Юрий Погуляй

Компас черного капитана

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Мне непросто приступать к рассказу о тех событиях. Честно говоря, я даже не знаю, с чего лучше всего начать. Что должно стать первыми строчками? О чем поведать, прежде чем перейти к самой истории? Так хочется выложить все и сразу, но…

Давайте сначала я коротко расскажу вам о моей родине. Деревне, с которой все началось. Это не отнимет у вас много времени, и мне кажется, для вас эта крошечная предыстория будет интересной. Ведь часто жители крупных городов не могут себе представить, как живут обитатели далеких поселений, затерянных в ледяных пустынях. У той жизни есть свои минусы и свои плюсы.

И скажу прямо – я скучаю по Кассин-Онгу (так называлась моя деревня). Она находилась в двух неделях пути от ближайшего острова, на котором расположился свободный город Снежная Шапка. Путь, мягко говоря, неблизкий и непростой. Многие лиги льдов, заструг, лабиринтов из покатых гребней торосов да древних, посеревших от времени айсбергов. Воющая морозная пустыня, раскинувшаяся от горизонта до горизонта и рассеченная вколоченными в лед путевиками. Длинная цепь обледенелых черных стержней – единственное, что связывало Кассин-Онг и Снежную Шапку.

С самого детства мне казалось, что далекий островной город находится в другом мире. В том, где я никогда не побываю. И куда меня, честно говоря, никогда не тянуло. Я был убежден, что вся моя жизнь будет длинной чередой душных дней в теплице Пухлого Боба, среди ровных грядок овощей и трав да катаний по глетчерным ледовым горам Дальнего Кряжа.

Я ошибался.

И сейчас, оглядываясь назад, понимаю, как же на самом деле мне повезло с детством. С суровым, вечно холодным детством, прошедшим на краю вселенной, в крошечной деревушке, где не ведали ни об одной беде большого мира. Я вспоминаю яркое солнце, играющее с морозными рисунками на стеклах и заставляющее улыбаться, я вспоминаю запах завтрака и тихие кухонные разговоры, доносящиеся из-за стены. В углу всегда шипела жаркая печка, а ноздри тревожил чудесный аромат рыбы. Светлый Бог, как же вкусно жена моего кузена готовила рыбу! Пальчики оближешь.

Теплая комната, солнечные рисунки на стенах, вечный снег и жареная рыба – вот они, мои воспоминания. Я помню, как солнце скрывалось за ледниками Дальнего Кряжа, и снег, покрывший вселенную Кассин-Онга, сверкал, словно россыпь драгоценных камней. То было хорошее время. И даже те дни, когда я работал у Пухлого Боба, – сейчас мне кажутся беззаботными. А я вкалывал, как проклятый. Старался до одурения: полол, поливал, окучивал. Боролся с вредителями, заводящимися словно из воздуха, и с замиранием сердца собирал с влажных проходов между грядками крупицы драгоценной земли. Радовался, что теплица, как и вся деревня, стоит на платформах и ей не страшны глупые, но чрезвычайно упорные шаркуны, способные прогрызть пол в жилище. Эти покрытые жестким панцирем твари на севере встречаются значительно чаще, чем на юге.

Вообще Кассин-Онг – это россыпь приземистых домов, издалека кажущихся заснеженными куполами больших сугробов, угнездившихся на металлических островках. Это паутина узких навесных переходов-улочек между ними да бахрома спускающихся на лед лестниц. На южной окраине, чуть в сторонке, ждали своего часа огромные тяговые ледоходы, готовые в любой момент перетащить деревню, куда укажет староста Глонга. Мой кузен Лумен помогал инструментарию следить за двигателями многотонных гигантов. Раз в день как минимум они заводили тягачи и вслушивались в ровный стук, опасаясь услышать чуждые звуки, знаменующие кончину ледохода.

На центральной (самой высокой и широкой) платформе располагался дом старосты. С его крыльца можно было без труда разглядеть всю деревню, а в хорошую погоду и путевики, ведущие в Снежную Шапку. К жилищу Глонги примыкала таверна Пухлого Боба. Чуть к северу от них, на том же островке, поднимался купол теплицы, составленный из тысяч маленьких заговоренных стекол, пропускающих солнечный свет, но не выпускающих драгоценного тепла.

Это была главная площадь нашей деревни. Самый большой островок металла, соединенного с прочими узкими трапами.

Кассин-Онг держали могучие сваи, заканчивающиеся широкими полозьями. Но последние лет сто, а то и больше, наша деревня никуда не переезжала. Темный Бог лютовал где-то далеко на юге и в наших краях не появлялся, для большинства оставаясь лишь страшной легендой. Так что у многих островков лед окончательно поглотил металлические полосы, выкованные и зачарованные еще в те времена, когда рядом с деревней вздымались к небу железные леса, которые-то и пошли на изготовление санных опор. Теперь за металлом приходилось отправляться на север, за Дальний Кряж.

Кое-кто, конечно, тщательно сбивал намерзший лед со свай (слава Светлому Богу – сами полозья после шаманских чар не промерзали), но на таких обычно смотрели со снисходительной улыбкой, совсем уж расслабившись в покое северных краев.

Еще в Кассин-Онге был хороший шаман, потомственный. Из старого народа, по слухам, ведущего свое начало от кого-то из Добрых. Его семья и основала эту деревушку много лет назад. От чего бежали предки старика и нашли ли то, к чему стремились, – мне неведомо. Я знаю только одно – Сканди ан Лиан был душой и сердцем нашей деревни. С ним никогда не бывало перебоев с топливом, а наши дома и ледоходы всегда хранили в себе тепло.

Раньше он никогда не сидел на месте, обходя деревню и предлагая свое мастерство, но в последние годы сила его уже была не та, что прежде. Стареющий кудесник все реже покидал теплый трюм своего корабля-храма. За исключением тех случаев, когда дело касалось топлива. Даже когда баки могучих машин были заполнены доверху – шаман все равно отправлялся за льдом и превращал его в энгу. Энгу, дающую жизнь. Энгу согревающую. Энгу – спасительницу всего человечества.

Здесь постоянно лютовали холодные зимы: температура опускалась иногда до минус шестидесяти градусов, но вот летом, в самые жаркие дни, поднималась выше нуля, и лед начинал подтаивать. Затягивались лунки шаркунов, теплел воздух, и дышать становилось чуточку тяжелее, чем обычно. И вдобавок ко всему появлялся талый лед… Работники рыбных шахт в такие дни старались на промысел не выходить. Проходы становятся опасны – и один раз поскользнувшись наверху, можешь очнуться уже в ледяной воде, пролетев многие ярды холодных коридоров, проделанных шахтерами.

Именно так погибли братья ан Бауди. Мой отец и мой дядя (отец Лумена) ушли к Темному Богу в один день, когда мне не было и трех лет. Это был день талого льда. Конец задержавшегося лета. Нужда и начинающийся голод толкнули опытных рыбаков на промысел в опасное время и обрекли их на смерть… Мать Лумена вскоре зачахла и последовала за мужем. А моя мама умерла еще при родах. Так мой двоюродный брат стал моим «папой».

Талый лед часто губит рыбаков в шахтах.

Так говорил мне брат, и я верил ему, потому что у него не было причин врать. И потому ненавидел лето в Кассин-Онге, хотя до безумия любил свою деревню. Да и до сих пор люблю, несмотря на то что знаю – прошлого не вернуть…

Глава первая

Одноглазый

Все началось, когда из Снежной Шапки пришел закутанный в шкуры Одноглазый. Это был крепкий, бывалый и удивительно выносливый человек уже преклонного возраста. Не каждый молодой охотник сможет протянуть столько дней в холодной пустыне.

Одноглазый – смог. Он пришел в Кассин-Онг в середине дня. Черная точка на ослепительном снежном полотне выросла и превратилась в высокого, неуклюжего из-за множества шкур странника, чье лицо скрывали намотанные и заиндевевшие шарфы, а единственный глаз закрывал сетчатый окуляр, защищающий от снежной слепоты.

Несмотря на долгий путь, Одноглазый не показался никому уставшим. Это был неторопливый, уверенный путник, шагающий мимо путевых столбов так легко, словно каждый день ему доводилось добираться до мест еще более далеких, чем тихий Кассин-Онг.

Старик прошел мимо спящих тяговых ледоходов, ловко забрался на мостки, связывающие все дома в деревне, и, стуча острыми зубьями «кошек» по обледенелым металлическим плитам, без ошибок нашел дом старосты. Удивленный Глонга смело открыл незнакомцу и поспешно пригласил замерзшего гостя к себе домой.

Так в нашей деревне появился Одноглазый. Человек с темным прошлым, со злым взглядом, грудой почти бесполезных в наших краях монет и с мешочком порошка, сделанного из высушенного черноуса. Последнее богатство позволило незнакомцу быстро стать одним из нас. Странно, что при таких деньгах он не прибыл на роскошном ледоходе южных мастеров, способном преодолевать как ровный лед, так и проламывать торосы. Говорили, что южане умеют делать корабли-фреты, ходящие и по воде. Конечно, не в наших краях, где та сокрыта под многоярдовой промерзшей броней, а далеко отсюда, у Южного Круга. Где лед становится тоньше, превращается в ледяное сало, а затем переходит в ядовитые, отравленные воды запретных мест. Прежде я считал эти рассказы сказками, но что-то в облике Одноглазого несло печать другого мира. Четкого. Достоверного. Зловещего.

Сказать честно – я боялся этого седого морщинистого старика. Его уцелевший глаз смотрел на мир с недобрым огоньком и вечно слезился, а на морозе словно покрывался прозрачной пленкой, отчего казалось, будто смотришь на мертвеца. И только облачка́ пара изо рта, оседающие искрящимися кристаллами на одежду, говорили о том, что суровый моряк еще жив.

Он никогда не рассказывал нам о своей жизни «до» Кассин-Онга. Лишь загадочно хмыкал, когда кто-нибудь пытался разговорить его о прошлом. По вечерам старик приходил в таверну Пухлого Боба напиваться, а все остальное время торчал в доме, принадлежавшем когда-то моему отцу.

Это было едва ли не единственное пустующее жилище в нашей деревне. Хижина с доброй печкой и крепкими стенами стояла на северо-западной окраине, и мимо нее вела единственная, практически безлюдная тропа в деревню, по которой ходил только я, когда отправлялся на работу в теплицу, да наши соседи, семья ан Эфталов, живущая на соседней платформе. Одноглазого не смутило то, что он заселяется в дом мертвеца, и это еще больше оттолкнуло от него людей. Впрочем, старик и не стремился заводить себе друзей. Даже вечерами, когда он пил шаркунку, горький согревающий напиток, настоянный на вытяжке из кожи шаркунов, не искал компании. Моряк всегда старался держаться в самом темном углу, подальше от остальных мужчин.

На странности Одноглазого вскоре перестали обращать внимание. Он сросся с Кассин-Онгом. Он стал его частью. Его деревенским пугалом.

В нем нашлась еще одна странность: когда из Снежных Холмов приходил ледоход торговца Арриан Домда с грузом товаров на обмен, Одноглазый старался в деревне не показываться и из дома не выходил. Как-то раз я шел мимо, мечтая быстро расправиться с делами в теплице и навестить лавку Арри. Торговец остановился на западной пристани, в двух островках от моего дома, немало расстроив жителей восточной окраины, которым теперь приходилось долго плутать между мостиками, чтобы добраться до теплого магазинчика с разными диковинками. А у меня это роскошное чудо оказалось под боком. Радостно улыбаясь, я уже придумывал, на что потрачу скопленные сокровища, как вдруг увидел, что Одноглазый стоит у окна, и его взгляд, направленный на красивый ледоход ан Домда, так напряжен, будто старик смотрит на свою смерть и раздумывает, успеет ли убраться подобру-поздорову.

Заметив мой интерес, он внимательно посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. От улыбки его лицо расцвело, будто солнце коснулось высокого лба и прогнало тьму, скопившуюся в древних морщинах.

Подмигнув мне, он бросил еще один взгляд на ледоход Арри и исчез в недрах дома. В тот рейс ничего из ряда вон выходящего не произошло.

А спустя несколько месяцев, незадолго до начала осени, торговец приехал к нам еще раз…

– Ну, Боб, славная у тебя похлебка, клянусь плавниками Темного Бога, – сказал Арри ан Домд и, пыхтя от удовольствия, отодвинул плошку в сторону. Широколицый, рано облысевший купец каждый вечер приходил в таверну Пухлого Боба. Это был целый ритуал. Проведя целый день в торгах, выменивая у нас рыбу с дальней шахты, выделанные шкуры белых оленей да овощи из теплицы, он с наступлением заката неторопливо шел сюда. И за ним тянулись те, кто хотел услышать новости.

– Только у тебя такую и можно отведать.

Пухлый Боб, который на самом деле был настолько худ, что казался больным, лишь слегка улыбнулся, но кончики его ушей покраснели.

– Хорошему человеку – добрую еду, – высоким голосом ответил Боб.

– Отсюда и до блуждающих городов Содружества нет вкуснее похлебки, Боб. Что ты в нее добавляешь? – Раскрасневшийся Арри откинулся на спинку и обвел взглядом притихший зал. Десятки глаз ловили каждое его движение, и большинство из них были детскими.

Какие сказки, о чем вы. Нет ничего лучше историй торговца ан Домда.

– Секрет, Арри, – улыбнулся Боб. – Если я тебе расскажу, так ты и приезжать перестанешь.

Это тоже было ритуалом.

– Рассказывай, Арри, чего нового? Что творится в большом мире? И кто это с тобой приехал?

Вместе с купцом и его семьей в нашу деревню прибыл молодой паренек в хорошо пошитой шубе. Он весь день ходил по деревне и рассматривал наши ледоходы. Больше всего незнакомец крутился около двух совсем древних тяговых машин, предназначенных для того, чтобы таскать дома, но безнадежно сломанных. С них даже гусеницы сняли, разобрав на запчасти. Мертвые остовы стояли рядом с жилищем Одноглазого. Странно, паренек ничуть не заинтересовался могучим ледоходом Пухлого Боба, который мог легко сдвинуть с места платформу с огромной теплицей, домом старосты и таверной.

Когда солнце нырнуло за Дальний Кряж, незнакомец отправился на корабль купца, а сам Арри пришел в таверну. Я сидел среди тех, кто урвал себе местечко совсем рядом со столом пресытившегося ан Домда.

– Не знаю, Боб. Какой-то ученик из блуждающих городов, а может, и из южных королевств. Богатый дурачок. Платит мне за постой чистейшим взрывным порошком. Много еды не просит, тихий, спокойный. Вежливый очень. Жена моя в нем души не чает, а ты знаешь, какая она привереда. Да, – оживился Арри, – есть у него прибор какой-то. Думаю, что из самой Ледяной Цитадели! Вот с ним он постоянно возится как с ребенком малым.

При упоминании о Ледяной Цитадели у меня даже дух захватило. Если город Снежная Шапка казался мне очень далеким краем, то что сказать о затерянной во льдах твердыне безумного братства? Я знал только то, что скалистый остров, покрытый священным лесом, находится дальше, чем блуждающие города, дальше, чем вечно воюющий Берег (который и так мог быть выдумкой Арри), дальше, чем Черные провалы, южные королевства и Мертвые поля.

Но я никогда не сомневался в том, что загадочная Ледяная Цитадель существует на самом деле. Даже в таверне Пухлого Боба был волшебный механизм, предсказывающий бури. И ни у кого не возникало сомнений в том, что горящий в ночной мгле прибор когда-то давно находился в глубине далекого острова.

Я видел артефакт незнакомца. Небольшой, с тремя антенками. Именно с ним паренек и крутился возле старых ледоходов. Интересно, что он искал?

Сейчас это для меня очевидно. А тогда я и подумать не мог о таком повороте.

– Темный Бог появлялся у Черных провалов, – вдруг сказал Арри. И мы замерли, все как один затаили дыхание, услышав зловещую новость. – Так что там теперь жарко. Городок Вьюжный переехал на несколько лиг в сторону, но сами понимаете. Там будет небезопасно.

– Хорошо. Есть несколько спокойных лет, – прокаркал старый Уэнс, наш столяр-инструментарий. Дерево в наших краях появлялось редко, а в эту ходку Арри вообще его не привез. Впрочем, сухопарый, похожий на топор Уэнс не расстраивался. Его умения были в деревне на хорошем счету. Если нужно что-то отремонтировать – пусть из дерева, пусть из железа, – позовите старика Уэнса. Он побрюзжит, он пожует ваши нервы, но поможет. Его ученик, мастер Кунц, вместе с моим братом ухаживал за ледоходами. Но просить ядовитого Кунца посмотреть что-то, не связанное с владетелями снежных просторов, – напрасное дело.

Мы, дети Кассин-Онга, не любили худого Кунца и обожали его учителя.

– Плохие слова говоришь, старик, – всплеснула руками Санса, жена Пухлого Боба. Она стояла у выхода на кухню и вытирала полотенцем руки. Я с восторгом посмотрел на нее, на пару мгновений забыв о торговце. Мне так нравилось наблюдать за ней, слушать ее. И держаться на расстоянии. – Страшные, – добавила она.

– Тише, женщина, – сморщился Уэнс. – Ничего такого я и не сказал. Уж лучше Темный Бог появится у провалов, чем рядом с нами.

Народ, собравшийся в таверне, закивал. Проломы, остающиеся после нападений огромного и могучего подледного бога, не затягивались месяцами и кишели рыбой да морским зверьем. И потому становились местом паломничества для вольных рыбаков, охотников. За ними следовали ледоходы инструментариев, поваров, торговцев, кожевников. Подтягивались мини-теплицы и могучие гостиничные тягачи. Следом шли бордели, лихие люди, черные шаманы. На огонек забредали свободные дружины, поблизости начинали кружить пираты, работорговцы, каперы, охотники за головами.

В несколько дней тихое место превращалось в бурлящий край, где лилась кровь и творились самые темные дела. Хорошо, когда Пролом образовывался дальше к югу, в краях холодных королевств, где встречался какой-никакой, а закон. К северу всегда царили другие порядки.

– Теперь несколько лет мы можем жить спокойно, женщина, – подытожил Уэнс. Дрожащими руками притянул ко рту кружку и сделал шумный глоток. – Может быть, на моем веку я больше и не услышу о Темном Боге.

Он улыбнулся беззубым ртом.

Уэнс ошибался.

Арри ан Домд уехал через три дня, и в тот вечер Одноглазый пришел в таверну Пухлого Боба, заказал себя шаркуновскую настойку и угнездился в своем любимом уголке. Выглядел он усталым. И я чувствовал, как давит ему что-то на плечи, как сжимают бывалое морское сердце холодные пальцы тревоги.

Это не пустые слова. Я – эмпат. Так меня называл шаман Сканди. Я могу слышать настроение другого человека, его чувства. Обычно, конечно, не обращаю внимания на беспокойный фон, царящий вокруг, но иногда чужие потоки эмоций просто разрывают мой мир в клочья. В нем шевелятся острые щупальца боли, проступают игольчатые лапы тревоги или окутывает пушистый, алый мех любви. Это ассоциации – первое, что приходит в голову. И я не знаю, как описать эти ощущения иначе.

От Одноглазого веяло металлическим запахом массивных кандалов усталости, за которыми метался маленький ярко-зеленый страх. Почти неуловимый. Когда я почувствовал это – даже не поверил. Разве это возможно, чтобы старый моряк хоть чего-нибудь боялся?!

Сам я задержался, помогая Пухлому Бобу с уборкой большого зала. В тот вечер в таверне оставались только старик Уэнс и Одноглазый. Каждый сидел в своем углу, и оба потягивали горячую настойку. Я же натирал пол, смахивая с лица пот, и совсем не думал о жутком холоде, царящем снаружи. За окном стемнело, а вдобавок еще и поднялась метель, раскачивая шаманские фонари, освещающие тропки-мостики. Свист и вой вьюги пробивались даже сюда.

Пока я прибирался – никто из стариков так ни слова и не проронил. Одноглазый мертвецом смотрел в окно, на качающиеся фонари. Уэнс покашливал, елозил на лавке и шумно вздыхал, но молчал. Я чувствовал себя очень неуютно. Мне хотелось самому спросить хоть что-нибудь, лишь бы прервать эту угрожающую тишину.

Обычно разговорчивый, сегодня Уэнс пугал меня своим угрюмым видом. И иногда он с непонятной тревогой посматривал на Одноглазого. Старика-инструментария разрывало на части желание что-то спросить у моряка, о чем-то пообщаться, но он медлил, выжидал.

После уборки мне предстояло заглянуть еще и в теплицу, и я с огромной радостью затащил ведро и швабру в чулан, вытер насухо лицо и руки, переоделся, натянул унты со стальными зубьями на подошве, влез в теплый, любимый тулуп и нахлобучил сверху шапку. Последним делом натянул рукавицы.

Шарф и очки я брать не стал. Темно уж, да и до теплицы недалеко.

– До свидания! – торопливо бросил я старикам и выскочил в прихожую. Здесь уже было значительно холоднее, но всего лишь чуть меньше нуля – хватало тепла от печи таверны. Прищурившись, я распахнул дверь на улицу и вышел в метель.

По лицу сразу хлестанула обжигающая поземка, и на миг мне даже стало жарко от пронзившего мое тело холода. Безмолвно выругавшись, стараясь не размыкать губ, чтобы не лопнули зубы (а я видел, как такое бывает), я захлопнул за собой дверь и поспешил к теплице, прикрыв одной рукой рот, а второй придерживаясь за перила дорожки.

Под ногами гудели и стонали железные листы, нависающие надо льдом. Где-то сверху противно скрипел фонарь, и пятно света плясало в ночи, рисуя на снегу причудливые тени.

Добежав до сияющей шаманскими фонарями теплицы, я быстро заскочил внутрь, открыл дверь в прихожую и через несколько мгновений оказался в душном мире Бобовой фермы.

Повесив тулуп у двери, я устало выдохнул, озираясь. Работать совершенно не хотелось. Мышцы уже сейчас ныли от усталости, а из-за тепла и влажности глаза сами собой начали слипаться. Сейчас бы забраться куда-нибудь в сухой уголок, накрыться с головой и просто вытянуть руки и ноги, чувствуя сладкие волны отдохновения.

Но я отогнал в сторону предательские мысли. Отлынивать просто нечестно. Это то же самое, что сесть на шеи двоюродного брата и его жены и бездельничать. Вряд ли можно придумать что-то постыднее. А за хорошую работу Боб всегда достойно платит. Отчего очень часто на нашем столе оказываются свежие овощи его фермы.

Честно говоря, я не любил теплицы Боба. Как и не верил ничему, что могло растопить снег. Мне было очень душно среди этих покрытых зеленью грядок, протянувшихся на сотни шагов и опутанных паутиной парящих труб. Я ненавидел тарахтение котла, согревающего ее, и меня угнетал тягучий запах энгу, огромные баки с которой стояли по ту сторону от высоких стеклянных стен. Но больше всего мне была в тягость долгая и кропотливая работа на улице, когда в солнечные дни мне приходилось расчищать купол теплицы.

При этом я понимал, как же мне повезло с добросердечностью Пухлого Боба. Хозяин нашей таверны был добрым, хорошим человеком. Он мог прогнать меня в любой момент из трактира и теплицы – и взять на мое место кого-нибудь из девчонок. Которые уж точно были намного старательнее и аккуратнее меня. Которые бы с радостью пололи, прореживали, окапывали, ровняли, обрезали и поливали все это пахучее буйство природы, которую от вечного льда отделяло лишь несколько слоев толстого, заговоренного шаманом стекла.

Но ни одна из них не была сиротой. И ни одна бы не полезла на промерзший купол, чтобы сколоть лед и очистить стекла от снега.

Однако мне мечталось о другой стезе. В которой не нужно будет гнуть спину и большую часть дня проводить на четвереньках, осторожно стряхивая с себя драгоценную землю и следя за тем, чтобы ни одна крупица не пропала. Но это были неопределенные мечты. Я не хотел быть рыбаком, меня тяготили темные недра недвижимых тягачей, когда мой брат брал меня с собой и мы с мастером Кунцем лазали по холодным палубам. Путь охотника или инструментария мне тоже не нравился. Я не хотел провести свою жизнь у плиты, не хотел обрабатывать металл, я не хотел ничего из того, чем занимались взрослые в деревне. Я хотел чего-то другого… Чего-то необычного. Меня тревожили легенды о Добрых. Но о других местах я, как и говорил, не мечтал и не думал, что мне придется покинуть Кассин-Онг, чтобы присоединиться к великому братству.

Так что работа на ферме была вынужденной мерой, а не призванием. Вы же не можете представить себе, что до конца своих лет копаетесь среди грядок и ничего другого не увидите? И я не мог.

И потому, ковыряясь в земле, всегда думал о чем-то другом.

…Дверь в теплицу открылась, когда я возился с грядками редиса, в душе уже мечтая о том, как доберусь до дома, тихонько прошмыгну мимо обогревающего котла в свою комнату и зароюсь в теплые мягкие шкуры. В первый момент я подумал, что это пришел сам Боб нарвать зелени к столу, ну или еще зачем-то. Однако когда увидел Одноглазого, я обомлел.

Старик осторожно прикрыл за собой дверь, выпустив в прихожую облако пара, и прислонился к ней спиной.

– Доброго дня… – сказал я ему, не зная, как мне называть его и сетуя на свою растерянность. Своего имени он никому не говорил, а меж собой мы его иначе как по прозвищу и не звали. – Боб не любит…

– Здравствуй, мальчик, – улыбнулся он и принюхался. Глаз его заблестел. Несколько мгновений старик просто глубоко дышал, наслаждаясь ненавистными мне запахами.

– Простите… Но Боб…

– Подожди, мальчик, – поморщился он. – Подожди… Я вижу, ты нормальный парень. Работящий, толковый.

Он боялся. Сейчас он боялся гораздо сильнее, чем когда сидел в таверне. Мне даже показалось, будто он дрожит.

– Ты же не старая, пьяная и болтливая развалина, да… – пробубнил Одноглазый и отлепился от двери. Сделал пару шагов ко мне, и я неожиданно попятился. – Не бойся, парень. Не бойся. Тебе не надо бояться.

Он долго и прерывисто вздохнул, а затем повторил:

– Тебе не надо бояться…

Я смотрел на него исподлобья, пытаясь разобрать ту бурю чувств, что испытывал старик. Здесь были и страх, и гнев, и усталость, и отчаяние, и непонятная злость.

Но позади всего я разглядел небольшой огонек радости. Несмотря на все черные эмоции, обуревающие Одноглазого, он чему-то радовался.

– Ты умеешь хранить секреты, парень? – Старик засунул руку себе под ворох шкур, нащупал что-то и коротко улыбнулся. – Настоящие секреты, вникаешь?

Я понимал и поэтому отрицательно замотал головой. Мне не хотелось знать никаких секретов, связанных с Одноглазым.

– Такой хороший парень и не умеешь? – Он облизнулся. Его язык был серым, словно сделанным из камня.

Я вновь мотнул головой и сделал шаг назад.

