с пола пакет, который принес с собой. Достает оттуда завернутую в бумагу прямоугольную коробку и протягивает ее Торсу. Тот не берет, поэтому Эджитто оставляет ее на подоконнике, коробка того и гляди свалится.

— Это фруктовый мармелад, — говорит он. — Одно время я не мог есть ничего другого. Надеюсь, тебе понравится! — Он вглядывается в лицо Торсу, чтобы увидеть хоть какую-то реакцию. Тот с отсутствующим видом продолжает жевать. Может, снять бумагу, взять один кусочек и угостить его? Пусть лучше этим займется парень. — Отведу тебя обратно в комнату. Ты, наверное, устал.

Больше Эджитто сюда не вернется. Несколько лет он будет посылать старшему капралу на Рождество коробки с мармеладом — такие же, как та, что он принес в подарок, вместе с краткими поздравлениями — до тех пор, пока почта не принесет обратно и коробку, и письмо, сообщив, что «адресат выбыл». Эджитто не будет пытаться узнать новый адрес. Поздравления с Рождеством, а еще часть его зарплаты — единственное, что будет связывать его с человеком, которого он осудил на смерть и которому спас жизнь. Он будет ждать, пока время постепенно не приглушит угрызения совести.

После четырех месяцев отстранения от службы наступает день вернуться в строй. Поднимаясь по улице, ведущей к казарме Седьмого полка Альпийских стрелков, Эджитто немного нервничает. Первый день в лицее, присяга, защита диплома: он испытывает похожее волнение, вызывающее смущение и придающее новых сил. Слово «чувство» подошло бы в данном случае лучше, чем «волнение», но он еще стесняется его употреблять.

Он ненадолго останавливается — за секунду до того, как из-под мышек запахнет потом. Поднимает глаза на серую громаду горы Скьяра. Вокруг вершины толпятся облака, словно сошлись поболтать. В Турине горы представляли собой далекую границу, то появлявшуюся, то исчезавшую в дымке, в Гулистане они казались неприступной стеной, а здесь, в Беллуно, до них можно дотянуться рукой.

Солдат на проходной отдает честь и продолжает стоять, не шевелясь, пока лейтенант проходит мимо него. Эджитто провожают на новое место службы, в кабинет, расположенный на втором этаже главного здания. В соседней комнате кто-то, говорящий с сильным триестинским акцентом, болтает по телефону и часто смеется. Эджитто подходит к окну, смотрит на окруженный тополями плац. Симпатичное место, ему здесь будет хорошо.

— Лейтенант?

На пороге с таким видом, будто он собирается постучать, замер младший офицер. Интересно, почему он не постучал, а окликнул его?

— Слушаю.

— Добро пожаловать, синьор! Вас спрашивал командир. Разрешите, я вас провожу?

Эджитто берет со стола фуражку и надевает ее набекрень. Они поднимаются на два этажа, проходят до середины коридора. Офицер останавливается перед распахнутой дверью.

— Мы пришли, — говорит он, приглашая Эджитто войти.

Полковник Джакомо Баллезио выпускает бутерброд, который он держал обеими руками. Тыльной стороной ладони вытирает рот, резко встает, стукнувшись пряжкой пояса о край письменного стола, — настольная лампа качается, шариковая ручка скатывается на пол. Баллезио не обращает внимания на то, что натворил. Сияя, он распахивает объятия:

— Лейтенант, Эджитто, ну наконец-то! Заходите, заходите! Присаживайтесь! Давайте поговорим!

Примечания

1

Пер. Ю. Афонькина.

2

Абиб, это Роберто. Мой приятель. Мой хороший приятель (англ.).

3

Оздоровительный центр (англ.).

4

Десять долларов за полчаса.

5

Деньги вперед.

6

Пять евро. Все равно, что десять долларов.

7

Десять долларов — десять евро.

8

Что? — Раздевайся. Догола.

9

Готово?

10

Слишком сильно массирую?

11

Нет, не слишком сильно.

12

Малыша помассировать? Твоего малыша помассировать?

13

Никакого секса. Только массаж.

14

Малыша помассировать? Да или нет?

15

Включить музыку? — Нет. Пожалуйста, не надо музыки.

16

Деньги есть?

17

Нет денег — нет массажа.

18

Вот что у меня есть.

19

Убери!

Content

Паоло Джордано
Человеческое тело

~~~

Часть первая В пустыне

Три обещания

В безопасной зоне

Пыль

Запасы продовольствия

Вздох

Сильный ветер, затемнение

Женщины

Глядеть, глядеть и еще раз глядеть

Символы и сюрпризы

Последние известия от Сальваторе Кампорези

Выстрелы в ночи

Рой белых хлопьев

Круг смерти

Часть вторая Долина роз

Часть третья Люди

Жить, как нутрии, не зная чувства вины

А трава все растет и растет

Закон эволюции

Другие горы

Примечания