– Тот пьяный старикан в кабаке сказал мне… Что здесь был человечек с юга. И что он крутился у того дома, где я живу. Это так, парень? Или он пропил последний разум?

Волна его страха почти оглушила меня, в глазах на миг померкло. Меня как будто ударили мягкой подушкой в лицо.

– Так? – с тоской спросил Одноглазый.

Я коротко кивнул.

– Проклятье. Драный демон! – зло прошипел старик. Его взгляд соскользнул с меня и уперся в грядку с редисом. – Драный демон! Я надеялся, что тот дуралей спьяну соврал!

Мне стало страшно. Передо мной вдруг оказался не пожилой моряк, живущий в доме моего покойного отца, а озверевший пират. Хищник, изготовившийся к атаке. Минуту он ворчал, бормоча себе под нос и с силой сжимая что-то на груди. Все это время я умолял судьбу, чтобы она послала в теплицу Боба, Сансу, Сканди, Глонгу… Кого угодно, но лишь бы тот отвлек обезумевшего старика.

– Ох, парень, не повезло нам с тобой, – неожиданно успокоился он. – Очень не повезло.

– Почему «нам»? – осторожно поинтересовался я.

Одноглазый осклабился, но в нем проскользнула тревога.

– Всем не повезло, парень. Вникаешь? Это скаут был. Маленькая сошка, за которой подтянется рыбина покрупнее. Хе-хе. Не знаешь, кто-нибудь здесь продает ледоход? – неожиданно спросил он. – Боюсь, скоро здесь будет холоднее, чем в преисподней.

– Простите…

– Это плохие люди, парень. Очень плохие люди, вникаешь? И они сделают мне немножечко больно, если найдут меня здесь…

– У нас никто не продает ледоходов, добрый господин, – неуверенно улыбнулся я. Мне очень хотелось прекратить этот неудобный разговор. Перестать чувствовать тьму и зло, бурлящие внутри Одноглазого. По его морщинистому лбу потек пот – все-таки здесь много жарче, чем на улице, а старик все еще был в теплом тулупе.

– Неужели ни один? Я видел два совсем старых ледохода рядом с моим домом. Они точно никому не нужны, а я могу много дать за них, вникаешь? У меня уйма драного черноусового порошка, будь он проклят!

– Это мертвые ледоходы, господин. Их никак не починить, – сказал я. Мне хотелось добавить, что никто в здравом уме не согласится продать свой ледоход. Без ледового корабля у нас никак не прожить. Что, если шаман учует приближение Темного Бога и придется перетаскивать деревню на новое место, а? Кто согласится погибнуть, потому что продал ледоход безумному старику и оказался без защиты перед лицом подледного властелина?

Но я промолчал.

– Драная жизнь, драная деревня, – профырчал он, повернулся к двери. – Ладно, парень. Извини, если напугал. Но и вы меня огорошили с новостями, вникаешь?

– А кто это был? – набрался я смелости.

– Кто?

– Ну, тот человек с юга.

Лицо Одноглазого осунулось. Он задумчиво пожевал сухими губами и горько улыбнулся:

– Лучше тебе не знать, парень. Вникаешь? В мире есть столько разной заразы, о которой тебе просто лучше не знать.

Он ушел, больше не сказав ни слова. На улице ревела и выла вьюга, каких давно уже не было в наших краях: шаманские фонари раскачивались как безумные, и страшно дрожали стекла теплицы, сдерживая взбесившийся ветер. Из головы у меня все не шла странная просьба Одноглазого. Как можно продать ледоход?! Где потом жителю севера искать новый корабль? Ведь создать могучий, теплый тягач могут только на сухих верфях большого города, исключительно под надзором опытных шаманов и с десятками умелых инструментариев на подхвате.

Одноглазый не нашел никого, кто захотел бы продать ему ледоход. Я слышал, как в таверне обсуждали странную просьбу диковатого чужака, как посмеивались они над стариком, когда тот заходил за своей ежевечерней порцией настойки. Как отводили глаза, пока он стряхивал с унтов и шкур снег.

День проходил за днем, и я видел, как Одноглазый готовится к тому, чтобы двинуться в сторону Снежной Шапки пешком. Так же, как когда-то пришел к нам. Я видел, как он чинил лыжи или зашивал толстой иглой теплую одежду. Как подолгу корпел над расстеленной на столе картой.

Но уже наступила осень, погода стала портиться. На лед спускались такие жуткие холода, что стонал металл. И Одноглазый остался в деревне. Хотя мне кажется, что его остановили не морозы. Он просто смирился с тем, чего боялся. Сдался. И с того дня почти не показывался на улице. Лишь изредка к нему носил продукты Эрни ан Эрри, второй помощник Боба и мой знакомый. Расторопный малый, но не очень умный и обладающий тяжелой рукой (растения его будто ненавидели – стоило Эрни полить грядку, как с ней что-нибудь случалось: то увядала, то сгнивала… Бывают такие люди с дурной рукой). Так что хозяин трактира не позволял ему даже приближаться к теплице, доверяя только мне, себе и собственной жене.

Я же был рад, что старика поручили Эрни. Мне не хотелось лишний раз видеть Одноглазого. Но все равно, когда приходилось идти мимо его дома, мой взгляд словно сам по себе устремлялся в окна. Словно надеялся отметить что-то необычное, найти отгадку незагаданной загадки. По вечерам перед сном, слушая храп двоюродного брата и тихий шум из кухни, где до ночи возилась его жена, я вспоминал странные слова Одноглазого – о скауте и рыбине покрупнее. Ворочался, отыскивая всевозможные варианты, и засыпал нервным сном.

Мне снились гигантские красные рыбы, пожирающие нашу деревню, я видел, как к нам приходит черный лед и все дома рыхлеют, едва их касается тьма, а крыши становятся пеплом и проваливаются, хороня под собой истошно кричащих жителей. Видел, как вырастают вокруг грязно-серые торосы и из-под них хлещет бурая, с зеленоватыми прожилками жижа, а я бегу прочь, прыгая со льдины на льдину, и они уходят у меня из-под ног.

Наконец я оскальзываюсь, нелепо размахиваю руками – и в конце концов падаю в эту омерзительную жижу. Начинаю тонуть, а отвратительная вонючая гадость льется мне в рот, и что-то тянет меня вниз. Я кашляю, хриплю, беспокойно сучу руками… и просыпаюсь.

А потом приехал цирк.

Глава вторая

Цирк «Четыре хвоста и бродяга Аниджи»

Весть о том, что со стороны Снежных Холмов к нам движется цирк «Четырех хвостов и бродяги Аниджи», принесли веселые и шумные акробаты из приближающейся труппы. Примчавшись на своем маленьком, но очень быстром ледоходике, они несколько раз объехали вокруг деревни, взрывая шутихи и зазывая жителей на вечернее представление. После чего они подогнали свой трехгусеничный кораблик к западному причалу – и поспешили в таверну Боба отогреваться.

Здесь же, сбросив тяжелые и теплые одежды, они ослепили трактир пестротой своих нарядов и невероятной жизнерадостностью. На них красовались разноцветные штаны и сине-красно-желтые рубахи, лица были разукрашены. Акробаты без устали паясничали, плясали и совершали различные кульбиты. Мне казалось, что кто-нибудь из них вот-вот свалится и разнузданное веселье в один миг оборвется драмой.

Но я смеялся вместе со всеми и хлопал в ладоши, подбадривая циркачей. В наших краях такое чудо случалось нечасто. В последний раз к нам заезжал странствующий менестрель, и было это еще в прошлом году. Не пробыв и недели, он подался обратно в Снежные Холмы, и, честно говоря, никто из нас не жалел об этом. Пел он отвратно, даже на наш непритязательный вкус. А теперь в забытую Богами деревню прибыл настоящий цирк! Мне не передать той радости, того ощущения праздника, что поселилось в сердце. Я ждал чудес. Я изнемогал от желания увидеть все то, о чем весело кричали зазывалы.

В таверну Пухлого Боба ворвалось настоящее веселье, и с каждой минутой в большой зал трактира набивались все новые и новые жители деревни. Рассаживались у столов, улыбаясь озорным шуткам, но пока ничего не заказывали. Не хотели прерывать маленького представления. Один из акробатов вышел в середину зала и ходил там колесом, пока его товарищ хорошо поставленным голосом рассказывал о «великом таинстве со времен Лазаря Берегового», о «лучшем представлении от Северных гор и до Южного Круга» и «великолепном бродяге Аниджи, хозяине потрясающего цирка «Четыре хвоста». Остальные циркачи вытащили из-под одежд музыкальные инструменты и стали играть заводную мелодию, от которой даже самые скептичные слушатели начинали улыбаться. Музыка подхватывала, кружила и целиком заполняла мир нашей сонной деревушки.

Я видел, как мои соседи выстукивают ладонями бодрый ритм и как с каждой минутой в таверне становится все теснее, и даже «холодные» столы, расположившиеся у самой двери, – уже заняты.

– Представление! – кричал глашатай. – Сегодня будет представление! Глотатели огня и танцовщицы с самого Берега.

Играли бубны, резвилась дудочка, и дергал струны походной лютни сероглазый акробат.

– Представление! Диковинные звери и песни Артуриана Славного! Представление!

Впереди должны были быть только радость и праздник. Волшебные дни разудалой ярмарки, праздных шатаний меж торговых ледоходов и лотков с безделушками, веселых песен, хороводов и вечерних представлений. Горячих сладких напитков и разных вкусностей, за которые не жалко отдать последнюю монету! Пухлый Боб с пониманием отнесся к прибытию цирка и справедливо посчитал, что работа в теплице может и подождать денек. Так что я оказался всецело предоставлен самому себе.

И ни о чем, кроме ярмарки, в тот день не думал. Это было редкое ощущение сиюминутного счастья. Тот исключительный момент, когда ты можешь понять и отделить чувство радостного восторга и дать ему название. Понять, что именно этот момент важен, что именно он расправляет за твоей спиной крылья, а все твое тело переполняют волнительная легкость и предвкушение чуда. Чуда вполне реального.

Вот что занимало мои мысли, когда Эрни показал мне компас и сказал:

– Смотри, что мне дал Одноглазый!

Он вошел в таверну, когда все места за столами уже были заняты и народ толпился в проходах, вытягивая головы и силясь разглядеть представление циркачей. Эрни уверенно протиснулся через взбудораженную массу ко мне и остановился рядом.

Можно сказать, что мы с ним дружили. Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая того белобрысого и вечно лохматого паренька с кривыми передними зубами и молочно-белой тоненькой кожей, – я понимаю, что он-то со мной действительно дружил. А вот с моей стороны это сложно было назвать дружбой. Нехорошо, конечно, нельзя открещиваться от своего прошлого. Мы – это то, что осталось в памяти окружающих, как бы нам ни хотелось думать иначе.

Ему было немногим меньше моего, но я почти никогда не воспринимал его всерьез. Кроме того случая.

– Что это? – Я посмотрел на маленькую коробочку, зажатую в меховой рукавице. Эрни счастливо улыбался, наслаждаясь моим вниманием. Глаза парня заблестели от удовольствия, а я почувствовал, как злюсь на то, что он тянет время, отвлекая меня от веселья циркачей.

Акробаты веселились, глашатай загорланил известную песню про Ледового Короля и шаркуна, и слова подхватили во всех уголках таверны, отбивая ритм по столам и топоча ногами. Я не пел. Моим вниманием завладела черная коробочка с вырезанными на ней гравюрами. В темноте зала было сложно понять, что на них изображено, и слишком утонченным казался сам рисунок.

– Одноглазый сказал, что это из Ледяной Цитадели! Компас! – жарко прошептал Эрни. Он жадно ловил мой взгляд и радостно просиял, когда с моих уст сорвалось:

– Ух ты!

Вне всяких сомнений, эта штука бывала в Ледяной Цитадели. Прикрыв ее от чужих глаз, я посмотрел на Эрни и кивнул в сторону прихожей:

– Пойдем!

Мы ловко протиснулись сквозь галдящую и веселящуюся толпу, проскользнули в темную прихожую, и я сразу же запахнулся. Здесь было чуть выше нуля, но после теплого, почти жаркого зала эта прохлада очень бодрила.

От уличной двери ощутимо тянуло холодом.

Эрни с благоговением вытащил резную украшенную коробочку и, высунув язык от сосредоточенности, открыл ее. Темнота прихожей озарилась голубоватым пульсирующим светом, и я увидел, что стрелка компаса мягко сияла бирюзой. По краям ее разбегались в стороны красненькие огоньки, а центральная ось, на которой держалась сама стрелка, блестела золотом.

– Ого! – прошептал я. – Вот это да!

– Интересно, куда он показывает? Как думаешь? – Эрни был счастлив. В мягком свете артефакта его лицо показалось мне ликом сказочного существа.

– Не знаю… – Я осторожно забрал у него компас, почувствовав, как он испугался – на один-единственный миг, но испугался, – что у меня хватит наглости отобрать подарок Одноглазого. Стрелка качнулась и уткнулась куда-то за окно. Куда-то на юг.

Я повернулся, и компас послушно отреагировал на мое движение. Бирюзовая стрелка скользнула по кругу и остановилась, успокоившись.

Она указывала туда же, куда и до этого.

– Как ты думаешь, что там?! – спросил Эрни.

Мне так не хотелось отдавать ему это сокровище. Темная частичка моей души хотела обладать этой, может быть, даже бесполезной игрушкой. Но я пересилил себя и вложил коробочку в ладошку приятелю.

– Он сказал, что я очень хорошо работал. Он сказал, что я заслужил ее, – сиял от радости Эрни. Таким я его и запомнил. Стоящим в темноте прихожей, в голубоватом свечении компаса. От его дыхания в воздухе повисали облачка́ пара, которые тотчас рассеивались, растворяясь.

У него были такие счастливые глаза…

– Цирк едет! Ци-и-и-ирк! – радостно и пронзительно закричал снаружи Тони Пискля. И мы с Эрни вздрогнули, переглянувшись. Эрни сунул коробочку себе за пазуху, торопливо застегнулся и бросился из таверны на улицу, а я поспешил в зал, где веселились акробаты. Схватил висящий на грубой вешалке тулуп, шапку, сунул ноги в унты и побежал следом за приятелем.

К деревне вдоль путевиков ползла вереница ледоходов. Самым первым шел покрашенный в белый цвет двухпалубный скорт охраны. Солнце уже взошло достаточно высоко, и снег слепил глаза, таким образом скрывая черты хищного, приземистого корабля. Я поспешно нацепил очки, наблюдая за процессией.

Защищенные броней гусеницы скорта вгрызались в лед, поднимая в воздух морозную крошку. Орудийные порты были надежно закрыты, и это неудивительно. Кому здесь воевать с циркачами? А бдеть ревностно и только ради жесткой дисциплины – так это вколачивают солдатам далеко на юге, где есть регулярная армия. У нас все проще да спокойнее. Обычные наемники-охранники, как и все, любящие тепло и мирную службу. Зачем лишний раз палубы вымораживать?

За охраной катился обычный корабль, попроще, скорее всего торговый, а вот следом грохотал сам цирк. Огромный многопалубный ледоход высотою ярдов, наверное, в сорок, если не больше. Мощные гусеницы, расположенные вдоль бортов, неумолимо крошили стенающий, раненный предыдущими странниками лед. Медленно и неотвратимо вращались гигантские четырехъярдовые железные колеса, приводящие в движение грубые, обледеневшие, скрежещущие траки. Страшно представить, сколько времени и сил уходит у команды, когда от усталости металла лопаются «пальцы» и невероятно большие гусеницы сползают с катков. Открыв рот, я смотрел на приближающееся чудо.

На верхней палубе корабля находился разукрашенный купол, по обе стороны от которого в небо тянулись трубы, чадящие черным дымом от сгоревшей энгу. Чуть ниже была парадная палуба для гостей и потому богато украшенная, ухоженная, с рядами окон и перилами для прогулок на свежем воздухе. Еще ниже, как я понимал, находилась жилая палуба, где обитали сами циркачи и команда ледохода. Последние три палубы скрывали в себе трюм, машинные отсеки, мастерские для ремесленников цирка, помещения для баков с энгу, запчасти, возможно, торговые блоки и прочая-прочая-прочая.

Я остановился рядом с Эрни, который восторженно смотрел на движущиеся ледоходы. Караван циркачей с каждой минутой был все ближе к деревне.

– Здорово, правда? – сказал мне Эрни, и я кивнул, соглашаясь. Колючий мороз щипал щеки, сияло солнце, искрился снег на пушистых крышах домов, царило почти полное безветрие, и жизнь казалась настоящим подарком, невзирая на все ее трудности. Я предвкушал, как вечером, стоя в теплой зале, буду смотреть представление, о котором, кто знает, может быть, буду вспоминать, когда совсем состарюсь.

Цирк неторопливо обогнул деревню и остановился на северной окраине, ярдах в двухстах от тягача Пухлого Боба, показавшегося игрушкой в сравнении с гигантским ледоходом «Четырех хвостов». Работа в Кассин-Онге замерла. Все, абсолютно все погрузились в подготовку к неожиданной ярмарке. Наш полубезумный инструментарий Форж возился со своими бесполезными, но всегда милыми игрушками, надеясь сбыть их чужестранцам. Кто знает, может быть, и приглянется кому-то из циркового каравана ходящая кружка или самоподсекающая удочка. В нашей деревне никто товарами Форжа не пользовался, а коллеги по цеху над ним даже не смеялись. Ворчали только и отводили глаза, когда встречали.

Санса, засучив рукава, пекла лепешки, которые появлялись на столах только по праздникам (у Пухлого Боба не очень-то и росли травы, дающие нужное зерно), с шахты приехали рыбаки ан Арконы вместе со свежим уловом и старыми запасами копченой да вяленой рыбы. Где-то доставали из подвалов древние инструменты, кто-то вытряхивал из сундуков ненужную одежду. На ярмарке в ход могло пойти все что угодно.

Пухлый Боб стоял на крыльце своего дома и смотрел на суету с ленивым прищуром. Сегодня было тепло, воздух прогрелся до минус десяти градусов, и хозяин теплиц вышел на улицу без шапки, наслаждаясь солнечными лучами и собственным величественным бездельем. Сегодня ему нет нужды суетиться, разве что только если он хочет отведать лепешек Сансы до того, как жена начнет обменивать их на безделушки с ярмарки. А готовить товары да лихорадочно придумывать, что можно предложить на торги, – это не к нему. Боб – самый богатый человек в деревне, и расплачиваться он будет самым ходовым товаром к югу отсюда: порошком черноуса да хорошей, сочной землей. Хотя последнюю он вряд ли решит менять. Все-таки его ферма – единственная на много лиг вокруг, а без свежей зелени можно быстро заболеть и сойти в могилу. Впрочем, я знал, что у Боба также есть множество различных монет с юга, но здесь, у нас, они не стоили ничего, и, возможно, он воспользуется шансом сплавить эти деньги на ярмарке.

Вечер неумолимо близился, и вместе с тем все оживленнее и оживленнее становилось в деревне. Я сходил с ума от нетерпения и то и дело заглядывал в главный зал трактира, выискивая для этого самые нелепые причины. В таверне уже гуляли несколько наемников из цирка и парочка странно раскрасневшихся женщин оттуда же. Я слушал их шутки, от которых горело лицо и хотелось куда-нибудь спрятаться. Охранники громко ржали и хлестали шаркуновую настойку, словно это была вода, а томные, пышнотелые гостьи жадными, горячими взглядами охаживали посетителей и делились наблюдениями с увешанными оружием товарищами.

Каждый комментарий вызывал новый прилив хохота. А затем одна из женщин, высокая, красивая, с жестким прищуром зеленых глаз, вдруг увлекла наверх, в жилые комнаты, крупного наемника, и его товарищи проводили их завистливым улюлюканьем.

Это были чужие люди. Непонятные. Но я наблюдал за ними с той же страстью, с которой измученный путник грызет обманчивый лед, не зная, что тот все равно не утолит сумасшедшей жажды.

Мне было так интересно попытаться встать на место случайных гостей, для которых мой родной Кассин-Онг, место, где прошла вся моя жизнь, – лишь маленькая точка на огромной карте. Далекое захолустье, о котором они пару дней назад могли и не знать.

Такие мысли будоражили мой разум. Чем я хуже этих людей? Быть может, и я когда-нибудь в компании с красавицей буду сидеть в незнакомом трактире незнакомого города, а из темного угла за мной будет наблюдать местный мальчуган, только-только обзаведшийся хоть какой-то мечтой.

Где-то ближе к началу ярмарки над цирком загорелись разноцветные огни. Яркие гирлянды опутали гигантский ледоход, а перед вгрызшимися в лед гусеницами веселились уже знакомые нам акробаты, развлекая собирающийся народ.

Вместе с цирком к нам приехало много разного люда. Были здесь и хмелевары, были и инструментарии вроде наших Форжа, Кунца и Уэнса. Ткачи, торговцы экзотическими товарами вроде чучел южных животных, зельеделы… Цирк окружили небольшие ледоходики с людьми, предлагающими свои услуги, прежде чем хозяин огромного корабля объявит о начале выступления и разрешит подниматься на верхнюю палубу.

Кое-кто из чужаков просто бродил по нашей деревне, искренне удивляясь домам, стоящим на высоких, упирающихся в полозья сваях. Казалось, их удивляло все – от навесных дорожек, объединяющих наши жилища в единую паутину, до кажущихся брошенными ледоходов, среди которых хватало судов, что не отходили от причалов уже несколько лет.

Тех загадочных людей я отметил чисто случайно. Трое мужчин и две женщины тем отличались от прочих гостей, что смотрели на нас, жителей деревни, без любопытства. Не указывали пальцами, не хихикали в ладоши над нашим произношением и нашими одеждами.

Они были вежливы, добры и милы, громко смеялись и, казалось, веселились. А одна из девушек, очень красивая, с ярко-рыжими волосами – подарила мне леденец. Ее спутники странно улыбнулись такому широкому, на мой взгляд, жесту, но ничего не сказали.

Один из них мне очень не понравился. Это был крепкий бородатый мужчина лет сорока, но без единой седины в кучерявых волосах. Его борода была настолько черной, что казалась просто неестественной. А глаза…

Я до сих пор помню его глаза. Темные-темные, глубоко посаженные и страшно тусклые. В них царили пустота и отчаянье, даже когда бородач хохотал над шутками своих товарищей.

Наверное, в том, что случилось в Кассин-Онге, моей вины гораздо больше, чем можно было бы подумать… Мне стоило встревожиться. Может быть, имело смысл сразу обратиться к наемникам цирка, невзирая на то что они бы точно подняли меня на смех. Пришел, понимаешь ли, какой-то деревенский дурак и начал убеждать опытных воинов, что почтенный «кто-то там» кажется провинциальному эмпату странным. Да для такой глухомани каждый второй будет казаться подозрительным, решат ярмарочные охранники.

Но я не чувствовал этого странного человека. От него не исходило ровным счетом никаких эмоций. Словно душа его давно истлела и отправилась прямиком в ледяную преисподнюю кормить Темного Бога. Он дышал, он говорил, он улыбался, но при этом он был мертв.

Поэтому я принял одно-единственное решение, которое показалось мне верным: рассказать обо всем Сканди. Признаюсь, это далось мне непросто. Все-таки ярмарка. Цирк. Время беззаботного веселья, которое так не хотелось менять на угрюмую слежку, и уж тем более на дорогу к кораблю-храму нашего шамана. И тут я вдруг почувствовал себя защитником Добрых. Членом таинственного братства, столкнувшегося со злом. Эта игра увлекла меня так, что я вскоре забыл про свою жажду увидеть глотателей огня. Прицепившись хвостом к странным людям, я трезво рассудил, что успею добраться до ледохода Сканди, если увижу что-то подозрительное и найду доказательства своим опасениям.

Храм шамана находился за пределами деревни. От нас его отделяла широкая гряда торосов, и в последнее время Сканди предпочитал принимать жителей у себя, чем ходить в Кассин-Онг. Впрочем, по выходным у него всегда собирались прихожане. На хранящей полумрак нижней палубе его вечно промерзшего ледохода находились алтари Темного и Светлого богов. Широкий черный камень, матово поблескивающий в свете фонарей, и белый куб, который, казалось, светится изнутри.

Они стояли друг напротив друга, как предписывало то древнее и загадочное учение, о котором Сканди часто рассказывал. Пока мужчины топтались у алтаря Темного Бога, а женщины клали дары Светлому, – шаман трескучим голосом вспоминал старые легенды и вещал о настолько давних событиях, что мы частенько думали, будто он их и придумал.

Но я отвлекся…

Странные люди крутились на ярмарке скорее для виду, чем из интереса. Я видел, как несколько раз та красивая женщина и «мертвый» бородач смотрели в сторону деревни, и мне казалось, будто они разглядывают дом моего отца. И от рыжеволосой гостьи исходило чуть холодное вежливое любопытство и непонятное предвкушение.

В их спутниках чувствовались лишь скука и желание поскорее покинуть это место. Двое плечистых мужчин и вторая женщина были похожи. Одеждой, ростом, манерой двигаться. Они будто вовсе не двигали плечами при ходьбе – даже когда поворачивались, делали это всем телом, а не как обычные люди. А еще они чего-то боялись, и мне показалось, что их страх как-то связан с их «мертвым» товарищем.

У меня между лопатками пробежали мурашки.

На Кассин-Онг вместе с морозом спускалась ночь, отчего цирковые гирлянды горели все ярче и праздничнее. Теплый день остался позади, солнце закатилось, и холод выбрался из укрытия, обняв деревню. Но вокруг огромного ледохода гудел собирающийся народ, а мимо лотков праздно шатались как жители нашей деревни, так и приезжие. Вкусно пахло выпечкой и благовониями. Морозу пришлось отступить прочь от людей, предоставив им шанс позабыть на время о привычном холоде. Горизонт дышал розовыми красками. Там, на краю неба и льда, свет еще боролся. Здесь он уже проиграл. На небе вовсю сверкали звезды.

Я старался держаться на возвышении у врубленного в лед столба, по которому пытался залезть кто-то из циркачей и достать связку вяленой рыбы, привязанную наверху. Он смешно извивался всем телом, забираясь все выше, а затем под разочарованный гул зрителей соскальзывал вниз по обледенелому дереву, но не сдавался и вновь шел на штурм. Лицо его раскраснелось от внутреннего жара, глаза сверкали, и я чувствовал, что он специально оскальзывается, развлекая толпу своими неудачами.

В ней все чаще раздавались хорохорящиеся крики, а Эльнар ан Гаст, наш лучший охотник, громко призывал освободить ему столб, чтобы он показал «этому бродяге настоящую сноровку». Именно благодаря веселым выкрикам Эльнара я и отвлекся на пару минут от наблюдения, а когда опомнился, не сразу и нашел своих подопечных.

Они поднялись на примыкающую к ярмарке платформу и пошли, рассекая телами собирающихся на ярмарку людей, в деревню. Мое сердце заколотилось как безумное, и я посмотрел вокруг, надеясь, что увижу либо Сканди, либо Глонгу. Конечно, ни старосты, ни шамана на ярмарке не было…

Сейчас мне не ясно, чем бы они смогли помочь тогда. Какие бы слова нужно было найти, чтобы не прослыть дураком. Но нет смысла так ворошить мысли прошлого. Что сделано, то сделано. Я решился идти сам. Спустившись вниз и протиснувшись сквозь толпу зевак, подбадривающих циркача на шесте, я ненадолго потерял незнакомцев из виду, но затем, забравшись на дорожку, увидел, как они свернули направо, на расчищенную дорожку, ведущую через мостики в сторону моего дома.

И дома Одноглазого.

Я пошел так быстро, как мог идти, не привлекая к себе внимания. Благодарение Темному Богу, между тем островком, примыкающим к ярмарке, и жилищем старого моряка было по меньшей мере шесть платформ, и мне не составляло труда преследовать странных гостей незамеченным, смешиваясь с зеваками, а то и просто прячась за углами.

Несмотря на холод, моя спина покрылась липким потом, а дыхание рвалось из груди с таким сипом, будто за спиной осталось уже лиг десять, не меньше. Меня окатывали волны веселья и приятного ожидания, исходящие от людей на ярмарке, а я же испытывал непонятный мне страх. Окружающий мир грозил измениться. Эти странные гости несли в себе что-то новое, что-то непривычное. Игра, которой я себя завел, вдруг перестала быть забавной.

Я чувствовал зло. Настоящее, чистое зло. «Мертвый» бородач занимал все мои мысли. Лавируя между людьми, которых становилось все меньше и меньше, я уверенно сокращал дистанцию. Вскоре между мной и странными людьми остался лишь один мостик, старый полуразвалившийся сарай отца за ним и собственно убежище Одноглазого. Когда незнакомцы уверенно поднялись на крыльцо (двое мужчин-близнецов и рыжая красавица остались внизу), я, пригнувшись, стараясь ставить ноги поближе к заснеженному краю, перебежал на соседнюю платформу и нырнул вправо, прячась за сараем.

Сердце билось в груди с такой силой, что заболели ребра. Переводя дыхание, я с ужасом ждал, как раздастся возглас сторожей и они бросятся ко мне, но время шло, а меня никто не трогал. Лишь мороз с каждой минутой моей неподвижности пробирался под одежды все настойчивее. Кожа на бедрах уже онемела. Растирая ее сквозь меховые штаны, я осторожно выглянул из-за угла.

Вторая спутница «мертвого» как раз постучала в дверь.

Старик долго не открывал. Пользуясь темнотой (шаманский фонарь горел только над входом в дом Одноглазого), я наблюдал за крыльцом, тревожась о том, что нигде не могу найти рыжеволосой. Она будто исчезла с платформы. От страха зазвенело в ушах. Дышать приходилось ртом, потому что иначе, как мне казалось, меня услышат не только незнакомцы, а еще и сам Темный Бог пробудится и вынырнет из-подо льда, чтобы посмотреть, кто его потревожил. Холодный воздух проникал в меня, остужая все больше. Зубы застучали.

Вскоре я услышал каркающий голос старика:

– Кончено! Я ничего не знаю! Уходите, прошу вас!

Женщина что-то ему сказала, но что именно – мне не удалось расслышать. Голос у нее был приятный, чарующий, но мне показалось, что она вообще говорит на другом языке. Прижавшись к стене, я пытался унять бушующее в груди сердце и вслушивался. Меня обволакивали отчаяние Одноглазого и его страх. И холодная угроза спутников «мертвого» бородача.

– Я никому ничего не сказал, клянусь! – услышал я. Темный Бог, сколько ужаса было в этих словах. Старик боялся так, как боятся только маленькие дети…

В дверь громко ударили. Затем еще раз.

– Помогите! – отчаянно закричал Одноглазый. Суровый морской волк, превратившийся в испуганную жертву. От этой перемены мне стало еще страшнее. – Помогите!

Но навесная дорожка была пуста. Здесь, на этом ее ответвлении, вечно занесенном снегом, и днем-то редко кто ходил, а там, где сейчас шумело веселье да рвались шутихи, – никто бы не услышал жалобного крика. Я сглотнул, переступил с ноги на ногу. Нужно было бежать назад, к цирку. Звать на помощь.

У меня еще был шанс успеть.

– Мальчик?

От ласкового женского голоса я даже подпрыгнул, а сердце попросту остановилось. Рыжая ведьма стояла на дорожке рядом с сараем. В четырех шагах от меня. Под отороченным белым мехом капюшоном демоническим огнем полыхнули ее глаза, и я в испуге отпрянул, сразу вспомнив жуткие легенды про ледовых гончих. Бывшие люди, чьи души были либо захвачены проклятыми черными капитанами, либо вручены в злые руки по собственной воле. Неужели те истории не врали? Неужели это…

На меня нахлынула жуткая волна намерений этого существа, которое уже нельзя было назвать человеком. В бурлящем водовороте недобрых чувств отчетливо проступила жажда смерти и чуждая здесь звериная тоска. Ледовая гончая истово хотела меня убить. В ней зажглось щемящее предвкушение моей крови.

Женщина-нечеловек сделала небольшой шаг вперед и тем разрушила порабощающее мою волю оцепенение. Я рванулся прочь и бросился вдоль сарая к краю платформы, оскальзываясь на металлических листах. Мне нужно было пробежать несколько ярдов до обледенелых перил. Кованые решетки, покрытые снегом, служили для того, чтобы никто во тьме не сверзился вниз, на жесткий лед. Но сейчас они отделяли меня от спасения. В спину толкнула теплая волна охотничьего азарта, а спустя миг заскрипел снег под ногами бросившегося в погоню убийцы.

У меня словно выросли крылья: я в два касания оказался наверху перил и перевалился через них. Левая вязаная перчатка слетела, зацепившись за лепесток металла. Кисть ожгло холодом, и я спрыгнул вниз, старясь втянуть ладонь в рукав теплого тулупа. Перед взглядом мелькнули черные силуэты сломанных ледоходов.

Кто-то наверху крикнул:

– Назад, Ар! Назад! Обряд важнее! Брось его!

Лететь было невысоко, шесть-семь футов, но когда я упал, неловко плюхнулся на грязный лед, и в левой ноге вспыхнула резкая боль. На глазах тотчас выступили непроизвольные слезы, и я быстро вытер их, чтобы не смерзлись веки. Под коленкой резало так, что на минуту мне показалось, будто Светлый Бог отвернулся от меня и не уберег от перелома. Сверху послышалось недовольное рычание. На меня просыпался снег, сброшенный сапогами гончей. Мгновение женщина стояла на краю платформы надо мною, сверкая алыми огоньками глаз, а затем послушно вернулась к хозяину.

Я выдохнул, а затем осторожно согнул-разогнул колено. Боль шевельнулась, как встревоженный пес. Кажется, не сломал. Значит, могу идти. Значит, надо идти.

Нужно поднять тревогу. Рассказать всем о том, что в деревне может произойти нечто ужасное. Голос Одноглазого и его страх не оставили во мне сомнений. И даже если они и затаились где-то в глубине души, то нападение ледовой гончей развеяло их окончательно.

Наверху еще что-то кричали, а им вторили залпы цирковых петард и многоголосый восторженный рев.

Там начиналось представление.

Я хромал по неровному льду, морщась от боли в колене, спотыкаясь, оскальзываясь и пряча онемевшую от холода руку в стынущем рукаве. Отблески цирковой иллюминации красили сваи и лед под деревней в причудливые цвета. Пару раз мне приходилось огибать огромные столбы, держащие на себе Кассин-Онг, и проклинать ямы с нечистотами, расположенные под домами (хорошо, что на моем пути они встретились лишь три раза). Раньше, когда Пухлый Боб отправлял меня проверять полозья его платформы и отбивать наросший лед, я спокойно перепрыгивал такие «ловушки». Но сейчас из-за больной ноги каждая из них становилась раздражающей преградой.

От сиплого дыхания горело в груди, нещадно резало под коленкой, и я чувствовал, как при ходьбе колет в ребрах.

Под настилом деревни царил совсем другой мир. Мрачный, нелюдимый, темный, низко нависающий над головой зубьями сосулек. Забытая вселенная грязи, мусора и выброшенных вещей, занесенных снегом и вмерзших в вековой лед. Несмотря на то что хозяин отозвал гончую – я все равно изо всех сил напрягал слух и ждал, когда за мною послышатся шаги преследователей. Когда меня повалят на грязный лед и свершится нечто ужасное. Нечто, от чего холодеет сердце.

Нечто, чего так испугался Одноглазый.

Хозяин одернул ледовую гончую, но он же мог и пустить ее по следу. И это подстегивало. Заставляло идти все быстрее и быстрее, невзирая на боль в ноге, в боку. С каждой минутой гуляющий и шумный цирковой лагерь с окутанным гирляндами ледоходом был все ближе. Когда я почти добрался до края деревни (мне пришлось перелезть через несколько невысоких ледяных гряд, отчего руку, лишившуюся перчатки, словно ломали изнутри), мимо деревни неторопливо проехал небольшой корабль. На его корме горели зеленые фонари, а маленький прожектор облизывал лед по ходу движения. Я застыл, наблюдая за ним. Вдруг команда ледохода послана мне наперехват? Плюхнувшись на живот, я проследил за тем, как корабль прополз под настилом, едва не задев сваи. Он ненадолго остановился где-то под платформами, а затем быстро умчался прочь.

За это время я внутренностями ощутил идущий снизу холод. Проклятье, к морозам мы люди привычные. Но я не был одет для таких вот приключений, и уж тем более не рассчитывал, что придется валяться на льду. Торопливо поднявшись на ноги, дрожа от холода всем телом, я, пошатываясь, продолжил путь. Ноги словно набили снегом. Зубы выстукивали лихорадочную дробь. Высвободив руку из рукава, я сунул окоченевшую ладонь в подмышку под тулупом.

Этот ледоход оказался под Кассин-Онгом не просто так…

Я чувствовал, как тепло уходит из моего тела, как лед вытягивает его. Мутнеющий взгляд зацепился за огни цирка и придал мне сил.

Шаг. Левая нога вспыхивает болью, подкашивается. Шаг! Впившись взглядом в ледоходы у окраины деревни, я двинулся вперед.

Мне повезло. Мне действительно повезло. Так получилось, что мою жизнь спас тот, кто командовал ледовой гончей. Если бы не его окрик – лежать мне на грязном льду в луже застывшей крови. В голове не укладывалось, что такое могло случиться у нас в деревне. Смерть, конечно, нередкий гость в наших краях. Мы не раз находили среди льдов вымершие корабли, а вдоль путевиков до Снежной Шапки то и дело попадались замерзшие тела бродяг, но никогда в Кассин-Онге не было убийств.

Я же знал и никак не мог перепутать тех чувств, что испытывала голодная до крови гончая. Предвкушение, страсть и жажда владели ею без остатка. И только власть человека, ее одернувшего, смогла побороть их.

Выбравшись к цирковой стоянке, я торопливо прохромал мимо длинного ледохода хмелеваров, у которого под небольшим навесом жарко полыхала бочка с разбавленной энгу. Рыжие отблески играли на лавках и грубых столиках вокруг. Тепла здесь хватало: можно было снять рукавицы и без опаски пить горячий напиток и сидеть спокойно, не согреваясь топотанием ног да широкими взмахами рук. Рядом с бочкой, облокотившись о стойку, торчали два немного пьяных наемника. Караульные.

– Помогите! – крикнул им я, чувствуя, как голос хрипит, скованный морозом. – Помогите!

Охранники отлепились от деревянной стойки, неуклюже развернулись ко мне, отвернувшись от бочки. У одного из них был дальнобой. Редкое и дорогое оружие в наших краях.

Раскрылось узкое окошко хмелеварни, из которого выглянул усатый хозяин.

– Чего случилось, малец? – немного лениво, но чуть настороженно спросил владелец дальнобоя. Одной рукой он натянул себе на лицо шарф. Глаза наемника были сокрыты под меховым капюшоном парки.

Меня колотило от холода, я трясся, словно старый двигатель ледохода, и сдавленно дышал.

– К огню его подтащи! – гаркнул тавернщик.

Наемник подхватил меня на руки и поставил у бочки с энгу. Тепло ожгло мне лицо, но в следующий миг я прижался к ней, впитывая исходящий от нее жар. Слабость только усилилась.

Охранники терпеливо ждали.

– Там человек зовет на помощь! Старик! К нему пришли странные люди! Помогите! – вытолкнул я из себя и обнял бочку, чувствуя спасительное тепло. Лицо стало припекать.

– Ты пьян, что ли, парень? – спросил товарищ стрелка. Его пышная борода, ресницы и торчащие из носа волосы были покрыты инеем, при обидных словах наружу рвались облачка́ пара. Он был очень толстым. Мне показалось, что в ширину он больше, чем в высоту. – Странные люди? Говори толком – что случилось?

– Там ледовые гончие… – прошептал я. Бородатый охранник захохотал, отчего его живот, выпирающий под серой паркой, заходил ходуном, но его товарищ вдруг резко ткнул напарника кулаком в бок.

– Тихо, Пузо, – сказал хозяин дальнобоя. – Зови наших. Пусть поднимают свои задницы и мигом за мной, с оружием.

– Лавр?! – изумился бородач. – Ты чего?

– Два раза не повторяю, – холодно ответил тот. – Бегом!

Я почувствовал всколыхнувшуюся в нем злость и тревогу. Повернулся и прижался к бочке спиной, прикрыв глаза от удовольствия.

– Лавр! – возмутился Пузо. – Ледовые гончие?! Это же сказки!

– Веди, парень. – Лавр перехватил дальнобой поудобнее, хищное дуло уставилось в снег. – Веди…

Что-то в голосе убедило бородатого наемника послушать командира. Он дохнул обеспокоенностью и торопливо убежал.

Хлопнуло закрывшееся окошко хмелеварни. Встревоженный хозяин удалился куда-то в глубь своего ледохода.

– Веди, – повторил Лавр.

Я с сожалением отлепился от бочки.

Глава третья

След ледовой гончей

Когда мы поднимались на настил, навстречу нам попался Эльнар ан Гаст с друзьями. Охотники с раскрасневшимися лицами, разодетые в белые теплые шубы, наверняка шли на представление, хорошо откушав шаркуновой настойки у Пухлого Боба, а удачливый и тоже хмельной Эльнар, встретивший их где-то в деревне, потрясал добытой со столба замерзшей связкой вяленой рыбы и громко хвастал о своей победе.

Увидев меня в компании наемника, он нахмурился и преградил Лавру дорогу. Он был выше чужака на две головы, да и в плечах пошире, но охранник смело встретил его взгляд.

– Что-то случилось? – требовательно, с вызовом спросил Эльнар, положив тяжелую руку на ствол наемничьего дальнобоя. Лавр дернулся, сделал шаг назад, и в нем колыхнулись ярость и холодная опасность. – Ты в порядке, Бауди? – посмотрел на меня Эльнар. От него пыхнуло угрозой. – Тебя не обижают?

Эти двое в любой момент могли вцепиться друг другу в глотку. В то время как в доме моего отца происходило что-то ужасное…

– Эльнар, там у дома Одноглазого что-то происходит! Какие-то люди к нему ломились. Он на помощь звал! – протараторил я. Тепло от бочки еще придавало мне сил и энергии. – Наемник мне помогает!

Охотник пьяно мигнул, растерянно обернулся на товарищей, затем опять на меня. Мой ответ его огорошил. Вдруг поднялся ветер, и Эльнар, отпустив дальнобой наемника, затянул потуже завязки капюшона. Нас обдало мелкой ледяной крошкой, поднятой с настила и крыш домов. Я зажмурился, пряча глаза от поднявшихся в воздух холодных кристалликов.

– Мы с вами, – уверенно решил он. Его приятели разочарованным и нестройным хором согласились с неформальным лидером всех охотников Кассин-Онга.

Эльнар первым оказался у дома Одноглазого. Шаманские фонари над крыльцом не горели, да и у брошенного сарая их было не видно, а ведь только они указывают направление, когда поднимается буря и мир заволакивает пурга. Но теперь черный дом зловеще ютился в стороне от света. За ним виднелась белая зыбь вечных льдов, раскинувшихся до светлой полоски на горизонте. Похолодало еще больше, и меня стала бить ощутимая дрожь. Здесь произошло что-то страшное.

Потому что в прошлый мой визит фонари еще горели.

Дверь в дом была сорвана с петель, и у самого крыльца на снегу виднелись темные следы. Эльнар приблизился к ним, присел, коснулся их перчаткой, а затем обернулся на нас.

– Кровь, – бросил он. Зрелище мигом отрезвило охотников, и они попятились прочь. Все, кроме смелого Эльнара. Он потянулся за ножом, висящим у него на поясе, и с прищуром уставился на темный проем двери.

Со стороны цирка по громыхающему настилу быстро приближалась группа наемников, ведомая Пузом. Их фигуры терялись в снежной крошке, поднятой ветром. Лавр нервно покосился на товарищей, поднял дальнобой, направив его на выход из прихожей. Мне показалось, будто оттуда тянет холодом. Зубы сами собой пустились в пляс. Тепло, полученное от бочки, стремительно растворилось в ночи.

– Мастер Одноглазый? – крикнул Эльнар, жестом попросив наемника не стрелять. – Мастер Одноглазый, вы в порядке?

Темная каша у крыльца говорила об обратном. Но человеку свойственно надеяться на лучшее. Довольно удивительно, наверное, что мы так переживали за Одноглазого. Но, несмотря на то что старика никто в деревне не любил, он все-таки стал одним из нас. Он был тем мрачным ворчуном в углу зала. Тем насупленным моряком, что иногда торчал на южном краю деревни и смотрел в снежную пустыню, сжимая холодные перила. Одноглазый был частью нашего холодного ледяного мира.

– Стой тут, малец, – прохрипел Лавр, отстранил одного из охотников и двинулся к темному проходу. Его уверенность чуть успокоила меня. Наемник ни капли не боялся. Немного нервничал, осторожничал, но страха в нем не было.

А вот охотники откровенно трусили. Лишь Эльнар горячо рвался в бой, но разумно ждал момента, когда вооруженный дальнобоем Лавр войдет внутрь.

Я знал, что там никого нет. Среди волн нетерпения, ожидания, испуга и надежд можно было различить каждого из людей, находящихся рядом с домом Одноглазого. Но привычной темной ауры старика рядом не было.

Скорее всего, его забрали с собой те странные люди и ледовые гончие… Впрочем…

Я посмотрел на лужу крови и на то, как Лавр осторожно и совершенно бесшумно скользнул в открытую дверь.

– В сторону, крестьяне, – это подошли наемники. В их бородах и на шарфах белел иней, от дыхания в воздух поднимался пар. Охрана цирка бесцеремонно отодвинула в сторону охотников Кассин-Онга и, на ходу вытаскивая оружие, двинулась за предводителем. Эльнар махнул рукой одному из товарищей:

– Давай фонарь, Лэнни!

Долговязый парень, нескладный как путевой столб, нервно полез за огнивом, копаясь в бездонных карманах и держа свой фонарь чуть в стороне. Его товарищи все, как один, следили за ним, будто своими действиями он подскажет им, что делать дальше.

– Ну быстрее, Лэнни! – попросил Эльнар.

В доме что-то громыхнуло, а затем в прихожую вывалился наемник. Лавр шатнулся навстречу товарищам, оттолкнул идущего первым Пузо и, все еще сжимая в руках дальнобой, склонился у стены. Тело его сотрясли спазмы, и бывалый наемник, прислонившись плечом к дому, опустошил свой желудок. Затем быстро вытер рот, пару раз глубоко вздохнул и выпрямился, стараясь не смотреть на товарищей.

Лэнни наконец зажег свой фонарь. Свет выдернул из темноты изумленные лица охотников.

Внутрь вошел Пузо, в темноте проема два раза сверкнули искры его огнива, и через пару мгновений наемник, шатаясь, вышел на улицу. Он тоже был потрясен тем, что увидел. Спустившись по крыльцу, бородач махнул рукой товарищам – мол, стойте тут.

– Что там? – одернул его Эльнар. – Что вы там увидели?

– В жизни такого не видел, клянусь клешнями Темного Бога, – сдавленно ответил ему Пузо. Лавр, тяжело отдуваясь, поднялся на ноги и кивнул на меня:

– Мальчишку туда не пускайте.

Но я уже и не хотел туда идти. Потому что почувствовал страх циркового охранника. Знаете, это сложное ощущение. Мы многого боимся, мы простые люди и привыкли то здесь, то там страшиться неведомого, страшиться смерти, одиночества, разгулявшейся снежной бури и грохота льдов вдали. Но наемники видели много больше нашего, и чувства их должны были притупиться. Однако в душе Лавра все замирало от ужаса. Не могла простая кровь так повлиять на матерого воина.

То, что он увидел в доме Одноглазого, сильно его напугало, хоть он и не показывал своего страха.

– Что это, Лавр?! – спросил у него Пузо. Толстяк прислонился к стене, скинул капюшон и жадно глотал ртом воздух. Я не видел его лица, только черное пятно бороды, но было ясно, что смотрит он на командира. – Ты это видел, да?

Эльнар подхватил фонарь Лэнни и ловко, легко, несмотря на свою внушительную комплекцию, поднялся на крыльцо, а затем исчез в доме.

Спустя несколько мгновений он вернулся и, спрыгнув на снег, упал на колени и с шумом прочистил желудок. Наемники переглянулись.

Эльнара тут же окружили товарищи, испуганно поглядывая на зловещий провал, словно оттуда уже надвигалось жуткое нечто, готовое сожрать всех, кто собрался на узком настиле перед старым домом.

– Бауди, беги к шаману… – сказал мне Эльнар, как только отдышался. – Пусть сюда идет. Там все разрушено, все перевернуто кверху дном. Проклятье, а Одноглазого как размазало по всему дому… Везде кровь. На столе, на полу, на стенах. А голова… Она над порогом… Висит… А глаза как живые! Он смотрел на меня, ребята! Как живой, понимаете?! А из шеи…

Его опять вырвало. Вытирая грязный рот рукавом, чтобы на морозе не треснули губы, охотник оглядывался на черный дом.

Мне хотелось отказаться. Пожаловаться на боль в ноге, которая так и не унялась. Сказать, что я устал, что мне страшно, что я ужасно замерз, что я так и не увидел представления циркачей, будь они прокляты. Что я не хочу идти к шаману один. Но близость к дому, который осквернила темная магия (теперь я точно это знал), пугала еще больше дороги к Сканди. Там, за крепкими, забрызганными замерзшей кровью стенами, где хранились разворошенные чужаками вещи из жизни моего отца, далекого и почти незнакомого, теперь разлилось зло. И оно уже зацепило двух наемников и Эльнара.

Оно могло коснуться и меня.

– Быстрее, Бауди! – прикрикнул Лэнни. Он растерянно топтался у коленопреклоненного товарища.

– Ледовые гончие, – прохрипел вдруг Лавр. – Это сделали ледовые гончие, клянусь вам.

Наемники переглянулись, пряча от товарища недоуменные улыбки.

– Парень не врал! – продолжал тот. – Это были ледовые гончие!

– Бауди! – возмутился Лэнни, видя, что я все еще стою на месте и смотрю на Лавра.

– Зови вашего шамана, парень, – заметил мое внимание наемник. – Тут без него не обойтись… Беги шустрее. Лети быстрее голубой акулы!

Он повернулся к толстяку:

– Пузо, пошли кого-нибудь из ребят на корабль, пусть Кривозуба сюда тащит, даже если он пьян в стельку. Один колдун хорошо, а два лучше. Если увидит шамана мастера Аниджи, то пусть тоже позовет. И предупреди всех, кто на представлении торчит, пусть будут начеку.

Лавр опять посмотрел на меня:

– Да беги уже!

И я побежал. Вернее, похромал, стараясь скрыть боль в ноге от тех, кто остался у дома Одноглазого. Опираясь на обледеневшие поручни мостиков, скользя на тех платформах, которые плохо убирались хозяевами. Под темным, затянутым тучами ночным небом. Мне все казалось, что ледовые гончие и их хозяин так и не ушли из деревни. Что они скрываются в каком-нибудь из домов, наблюдая за мной. Или идут по моему следу, плотоядно облизываясь и не боясь колючего мороза.

Но я не остановился.

Как вы уже знаете, шаман Сканди жил отдельно от деревни, в храмовом ледоходе ярко-красного цвета. Сейчас, ночью, святилище казалось совершенно черным, и даже огни фонарей, освещающих обитель стихийного волшебника, не выдавали истинного его обличья.

Через неровный лед и маленькие гребни заструг шла протоптанная тропка, которую пожилой шаман ежедневно расчищал до старых торосов и продолбленных в них проходов, а от них и до деревни этим занимался Шанц ан Грант, в прошлом рыбий шахтер, а теперь первый помощник шамана, но живущий не со стариком, а на окраине Кассин-Онга. Чтобы не потеряться, здесь тоже были сделаны перила, и даже в сильную пургу, когда ветер сбивал с ног, человек мог дойти до ледохода Сканди без риска неудачно свернуть с пути, заплутать из-за этого в ревущем буране и околеть совсем рядом с деревней.

Когда я добрался до тропы, прошло, как мне кажется, не более часа. По разгоряченной спине то и дело скатывались капли пота, которые быстро остывали, и от этого мне становилось еще холоднее, чем было. Я шел, быстро-быстро переставляя ноги и проклиная холод. Легкие болели от усталости, голова кружилась от мороза, но я ни разу не остановился.

За моей спиной сверкал огнями цирковой ледоход, возвышаясь над снежными куполами деревни. Там до сих пор царили веселье и праздник.

А в доме моего отца…

Я не хотел представлять себе то, что увидели там наемники и Эльнар…

Как же холодно! Почему я не надел теплой парки, под которой даже в такие морозы комфортно? На кого я хотел произвести впечатление, натянув этот нелепый тулуп?!

Слева и справа надо мной высились стенки древних торосов – я добрался до узкого перехода между землями деревни и владениями шамана. В этом месте всецело ощущались мощь и непоколебимость вечной мерзлоты. Четырехъярдовые вздыбившиеся льдины безмолвно нависали над головой, и рядом с ними я сам себе казался ничего не значащей букашкой, которую можно растереть одним шлепком холодной, смертельно твердой ледяной лапы.

Я неосознанно увеличил шаг, забыв про боль в ноге и стараясь побыстрее миновать зловещий коридор. Именно в этот момент позади меня послышалось тихое звяканье.

Сердце подпрыгнуло в груди, попыталось пролезть в горло, царапая грудь, а во рту моментально пересохло. Стараясь не шуметь, я в несколько больших шагов оказался за пределами прохода и нырнул в сторону от тропы, прижавшись спиной к гряде. До ледохода Сканди оставалось ярдов двести – триста… А за спиной…

Мои чувства обострились. Не знаю, что было тому виной – столкновение с гончей, а может быть, душный страх охотников и наемников у места, где убили Одноглазого. Но сейчас я отчетливо чувствовал злость. Злость и обиду человека (а человека ли?), идущего по моим пятам. Темное облако недобрых эмоций окутывало моего преследователя, и ничего хорошего случайному встречному (то есть мне) не сулило. Присев, я зашарил по льду руками, надеясь, что судьба подарит мне хоть что-нибудь, чем можно попытаться защитить себя.

Вскоре стали слышны торопливые, чуть резкие шаги человека; ритмично, почти зло хрустела снежная крупа под его ногами. Я шмыгнул носом, чувствуя, как замерзли в нем волосы.

Ледовая гончая? Быть того не может. Но все наши сейчас либо на цирковом представлении, либо у дома Одноглазого. Да и чувства не те, не те эмоции. Но кто? Человек был серьезно обижен, будто рухнула его мечта по вине того, кого он сейчас попросту ненавидел.

Пальцы наткнулись на обломок льда, и, сжав его в перчатке, я выпрямился. Незнакомец вот-вот должен был выйти из коридора на открытое пространство, и тогда можно будет либо лезть в драку, либо прятаться, либо успокоиться.

Мороз еще сильнее охватил меня ледяными объятиями, остужая горячий пот под тулупом.

Человек приближался. Я услышал, как он недовольно бормочет себе под нос. И я узнал его голос! От сердца тут же отлегло, и на миг мне захотелось отомстить проклятому Эрни, а это был именно он, и напугать его, выскочив из укрытия с диким криком. Но потом я представил, что бы со мною случилось, разыграй он меня так, и потому просто окликнул товарища:

– Эрни? Что ты тут делаешь?

Он вздрогнул от неожиданности, обернулся на меня. В ночной темноте я едва видел его силуэт на фоне снежной равнины. В руках у него был бидон.

– Эд? – изумился он. – А ТЫ тут что делаешь? Почему ты не на празднике? Тебя тоже Боб послал?

Я понял, на кого злился Эрни. И я не хотел говорить, зачем иду к шаману.

– Там цирк. Там представление. А он послал меня к Сканди, представляешь? – пожаловался парень, не дожидаясь от меня ответа. – Покушать передать, представляешь?! Неужели нельзя было это сделать завтра, а?

Я замахал руками, согреваясь.

– Ненавижу его, – поделился Эрни.

Мы зашагали по тропе – я впереди, хромая, а он чуть позади.

– Вдруг они завтра уедут, Эд? – хныкал за моей спиной посыльный. – Вдруг уедут, и в то время как шло их единственное представление – я ходил к дурацкому шаману с дурацкой едой! Ненавижу Боба… Вот зачем я в таверну заглянул? Надо было сразу на ярмарку идти!

Слушая, как сокрушается мой товарищ, я хромал по ледяной дорожке. Храм-ледоход шамана, с горящими вдоль палубы фонарями, был все ближе. Прерывисто втянув воздух, я поймал себя на том, что все мои мышцы напряжены от холода.

– Там настоящий волшебник приехал! – бубнил Эрни. – Самый настоящий, Эд! А пока я схожу да пока вернусь, там все закончится!

– Так давай мне бидон – и беги в деревню, – предложил я, сетуя, что не догадался сделать это раньше. Все лучше, чем слушать его нытье.

– Ой, правда?! – обрадовался он. – Слушай, спасибо, Эд! Огромное тебе спасибо!

Я обернулся и протянул свободную руку за бидоном. Посылку Пухлый Боб снарядил тяжелую. Скорее всего, мяса покидал в честь праздника.

– Не забуду этого, Эд! Клянусь!

Я улыбнулся ему, зная, что он не увидит моего лица в кромешной тьме. Эрни побежал назад и напоследок еще раз крикнул:

– Спасибо, Эд!

Нашел за что благодарить. До ледохода было рукой подать, и вряд ли он выиграет больше десяти минут. В душу опять вполз уловленный там, у дома Одноглазого, страх. Вспомнился «мертвый» бородач и ледовая гончая. Сейчас это казалось событием из другого мира…

До ледохода шамана оставалось шагов двадцать, может быть тридцать, когда тропа под ногами дрогнула. В уши ударил страшный грохот, словно с небес свалилась сразу сотня огромных ледоходов и взорвалась, разбрасывая по сторонам осколки. Я в испуге бросил бидон и заткнул уши, кривясь от рвущего слух грохота. Однако чудовищный рокот, хаотический звук крушащихся льдин все равно продирал меня насквозь. От натянутого треска вековых плит дрожали зубы, и казалось, что-то лопается в животе.

Храм подпрыгнул, и я с ужасом почувствовал, как поднимаюсь вверх. Как вздымается к небу лед и тащит за собой меня и корабль Сканди. Покачнувшись, я упал на колени, вцепился пальцами в пористый лед, сдирая кожу с левой руки. Меня развернуло лицом к деревне.

Россыпь домов впереди меня вспучилась, поднявшись. Словно огромный чирей, покрытый гремящими и лязгающими платформами, вздулся на поверхности и норовил вот-вот лопнуть.

Небо позеленело, и от пляски ядовитых огней зарябило в глазах, а в мертвенном свете, непонятно откуда опустившемся на землю, – Кассин-Онг все вспучивался и вспучивался. Визжали рвущиеся тросы и лестницы, а сквозь жуткий грохот льда слышался звук бьющегося стекла и крики.

Не в силах отвести взгляда от гибели моей деревни, я так и стоял на четвереньках, разинув рот, не чувствуя пожирающего мою руку холода и не веря в происходящее. Вспыхнула миллионами осколков теплица, обрушилась крыша трактира Пухлого Боба, провалившись внутрь. Медленно свалился с платформы дом старосты.

Мне показалось, что я вижу, как меж мусора и обломков, отлетающих от домов, и кренящихся платформ в небо взлетают фигуры людей. Но они же должны быть на представлении! Должны быть севернее от места Пролома.

Грохот стал еще громче, а льдина, за которую я держался, накренилась. Пальцы заныли от напряжения. Позади меня со скрипом гусениц покатился вниз корабль шамана. Брошенный бидон звякнул о массивные траки, и я плашмя упал на лед, вбив носки сапог в углубления. Рука, лишившаяся теплой перчатки, скрючилась, хваткой мертвеца вцепившись в лед, и нещадно болела от пожирающего ее холода. Мне показалось, что сейчас она просто раскрошится.

В зеленом свечении, льющемся с неба, вдруг возникла огромная черная фигура. Она словно выросла из океана, разбрасывая в стороны ледяные валуны, металлические конструкции платформ и обломки домов, и тянулась теперь к окрашенным в изумрудный цвет облакам. Я смотрел на нее во все глаза, забыв обо всем. Забыв о сведенной от лютого холода кисти, забыв о гибели Одноглазого и цели своего путешествия сюда.

Темный Бог пробился наружу, уничтожая мою родную деревню, и теперь вызывал на бой Светлого Бога, который на ночь ушел на покой, за горизонт. А вокруг косматого, мокрого чудовища ярко вспыхивали, плюясь искрами, и навсегда гасли разбивающиеся фонари. Льдины, отброшенные силой подводного владыки, взмывали к небу и скрывали от меня гигантский цирковой корабль, до того цитаделью возвышавшийся над деревней. Цирк был далеко от места Пролома, и те, кто пришел на представление, должны были благодарить судьбу за приехавшую ярмарку. Если бы не труппа Аниджи, то все бы сейчас мирно спали по домам, и проснулись бы от…

Я похолодел, вспомнив об охотниках у дома Одноглазого. Успели ли они спрыгнуть? Успели ли сбежать? Рука напомнила о себе дикой болью, и я с шипением втянул ее в рукав, проклиная себя за слабость.

Черная фигура с ужасным низким ревом, перекрывшим даже грохот льдов, подняла в воздух четыре огромные и оглушительно клацающие клешни. В них, в каждой, было ярдов двести длины. А может, больше? Я не мог этого понять, потому что наша деревня по сравнению с Темным Богом казалась мне игрушечной, нереальной, а ведь существо, продравшееся из глубин промерзшего океана, даже наполовину не высунулось наружу. Уродливая, похожая на медвежью голова, усеянная десятками извивающихся ростков, была запрокинута к небу, и я видел, как Бог разевает длинную, заостренную пасть с рядами огромных загнутых зубов. Плеч у него не было. Длинное, скользкое туловище плавно переходило в шею, и из него торчали вразнобой уродливые шипастые лапы, заканчивающиеся неровными клешнями.

Конечности Бога ненадолго застыли, а затем обрушились на деревню, ломая то, что уцелело после взрыва пакового покрова. Рядом со мной просвистел огромный кусок льда, об обшивку кренящегося ледохода-храма забарабанили обломки. Что-то больно ударило меня по уцелевшей руке, и я едва не разжал пальцы, но удержался. Однако спустя пару вдохов получил еще один удар.

И еще.

Мотая головой, круша лапами оказавшиеся у Пролома платформы, Темный Бог отчаянно ревел, и от этого звука мое сердце норовило остановиться. Никогда прежде и никогда после я не слышал ничего подобного.

Льдина остановила свой подъем, и я, вцепившись в нее, задрал голову, глядя, как из зеленого неба вырастают черные точки. От силы удара глубинного владыки даже досюда долетели обломки домов из Кассин-Онга. Мне вдруг стало так тоскливо, так пусто, словно из меня выдернули душу. Хотелось заплакать и громко-громко закричать, что я так не играю, что пусть все вернется к тому, что было.

Но небеса все зеленели, искажая ночь, а вокруг сыпались обломки моего детства.

Что-то сильно ударило меня по голове, лязгнули зубы, из глаз посыпались искры вперемешку с черными пятнами. Руки сами собой разжались, и я заскользил вниз, к накренившемуся ледоходу Сканди.

А затем на меня накинулась темнота.

Глава четвертая

Начало долгого пути

Я очнулся. И в первый момент почувствовал сказочное облегчение на душе, понимая, что весь этот ужас мне попросту привиделся. Что пора вставать, что нужно откинуть в сторону тяжелое нагретое одеяло, спустить ноги на расстеленную на полу шкуру, ежась от идущей от стен морозной свежести, потянуться к стулу за сложенными вещами. А затем выскользнуть на пропахшую ароматами теплую кухню, поприветствовать гремящую кастрюлями Эйду, кивнуть брату, если он уже проснется к тому времени, торопливо позавтракать и поспешить в таверну Пухлого Боба, чтобы до блеска натереть полы, прежде чем появятся первые посетители…

– Ты как? – тихо спросил меня Сканди. Он сидел рядом с моей кроватью, на неудобном прикрученном к полу стуле. Жиденькая поросль на голове старика спуталась, всклокочилась. Плечи его были опущены, как и крючковатый нос. В светлых, почти прозрачных глазах зияла жуткая пустота. Над верхней губой у шамана росла некрасивая бородавка. Я никогда раньше ее не замечал.

Потолок над его седой головой был окрашен в рыжий цвет. В углах седела плесень – неприятная, как затаившаяся болезнь. Над кроватью висел фонарь и тепло освещал комнату, в которой мы оказались. Матрас подо мной дрожал, и откуда-то снизу доносилось равномерное глухое гудение двигателей. На столике у кровати тихонько дребезжала ложка в кружке с горячим напитком.

Я понял, что нахожусь на храмовом ледоходе. Понял, что Темный Бог, разрушающий Кассин-Онг, мне не приснился. Беспомощно посмотрел на старика, почувствовал жгущую его изнутри тоску…

И заплакал. Слезы сами брызнули у меня из глаз. Я пытался унять их, но любая мысль о моей деревне, о моей семье причиняла невыносимую муку. Пришлось сцепить зубы, но постыдные рыдания все равно рвались из груди, а перед глазами стояла картина взлетающих в небо платформ, и в ушах царил стон ломающегося и гнущегося железа. Что, если Лумена, моего брата, больше нет? И его жены, заменившей мне мать, тоже? И Пухлого Боба? И Сансы? И добродушного Занза ан Эфтала, и его смешливой дочки Инни?

Что, если никого больше нет?!

Сканди отвел от меня глаза, сжал тонкие бледные губы и тяжело вздохнул. Смотрел он будто в пустоту.

– Не плачь, – наконец сказал он и положил теплую и шершавую руку мне на щеку, чуть погладил. Ласково потрепал по волосам. – Не плачь… Все уже позади. Темный Бог ушел.

Он опять вздохнул. И тут я сквозь собственную боль и горе почувствовал, как сжигают шамана страх и чувство вины…

– Почему вы не сказали, что идет Темный Бог? – Слезы мгновенно пересохли, уступив место закипающей ярости. – Почему вы не сказали?!

Шаман ничего не ответил. В нем всплеснулось болезненное сожаление, но мне этого было мало. Он должен был предупредить нас. Это его обязанность, его предназначение. Обитатели храмовых ледоходов ни в чем себе не отказывали и могли попросить чего угодно у опекаемых жителей, но взамен от них требовалось всего лишь предупредить нас, если пробудится Темный Бог и направится прямо к деревне. Неужели все эти годы Сканди лгал, что обладает даром предвидения? Неужели он никогда не чувствовал того, что таится подо льдами?

Он так много рассказывал мне про этот дар. Про чувство тревоги, которое непременно возникнет, когда вечно блуждающий Темный Бог окажется где-то неподалеку, но еще на глубине. Про ту тонкую струну, которая зазвенит и оборвется, если чудовище начнет подниматься.

Какое-то время Сканди считал, что моя эмпатия – это признак дремлющего таланта. Что в будущем мне тоже суждено чувствовать приближение Темного Бога. Иногда так случается. Иногда не нужно иметь в своем роду шаманов, чтобы стать дурным вестником.

Но я так и не научился секрету Сканди. Поэтому нас должен был предупредить именно он, потомок могучих повелителей стихийных духов. Он обязан был сказать нам об опасности за два дня до того, как затрещит лед под напором глубинного владыки. За два дня!

– Почему?! – повторил я.

– Я не почувствовал… – наконец проскрипел он. Горе состарило его еще сильнее, и на вид ему сейчас можно было дать лет сто, а то и больше. Глубокие морщины прорезали лоб, скопились у глаз, щеки одрябли и покрылись пятнами.

– Вы же шаман… Вы должны были почувствовать…

– Должен был, – глухо сказал он. – Знаю, что должен был… Я всегда думал, что… Я очень виноват, Эд ан Бауди. Прости меня. Я…

Старик сжался. Он беззвучно шевелил губами, а в уголках его глаз поблескивали слезы.

– Я не знал… – Он сделал прерывистый вздох. – Я должен был. Но… Я думал… Может быть, мой отец тоже… Два поколения Темный Бог не заглядывал в наши края… Может, мы перестали…

Мой гнев неожиданно рассыпался в снежную крупу и осел в глубине души. Я молча натянул на нос мягкое одеяло и пустым взглядом уставился в потолок. Шевелиться не хотелось, и даже отвести взгляд от рыжих пятен стало немыслимым подвигом. Меня охватил озноб, словно холод пробился сквозь стены ледохода и проник в комнату. Застучали зубы, задрожали руки. Тепло комнаты и одеяла никак не спасали от идущей откуда-то изнутри слабости.

– А где наши? – наконец спросил я и напрягся, ожидая жестокого ответа.

Сканди дернулся, натянуто улыбнулся:

– Все хорошо, Эд ан Бауди. Все хорошо.

В груди неприятно сжало, собралось в комок и болезненно екнуло. Я сел, глядя на шамана. Неужели все-таки…

– Они были в цирке. Все были в цирке. Большой ледоход не так-то просто уничтожить, – пробормотал Сканди. На меня он не смотрел. – Ярмарку снесло к северу. Льдину подняло, и они скатились. Я видел ледоходы, да. Я видел корабли на той стороне расщелины.

Он что-то скрывал от меня. Чувства в нем сплелись в клубок так плотно, что я не мог ничего разобрать. Только боль, отчаяние и… страх?

– Куда мы едем?

– На юг. Нам очень надо на юг. В Снежную Шапку. – Он посмотрел на что-то слева от меня, и я проследил за его взглядом. На столике, среди кучи разных мелочей, лежал знакомый до боли компас. Дар Одноглазого… Эрни?!

– Что случилось с Эрни? – просипел я и без слов все понял. Чувства Сканди всколыхнулись, затопили меня с головой. Тонкие, скрюченные возрастом пальцы шамана затряслись.

– Не знаю, – без надежды на веру соврал он. – Я нашел его, когда вышел за тобой…

Наши взгляды встретились. Старик понимал, что я все чувствую. Понимал, но все равно пытался оградить меня от чего-то.

– Эрни умер? – спросил я.

Сканди вздрогнул, выдержал мой взгляд и медленно кивнул. Не зная, что тем причинил мне страшную боль. Я впервые столкнулся с тем, что добро может причинить человеку гораздо больше зла, чем ты мог бы сделать с дурными намерениями. Если бы я не взял тот бидон, если бы…

Впрочем, откуда мне знать, что было бы в этом случае? Вот откуда? Я же не пророк, не прорицатель. Я не чувствую приближения Темного Бога, как настоящие шаманы. Я не умею зачаровывать металл, фонари и стекла, я не умею готовить энгу. Но отчего меня уничтожало знание, что если бы я не взял у Эрни проклятый бидон, то мальчик остался бы жив?

– Я нашел это рядом с его телом. Ты не знаешь, откуда у него… это? – Он вновь уставился на компас.

– А что с Эйдой и Луменом? Вы знаете что-нибудь?

– Расщелина протянулась на много лиг, Эд. Даже если бы я решил объехать ее, то потерял бы много времени. Но с ними все в порядке, Эд ан Бауди. Твоя семья в безопасности.

Он сам не верил в свои слова. Но надеялся и хотел заразить меня своей отчаявшейся надеждой.

– Я сделал все, что смог… – тихо произнес Сканди. Я прикрыл глаза, слушая равномерный гул двигателей и приглушенный треск и визг льда, крошащегося под гусеницами корабля. – Эрни не говорил тебе ничего об этом компасе? Не рассказывал о нем ничего? Это очень ценный артефакт – откуда он у мальчишки-посыльного?

– Компас ему подарил Одноглазый. – Я изо всех сил постарался поверить ему. Действительно, тот ледоход мог удержаться при пришествии Темного Бога. И Лумен собирался на представление.

– Одноглазый? – изумился Сканди. – Зачем он его подарил?! Что ты еще знаешь о компасе?

– Я ничего не знаю, – чуть раздраженно ответил я. – Эрни просто показал мне его. Это же из Ледяной Цитадели, верно?

– Нет, малыш, – покачал головой шаман. – Это не из Ледяной Цитадели…

– Я видел ледовую гончую, – перебил я его. Не слишком уверенно, потому что не знал, насколько теперь важны мои слова. Но на миг мне показалось, что я должен сказать о произошедшем у дома Одноглазого.

Глаза Сканди изумленно расширились, но он сдержался и, тщательно подбирая слова, спросил:

– Почему ты решил, что видел ледовую гончую?

На меня вдруг накатило странное ощущение, будто моя душа отдалилась от тела. В такие моменты ты говоришь, ты двигаешься, но не чувствуешь себя. Словно просто наблюдаешь со стороны. И мальчик по имени Эд ан Бауди, сбиваясь, проглатывая слова и перепрыгивая с темы на тему, рассказал старому шаману о тех странных людях, о загадочном огне в глазах ледовой гончей, о приказе спасителя, о жуткой смерти Одноглазого и о том, что рассказали наемники и Эльнар.

Эльнар… Он вряд ли спасся. Так же как и смелый Лавр с товарищами. Мне стало дурно.

Сканди слушал, и чем дальше я рассказывал, тем холоднее становилось в его душе. Из старика уходили страх и отчаяние, и просыпалась ледяная ярость. Он даже плечи расправил, а в потухших было глазах проблеснул живой огонек.

Мой рассказ удивительным образом избавил его от чувства вины.

– Теперь я понимаю… – протолкнул сквозь сжатые зубы Сканди. – Теперь я все понимаю!

Видя мое ожидание, он торопливо поднялся на ноги и подошел к столу.

– Значит, вот что это… Вот что они искали, – сказал шаман. Взял в руки компас, его верхняя губа дернулась. – Вот что они искали… А когда не нашли – призвали Темного Бога… Черный капитан, ледовые гончие, да-да. Все сходится, Эд ан Бауди. Все сходится. Вот почему я ничего не почувствовал!

Он поставил компас на место и зарылся в груду хлама.

– Где же это… Где же…

Недолго покопавшись, шаман в сердцах сбросил все на пол. Загремели железки, костяные украшения, какие-то странные таблички, загадочные руны, детали, пара массивных, окованных сталью книг… Там было столько всего!

– Я точно помню, что видел ее на днях! – протараторил Сканди, открыл нижние ящики стола, заглянул внутрь и в сердцах выругался: – Демоны его разбери!

Черные капитаны, да-да… Есть легенда одна… Ты слышал ее? В нее никто не верит, Эд ан Бауди, но то, что случилось, есть прямое тому подтверждение, что все это правда! Да-да!

Мне показалось, что можно ничего не говорить: шаман погрузился в свой мирок и забыл про меня. Пользуясь случаем, я сел и огляделся. Комната, в которой мы находились, была перегорожена напополам ширмой, обтянутой старой серой тканью, и мне показалось, будто на той стороне кто-то есть. Что мы в каюте не одни. Я посмотрел на свою обмотанную тряпкой кисть. Осторожно пошевелил пальцами, радуясь чувствительности. После того что случилось, я легко мог потерять руку… Мороз коварен. Мне повезло, что шаман оказался рядом.

– Вот почему я ничего не почувствовал. Обряд! Это был ритуал призыва. Как же я сразу не догадался?! Этот компас не просто так объявился. Да-да! Надо же. Они не врали. Они не врали! Мы должны спешить!

Он нервно посмотрел на меня, испугавшись, что я сочту его за сумасшедшего. Но сейчас он именно таковым и казался. Безумец, одержимый какой-то легендой.

На покрытый коврами пол полетели книги.

– Да где же она?!

Я терпеливо ждал, пытаясь заглянуть за загадочную ширму. Там определенно стояла кровать.

– Вот! – торжествующе воскликнул Сканди: он держал в руках старый том с деревянной обложкой. Пальцы бережно пробежались по рунам. – Вот! Легенды старого мира! История черных капитанов! Говоришь, голова висела? Ты уверен в этом?

– Я не видел…

– Ну, такое сложно придумать. Значит, будем считать, что так оно и было… Да-да!

Он принялся торопливо перелистывать шуршащие страницы, поднеся книгу поближе к шаманскому фонарю и подслеповато шаря взглядом по строчкам.

– Ага! Вот оно!

Внезапно шаман остановился, его плечи поникли, и он с потерянным видом отбросил том в сторону. Книга с глухим стуком упала на ковер.

– О чем я думаю? – безжизненно спросил Сканди и посмотрел на меня. – Я пытаюсь оправдаться, Эд ан Бауди… Да-да… Я пытаюсь убедить тебя, да и себя, что это злая воля скрыла от меня пришествие Темного Бога. Какой же я плохой человек, мальчик мой.

– Ледоход! Сразу за нами! – прогудело из переговорной трубы. В нем скопилось столько металла, что казалось, будто заговорил сам корабль. Я изумленно посмотрел на шамана. На борту был кто-то еще?!

Проклятье, ну конечно же! Кто-то должен следить за тем, чтобы тяжелая машина не столкнулась с торосом и не перевернулась… Но кто это?!

– Он приближается! – нервно пробасил невидимка. – Что мне делать, старик?!

– Я сейчас. – Сканди быстро покинул комнату, а я посмотрел на соседнюю кровать, задернутую ширмой. Меня разбирало любопытство и надежда увидеть знакомые лица. Ведь если спасся тот незнакомец, что управлял ледоходом, то, значит, есть и другие!

Я вылез из-под одеяла и заглянул за ширму.

На койке под грязным покрывалом лежал очень бледный мальчик. Мой ровесник. Спутанные рыжеватые волосы, проступившие на почти белой коже веснушки. Близко посаженые глаза (под левым красовался сочный, почти черный фингал), на носу с горбинкой запеклась ссадина. Мальчик спал.

Постояв пару минут рядом, я зябко поежился. От пола ощутимо веяло холодом, и мои пальцы на ногах инстинктивно подобрались. Мороз, царящий по ту сторону палубы, пытался добраться до наглых людишек, привыкших к его злобе и потому хорошо защищенных.

У кровати стояли теплые пушистые тапки белого цвета. Мягкий мех приятно обнял мои ступни, и холод ушел. Пол дрожал, но самую малость. Могучий корабль крошил снежную равнину, и ничто не могло его удержать.

Кроме другого ледохода. Именно эта мысль заставила меня действовать. Первым делом я направился в командную рубку. Вы можете спросить – откуда мальчишке знать, где она, – но это нехитрая наука. Каждый человек, мало-мальски интересующийся кораблями, способен определить, где жилая палуба, окутанная влажными трубами с вечно подогретой энгу. Где грузовая, стены которой покрыты инеем, а то и льдом, и лишь один закуток, у баков с топливом, хранит тепло (для дежурного мастера-инструментария, следящего за двигательным отсеком). Рулевая рубка обычно находится на верхней палубе, в куполе из закаленного и обработанного стекла, которому не страшен никакой мороз.

Но в ней должно быть очень холодно.

Там, наверху, я и застал шамана. Вместе со Сканди в рубке находился крупный мужчина в черной парке. Рулевому вряд ли исполнилось больше сорока, и от него веяло звериной силой. Несмотря на холод, от которого немела кожа, здоровяк стоял с непокрытой и абсолютной лысой бугристой головой. Его глубокие, утопленные на лице глаза чуть щурились, высматривая в снежной метели возможные провалы, расщелины или же ледяные зубы, лоб разрезали глубокие горизонтальные морщины. Пол под ногами чуть клубился паром. Это было единственное отапливаемое место в куполе.

– Здравствуйте, – сказал я.

Он лишь на миг скосил на меня взгляд – и тут же вернулся к своим обязанностям. Сканди молчал, опершись кулаками о штурманский стол со стопкой карт из тонкого металла и вглядываясь во что-то позади ледохода. По прозрачному куполу барабанила ледяная крупа. Стоял день, но небо опустилось очень низко и почти слилось с землей.

Наконец здоровяк кивнул:

– Привет, малыш.

Голос у него оказался под стать. Глубокий, как Черные провалы, и пробирающий до костей, как гудок ледохода-тягача.

Его внимание ободрило меня. И внутри зародилось странное, но необоримое желание спросить у него про шапку. Я то и дело возвращался взглядом к его почти красному черепу, кожу которого испещрили жуткого вида шрамы. Неужели ему не холодно?

Странно, что после случившегося в Кассин-Онге меня могла заботить паршивая шапка на голове незнакомца!

– Ты прав, – вдруг сказал Сканди. Голос его прозвучал сипло и немного потерянно. – Ты абсолютно прав, мастер Эльм. Это действительно ледоход.

Я сразу оказался у стекла.

Мне показалось, что холод, царящий в рубке, – это сущая ерунда. Мелочь, не стоящая никакого внимания. Потому что там, в снежной крошке, среди беснующихся ледяных кристалликов, стихия могла изодрать кожу в клочья и тут же заморозить брызнувшую из ран кровь.

Среди буйства метели виднелся темный силуэт, в котором лишь угадывался идущий по нашему следу корабль.

– Кто-то спасся, да?! – обрадовался я.

Сканди промолчал. Он смотрел на преследующий нас ледоход с подозрением.

– Скажи что-нибудь, старик. Может, стоит остановиться?! Вдвоем будет проще выбираться из этого собачьего места, – прогудел Эльм.

Здоровяк обернулся, на миг бросил жгучий взгляд на шамана и вновь перевел его на метель.

– Чего молчишь, старый дурак?!

– Полный ход, мастер Эльм, – хрипло выдавил из себя Сканди.

– Понял тебя, шамми! – с веселой злобой сказал рулевой. – Собачий мир, собачье племя!

Грохот гусениц, сражающихся со льдом, стал еще громче. Машина чуть качнулась вперед.

– Спускайся вниз, малыш, – посмотрел на меня Сканди. В его глазах разгоралась ярость, и только сейчас я понял, кто нас преследует. – Пригляди за юным Фарри…

– Фарри?

– Тот мальчишка, твой сосед. – Шаман с отсутствующим видом уставился в метель. – С ним все будет хорошо, но за ним нужно приглядеть. Я подобрал его вместе с мастером Эльмом… Светлый Бог, как же это удивительно, мой маленький друг. Мне могли встретиться ан Ламы из ближайшего дома. Ан Гадисы, ворчливый Шанц ан Грант. Хоть кто-нибудь! Но мне удалось вытащить оттуда только двух циркачей, которых я прежде никогда не видел. Подумать только…

Он поправил отороченный мехом капюшон. Руки старика дрожали, я отчетливо это видел.

– Давай, собачья железяка! – прорычал слышавший это Эльм. В нем всколыхнулось мимолетное недовольство, а затем здоровяк вцепился в обмотанное тряпками колесо и с усилием провернул его. – Давай!

Ледоход словно сопротивлялся рулевому.

– Иди, Эд ан Бауди… – сказал шаман.

Я ушел, понимая, что ничем не могу помочь рулевому Эльму и старику Сканди. Простой мальчишка с бесполезным даром эмпатии. Одинокий сирота, в один день потерявший весь знакомый ему мир. Вселенную, резко сократившуюся до загадочного компаса мертвого Эрни.

Глава пятая

Эльм и Фарри

Я сидел у кровати незнакомого мальчишки, когда тот открыл глаза. Пару мгновений он изучал потолок, потом моргнул пару раз, привыкая к свету. Скосил на меня непонимающий взгляд.

– Привет, – сказал я, не найдя других слов. Фарри еще раз моргнул (ресницы у него были длинные, как у девчонки), затем поморщился, пошевелив разбитыми губами:

– Привет…

Мыслями я был наверху, в холодном куполе рубки. Вместе с могучим Эльмом боролся со штурвалом и помогал нашему шаману готовиться к обороне.

Нет никаких сомнений – за нами шла ледовая гончая. Одна из тех тварей, что убила Одноглазого. Но корабль был другой! Я считал, что это тот же ледоход, который в Кассин-Онге забрал черноволосого человека и его свиту. До сих пор не знаю, как можно было перепутать хищное, низкое судно, прокравшееся под настилами деревни, и трехпалубный шапп, сравнимый высотой с Храмом. Но в тот день мне это удалось. Впрочем, мне кажется, что оно было к лучшему. Если бы в моей голове тогда просто зародилась мысль о том, что ледоходов у тех странных людей может быть несколько… Кто знает, смог бы я тогда перенести это знание?

– Что случилось? – спросил меня Фарри.

– Привет, – тупо повторил я. – Меня зовут Эд ан Бауди. Мы на храмовом ледоходе…

Рыжий неуверенно улыбнулся, опять дернувшись от боли в губах, странно на меня посмотрел и приподнялся на локтях:

– Где я оказался? Что за храмовый ледоход, а? Мы же были…

Он осекся, бросив на меня осторожный взгляд.

Повеяло холодом. Словно кто-то открыл дверь на улицу и мороз с голодной жадностью ворвался в теплые недра корабля. Шум двигателей стал отчетливее и громче.

– Тихо, – резко сказал я.

И тут почувствовал вонь чужих мыслей.

– А?

Я плюхнулся на мальчишку и рукой закрыл ему рот, прошипев на ухо:

– Тихо, прошу тебя!

Прямо за стеной бурлила звериная жажда и распространялся гнилой запах разложившейся души. Гончая! Здесь! На корабле! Слышала ли она нас?

Фарри попытался вырваться, но я лишь сильнее придавил его к кровати, извернувшись и уставившись на входную дверь. Только не сюда. Только не сюда, пожалуйста! Мальчишка подо мною утих, собираясь с силами.

– Там убийца, – прошептал я ему. – Если будешь шуметь, он придет к нам.

Это помогло. Странно, но мальчишка сразу поверил мне, и поэтому, убедившись, что Фарри не собирается глупить, я отпустил его. За грохотом гусениц и гудением двигателей тварь по ту сторону стены ничего не услышала. Но в горле у меня все равно так пересохло, что стало больно. Мы с юным циркачом оказались в ловушке. В западне, где нельзя укрыться. Ножи, мечи, крюки или дальнобои остались в мечтах и детских сказках, а в нашей каюте не нашлось бы ничего тяжелее книги.

Несколько чудовищно долгих мгновений злобная тварь по ту сторону стены не шевелилась. Потом до нас донесся стук упавшего на пол предмета и последовавшее за ним раздраженное шипение. Гончая вслушивалась в тишину жилой палубы, и я представил себе, как она, хищно сгорбившись, покачивается в темноте, ломано вздрагивает, поворачивая голову, и щерится, как вошедший в раж берсерк.

Только не сюда…

Фарри смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Выражение лица мальчишки говорило об одном – он отчаянно хотел понять: кто я и кто меня так напугал?

Гончая фыркнула и направилась к нашей двери. Не спрашивайте, откуда мне знать это. Я просто чувствовал ее приближение, как чувствуют снежную бурю ледовые волки. Но, в отличие от равнинных хищников, у меня не было возможности зарыться в снег или найти расщелину.

Волосы на затылке встали дыбом: чудовищная аура твари пронзала меня насквозь, причиняя физическую боль. В висках застучало, в горле плеснуло горечью, и перед глазами все поплыло. Справившись с дурнотой, я подхватил с пола тяжелую книгу с окованными углами. На кожаной обложке был грубо нарисован снежный кит, и под изображением небесного скитальца красовалось название на неизвестном мне языке.

Уголком книги я мог попытаться выбить чудовищу глаз. При большом везении это могло нас спасти. Фарри посмотрел на меня как на идиота, но промолчал. Он хищно соскользнул с кровати и присел так, чтобы она оказалась между ним и дверью.

И тут Гончая тихо, булькающе засмеялась. Она стояла за дверью в нашу каюту, не предпринимая никаких попыток войти, и хихикала так, что нам стало еще страшнее. Сумасшедший смех то и дело срывался на повизгивание. Фарри побледнел еще больше, судорожно сглотнул. Я же вцепился в книгу и выставил ее перед собой, чувствуя дрожь в коленях и холодные объятия испарины, выступившей по всему телу.

Безумный смех перешел во всхлипывания, перемежающиеся с хрюканьем, со странными гортанными звуками. И тут загудели динамики.

– Эй, там, на палубе! Гуляй-пей, собачье племя! Старик сжег им топливо, так что живем дальше! – радостно сказал невидимый нам Эльм.

Гончая заткнулась, будто захлебнувшись звуками, и я почувствовал, как она поспешила прочь от нашей двери. Из моей груди вырвался облегченный вздох. Руки, сжимающие книгу, тряслись так, что мне пришлось приложить усилие, чтобы разжать пальцы. Талмуд о снежных китах с глухим стуком упал на пол.

– Он ушел? – тут же спросил Фарри. Голос его не дрогнул, лицо расцвело от радости, что опасность миновала. Циркач выпрямился, поглядывая на дверь, осторожно обошел вокруг кровати. – Кто это был, а? Что?! Вот ведь штука какая! Что он тут вытворял?! Где мы?

– Ой нет… – прошептал я. Мальчишка помрачнел и обреченно буркнул:

– Что еще-то?!

– Оно пошло наверх. В рубку… Там остался Сканди! И Эльм!

Мы, не сговариваясь, выскользнули из каюты. Очень широкий коридор – ярдов десять, не меньше – тускло освещался раскачивающимися шаманскими фонарями, и тени на стенах то и дело заставляли нас вздрагивать. Причудливый свет выдирал из темноты старые вещи, собранные владельцем храмового ледохода за долгие годы службы, паутину отопительных труб, арки запертых кают, обитые войлоком опоры и зловещие груды совсем непонятного мусора. Прижимаясь друг к другу, мы медленно пошли вдоль стенки. Я уже знал дорогу на верхнюю палубу. Нам нужно было пройти туда, где в свете фонаря разверзлась распахнутая дверь на нижний уровень. Рядом с ней была лестница наверх…

И где-то там могла таиться пришедшая снаружи Гончая. Прислушиваясь к ощущениям, старательно игнорируя страх Фарри, я пытался уловить чудовище в темноте.

– Смотри! – прошептал мой напарник. Он подхватил где-то обломанную палку и сунул ее мне в руки. – Держи! Давай-давай! Я еще найду!

Вцепившись в холодное дерево, я только сейчас почувствовал, как же остыл воздух в прежде теплом помещении. Проклятая Гончая!

Пока мы шли до лестницы наверх, Фарри подобрал еще какую-то палку. Выглядел мальчишка довольно решительно и грозно. Наверное, потому что не знал, с кем столкнулся. Даже не догадывался, кто посетил храмовый ледоход шамана.

Я не хотел говорить ему. Сейчас важнее всего было самому набраться смелости. Ведь там, наверху, были Эльм и Сканди. И они слишком рано праздновали победу. Эта мысль подстегнула меня:

– Надо идти быстрее!

У лестницы Гончей не оказалось. Ее мокрые следы, оставленные на деревянных вставках ступенек, вели наверх. Я почувствовал ее злорадство, выдохнул и поспешил наверх. Фарри с суровым видом шел следом. Стараясь не шуметь, мы добрались до люка, ведущего в купол, и тут сверху раздался булькающий и неестественно высокий мужской голос:

– Компась, старик! Мне нужен компась! Где компась! Дай компась! Дай компась, старик! Дай компась! – истерично захлебывался он. – Компась! Ко-о-о-омпа-а-а-а-ась!

Рука, сжимающая палку, предательски задрожала.

– Пошел прочь! – сдавленно ответил Сканди. – Червивое отродье!

– Нет! Компась! Мне нужен компась! – тараторила Гончая. Это был мужчина, а значит… Светлый Бог, а как же та женщина в Кассин-Онге?! Сколько же здесь этих мифических тварей, о которых до нынешнего дня я слышал только в сказках?

В люк проникал свет, озаряя лицо растерянного Фарри. К сожалению, беседующих мы не видели и могли только догадываться, где те находятся. Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь и вспоминая купол. Меня душила злоба Гончей и ее жажда крови, меня мутило от жутких образов звериной ненависти и ярости. На фоне эмоций чудовища мысли старика почти не чувствовались. Будто таяли в бурлящем океане алого цвета.

За толстым стеклом по-прежнему бушевала метель.

– Глупый старик! Я найду! Радаг сказал достать компась, и я его достану! Радагу плевать, живой ты или нет! Дай компась – и я уйду!

Сканди закричал от боли. Фарри внизу дернулся было ему на помощь, но я остановил его, кусая губы от ауры мучений.

– Дай компась, человечишка! – завопила Гончая.

– Нет! – орал истязаемый шаман. – Нет!

– Я убью тебя, если не скажешь! Я все равно найду! Радагу нужен компась! – рявкнул безумец. И тут я почувствовал, как среди перемешавшихся аур страха и мании крови вдруг появилась третья. Там, наверху, всколыхнулся гнев нового участника.

– Вперед! – гаркнул я и бросился наверх, узнав в пробудившихся эмоциях Эльма. Здоровяк, видимо, валялся без сознания, и как только пришел в себя – ринулся в драку.

Едва оказавшись в рубке, я увидел мужчину, стоящего к нам спиной. Его голову чуть прикрывал полуистлевший черный капюшон со светлыми полосами прорех, а над ним, за толстым стеклом купола, так истово бесновался серый снег, что казалось, будто наступили сумерки. Но я все равно узнал в Гончей одного из тех людей, которые прибыли в Кассин-Онг. Не тот черноволосый, с аурой мертвеца, а его спутник. Приятель женщины, бросившейся за мною.

Юркий и сильный, он встретил атаку Эльма без удивления или оторопи. Ловко уклонился от могучего удара здоровяка и сразу ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Рулевой захрипел, захватал ртом воздух, но, на удивление, не упал, а вновь бросился на Гончую.

– Глупый человек! – рыкнул демон и отбросил его прочь. Эльм пролетел пару ярдов и врезался спиной в штурвальное колесо. Ледоход чуть вильнул, но тут же выправился, а рулевой сполз на пол, дурея от боли и бессильно наблюдая за тем, как тварь сжимает и разжимает кулаки, неторопливо шагая к поверженному противнику. Когда здоровяк увидел нас с Фарри с бесполезными палками, его глаза на миг расширились. Слава Светлому Богу, ему хватило ума промолчать. Однако все испортил Фарри!

– Эльм! – истошно закричал мальчик, а я вместе с ним кинулся вперед, выставив перед собой обломанную палку и направив ее острым концом в спину Гончей. – Не трогай Эльма, ты!

Тварь обернулась, не дойдя до рулевого одного шага, хищно уставилась на рыжеволосого мальчишку и только спустя мгновение среагировала на мое нападение. Этого мига хватило для того чтобы я прыгнул и ткнул монстра палкой в живот.

Меня обдало волной ярости, чудовище зашипело, отступило на шаг назад и заревело от злости.

– Держись, Эльм! – Фарри бросился на Гончую следом за мной. Раненый демон взвыл и наотмашь съездил мне по лицу. Сила удара оказалась такой, что весь мир завращался у меня перед глазами. Мелькнули купол и беснующийся снег за ним, пол, стена, тело старика у штурманского столика. Падение выбило из легких остаток воздуха. На несколько секунд все померкло перед моим взором. Но я видел, как следующим ударом Гончая свалила на пол Фарри, а затем изумленно хрюкнула. За спиной твари вырос могучий Эльм, схватил ее за голову и резко повернул. В наступившей тишине хрустнули шейные позвонки, и безумец упал на колени. Кисти его задрожали в агонии, и через миг мужчина-демон ткнулся лицом в пол.

– Собачье дело, – хрипло резюмировал Эльм и посмотрел на нас с Фарри: – Откуда он здесь взялся?!

Я не ответил. Я смотрел в закрытые глаза Сканди. Шаман лежал у штурманского стола, повернув голову в сторону штурвала. Сломанная фигурка старого человека. Последняя моя связь с детством, с домом, с Кассин-Онгом. Грудь Сканди расцвела кровавыми разводами, словно из него вырвалось какое-то существо и красные щупальца монстра расползлись по полу. Глядя на ужасную рану, идущую от шеи шамана к паху, я понял, через что ему пришлось пройти перед смертью.

Поддавшись порыву, я сел на пол рядом с его телом и взял шамана за руку, не обращая внимания на то, что она мокрая от крови, и чувствуя, как гудит голова после страшного удара Гончей.

И тут Сканди мигнул. Дернулся, застонал от боли.

– Как вы?

Он что-то прохрипел. На губах запузырилась алая кровь, перемешанная со слезами. От пола все так же поднимался пар, и на миг мне показалось, будто мы парим в облаках, сквозь которые едва проступают очертания Сканди ан Лиана. Старик скосил на меня взгляд.

– Я не понимаю вас! – всхлипнул я. Он должен был сказать что-то важное, и его желание сделать это жгло мое сердце.

– Он живой? – удивился Эльм, а затем ринулся по лестнице вниз:

– Я принесу порошка!

– Барроухельм… – наконец просипел Сканди ан Лиан. – Компас… Отнеси…

Фарри присел рядом со мной, беспомощно глядя то на меня, то на шамана.

– Барроухельм… Найди Лунара… Инс… Инс…

Он часто-часто задышал, прикрыл веки.

– Инструментария Лунара… – собрался с силами старик. – Отдай… Компас… Академия… Сушь… Он… Он знает…

– Держись, старик! – Из люка вынырнул Эльм, грохнулся на колени рядом со Сканди и бесцеремонно отодвинул меня в сторону. Раскрыл металлическую коробку со множеством вмятин на крышке. Вытряс в ладонь какого-то зеленого порошка и щедро сыпанул на чудовищную рану. – Сейчас-сейчас, собачья жизнь! Как новенький будет!

От прикосновения к крови порошок зашипел, превращаясь в белую пену.

– Сейчас! – повторил Эльм.

Я держал шамана за мокрую руку, чувствуя, как она холодеет. Шаман Сканди ан Лиан умер. Это было ясно даже без дара эмпатии. Жизнь старика утекла в пустоту, туда же, куда пару минут назад отправилась сущность Гончей. Мне показался несправедливым такой исход событий. Смерть нечестно уравняла в правах доброго шамана и мерзкого демона.

Наконец суетящийся Эльм тоже понял, что Сканди уже не помочь. Здоровяк чертыхнулся, глядя, как пузырится пеной насыпанный в рану порошок. Устало сел на пол рядом с нами и выдохнул:

– Последний порошок извел, собачья жизнь! Кто это, собака его дери, был?! Как он тут оказался? – спросил нас Эльм, потом, не дождавшись ответа, неторопливо встал и подошел к штурвалу. – Останавливаться сейчас нельзя, – глухо сказал он. – Приберитесь здесь пока.

Чуть позже он едва слышно добавил:

– Подумать только, меня спасли два сопляка… Куда ты катишься, Эльм? Куда ты, собачья доля, катишься?

Мы с Фарри стащили тело шамана на нижнюю палубу. Не могу сказать, что это далось нам просто. Перепачканные в крови, изможденные и вымотанные, мы положили старика меж двух замерзших грузовых блоков, у алтаря Светлого Бога. Теперь, когда земной путь Сканди ан Лиана закончился, он больше не принадлежит Темному подледному божеству. Стихия шаманов – небо.

На обратной дороге мы нашли место, откуда к нам в ледоход проникла Гончая. Ближе к корме, в борту расцветшим цветком рваных металлических лепестков зияла огромная дыра, и метель задувала в трюм снег, раскрашивая пол белым пятном.

– Что это? – изумленно спросил у меня Фарри. После всего произошедшего мне казалось, будто мы знакомы всю жизнь. Поработивший палубу мороз пробрался под одежды (а теплых вещей мы не брали – не думали, что здесь настолько холодно), и зубы застучали сами собой.

– З-з-здесь она вошла, – сказал я. Изо рта с дыханием вырывались облачка́ белого пара. – П-п-пойдем!

– Кто вошла? – не понял Фарри. Он смотрел то на меня, то на дыру, за которой бесновалась вьюга. – Ты о чем?

Я не ответил, торопливо зашагав к лестнице на жилую палубу. Как же здесь холодно. В носу затвердели волосы, уши заломило. Циркач поспешил следом, оставив расспросы.

Как только за нами захлопнулась дверь и стало теплее, я прислонился к горячим трубам и буркнул:

– Ледовая гончая.

Фарри широко улыбнулся.

– Пра-а-авда? – насмешливо протянул он. Мне стало обидно. Еще недавно, когда демон крался к нашей каюте, парень должен был понять, что это не человек! Фарри же слышал его и боялся так же, как и я. Неужели из головы все уже вылетело?

– Он тебе не показался странным?! – разозлился я. – Как он смеялся там, за дверью? Как он говорил? Как двигался? Как он тут оказался?

– И страннее видали! Ты поклонников алого камня не видел. Ледовая гончая, – повторил мальчишка и фыркнул. – Идем к Эльму – повеселишь его этой сказкой.

– Но ты же слышал!

– Я много слышал, – неожиданно серьезно сказал Фарри. С его лица исчезла издевка. – Очень много. Но Ледовая гончая – это сказки!

Он неожиданно смягчился:

– Да, этот мужик был странным. И эти крики про компас, кстати, что за компас, не знаешь? – Ответа Фарри ждать не стал. – Но Гончая… Мой папа любил рассказывать сказки про черных капитанов и их гончих. – Мальчишка вдруг помрачнел и обрезал: – Это все сказки.

Потом мы оделись потеплее и отволокли труп Гончей в трюм, где решили вытолкать его в дыру, через которую он прошел на наш ледоход. Одеревеневшее от мороза тело мужчины застряло, зацепившись за один из рваных лепестков. Мы с Фарри на пару уперлись в стену, выпихивая мертвеца ногами, и наконец тот неуклюже вывалился наружу и исчез в мешанине снежинок, оставшись где-то там, на прокорм вьюге и ледяным волкам. Он ничем не отличался от простого человека, и если забыть чувства твари, если забыть те страшные глаза женщины в Кассин-Онге, то, может быть, Фарри действительно был прав?

Когда я поделился своим опасением с Эльмом, тот, не отрываясь от штурвала, отреагировал недоброй усмешкой:

– Не время для собачьих сказок, парень. Клянусь собственными зубами, совсем не время. Видимо, дыру пробили нам тараном, а может, она и раньше была, собака задери. Но ледовая гончая… Малыш, ты сильно приложился головой. Иди отдохни… И приготовьте мне что-нибудь пожрать.

Мне показалось глупым стоять на своем и дальше. Подошвы ботинок все еще липли к полу, на котором оставалась кровь Сканди ан Лиана, и мне подумалось, что гораздо важнее спуститься вниз, на грузовую палубу, к алтарю Светлого Бога, и помолиться за душу старика. Пусть он после смерти попадет туда, где ему будет хорошо и спокойно.

По дороге к алтарю я зашел в каюту и забрал компас. Последними словами Сканди были: «Барроухельм» и «инструментарий Лунар». Все свои силы умирающий шаман положил на то, чтобы сказать их мне. Почему же это было так важно для него?

Вообще у каждого из нас выпадает момент, когда жизнь проходит через развилку, и от того, куда ты свернешь, зависит то, что ждет тебя в будущем. Налево пойдешь – и станешь великим охотником, но никогда не будешь богачом, направо пойдешь – будешь богат, но лишишься счастья. Прямо пойдешь…

Обидно, что ты никогда не знаешь, куда на самом деле приведет та или иная дорога. Все зависит от множества факторов, от тебя не зависящих. Ты можешь рассчитывать на одно, а получишь совсем другое. Обидно, когда твою дорогу выбирают за тебя и в конце пути ты остаешься ни с чем. Но я не думал, что мне уготован именно этот вариант.

В тот день, стоя над алтарем Светлого Бога и молясь о душе шамана Сканди ан Лиана, я сжимал в руках загадочный компас и знал, что теперь моя дорога ведет в Барроухельм. Город, о котором я только слышал. Город, лежащий далеко за Снежной Шапкой.

Настоящий город.

Я сделал свой выбор.

Глава шестая

Все иначе и горячий перцовый чай

Не знаю, как Эльму удавалось разглядеть хоть что-то в окружавшей нас метели. Но когда буря наконец улеглась, выяснилось, что он совсем чуть-чуть отклонился от рассекающей снежную равнину линии путевых столбов. Мы увидели черные столпы чуть левее от курса.

Горизонт очистился, тучи уползли прочь, и сквозь серую хмарь проступило ярко-синее небо, а затем и первые лучи солнца пробили облака.

Большую часть пути мы проводили вместе, в рубке. Почти не разговаривая и иногда прыгая на месте в желании согреться или же ныряя на жилую палубу, поближе к горячим трубам. Храмовый ледоход полз вперед, но из-за раскрывшихся перед нами просторов казалось, будто мы стоим на месте.

Я никогда в жизни не забирался так далеко от Кассин-Онга. Всюду, куда ни брось взгляд, сверкал на солнце ослепительный снег. Мы не сговариваясь надели очки из мелкой проволоки. В таком ракурсе мир, конечно, становился не самым приятным местом. Но без столь неудобной защиты можно «досмотреться» до рези в глазах, а потом и вовсе ослепнуть. Человек, проживший всю жизнь во льдах, знает об этой опасности с пеленок. Впитывает с молоком матери и скупыми уроками отца.

Эльм наконец натянул на голову теплую шапку, отчего стал еще выше, чем был. Я вновь поразился его внешней мощи. У нас в деревне не нашлось бы никого, кто мог поспорить со здоровяком в комплекции. Шесть, а то и семь футов роста. Конечно, сложно сказать, мышцы или некрасивая полнота скрывались под мешковатой паркой. Но что-то мне подсказывало – Эльм не из тех, кто может позволить себе страдания ленивых.

После того как мы ушли от Кассин-Онга, прошло не более суток. Внизу, в носу нижней палубы, я нашел чулан с продуктами. Запасы старого шамана меня ошеломили. На полках я обнаружил как обычные для наших столов куски оленины, так и целый шмат рыжеватого мяса бродуна, пару плиток китового сала, ворох волокуньих ребрышек. Сканди ан Лиан любил покушать. Некоторых из этих деликатесов я никогда не пробовал. Рот моментально наполнился слюной, но потом я подумал, сколько же могла храниться здесь вырезка из бродуна, и решил, что ограничусь привычной пищей.

Вытащив пару кусков оленьего мяса, я отнес их на кухню, где встретился с Фарри. Тот, оказывается, отыскал где-то в каютах два кувшина перцовой настойки. Вместе мы разогрели массивные плиты и первым делом сделали чай, щедро ливанув туда его находки. Такой напиток обжигал нутро, но после по телу расходились приятные горячие волны. Поджарив мясо, мы поднялись в рубку. Эльм, когда увидел кружку с парящим напитком, посмотрел на нее с едва заметной тоской и спросил:

– Что это?

– Перцовый чай, – честно ответил я ему. Здоровяк вздохнул, чуть смущенно улыбнулся:

– Сейчас бы чего покрепче. А?

Вряд ли на храмовом ледоходе можно было найти что-нибудь покрепче. Я никогда не видел, чтобы Сканди ан Лиан пил хотя бы шаркунку.

Эльм облизнул губы и взял из моих рук кружку:

– Ну хоть что-то, собачья жизнь.

Потом мы стояли, жевали жесткое, остывающее мясо и просто смотрели вперед, думая каждый о своем. Наш корабль полз по ледовой равнине, а частые облака рисовали на снегу замысловатые узоры. Насупившийся Эльм одной рукой держал штурвал и шумно прихлебывал из кружки. Фарри с отсутствующим видом буравил взглядом горизонт.

– Вы знаете, что случилось с остальными? – спросил я вдруг. Все это время мы старательно обходили тему появления Темного Бога. Но так не могло продолжаться вечно. Потому что жажда знания порой неудержима.

Эльм бросил быстрый взгляд на Фарри (я едва заметил его за сеткой проволочных очков). Мальчишка чуть напрягся и слегка пожал плечами.

– Думаю, с ними все в порядке. Я видел людей на той стороне расщелины, после того как Темный Бог ушел, и прежде чем нас отыскал тот старик, – медленно сказал Эльм. – Если все были на представлении, то, собачья жизнь, мастер Аниджи собрал твоих земляков и спокойно себе двинулся куда-нибудь на запад, вдоль расщелины. Теперь тут будет жарко. Потрохами чую.

В его голосе слышалась смесь зависти и сожаления. Сожаления о том, что силачу Эльму и крошке Фарри не посчастливилось быть «собранными» мастером Аниджи.

– А как вы оказались по эту сторону? – с подозрением спросил я.

Мне не ответили. Потому что в следующий миг нас тряхнуло. Хотя нет, это неверно сказано.

Нас ТРЯХНУЛО. Именно так. Корабль резко накренился влево, словно ухнул в яму. Очень громко завизжал крошащийся где-то под нами лед. Загремело что-то на нижних палубах, срываясь с привычных мест. Я чуть не упал и выбросил перед собой руки, застыв с испуганным, перекошенным лицом. Пол ушел у меня из-под ног, и не знаю, каким чудом мне удалось устоять на месте. Фарри скользнул в сторону люка, падая, но все-таки ему посчастливилось перепрыгнуть его и облокотиться на стекло купола. Эльм выронил чашку, и теплый напиток брызнул мне в лицо.

Стараясь удержаться на накренившейся поверхности, я медленно двинулся к столу штурмана. За него можно ухватиться, и он прикручен к полу. Эта мысль билась у меня внутри и заполняла все пространство. Добраться, дойти, схватиться. Думать потом.

– Что это?! – вскрикнул Фарри. Я вцепился в стол и посмотрел на нашего рулевого. Здоровяк пошел пятнами, желваки на скулах ходили ходуном. Рука, вцепившаяся в штурвал, побелела.

– Собачья дрянь! Собачье дело! – зарычал он, дернув за тормоз.

Корабль замер. Несколько секунд мы не шевелились, с ужасом ожидая, что бронированный гигант со стоном поползет вниз, под лед.

– Собачья печень! – продолжал ругаться Эльм. – Ведь не было ничего! Чистая дорога была, раздери меня голубая акула!

– Мы провалились? – поинтересовался Фарри. Он, в отличие от меня, не испугался, и это придало мне сил.

Здоровяк отмахнулся от него:

– Пойду посмотрю… Собачья жизнь!

Когда Эльм вернулся, он принес неутешительные вести. Нам не повезло, и мы наткнулись на колонию белых волокунов. Эти покрытые короткой шерстью животные питались в основном рыбой. Проделывали целые шахты в многоярдовой толще льда и предпочитали хранить добычу у поверхности, выгрызая для этого настоящие пещеры.

Одна из них и «поймала» левый трак.

Да, вы можете смеяться. Но ни я, ни Фарри и ни Эльм даже не думали о подобной возможности. Никто из нас никогда не водил кораблей по снежным просторам. А когда мне доводилось ездить с кузеном к Дальнему Кряжу, на ледовые карьеры, чтобы привезти шаману вырезанные кубы, предназначенные для превращения в энгу, – мы ни разу не сталкивались с подобным. Конечно, опасность подледной колонии – это прописная истина для многих свободных капитанов, которые прошли по льду не одну сотню миль. Но для двух циркачей и мальчика из глухой деревни существование такого городка волокунов не было столь очевидным. Да и не селились эти животные рядом с Кассин-Онгом.

Выбраться из пещеры, куда целиком провалилась одна из гусениц, не представлялось возможным. Ледоход ревел, рвался наружу, содрогаясь всем телом, но постоянно соскальзывал вниз, проваливаясь все глубже и обрушивая галереи, прогрызенные волокунами. Эльм зверел, ругался. Пытался отъехать назад, развернуться. В конце концов судно село на лед днищем, а гигантские острые траки вреза́лись в снежную кашу и теперь бессильно молотили воздух.

– Надо идти пешком, – наконец вынес приговор Эльм.

– Это было бы слишком просто – взять и доехать до города, – неожиданно бодро сказал на это Фарри. Он непринужденно улыбался. – Трудности закаляют, да, Эльм?! Ты все еще считаешь, что это не было глупостью, да?

Здоровяк стащил с глаз очки, натянул их на лоб и уставился на мальчишку злобным взглядом:

– Все сказал?

Стало еще холоднее, чем раньше. Мальчик и мужчина буравили друг друга взглядами. Угрюмость против испуга. В душе здоровяка поднималась страшная и злая сила, от которой хотелось бежать без оглядки. Я сделал шаг назад, немея от ужаса.

– Хорошо подумал, собачий сын? – тихо процедил Эльм.

Фарри стушевался:

– Прости, Эльм, – промямлил он.

Из бочки с гневом силача словно выбили заглушку, и темные мысли вылились прочь, будто их и не было. Я вздохнул с облегчением.

– Трудный путь иногда самый верный, – с довольным видом промолвил силач, все еще не сводя взгляда с мальчишки. Я стоял, стараясь даже не дышать и чувствуя, как звенит в голове от сокрытых эмоций.

– Малец, – здоровяк обернулся ко мне, – поищи лыжи, снегоступы, теплую одежду. Должно же быть на этом корыте хоть что-то… Собери припасы. А ты ему поможешь, Фарри, правда ведь?

Рыжий чуть кивнул, так и не подняв глаз.

– Я буду думать, как нам идти дальше. – Он вновь нацепил на глаза очки, накинул капюшон и подошел к штурманскому столику. – Собачье племя, клянусь требухой Темного Бога: если не везет, так не везет совсем. А ты, малец, не стой! Дуй ветром!

Мне не нравилось его обращение «малец». Однако никто из циркачей так и не спросил моего имени, и это казалось удивительно странным. Подозрительным. И чуточку очаровывающим. Потому что мне были известны их имена, я чувствовал их души, их мысли.

Я начинал узнавать их, по-прежнему оставаясь маленьким деревенским несмышленышем, верящим в ледовых гончих. Чутье подсказывало мне: пусть так остается и дальше.

Тем более что циркачи не ошибались.

Пока я бродил по кораблю (Светлый Бог, ведь нам придется его бросить, нам придется выйти туда, на белые равнины, где не будет теплых труб, где не будет горячей еды), пробираясь через завалы мусора, образовавшиеся после аварии, – увидел, как изменились внутренности ледохода. В кухне свернуло плиту, и она впечаталась в стену, прогнув металл. Пару кают я не смог вообще открыть: их завалило изнутри. В других же чернели распахнутыми зевами створки стенных шкафов, из которых высыпалась жизнь старого шамана. Весь его скопленный за многие годы скарб. По большей части не заслуживающий никакого внимания, кроме памяти.

Наверняка каждая вещь из тех, что попирали мои ноги, что-то да значила для Сканди ан Лиана. Места, где он был, люди, которых он любил. Непросто думать о таких вещах, когда тебе пятнадцать лет.

Фарри ходил вместе со мною. Подавленный произошедшим наверху, насупленный. Он двигался легче и ловчее, чем я. Мне страшно было сделать шаг по накренившейся палубе. От усилий болели стопы, а руки под перчатками ныли от постоянных ударов о стены, когда я соскальзывал вниз, не удержавшись, и останавливался только у противоположной стены, которая норовила стать полом.

Фонари шамана все еще горели.

– Он не плохой, – вдруг сказал мне Фарри. – У него не самый легкий характер, но он не плохой. Он несколько раз меня выручал.

Я не сразу понял, что речь идет об Эльме. События последнего дня давили на плечи и опускали голову. Очень хотелось лечь, забраться под теплое одеяло и уснуть. А еще лучше проснуться дома, в Кассин-Онге. Рассудок отказывался принимать произошедшие в жизни перемены.

– Просто иногда он срывается… – При этих словах Фарри неосознанно потер бок. – Но ты не думай, он хороший человек.

Он не говорил бы так, почувствовав вкус и цвет гнева, таящегося в лысом здоровяке. Разубеждать мальчика я не стал. Хотя, наверное, следовало бы…

Собирались мы до ночи. В недрах ледохода нашлось все нам необходимое плюс два каркасных рюкзака. Фарри где-то раздобыл горелку, а потом мы вместе слили из топливных баков немного энгу, чтобы в пути могли растапливать лед или снег.

Страх перед снежной пустыней с каждой минутой становился все сильнее. Оказаться без тепла среди льдов – очень суровое испытание. Признаться честно, в глубине души я паниковал и жадно тянулся к спокойствию Фарри, надеясь хоть так унять животный ужас. А ближе к вечеру Эльм спустился на жилую палубу и стал помогать нам собираться. Один из рюкзаков он сразу отбросил в сторону, как ненужный:

– Все равно мне тащить, – хмыкнул здоровяк.

Казалось, что ему в радость предстоящее путешествие. Ледоход мертвого шамана тяготил силача.

Ауры циркачей чуточку помогли мне побороть страх, однако я все равно вспоминал истории о мертвых огнях и смертельном сиянии, застигающих путников в снежных пустынях. Больше всего на свете я хотел вернуться в прошлое, в момент явления Темного Бога, и оказаться на другом берегу расщелины.

А еще лучше, чтобы Одноглазый никогда не приходил в нашу деревню! О, как я ненавидел старика в тот момент. Лишь маленькая толика во мне радовалась предстоящему путешествию, но она была настолько ничтожной и незаметной (там не будет укрытия, не будет ничего – лишь белое безмолвие, снежная слепота и бесконечные лиги мертвых льдов)…

– Переночуем здесь, – сказал Эльм, когда еще раз проверил, все ли мы собрали.

Нам с Фарри достались два небольших рюкзачка, в которые здоровяк запихал теплые одеяла. Это забота тронула меня, хоть и чувствовалось в душе силача легкое недовольство тем, что весь скарб окажется на его плечах. Забитый вещами титанический рюкзак Эльма, с одной стороны которого торчали пила и бур, а с другой висели два ледоруба, был с меня ростом, не меньше.

– Трудно будет устроиться с таким-то уклоном, но мы попытаемся, верно? – Он подмигнул Фарри, посмотрел на меня.

Набросав ненужных вещей в просевшие вниз углы, где соприкасались стена и пол, мы устроились на ночлег. На нижней палубе басовито урчал двигатель умирающего ледохода. Мощного корабля, которому уже завтра была уготована участь железного остова, брошенного в снегах.

Истинный хозяин судна останется вместе с ним, у алтаря Светлого Бога. Скорченный смертью и скованный холодом. Может быть, когда-нибудь его найдут случайные путники. Может быть, им удастся (что вряд ли) запустить старые двигатели.

Но скорее всего он просто навсегда останется стоять во льдах – последним памятником деревни Кассин-Онг. Ведь дальше к северу никого нет.

Двигатель успокаивающе гудел. Неподалеку посапывал уснувший Фарри, ворочался Эльм, устраиваясь поудобнее. На меня накатывала дремота, но перед тем как провалиться в сон, я вдруг вспомнил, что случается с местами, где проломил лед Темный Бог. Не будет никакого памятника. Как только пройдет весть, что здесь обнаружился Пролом, – сюда отправятся искатели поживы, и Храм разберут на части, а потом продадут в Снежной Шапке.

С этой мыслью я и уснул, и всю ночь мне снились летящие в небо глыбы льда, размахивающая клешнями гигантская фигура Черного Бога и окровавленное лицо старого шамана, а в ушах хрипло улюлюкала Гончая. Компас, который хранился за пазухой, протыкал мою кожу коричневыми иглами, врастал в меня и высасывал кровь, отчего его щупальца-лапки пульсировали в такт сердцу. Я кричал и пытался отбросить их прочь, но они вцепились в меня, словно металл на морозе, и причиняли такую невыносимую боль, что в глазах меркло.

Очнувшись от кошмара и радуясь тому, что ужас ушел, я вновь засыпал и возвращался в объятия дурных снов.

Утром меня разбудил Эльм, сунул еще сонному в руки кусок вяленого вонючего мяса.

– Пора, – буркнул он.

Выбравшись из-под теплого одеяла, я увидел, как Фарри возится с горелкой, подогревая чай.

– Скоро выходим.

Здоровяк постоял недолго надо мной, а потом широко и обезоруживающе улыбнулся:

– Тебя как звать-то, малец?

На душе сразу стало теплее.

– Эд… Эд ан Бауди.

– Будем знакомы. Я Эльм, а это Фарри. Ну да ты, наверное, уже знаешь, собачья жизнь.

Торопливо позавтракав (Светлый Бог, ты торопишься выйти на лед? Ты хочешь познать мир без тепла?), мы наконец покинули корабль. Волею судьбы выходить пришлось через дыру, проделанную Гончей.

В темноте грузового трюма я видел, что алтарь Светлого Бога соскочил со своего места и врезался в альков своего темного противника. Что же стало с телом шамана после аварии?

– Сканди… – прошептал я. Эльм повернулся, проследил мой взгляд и покачал головой:

– Идем. Нет времени.

Мы вышли на лед. После тепла жилой палубы холод чувствовался не так остро. Я пару минут даже размышлял, заматывать лицо шарфом или нет, но в конце концов принял правильное решение и прикрыл шерстью все, что можно было прикрыть. На ветру, когда на улице находишься не час и не два, не стоит лишний раз рисковать. Холод коварен.

Так началось наше путешествие. Долгий путь трех замотанных в одежды фигурок с лыжами на плечах, с рюкзаками, в очках против снежной слепоты.

– Идем, – еще раз сказал Эльм. Из-под его шарфа с дыханием вырывались клубы пара. На улице было градусов двадцать, не меньше. Фарри, похожий на колобка из-за одежд, стоял рядом с ним и, задрав голову, смотрел на покосившийся ледоход.

– До того как стемнеет, мы должны пройти как можно больше. Ночью будет холодно, – Эльм глянул на небо. – Очень холодно, собачье племя!

Глава седьмая

Смерть во льдах

Впервые я увидел ту черную тень совершенно случайно. Весь вечер мы ворочали выпиленные ледяные блоки, сооружая укрытие на ночь. Фарри, уставший за день больше всех, топил на горелке снег, и мы то и дело подходили к парящему котелку, чтобы уловить озябшим телом хотя бы толику тепла. Мальчишка, у которого из мохнатого капюшона торчал лишь побелевший нос, изучал, как тают кристаллики льда, превращаясь в воду. Лед, политый энгу, шипел и горел синим пламенем.

Эльм работал молча, иногда прерываясь, чтобы попрыгать и помахать руками, согреваясь. Ледовый домик, честно говоря, он мог построить и один, но я все равно старался ему помочь, тем более что никогда раньше мне не приходилось сооружать убежище в таких местах. Вокруг, куда хватало глаз, катились замерзшие волны заструг, а там, откуда мы пришли, бугрились их особенно крупные карнизы.

Вместе с силачом мы составили блоки так, чтобы злой пронизывающий ветер не задувал внутрь. Затем Эльм полил стыки талой водой из котелка Фарри, и она почти сразу замерзла. Дольше всего пришлось возиться с узким входом, который на ночь предполагалось засыпать снегом. Лаз мы продолбили прямо во льду, так чтобы он был ниже уровня пола нашего пристанища. Признаться честно, я промок насквозь, пока махал ледорубом. Мышцы гудели от усталости, но неровная канавка, скрывающаяся под снежным куполом, радовала глаз, и я почти не обращал внимания на то, что потихоньку замерзаю.

Последним штрихом стала плошка с оленьим жиром, которую Эльм достал из рюкзака. Окинув нас взглядом, жалких и бессильных, здоровяк сказал:

– Скоро можно будет отдохнуть, потерпите. Фарри, не спи!

Мальчик сонно вскинул голову, а Эльм спрыгнул в желоб и полез внутрь.

Я посмотрел назад.

Тогда мне подумалось, что это морок. Зимний мираж. Черная фигурка мелькнула среди далеких холмов-карнизов и исчезла. После трудного перехода и постройки укрытия могло почудиться и не такое. Глаза слипались сами собой, но я держался, а тут и вовсе очнулся от дурной слабости.

Зверь ли это был? Или мне просто показалось?

Несколько долгих минут я буравил горизонт усталым взглядом, но движение не повторилось.

– Залезайте! – выбрался наружу Эльм.

Внутри ледового убежища оказалось неожиданно уютно. На вырубленной в блоке полочке стояла плошка, и в ней горел жир, даря тепло и свет. Я заполз внутрь и достал из мешка изумительно сухое одеяло. Следом за мной появился Фарри, похожий на диковинное и пушистое животное.

Последним залез Эльм.

– Ну что, мальцы, скоро надышим, нагреем – и будет совсем хорошо, – улыбался он.

Оборудовав спальные места, мы разлеглись, положив замерзшего Фарри между собой. Он ощутимо дрожал, но вскоре подуспокоился, пригревшись. Холод от пропитавшейся потом одежды какое-то время не давал мне покоя, но вскоре я надышал под одеялом так, что постепенно начал отключаться. Компас больно тыкался в ребра, и потому пришлось выложить его и запихнуть под скомканную одежду, превращенную в подушку.

– А ведь я не хотел сюда ехать, – вдруг сказал Эльм. – Помнишь, Фарри? Я же говорил, что здесь, собачья плешь, гиблое место!

Фарри молчал и лишь сопел носом. Снаружи царила мертвая тишина, даже ветер, вымотавшись за день, утих.

– Но ничего, мелюзга, – продолжил здоровяк. Он лежал на спине, и я видел его закрытые глаза. – Ничего. Пару деньков померзнем…

Меня передернуло от воспоминаний перехода. Пронизывающий ветер и холод, от которого не укрыться. Бескрайние равнины ослепительной белизны, режущей глаза даже в очках. Если бы не путевики, оказавшиеся единственным ориентиром для нашего путешествия, – я бы сошел с ума, клянусь. Ледяная пустота давит одиночеством, цепляет к ногам тяжелые кандалы и забирается в голову дурными мыслями. Она убивает, поверьте. Ты идешь и стоишь одновременно.

– А там и тепло… – сонно пробормотал Эльм и уснул.

Мы лежали под сводами ледовых блоков, в свете дрожащего огонька. Фарри спал, рядом с ним сопел Эльм, а я смотрел в черный потолок, глядя на игру тени от плошки, и наслаждался покоем. Мышцы ныли, но сейчас это казалось мелочью – стены вокруг нас успокаивали. Никогда раньше я не ночевал в таком месте. И удивительно – здесь было значительно теплее, чем на улице. Если бы еще не мерзость сырой одежды, то…

Я проваливался в сон, когда снаружи под чьими-то ногами захрустел снег. Совсем рядом с нашим убежищем!

Или это мне приснилось?

– Собачья плешь! – разбудил меня глухой крик. – Проклятье!

Рядом со мной дернулся Фарри и сразу же подобрался, словно ждал удара. Я ошеломленно хлопал глазами, пытаясь очнуться от глубокого сна. В нашем укрытии по-прежнему горела плошка, но свет проникал и снаружи, сквозь ледовые стены. Скверно пахло немытым телом и сырой одеждой.

Но зато тут было тепло. Так тепло, что я смело вылез из-под одеяла.

Снаружи раздался удар по избе. Затем второй.

– Собачья жизнь! – Эльм ревел снежным львом. – Собачья жизнь!

– Что-то случилось, – тихо сказал Фарри. Он испуганно посмотрел на меня.

Когда я выбрался на свет, в носу засвербело от вцепившегося в меня холода. Глаза тотчас заслезились, а чуть позже от мороза запылали уши (шапка осталась в домике). Однако увиденная картина моментально вытеснила все неудобства.

Кто-то выпотрошил рюкзак Эльма. Обрывки одежды и различные обломки (кто знает, что тащил с собой здоровяк, но теперь это невозможно было как-то классифицировать) усыпали лед вокруг нашего убежища, будто здесь всю ночь топталась стая обозленных и ненавидящих нас нищих.

Я недоуменно уставился на погнутый бур, который валялся в конце желоба-входа.

Эльм стоял посреди остатков своего нехитрого скарба и злился. Лицо его побагровело, и он, плотно сжав зубы, цедил проклятья. Увидев меня, силач скривился:

– Чего уставился, а?

Я поспешно отвел взгляд, чувствуя ярость взрослого и смертельно опасного мужчины.

Фарри благоразумно вылезать не спешил, и теперь несложно было догадаться почему. Пару минут Эльм мерил меня взбешенным взором, но вскоре справился с собой и принялся бродить по обломкам, грустно ругаясь.

Тот, кто копался в вещах Эльма, явно что-то искал, и я не понимал, почему он не полез внутрь, когда не нашел искомого.

Когда не нашел компаса.

Замерзая на морозе, глядя на разруху вокруг нашего бивака, я понимал, что незнакомцу нужен именно компас. Проклятый дар Одноглазого. То самое, чего ледовая гончая требовала у старого шамана тогда, в рубке.

Но мы же убили ее! Эльм свернул шею поганой твари!

– Надо собираться, Эльм, – сказал я. – Надо идти. Солнце встало.

Душная волна ненависти толкнула меня назад. Здоровяк сделал шаг ко мне, но осекся.

– Да, – резко сказал он и отвел взгляд. – Да, надо идти…

Эльм склонился и принялся выискивать среди обрывков и обломков то, что могло нам пригодиться. Выглядел он подавленным. А я старался не смотреть на превратившиеся в щепки лыжи. Незнакомец не хотел, чтобы мы уходили быстро.

– Ума не приложу, кто это был, собачья жизнь, – с досадой крикнул Эльм.

Его рюкзак стал значительно легче. Кое-что из вещей удалось спасти. Слава Светлому Богу, плошка, котелок и горелка хранились в домике и не пострадали. Канистру с энгу ночной гость хорошо погнул, но драгоценное для нас топливо не пролилось. Нашего провианта тварь тоже не тронула, лишь раскидала вокруг домика.

– Кто это был и что он искал, а?

Мне не хотелось говорить ему о возможной причине. Страшно представить, что бы со мной сделал Эльм, если бы узнал, что это я повинен в визите ночного крушителя. Поэтому вопрос силача канул в стенания ветра.

Мы опять шли вдоль путевых столбов. Основания старых, покрытых ржавым налетом, но по-прежнему могучих столпов прятались в пирамидах смерзшегося снега. Кое-где виднелись следы путейщиков, иногда проезжающих по дороге и сбивающих намерзший лед с исполинских дорожных указателей, чтобы те не терялись в метели. Эти столбы стояли тут еще тогда, когда меня и вовсе не было на свете. Их установили, наверное, в те времена, когда на месте Кассин-Онга остановилась первая платформа.

После полудня ветер взбесился. Он стонал, выл, ревел, его колючие лапы пытались сбить нас с ног, но мы вгрызались снегоступами в занесенные следы траков и неуклонно шли вперед, останавливаясь у каждого столба, прячась за ним от ветра (благо в диаметре они были ярда два-три) и выискивая в мельтешении снежной крупы очертания следующего путевика.

Эльм вел нас в рыбацкий поселок. Он подолгу оглядывал каждого черного исполина в поисках дорожных меток, потом бормотал что-то себе под нос и, тяжело переступая, озирался по сторонам.

В это время мы с Фарри прятались от пронизывающего ветра, покорно ожидая решения нашего проводника. Так повторялось у каждого путевика, и ничто не менялось. Лишь холод пробирался все глубже под одежду да деревенели мысли.

Вскоре мы сошли с колеи ледоходов, потому что с каждым переходом становилось все тяжелее переступать через выломанные и смерзшиеся куски льда, и двинулись по твердым волнам заструг. Эльм шел чуть впереди, я следом за ним, и замыкал шествие молчаливый Фарри.

Ближе к вечеру ветер утих, метель унялась, и выглянуло солнце, что ненадолго приподняло наш боевой дух. Снежная бескрайность распростерлась впереди, и черные столбы, удаляясь и утончаясь, стремились убедить в том, что дорога идет в никуда.

Мы отдыхали, когда спину вдруг ожгло яростным взглядом, и я обернулся. Вместе со мной повернулся и Фарри. Мы оба почувствовали нечто позади нас. Это показалось мне интересным: неужели мальчик из цирка обладает толикой схожего дара? Но сейчас не стоило забивать себе голову такими мыслями.

– Эльм, – дрожащим голосом позвал он.

Черная тень преследователя нырнула под прикрытие далекого путевика за миг до того, как отреагировал силач. Сердце мое забилось сильнее от испуга и предвкушения. Что-то близилось. Что-то способное изменить в худшую сторону и так не самый привлекательный путь.

– Что?! – буркнул он.

– Оно там…

Безмолвная снежная равнина, тело которой вспороли шрамы от прошедших тут ледоходов и пронзила черная нить путевых обелисков, смотрела на нас, а мы буравили взглядом тот столб, у которого увидели движение. Ярдов четыреста, не больше. Совсем рядом…

Эльм сбросил рюкзак и, не глядя, отцепил от него ледоруб. Вес «оружия» придал ему уверенности.

– Что там?! – чуть раздраженно спросил он.

И тут черная тень без опаски вышла из укрытия.

– Это та гнида, что разбила нам лыжи, – понял Эльм. Облепленный инеем шарф скрывал его лицо, но я чувствовал гнев циркача.

Незнакомец стоял у столба, смотрел на нас и не шевелился. Мне показалось, будто он голый, и чернота его – это цвет кожи.

Но какой человек выдержит лютый мороз без одежды?!

Это лишь подтверждало мои опасения. Там, у путевого обелиска, был не человек.

– Это ледовая гончая… – сказал я.

Эльм лишь фыркнул. Мех на его капюшоне смерзся и торчал во все стороны белыми колючками.

– Стойте здесь, – приказал силач и сделал шаг в сторону черного незнакомца. Под его ногами заскрипел лед.

Чужак немедленно отступил.

– Гнида, – бессильно прорычал Эльм, но продолжил шагать к преследователю, угрожающе набычившись и разминая руку, сжимающую ледоруб.

Преследователь вновь попятился и остановился, только когда здоровяк с руганью встал. Эльм в ярости проорал:

– Иди сюда, собачья задница!

Черный человек не ответил. Он стоял на льду, опустив руки, и безмолвно ждал, как поведет себя силач.

– Ему нужен компас, – вдруг сказал Фарри. Слава Светлому Богу, его приятель не слышал этих слов. Меня прошиб холодный пот от мысли, что будет, если они узнают.

– Компас?

– Тому человеку на корабле тоже нужен был компас… – пояснил Фарри. Он повернулся ко мне: – Помнишь, как он кричал тогда в рубке? «Компас-с-сь», «компас-с-сь», – передразнил мальчишка. – Что это за люди, Эд?

– Это не люди…

Фарри минуту молчал, наблюдая за тем, как Эльм потрясает ледорубом и шлет безмолвному преследователю жуткие проклятья. Потом зябко поежился. Я переступил с ноги на ногу, чувствуя, как от холода опасно немеют пальцы.

– Он голый, да? – спросил Фарри. В голосе его сквозили усталость и обреченность. – Голый?

Мне оставалось лишь пожать плечами, надеясь, что мальчик не вернется к теме компаса. А про то, что за нами идет не человек, я уже говорил. Голый, не голый – одинокий путник, не желающий подходить к другим странникам, не может нести добрых вестей.

– Ледовых гончих не существует, – убежденно тряхнул головой Фарри и замолчал.

Вскоре вернулся разгоряченный Эльм, от которого валом валил пар, а в душе кипел неистовый гнев.

– Собачий выродок! – цедил он себе под нос. Прошел мимо нас, рывком поднял рюкзак и зашагал дальше. Затем остановился и уставился почему-то на меня:

– Чего встали? Идем!

Мы с Фарри переглянулись и покорно поплелись следом, зная, что едва мы тронулись с места – черный человек пошел за нами. Мне стало страшно. Невыносимо страшно, и именно в тот момент я подумал, что мы никогда не дойдем до рыбацкого поселка. Нас убьет либо мороз, либо преследовавшая нас ледовая гончая.

В голове колотилась мысль о компасе, хранящемся у меня под паркой, на груди. Может, стоило бросить его на лед и надеяться, что странное существо подберет проклятый артефакт и оставит нас в покое? Сделать это незаметно – так, чтобы не увидели мои попутчики…

– Мы так и пойдем? – подал голос Фарри. – А если этот…

– Чего ты хочешь! – взорвался Эльм. – Бежать за ним? Так у меня нет сил и желания гоняться за собачьим ублюдком по этому собачьему снегу! Нам нужно добраться до рыбацкой шахты! Вот куда нам нужно!

Он шагал чуть впереди, и движения у него были резкие, злые.

– А как мы будем спать… Он же… – ошеломленный Фарри попытался вразумить силача.

– Разберемся. Будем дежурить по очереди. Если что – будите меня, и я вышибу из него душу, клянусь этой собачьей жизнью! Пусть только подойдет!

В нереальности происходящего я не мог понять, почему наш преследователь не пытался подойти поближе. Почему он не убил нас ночью? Почему вышел на свет, хотя мог прятаться и дальше? Ведь если ему нужен компас, то он мог давно его заполучить, выпотрошив нас, а не наши вещи. Но, может, он хочет чего-то еще? Чего-то большего, чем артефакт старика? Может, он упивается нашим страхом и потому предпочел такой путь? Чувства ледовых гончих, их ярость и ненависть вполне оправдывали такое поведение. Черный человек просто играл с нами.

Стоит сказать, что мысли о компасе занимали меня все больше, однако я чувствовал, как крепнет во мне отчаянная решимость не сдаваться. В конце концов, если во всем виновата странная игрушка Одноглазого, – выбросить ее означает то же самое, что и предать Кассин-Онг. Предать всех, кто погиб (а выжил ли хоть кто-нибудь?) во время явления Темного Бога.

Преследователь не отставал от нас ни на шаг и остановился, только когда мы приступили к постановке лагеря (одна из заструг образовала очень удобный карниз, и Эльм выдолбил под ним яму для нас всех).

Мы видели его, когда оттаскивали в сторону куски льда, отколотые силачом. Видели, когда подогревали на горелке пищу и готовили перцовый чай. Все наши мысли занимала эта зловещая фигура вдалеке. Мне показалось, что она ни разу не пошевелилась, но и ни на секунду не отвлеклась от наблюдения.

Больше всех беспокоился Фарри. Он тщательно скрывал свой страх и то и дело поглядывал в сторону Гончей (я не мог называть это существо иначе, и в уме постоянно прибегал к уже привычному имени). Эльм, грозный Эльм, суровый Эльм делал вид, что ничего не происходит, хоть и пробегали в его душе волны слепого гнева.

Когда пришла пора ложиться спать – первым вызвался дежурить Эльм. Вооружившись ледорубом, он отдал второй Фарри и поднялся на карниз заструги, где скрестил на груди руки и уставился на нашего конвоира.

Мы же забрались в яму, утопленную в теле смерзшегося массива, и, накрывшись теплыми (и сухими!) одеялами, попытались уснуть, что, надо сказать, не так-то просто сделать, когда совсем рядом с тобой караулит нечто зловещее, нечто непонятное. То, чему не страшен мороз.

Однако холод и усталость прожитого дня сказали свое веское слово. Первым задурманилось сознание Фарри. Мальчик долго ворочался, вслушиваясь в мерный скрип сверху, где ходил, греясь, Эльм, но потом пристроился поудобнее, пригрелся, и я почувствовал, как он вздрагивает, проваливаясь в сон.

Сегодня нам тепла не хватало, несмотря на то что ночь наступила безветренная. В ледовой избе спалось лучше. Так что я лежал на боку, глядя на то, как игра небесных огней то освещала вход в наше убежище красно-синим цветом, то отступала, погружая его в темноту. Зачарованно наблюдая за этими вспышками, я думал о том, как же здесь холодно. И что если поднимется ветер…

В таверне Пухлого Боба часто потчевали байками о том, как люди засыпают на морозе, чтобы не проснуться. Что нужно будить такого человека, что смерть и сон – во льдах это одно и то же. Но, несмотря на все рассказы, мне не спалось. Я почти окоченел, я дрожал от холода под одеялами, чувствуя, как мороз обнимает меня все крепче, но просто не мог заставить себя уснуть.

Измученный разум то и дело цеплялся замерзшими пальцами за шумы сверху. Мне казалось, что в любую секунду наверху раздастся крик Эльма и страшная черная Гончая спрыгнет к нам в яму, залитая парящей кровью и жаждущая одного.

Моего компаса.

Наверное, дрема все же победила страх, потому что я вдруг вынырнул из темноты и обнаружил, как моей ноги что-то коснулось. Осторожно, словно боясь вспугнуть. Однако страх тут же подступил к горлу, тело застыло в напряжении, и мне стало жарко. Глаза закрывало одеяло, и стоило огромных усилий не закричать, не выдать себя. Но при этом страстно хотелось увидеть, что трогало меня за ногу.

Это была рука. Определенно рука. Собравшись с силами, я резко сел и одновременно откинул покрывало. В наше убежище влезла черная фигура, заслонившая собой игру огней. Я почувствовал, как его рука сжала мою ногу.

– Подъем, – прошептал Эльм. – Твоя очередь сторожить. Я его потерял, собачье племя. Так что будь начеку.

Очень хотелось выругаться и пнуть его из-за глупой обиды на собственный страх.

– Вот, возьми, – он сунул мне в руки свой ледоруб, а потом пошарил рядом с сопящим Фарри и нашел второй. Чуть успокоился. – Если что – сразу кричи, понял?! Сразу!

Я кивнул, прижал оружие к груди и торопливо выбрался наружу, на лед, по которому плыли сине-красные всполохи. Человека непривычного наши ночи могут напугать. А могут и наоборот, заставить остановиться и долго-долго смотреть в переливающееся цветами небо.

Матовое марево висело под звездами, и бесконечные барханы заструг на многие мили вокруг словно дышали в такт с ним. Ленивое, величественное и великолепное дыхание неба. Черные тени карнизов то отступали под наплывом света, то бросались назад, отвоевывая ярды смерзшегося снега.

Я забрался на «крышу» нашего дома и, сжимая в руках ледоруб, осмотрелся. Где-то среди этого великолепия скрывалась Гончая, и сам факт, что преследователь затаился, все больше меня тревожил.

Однако здесь, наверху, я кое-как успокоился. Хоть что-то можно контролировать, когда стоишь на верхушке ледяного холма и поглядываешь по сторонам. Когда ты лежишь в яме, ты лишен такого удовольствия и должен полагаться на случай, на удачу, на другого человека.

Какое-то время я вглядывался в темноту окрестных карнизов, то и дело возвращаясь взглядом к тем обелискам, у которых мы в последний раз видели Его. Безмолвие и безветрие царили надо мной. Потом мне это надоело, да и холод дал о себе знать. Гончая если и пряталась неподалеку, то выбираться из убежища не спешила. Мне подумалось, что странная тварь может лежать где-то среди льдов и ждать утра. Ведь должны же и они когда-то спать, да? Эти мысли успокаивали, вселяли уверенность и обнажали вещи более актуальные. Например – мороз, от которого замерзли в носу волосы, а кожа, даже прикрытая шерстяным шарфом, онемела.

С каждой минутой я все реже поглядывал по сторонам, непростительно сконцентрировавшись на ходьбе по кругу. Подпрыгивая и взмахивая руками, я старался прогнать холод и так скоротать время ночной вахты. По положению Яркой звезды, только вскарабкавшейся на небосвод, мне нужно было еще часа три плясать на морозе, прежде чем лезть внутрь и будить Фарри.

Мысли об одеяле постепенно охватили меня целиком. Холод в яме не был настолько лютым, как здесь, и постепенно образ теплого покрывала заволок мое сознание полностью. Я думал о том, какое оно мягкое, думал, как же будет здорово забраться в яму, прижаться к спящим товарищам и уснуть.

Кусок льда ударил меня по плечу.

Я оцепенел…

«Если что – сразу кричи, понял?! Сразу!»

Повернулся, сжимая непослушными пальцами рукоять ледоруба. Крик застыл в горле, и мне никак не удавалось выдать из себя ничего, кроме сипения.

«Сразу кричи, понял?!»

Черный человек вышел из-под нашего карниза. Он стоял чуть ниже меня и смотрел вверх. До него было не больше пяти ярдов, и эта близость наполнила меня еще большим ужасом. Я увидел, как небесные огни отражаются в его пустых глазах, словно в темном зеркале. От Гончей исходило сытое удовлетворение, словно он наконец-то получил то, чего давно хотел. Черная кожа поблескивала сине-красными всполохами.

В моей груди клокотал и хрипел сдавленный вопль тревоги. Проклиная себя, я пытался наполнить его звуком. Легкие болели от натуги, но тщетно…

«Сразу кричи!»

Преследователь был абсолютно гол. Абсолютно!

Я сделал шаг назад, и хруст льда под ногами выбросил меня из шока.

– Э-э-э-э-э-эльм! Оно здесь! – прорвалось наружу.

От Гончей повеяло радостным нетерпением. Будь он действительно псом – непременно заколотил бы хвостом по льду (если бы тот у него оказался).

Снизу, из ямы, раздался злобный рык силача и испуганный возглас Фарри.

– Э-э-э-э-эльм! – не прекращал я орать. Меня как прорвало.

Огромный циркач выбрался наконец из укрытия и сразу рванулся к Гончей, но тварь, словно в танце, отбежала прочь так ловко и грациозно, будто не весила ни фунта. Эльм рванулся за ней. Следом из ямы показался Фарри, заспанный, испуганный, но не желающий оставаться в неведении.

– Стой, собачья задница! – взревел Эльм.

Я, не ожидая от себя такой прыти, ринулся с карниза вниз, наперерез Гончей, но странный человек без труда ушел от нас, вскарабкался на соседнюю застругу и упер руки в бока.

Он смеялся, клянусь Светлым Богом – он рассмеялся. Я не слышал ни звука, но чувствовал волны хохота, таящиеся за его узкой грудью.

– Слезай, гнида! – сорвался на визг Эльм. Он разъяренным львом бросился на штурм заструги, но черный человек опять ловко отбежал ярдов на десять и вновь остановился.

А затем взвизгнул от боли, и меня окатило его яростью и злобой. Тварь шагнула было вперед, к нам, но затем бросилась наутек.

Мы с Эльмом посмотрели на Фарри, в руках которого неистово вращалась праща. Смертельно бледный мальчик таращился в темноту, выискивая в ней ледовую гончую. Силач, тяжело дыша, переводил взгляд с него на меня и растерянно хлопал глазами.

– Малыш Фарри, – наконец сказал он и улыбнулся. – Ну… Ну ты просто дал!

– А чего он? – испуганно ответил мальчик. – Почему спать не дает, а?

Эльм глухо хохотнул – сначала неуверенно, а затем от всей души. Я не удержался и тоже прыснул со смеху, а Фарри смотрел на нас с улыбкой, но страшно трусил, хотя по его боевому виду этого и нельзя было понять. Праща замедлила свой танец и опала, выронив кусок льда ему под ноги.

Мы стояли под красно-синим небом и смеялись так, будто ничего веселее в этой жизни нам не доводилось слышать. И с этим смехом уходило прочь нечто тяжелое, нечто жутко холодное, поселившееся в моей душе после гибели Кассин-Онга. Утекало, как вода через слив железной ванны.

Мы победили ледовую гончую. Невероятно, но мы прогнали эту тварь прочь – и теперь стояли посреди белой пустыни и хохотали так, что на глазах выступили слезы, тут же сцепив инеем ресницы. Два циркача и мальчик-эмпат посреди ледяного мира заструг, в котором прятался пристыженный демон черных капитанов… Создание из злых сказок старого времени.

Тот, в кого до сих пор не верили мои спутники.

Конечно, наивно было полагать, что тварь от нас отстала. Что ей хватило осколка льда, пущенного метким Фарри. Но победа и дух торжества поглотили меня целиком и полностью. И это была не первая моя ошибка.

И не последняя.

Глава восьмая

Пурга

– Где ты так научился владеть пращой? – спросил я у Фарри. Губы опухли, и мне стоило больших трудов пошевелить ими. Замерзший шарф неприятно царапал кожу на лице.

При этих словах Эльм странно посмотрел на мальчишку, и я почувствовал его ехидное ожидание.

Мы сидели у черного обелиска, прижавшись к силачу и съежившись в три замерзающих комочка. Вокруг бушевала пурга. Острые снежинки с безумной скоростью неслись с юга на север, просачиваясь даже сквозь сетку очков, забиваясь в щели одежды и наполняя нас все большим холодом.

– В детстве, – по-взрослому ответил мальчик. – Я жил в Шарренвейме, в коммуне.

– Шарренвейм? – не понял я.

– Блуждающий город. Он очень далеко отсюда.

В Фарри заворочались тьма и горечь, и я пожалел, что вообще тронул его старую рану. Но мне стало интересно – что же ему довелось пережить? Что оставило такой след в юном сердце? Это любопытство показалось мне постыдным.

– Мы постоянно сталкивались с… соседями. Приходилось учиться…

Эльм хмыкнул, медленно стянул рукавицу и подышал на побелевшую кисть. Затем так же неторопливо натянул ее обратно.

– Пойдем, мальцы, – сказал он и тяжело поднялся на ноги. Под ударами пурги мы отошли от холма снега у основания столба, и тут ветер резко стих. Снег, который только что гнала стихия, словно потерял волю и стал плавно оседать вниз.

– Собачий выродок, – проурчал Эльм.

Я знал, о чем он говорит. Наш ночной гость по-прежнему шел следом. Черный человек стоял в отдалении, безмолвно наблюдая за нами.

– Но ничего… – загадочно пробухтел силач. – Еще посмотрим, кто кого.

Мы вновь отправились в путь, стряхивая с себя налипший снег и тяжело переставляя ноги. После произошедшего на стоянке, когда ледовая гончая сбежала от осколка льда, я совсем перестал бояться и провалился в ощущение нескончаемого холода.

Из-за мороза даже мысли ворочались с трудом. Если бы не наши регулярные остановки, когда мы отпивались горячим чаем, согретым на горелке, то, думаю, мы давно бы уже превратились в три замерзших трупа. Стуча зубами, чувствуя ломоту в теле, я считал шаги в ожидании очередного привала и глотка тепла. Но сейчас, шагая за Эльмом, я думал о путейщиках. Они то и дело появлялись близ нашей деревни раньше. Раз в неделю – точно. Небольшой ледоход объезжал обелиски от нас и до Снежной Шапки и сбивал с них налипший лед, если в этом была необходимость. Не знаю, из чего делали черные гладкие столпы, но такой неспешной проверки хватало.

Вновь поднялся ветер, и я втянул голову в плечи, старясь хоть так укрыться от обжигающей пурги. Мне никак не удавалось вспомнить: как давно путейщики заходили в Кассин-Онг? Сколько дней прошло с того момента и до прибытия цирка? В глубине души я надеялся на то, что нам повезет и в буйстве стихии проступят очертания ледохода. Нас поднимут на борт и увезут прочь, подальше от мертвых равнин.

Но что мне делать после?

Эльм впереди меня остановился, оглядываясь. Мы оказались на гребне очередной замерзшей волны. Я покорно встал, ожидая его решения и глядя себе под ноги. Пурга толкала меня назад.

– Здесь, – крикнул Эльм и вдруг спрыгнул вниз, невзирая на то что высоты в карнизе было порядочно. Ярда два…

Силач поскользнулся и грохнулся на снег, уронив ледоруб, но быстро встал, сбросил рюкзак и обернулся.

– Берете рюкзак, мальцы, и идете дальше вдоль столбов.

Он протянул мне руки:

– Ловлю!

Меня окатило заторможенным недоумением. Куда идем? А как же Эльм?

– Прыгай, Эд, – тускло сказал остановившийся рядом со мной Фарри. – Ты первый.

– Я встречу эту гниду и догоню вас!

Силач светился злым весельем и задором.

– Прыгай же! – подогнал он меня.

На миг стало страшно. Я живо представил себе, как промахиваюсь, как падает Эльм и я лечу на острые зубья льдин. Как удар вышибает из меня дух, в глазах темнеет, и я разбиваю себе голову в кровь.

«Темный Бог, тут же всего два ярда!» – мелькнула злая мысль.

Я шагнул вперед, ощутил краткий миг падения и плюхнулся на циркача, который выдохнул, принимая меня, и пошатнулся, но на ногах устоял.

– Идите дальше как можно быстрее, несите рюкзак. Сейчас пурга, ему придется идти по следу! И, собачье племя, тут я его и приласкаю.

Он поставил меня на лед и протянул руки Фарри. Мальчик оказался смелее меня.

– Идите и не оборачивайтесь!

Эльм поднял ледоруб и скользнул под прикрытие карниза.

– Идите!

Рюкзак силача я взял сам, так как был чуточку крепче Фарри, да и мальчик выглядел настолько уставшим, что вряд ли бы смог идти, если добавить ему веса. Впрягшись в лямки, я попытался встать и охнул от напряжения. На миг в голову пришла испуганная мысль: «Я не подниму, я никогда этого не подниму!»

Фарри неуклюже подошел ко мне, желая помочь, но я уже плюхнулся на четвереньки, взвалив на спину тяжеленный рюкзак, и с трудом поднялся на ноги. Эльм с насмешкой смотрел на меня и поигрывал ледорубом. Веселое возбуждение охватило силача, и он больше думал о предстоящей встрече, чем о моих страданиях.

– Давай помогу, – тихо сказал Фарри. Мне показалось, будто я держу на плечах целый мир, но все равно отрицательно мотнул головой и сделал первый шаг. Плечи противно заныли, грозя оторваться.

– Не останавливайтесь! – крикнул Эльм.

И мы пошли. Прямо отсюда начиналась следующая волна заструги, и я, вцепившись руками в лямки, потащил огромную ношу вверх. Темный Бог, как Эльм сумел столько времени тащить этот ужасный рюкзак?! Что у нас там запихнуто?! Целый ледоход?

Это был ужасный путь. Сжав зубы до боли в скулах, цедя про себя проклятья, я боролся с пургой, с давящим на плечи весом и вгрызался в каждый ярд ледовой пустыни. Ветер лишь усилился, и иногда видимость падала до пяти-шести ярдов, за которыми начиналась стена из мельтешащих колючих кристалликов. Фарри шел совсем рядом со мной, иногда пытаясь поддержать рюкзак сзади. Я чувствовал, как он переживает.

За меня… И за Эльма.

Шаг за шагом, на подгибающихся от ноши ногах я брел по холмам заструг, радуясь, что самый большой карниз остался позади. Там же, где и все мысли. Не могу сказать, что решение силача пришлось мне по душе, и дело даже не в тяжелом рюкзаке. Просто я боялся. Возможно, мне удастся пройти так милю. Может быть, две. Но потом тело сдастся, и я рухну без сил на лед, а Фарри останется один. Если Эльм не придет раньше…

А если он вообще не придет? Если Гончая заметит засаду и убьет силача? Что тогда?

Тогда ты умрешь.

– Может, остановимся, я что-нибудь вытащу из… – предложил Фарри и осекся, поймав мой взгляд.

– Понимаю… нельзя… Но мне стыдно.

Шаг за шагом. Шаг за шагом. У меня не было сил говорить. Сознание сконцентрировалось на том, чтобы вовремя выставить ногу вперед, принять на нее страшный вес и быстро перенести его на другую. Шатаясь, словно пьяный, я чувствовал, как кончаются силы, чувствовал, что каждый следующий шаг может стать последним. Но упорно шел вперед.

Первую милю мы прошли, наверное, за час. За бесконечно долгий час, показавшийся целой жизнью. Где-то в далеком прошлом остался сильный Эльм, где-то в далеком мире оказалась ледовая гончая и мое детство в Кассин-Онге. В моей реальности царил рюкзак и его хищные лапы, прижимающие меня ко льду. Скорее всего, времени утекло значительно меньше, чем час. Не могу сказать точнее: из-за пурги я совсем ничего не видел. Но один из обелисков мы миновали. Огромная башня слева от нас была почти сокрыта в снежной круговерти.

Меня стала бить дрожь. Сначала мелкая, как от холода, но с каждой минутой она все усиливалась и усиливалась.

– Стой, Эд! – обеспокоенно крикнул Фарри. – Стой!

Но останавливаться было нельзя. Я знал это. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Ногу выбросить. Перенести вес, невзирая на дрожь в коленях. Выбросить вторую, удержаться от порыва ветра, устоять и согнуть пальцы в ногах в бесполезной попытке удержаться на льду. Выдохнуть. Вдохнуть. Вновь первую… Снег передо мной ревел в удлиняющемся туннеле, по бокам которого все смазалось. Шаг… Шаг…

А потом ноги подкосились, и я грохнулся в снег, пребольно ударившись выставленными вперед руками. Рюкзак придавил меня ко льду, покосился и перевернулся, сдвинув мое тело набок как тряпичную куклу.

– Эд! – Фарри оказался рядом и принялся меня тормошить. Стало тепло, почти жарко. Очень хотелось спать. Я лежал щекой на удобном льду и чувствовал приятную прохладу, проникающую сквозь шарф. Перед глазами оказался необычно красивый осколок. Свет преломлялся через него, а прозрачность наводила на мысли о хорошем стекле. О теплице Пухлого Боба.

– Эд!

Я закрыл глаза. Голос Фарри раздавался словно из другого мира. Сознание меркло, а перед глазами почему-то появилось лицо Сансы, жены оставшегося в прошлой жизни владельца таверны. Мягкое, доброе и удивительно красивое. Как пело мое сердце, когда Санса спускалась в общий зал с собранными в хвост русыми волосами и плавными, невероятно грациозными движениями наводила порядок на стойке Боба. Иногда она улыбалась мне, встретив после работы в теплице, и с нежностью и заботой спрашивала:

– Эд… Кушать хочешь?

Странно, но я никогда не ревновал ее к мужу. Да и никогда не задумывался над тем, что чувствую. Мне просто было хорошо, оттого что иногда удавалось ее увидеть, понаблюдать за ней, сидя за столом с парящим супом и тяжелой ложкой. Перекинуться парой слов.

– Эд… – говорила она мне, и в ее глазах царило тепло.

– Эд…

Лицо Сансы подернулось зыбью.

– Эд!

В уши вновь ворвался свист вьюги, а затем Фарри несколько раз ударил меня по лицу.

– Не спи, Эд!

Я ошеломленно смотрел на него, не понимая, что происходит. Распотрошенный рюкзак лежал в ярде от нас, и рядом с ним на горелке стоял котелок. Синий огонек едва боролся с ветром, невзирая на всю защиту, неуклюже расставленную вокруг.

– Слава Светлому Богу, Эд! – улыбнулся Фарри. – Сейчас чаю подогрею. Не спи, хорошо? Только не спи!

Я сел, чувствуя, как занемело все тело и как меня колотит неприятная дрожь.

– А где Эльм? – Хрип, вырвавшийся из горла, сложно было назвать человеческим.

Фарри не ответил.

Около минуты я пытался сориентироваться и понять, где же нахожусь и откуда мы пришли, пока взгляд не наткнулся на тающую цепочку следов, уводящую в пургу.

– Нам надо перебраться к путевику! – крикнул Фарри. – Ветер усиливается, Эд! Ты сможешь дойти?

Я посмотрел на рюкзак. На это мертвое, заносимое снегом чудовище, желающее забраться ко мне на спину. К горлу подступила горечь, но я кивнул.

– Рюкзак бросим! – Фарри заметил мой взгляд. – Эльм его увидит и пойдет по следам. А еще я сложу стрелку, куда мы пойдем! Он поймет!

Сжавшись, я прижал руки к груди и бросил взгляд на север и увидел, как в бушующей метели проступил черный силуэт.

Не в силах произнести ни слова, я смотрел, как фигура приближается к нам, и не испытывал ровным счетом ничего, кроме усталости. Ледовая гончая победила Эльма? И пусть. Нам все равно не выбраться отсюда без него и с этим проклятым рюкзаком. А если не брать рюкзака, то ночевать придется под открытым небом, без горелки и запасов энгу. Сколько мы так протянем?

Да нисколько…

Черный силуэт пошатывался, будто ветер сбивал человека с ног.

– Эльм! – закричал Фарри. Он тоже увидел фигуру и обрадовался.

Силач, тяжело ступая, вышел к нам с низко опущенной головой. В правой руке он сжимал ледоруб, а левая висела плетью. Уставившись на распотрошенный рюкзак, Эльм очень тихо сказал:

– Собери…

Ветер утих, будто вслушиваясь в слова циркача.

– Ты в порядке? – забеспокоился Фарри. Я уже знал ответ на его вопрос. Мужчине было очень больно. Он едва стоял на ногах.

– Собери… – повторил Эльм.

И тут я увидел его левую руку. Вернее, то, что от нее осталось.

– Собачий выродок отхватил мне кисть, – монотонно произнес Эльм. Зрелище рукава, заканчивающегося окровавленной тряпкой, заставило меня забыть о холоде и усталости. Я с трудом поднялся на ноги.

– Собачий выродок отхватил мне кисть… – повторил силач.

Фарри бросился собирать вещи, испуганно поглядывая на товарища, который стоял, покачиваясь, и просто смотрел на лед. С культи на снег капала кровь. Не в силах смотреть на это, я присоединился к мальчику, забрасывая вещи в жадную глотку рюкзака.

Когда мы закончили, я попытался впрячься в него вновь, но Эльм одернул меня:

– Стой.

Он медленно подошел к нам, так и не поднимая головы. Встал на колени и отложил ледоруб в сторону. Затем, кривясь от боли, осторожно продел раненую руку в лямку, застонал, но не остановился.

Когда пытка закончилась, он встал и побрел вперед, не оборачиваясь.

– Эльм, давай мы тебя разгрузим! – крикнул я ему вослед.

– Заткнись. – Его тихий голос невероятным образом заглушил вновь поднявшийся вой пурги.

Мы с Фарри переглянулись.

– Он убил его, да? – спросил меня мальчик, а я пожал плечами и подобрал оставленный ледоруб. Стальное лезвие было испачкано чем-то черным, чем-то похожим на кровь, но ею не являющимся. Я попытался отчистить его снегом, но ничего не вышло.

– Видимо, да… – ответил сам себе испуганный Фарри и поспешил за уходящим в дымку Эльмом.

Трудно вспомнить, сколько еще времени мы шли по мерзлой пустыне. Раненый циркач, сокрушенный потерей кисти, брел впереди и не реагировал на любые наши вопросы. Он полностью погрузился в себя, огорошенный и изнывающий от боли. Его чувства затянул холодный туман, и мне показалось, будто только рюкзак и необходимость идти удерживали силача от падения в пропасть отчаяния.

Метель утихла, ветер вновь прогнал с неба тучи. Идти стало легче, но усталость, накопленная за последние дни, сказывалась все сильнее. Я, надорвавшись днем, едва успевал за спутниками.

Наконец Эльм остановился.

– Здесь, – хрипло сказал он и сел на лед, где аккуратно выбрался из объятий рюкзака. Подниматься здоровяк не стал, потерянным взглядом буравя горизонт.

Ни слова не говоря, я подошел к его ноше и отцепил оттуда пилу, уцелевшую после ночного визита Гончей. Вместе с Фарри, так остро переживающим за Эльма, мы принялись выпиливать из тела льда блоки, для того чтобы собрать убежище на ночь.

Без помощи силача это оказалось значительно труднее, но все-таки нам удалось сделать хоть какое-то подобие дома. Все это время Эльм так и сидел на льду, молча баюкая руку, и я забеспокоился о его здоровье (как бы дико это ни звучало). Холод мог погубить его окончательно, несмотря на теплые меховые штаны.

Потом мы разогрели воду, залили швы, поставили плошку с жиром, и только тогда нам удалось растормошить Эльма.

– Я убил его, – сказал он нам, вынырнув из оцепенения. – Я убил его, мальцы. Можете спать спокойно.

Забравшись внутрь, мы улеглись, но никто больше не произнес ни слова. Не знаю, почему молчал Фарри, который очень переживал за друга, а мне казалось попросту некрасивым и постыдным говорить о чем-либо, кроме боли Эльма, и я ощущал странную вину за то, что с ним случилось. И отчасти мои терзания были справедливы.

На этот раз я не стал выкладывать компас.

Тишина и отсутствие ветра да нагревающийся от дыхания и плошки воздух быстро погрузили меня в спокойный сон без сновидений. Наверное, я уснул раньше, чем Эльм и Фарри. Совесть в тот день меня не тревожила.

Проснулся я тоже первым. Скованный льдом воздух нагрелся за ночь, так что пришлось прилагать усилия, чтобы заставить себя вылезти наружу. Но муки тела и его необходимость справлять естественные потребности выгнали меня из теплого убежища.

Небо было чистым, без единого облачка. Солнце только-только поднялось, раскрасив снег розовым. Холодное, свежее дыхание зимы прогнало из меня остатки сна, но настроение радостно скакнуло вверх, потому что день обещал быть тихим, безветренным. Сделав свои дела, я вернулся ко входу и застыл. Таким чудесным показалось мне утро, что мысль о том, как же нам идти дальше, только сейчас пришла в голову.

Эльм вряд ли сможет дойти до шахты. Может быть, его хватит на один день пути. Вряд ли на два… А дальше нам придется его тащить. Бросить все вещи и тащить, и только Светлый Бог знает, сколько мы с Фарри выдержим, прежде чем обратимся в две замерзшие фигуры у тела третьей…

Эта трезвая и холодная расчетливость напугала меня. Как можно рассуждать о таком варианте, когда он еще не наступил? Как можно рассматривать Эльма как человека, без которого нам не выжить?

От холода заболели щеки. Шарф остался внутри, и я потер их рукавицами, разгоняя кровь. Скользнул взглядом по пунктиру путевиков, и тут меня бросило в жар. В первый миг я даже не поверил в увиденное. Быстро-быстро поморгал, чувствуя, как слипаются ресницы.

– Ой… – вырвалось у меня.

Далеко-далеко на юге появилась черная точка. В первый момент я даже подумал, что это обломок одного из обелисков, стоящий чуть в стороне, но потом она стала чуть больше.

– Корабль! – закричал я. Бросился на колени и скользнул в лаз, ведущий в наше укрытие. – Корабль!

Всколыхнулись недоверчивая радость Фарри и по-детски трогательная надежда Эльма, хоть и приглушенная страшной пустотой обреченности. В душе он нас всех уже похоронил.

– Корабль! – Я поспешил назад, выбрался наружу и побежал навстречу черной точке, размахивая руками. Упал, поскользнувшись, но вновь поднялся. Мне и в голову не приходила мысль, что случайно встреченный корабль может нести с собой угрозу. Мне казалось, что все беды остались позади.

Небольшое однопалубное судно путейщиков, обычный тягач для дальних выездов. Грубый, крохотный даже по сравнению с прогулочными лайарами, с прозрачным армированным куполом рубки на носу. Корабль полз по колее, ломая траками сколотый лед. Оба работника сидели под стеклянным колпаком и с удивлением смотрели на меня, бегущего к ним навстречу.

Захрустел лед, тягач резко встал, взревев двигателем. Один из путейщиков скользнул по скрытому ходу на палубу, и вскоре в теле железного коня распахнулась дверь, дохнув облаком пара.

– Чего ты тут делаешь, малыш? – крикнул мне он.

– Помогите! Помогите, пожалуйста!

Он настороженно огляделся, нырнул в корабль и спустя миг вернулся с дальнобоем. Длинный ствол уставился мне в живот:

– А ну-ка стой!

Путейщик озирался, ожидая, что из-подо льда на него бросятся разбойники. Такое случается на трактах, теперь-то мне это известно, но тогда я просто опешил.

– Там Эльм, ему оторвало руку…

Его товарищ крутил головой в кабине, а двигатели корабля взрыкивали, готовые в случае опасности сорвать тяжелую тушу с места.

– Мы не хотим ничего такого! – Я попытался успокоить путейщиков, чувствуя, как ломит от холода щеки и опухшие губы. – Темный Бог разрушил Кассин-Онг! Помогите нам, пожалуйста!

Мне вдруг захотелось плакать и ругаться от отчаяния. Вот оно, спасение, рядом. Но смотрит на нас через прицел дальнобоя.

Стрелок посмотрел мне за спину, увидел, как по льду торопливо шагает улыбающийся Фарри, и опустил оружие.

– Кому там руку оторвало? – с легким недоверием спросил путейщик и спрыгнул на гусеницу, а затем и на снег. Товарищ в рубке заметно успокоился, поглядывая на меня уже с интересом.

– Эльму… Помогите нам, пожалуйста!

– Вот дела, – покачал головой мужчина. Ловко обмотал лицо покоящимся на плечах шарфом. – Показывай…

Эльм с трудом выбрался из убежища, и когда мы с путейщиком подошли, просто сел у входа и бессильно кивнул мужчине. Рука его выглядела просто ужасно.

– Собирайте вещи, – сказал наш спаситель и махнул товарищу. Корабль тут же заскрипел льдом, ловко выбравшись из колеи, и затарахтел к нам.

– Досталось же тебе, приятель, – буркнул путейщик, глядя на Эльма. – Кто же это тебя так?

Силач не ответил, прикрыл глаза.

– Говоришь, Кассин-Онга больше нет? – повернулся ко мне стрелок, видя, что от Эльма он ничего не добьется. – А шаман ваш чем занимался?

Я благоразумно не стал рассказывать про обряд, о котором говорил покойный Сканди, и просто пожал плечами.

– Живут, жируют за наш счет, а как до дела доходит… – зло сказал путейщик. – Плохо, малыш. Очень это плохо. Вон и на шахте одну штольню пару дней назад завалило напрочь, двоих рыбаков недосчитались. Видать, из-за Темного Бога и рухнула она. Погоди…

Он ошеломленно уставился на меня.

– Так это вас только трое уцелело, что ли? Из всей деревни?

Фарри тем временем выволакивал из нашего укрытия вещи и торопливо запихивал их в рюкзак, будто опасаясь, что путейщикам вот-вот надоест ждать и они уедут. Эльм с закрытыми глазами сидел, привалившись спиной к ледяным блокам, и чуть дышал. Лицо его посерело. Я же молчал, не зная, что сказать мужчине. Мне хотелось верить, что шаман все-таки говорил правду, когда рассказывал о людях на той стороне расщелины. Но…

– Вот оно как… – растерянно всплеснул руками путейщик, истолковав мое молчание по-своему. – Вот ведь… А рука у тебя совсем плоха, приятель.

Эльм открыл глаза и холодно посмотрел на него.

– Все! – сказал Фарри. В спешке собранный рюкзак не закрывался, и из него торчало еле запихнутое одеяло, но путейщика это не смутило. Он с кряхтеньем забросил его на спину и зашагал к ледоходу.

Глава девятая

Рыбацкая шахта и Найвэл

На палубе тягача царил рабочий хаос, и только в каюте отдыха, где горел шаманский фонарь, соблюдался хоть какой-то порядок. А здесь, в темном нутре судна, ржавели совсем непонятные мне металлические конструкции, брошенные вдоль стен, с труб свисало грязное тряпье, пахнущее сыростью и плесенью, чернели открытыми зевами массивные ящики с инструментами и деталями.

Корпус корабля беспрестанно содрогался, из двигательного отсека воняло чем-то неприятным, и у меня от этого запаха кружилась голова. Звук от мотора шел совсем уж жуткий. Казалось, потрепанный ледоход доживает последние дни. Его сердце лязгало, звенело, будто по нему в исступлении лупили стальными лапами все демоны Темного Бога.

Но несмотря на звон, запах и темноту, здесь было лучше, чем снаружи. От труб шло ощутимое тепло, и я даже стянул с себя тулуп – впервые за несколько дней. Мы с Фарри примостились на одном из закрытых ящиков. Эльма путейщики положили к себе в каюту, где один из них оказал ему первую помощь. Оказывается, наш силач успел перетянуть отсеченную кисть ремнем, и, наверное, это и спасло ему жизнь.

Я представил себе, как он сидит у трупа ледовой гончей, на морозе, в пурге, и перетягивает то, что раньше было здоровой рукой. Один в бушующей метели, с сознанием того, что те двое мальцов, идущих с ним, ничем не смогут ему помочь.

Из-за закрытой двери в каюту сквозь щели к нам проникал слабый свет, которого хватало только для того, чтобы очертить ее контуры. Такие же лучики пробивались сквозь люк на потолке, ведущий в рубку. Слева от меня Фарри привалился к теплой трубе и дремал, а я думал о том, что жуткий пеший путь закончился и вскоре предстоит выбирать иную цель, и эти мысли царапали сердце пуще ледяных осколков. Моя вселенная никогда не простиралась дальше Далекого Кряжа, и всегда в центре любых мыслей оказывался Кассин-Онг. Но теперь… Остаться с рыбаками? Вряд ли. Там нужно многому учиться, да и селятся на шахтах только принадлежащие гильдиям работники. Если ты не состоишь в их братстве, никто не допустит тебя до воды. Людям со стороны вход в шахты заказан. А это значит, что нужно искать себя дальше, в Снежной Шапке…

«Барроухельм…» – вспомнились слова умирающего Сканди. Он говорил о далеком городе и об инструментарии Лунаре. Имя врезалось в память как свое собственное. Рука сама нащупала компас за пазухой, и я достал загадочный артефакт. Щелкнул резной крышкой, открывая его. Теплый голубоватый свет озарил мое лицо, и я воровато покосился на Фарри, прикрыв ладонью компас. Мальчик-циркач мирно посапывал.

Зачем ледовым гончим подарок Одноглазого?

Мягкий свет чуть пульсировал, огоньки бежали к стенкам от бирюзовой стрелки, и мне в очередной раз захотелось узнать, что же притягивает ее. Куда она указывает? Не из-за той ли загадочной цели и погибла моя деревня?

Ледоход резко подпрыгнул, двигатели взревели, и от толчка я выронил загадочный компас. Меня бросило в холод. С металлическим звоном артефакт упал на пол, подпрыгнул и отлетел в угол, к конструкциям, загудевшим от маневра судна.

Проклятье! Проклятье! Сердце забилось, словно после долгой пробежки, я соскользнул с ящика и на карачках бросился за предательски сияющим беглецом. Но не успел…

– Что это? – испуганно спросил проснувшийся Фарри.

Я не ответил. Подхватил артефакт с пола и захлопнул крышку. Сияние погасло. Теперь хотя бы не будет видно выражения моего лица, на котором застыл ужас пойманного с поличным воришки.

– Что это, Эд? – требовательно повторил мальчик.

Я силился найти слова и сказать их так, чтобы не показаться подлецом. Но сам факт этого поиска лучше любого судьи определял мою вину.

– Это ведь компас, да? – пошевелился Фарри. – То, что искал тот человек на корабле?

– Ледовая гончая… – поправил я его, а затем меня как прорвало. Я поведал ему о том страшном убийстве в Кассин-Онге, о рассказе шамана Сканди про обряд черного капитана. Об Одноглазом, об Эрни, о приходе Темного Бога. О той женщине-гончей на платформе, у дома моего отца.

Фарри слушал не перебивая, и я чувствовал, что он верит мне и не осуждает.

– Это тот самый компас, о котором говорил старик, да? – спросил он, когда мой рассказ подошел к концу. В темноте не было видно, но я все равно кивнул.

– Дай посмотреть, а? – неожиданно попросил мальчик. Фарри осторожно принял коробочку из моих рук, открыл ее, и голубой свет выдрал его лицо из царящей на палубе тьмы. Его подозрительность, недовольство и задумчивость медленно растворились в поистине детском восторге. Будто с него сковырнули маску суровости, за которой прятался ребенок. С блеском в глазах Фарри изучал волшебную игрушку, любуясь игрой огоньков.

Я осторожно сел рядом.

– Ух ты… – протянул Фарри, а потом резко посерьезнел: – Эльм тебя убьет.

Мы подошли к тому, что так занимало мои мысли. Если здоровяк, внутри которого то и дело бесновались демоны, узнает, что причина его увечья – я, то предсказание мальчика сбудется, можно даже не сомневаться. Страшно представить, что меня ждет в этом случае. Удивительное дело, но гнев Эльма пугал меня больше, чем оставшиеся позади гончие.

– Интересно, куда он показывает, – пробормотал Фарри. Он крутил компас и так и сяк, разве что на зуб его не пробовал. – Дорогая, наверное, вещь!

– В нем что-то есть. Я чувствую, что он важен! Я хочу отнести его в Барроухельм, где бы тот ни был. И найти того человека, о котором говорил Сканди.

Фарри с серьезным видом посмотрел на меня:

– Ледовые гончие действительно существуют, да?

Проклятье, в его душе пылал восторг! Это огорошило меня. Как можно радоваться таким открытиям?

– И черные капитаны тоже, да? – продолжал Фарри. Огни компаса отражались в его глазах. – Ух ты…

Ледоход опять дернулся.

– Эльму надо сказать, – произнес мальчик. На меня он старался не смотреть. – Это неправильно, если он не будет знать… Но он вспыльчивый.

Я не хотел просить его о молчании. В конце концов они друзья, и у них не должно быть секретов друг от друга. А какой-то деревенский мальчишка вроде меня, оказавшийся с ними на одном борту, не стоит клина в теплых отношениях. Но при мысли о гневе Эльма становилось жутко. Я заерзал.

– Нет, нельзя говорить, – опять покачал головой Фарри. – Совсем нельзя. Как-то раз, в цирке, он сломал руку охраннику за то, что тот подвел его…

– Как подвел?

– Просто подвел. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Подвел, понимаешь?

Некоторое время мы молчали, наблюдая за игрой огоньков. Я думал о том, что значит это злосчастное «подвел», а мой товарищ любовался огнями.

– Мой отец любил рассказывать историю о черном капитане Анхайме, – сказал Фарри, и в нем опять на миг всколыхнулась боль. – О том, как он поднял бунт против Светлого Бога и захватил Ледяную Цитадель, чтобы дотянуться до неба. Как корабли других капитанов собрались вокруг, и они начали стройку гигантской лестницы. Мне так нравилась эта история, особенно та часть, когда приходили Добрые и разрушали его творение, а его самого прогоняли в пустыню. Неужели это правда? Неужели и Добрые и ледовые гончие действительно существуют, Эд?

– Не знаю, – честно признался я. Этой сказки мне слышать не доводилось. О Добрых же, секретном ордене свободных капитанов, я слышал. Сканди ан Лиан, по слухам, был правнуком одного из них. Что, если и его друг, Лунар, из них? Эта мысль не приходила мне в голову.

– Слушай, а тебе попутчик в Барроухельм не нужен? – неожиданно предложил мальчик. – А? Доберемся до Шапки, найдем торговый ледоход, идущий на юг. А? Как тебе? Я много знаю и наверняка пригожусь! Ты только не торопись отказывать. Но… Я вот сижу сейчас, смотрю на эту игрушку. Вспоминаю все то, что видел до этого, где бывал, и хочу, чтобы вот это было настоящим. Только это, понимаешь? Тогда у всего есть смысл, понимаешь? А как мне это, Светлобог, объяснить?

Я не понимал его странных слов, но обрадовался:

– Конечно, нужен, Фарри! Это было бы здорово! Нет, правда!

Фарри широко улыбнулся.

– Мне так надоел цирк, – поделился он и захлопнул крышку компаса.

– А чем ты там занимался?

– Я помогал метателю топоров. В основном стоял у мишени. – Мальчишка передернулся. – Брр. Иногда было так страшно, Эд. Просто ужасный ужас, скажу я тебе!

– Только стоял? И больше ничего? – не поверил я.

– Не-э-э-эт! – возмутился он. – Ты что! Конечно, нет! Гальдес учил меня своему искусству. Я, знаешь, умею неплохо метать ножи, топоры. Но не так, как Гальдес, конечно. Вообще в цирке приходится многому учиться.

– А Эльм?

Я взял протянутый им компас и положил его за пазуху.

– Он охранником у нас служил. Иногда силачей подменял, если те не могли выступать, иногда подставным борцом был. А вообще он не цирковой, – с оттенком забавного превосходства сообщил Фарри.

Мы были детьми. У детей всегда все проще, чем у взрослых. И даже такие решения, как путешествовать вместе, принимаются в течение нескольких минут.

Но иногда о них приходится сожалеть всю оставшуюся жизнь. Хотя о дружбе с Фарри, так неожиданно зародившейся на тесной палубе ледохода, – мне жалеть не пришлось.

В шахтерское поселение мы прибыли под конец дня, когда небо совсем потемнело. Я никогда не отъезжал так далеко от Кассин-Онга и потому озирался во все глаза, чувствуя непонятную тревогу. Снежные купола притопленных во льду хижин прятались за кольцом висящих на высоких шестах фонарей. Мимо домов (которые стояли прямо на льду, а не на платформах) вели протоптанные дорожки, кое-где огороженные, кое-где нет. Шел снег. Мягкие хлопья ярко вспыхивали, попав в лучи света, и неторопливо оседали на теплых фонарных стеклах, где таяли, образовывая наледь и сосульки.

Поселок спал.

Наш тарахтящий ледоход остановился совсем рядом с кольцом фонарей. Водитель не глушил двигатель, так как путейщики не собирались ночевать у шахтеров. Как пояснил один из них – с новостями вроде прихода Темного Бога нужно мчаться в город. Так что корабль стоял на окраине поселения и резал тьму светом прожекторов.

Первым, кого мы встретили, был староста Найвэл. Найвэл ан Велер. Хозяин северной шахты, принадлежавшей объединенной гильдии Снежной Шапки. Морщинистое лицо этого сурового человека, не сломленного грузом прожитых лет, украшала сложная вязь синей татуировки. Символ власти. Символ ответственности. Среди узоров я разглядел несколько изящно вплетенных рыбин.

Он выбрался из центральной хижины, как только услышал шум ледохода. И когда мы покинули корабль – уже подходил к судну, с недобрым подозрением на лице.

Найвэл ан Велер ненавидел людей. Но еще больше он ненавидел людей, не укладывающихся в его планы.

– Что еще стряслось? – резко спросил он, едва из люка выполз старший путейщик. Свет фонарей падал сверху, отчего тени рыбаков стали короче.

Спутники старосты с нескрываемым любопытством смотрели на меня и Фарри (их начальник удостоил нас коротким недобрым взглядом). Снег оседал на их плечи ленивыми крупными хлопьями.

– Кассин-Онг пожрал Темный Бог, – сказал ему путейщик, лицо его было измазано чем-то черным. – Вот, мальцов подобрали в пустыне. И раненого вам привезли. До Снежной не дотянет, боюсь. Вы бы их приютили пока…

Говорил он осторожно, будто шагал по талому льду.

– Троих нахлебников притащили, получается? – Старик и глазом не моргнул на весть о гибели соседней деревни.

– Найвэл, – робко одернул его один из спутников. Высокий, заросший густой бородой мужчина с чуть раскосыми глазами. На его рыжих усах уже белел иней. – Беда у людей, не видишь?

– У нас шахта рухнула, Фадар! – огрызнулся староста. – Со дня на день придет корабль из Шапки за товаром. Что ты будешь жрать, если мы не сможем выдать план? Придешь ко мне и скажешь так: ой, ой, прости, Найвэл, ой, погорячился я тогда, ой, дай мне хоть чего покушать, – да? Знаешь, что я тебе отвечу? Я покажу тебе на этих двух и скажу – они съели твою рыбу, Фадар. С ними и разбирайся, скажу я тебе.

– Но раненый… – попробовал ответить добрый Фадар.

– Ох, не начинай снова, – поморщился старик. – Возьмем мы раненого, возьмем, мы же не звери. Клаус, разбуди дока Эккера, скажи ему, что по его душу из пустыни приветец пришел. Но радоваться таким гостям я не буду, Фадар! И тебе не советую! Клаус? Ты еще здесь?!

Второй спутник рыбака торопливо кивнул, развернулся и зашагал по тропке в поселок.

– Ну а мы, пожалуй, поедем. Только помогите вытащить бедолагу. Тяжелый он. – Путейщик едва скрывал облегчение.

– И придумай, как его тащить, Клаус, – крикнул староста вослед уходящему. – Никуда вы не поедете, – грубо сказал он, повернувшись обратно.

Путейщик застыл в изумлении.

– Мне не нужно два лишних рта. Забирайте их с собой. Они, как я вижу, вполне себе здоровые.

– Я не брошу Эльма! Он мой друг! – смело сказал Фарри и порывисто шагнул вперед. – Мы можем все отработать! Только скажите, что нужно! Я много умею, я цирковой!

– Что же ты умеешь, цирковой? – ядовито спросил Найвэл и уставился на нас холодным, колючим взглядом.

Я ошеломленно молчал, приходя в себя от осознания, что в душе старшего рыбака не оказалось ничего, кроме раздражения. Мне показалось, что если бы путейщики вывалили ему на снег три трупа, то он пришел бы в гораздо более радушное расположение духа.

– У меня дурака валять не получится. Надо сдавать норму в гильдию. Умение стоять на голове и жонглировать кеглями – в этом деле не подспорье, парень. Еще таланты есть?

– Я с теплицами работал. Да и вообще разное, по мелочи. В трактире помогал… – наконец нашелся я. Мороз, оставшийся где-то в прошлом, пока мы ехали в нутре тягача, вернулся и обнял меня колючими лапами. Зубы застучали.

– Лед когда-нибудь резать приходилось? – быстро спросил Найвэл ан Велер, бросив на меня оценивающий взгляд.

– Приходилось…

Старик плотно сжал тонкие губы, совсем исчезнувшие с лица. Тяжело вздохнул, отчего из носа вырвались две струйки пара.

– Фадар, забирай их себе, завтра с тобой за льдом поедут, а Штуца и Морренгайма я отправлю на лов. – Староста фыркнул и пошел обратно в хижину.

– Хорошо, Найвэл. – Заступившийся за нас рыбак улыбнулся. – Пойдем, ребята. О вашем друге хорошо позаботятся.

Мы тепло попрощались с путейщиком, имени которого так и не узнали. Этот перепачканный маслом и гарью человек и его напарник, обитающий в рубке, все-таки спасли нам жизнь. Интересно, как сложилась их дальнейшая судьба?

Но, к сожалению, и этого я не знаю. Потрепанный ледоход покинул шахтерский городок сразу после того, как несколько крепких мужчин вытащили Эльма на улицу и понесли в хижину доктора Эккера, стареющего гильдейского медика, чьи татуировки могли поспорить с узорами на лице Найвэла ан Велера.

Мы же отправились в хижину Фадара, где пахло потом, немытыми телами и плесенью, но зато было тепло. На широком, покрытом шкурами настиле спали два рыбака (которыми оказались тот самый Штуц и Морренгайм). Наш благодетель указал на свободное место рядом с ними и сказал:

– Обо всем поговорим завтра. Спите. Я вижу, что вам это нужно.

Мы с Фарри действительно валились с ног.

Так я провел первую ночь на рыбацкой шахте, принадлежащей гильдии Снежной Шапки. В темноте, под басовитый храп и урчание в животах мужчин. В безопасности. На пороге нового.

Измотанные путешествием, мы проспали до утра, а когда Фадар нас все-таки разбудил, обнаружили, что наши соседи давно уже подались на лов. Тот, кто бывал в тесных хижинах таких поселков, где разминуться не так-то просто, поймет – как же мы удивились тому, что собирающиеся на работу мужчины умудрились нас не потревожить.

Утром Фадар отвел нас в общую столовую, расспрашивая о случившемся и хмуря густые рыжие брови, когда узнавал детали прихода Темного Бога. О гончих ни я, ни Фарри даже не заикнулись, благоразумно придерживая «знание». Затхлое помещение, сопряженное с кухней, тоже не отличалось простором. Узкий длинный стол с двумя простенькими лавками. Место ежедневного сбора для всех вахтенных рыбаков, которых в поселке, судя по местам, было не больше двух десятков. Из двери на кухню шли такие запахи, что рот сам наполнился слюной. Мужчина в желтых одеждах, колдующий над горелкой, то и дело появлялся в проеме, чтобы бросить на нас заинтересованный взгляд. Обменявшись парой слов с Фадаром, он вскоре принес нам завтрак. И эта сытная, простенькая трапеза из вареной рыбы успокоила страдающие желудки и наполнила тело приятной слабостью.

Рыбак наблюдал за нами с сочувствующей улыбкой. Его борода мне запомнилась. Рыжая колючая щетка, покрывавшая скулы, подбородок, щеки, и спускающаяся по шее вниз. Наверное, он не знал, что такое шарф.

Когда мы доели и обессиленно откинулись, переваривая, Фадар некоторое время говорил с нами ни о чем, особенно интересуясь цирковым прошлым Фарри, а затем резко прервался, хлопнул по столу широкой ладонью и сказал, что время отправляться на лед.

Покинув теплые объятия столовой, мы вышли на улицу.

В свете солнца укутанный снегом поселок празднично искрился. Свежий морозный воздух приятно бодрил и сам собой вызывал на лице улыбку. От южной границы к далеким шахтам, издали похожим на гигантские сугробы, вела накатанная колея. Один маленький тягач как раз полз по льду в их сторону.

Вместе мы прошли к пристани, у которой отдыхало несколько небольших ледоходов. Я сразу выделил тот, на котором нам суждено было отправиться в путь. Огромный кузов и крошечная кабинка, которая, скорее всего, даже не отапливалась. По крайней мере, у нас в Кассин-Онге на старых мини-тягачах всегда царил холод. И отправляясь за льдом на старый карьер, стоило одеться потеплее, чтобы не околеть, пока тягаешь огромные глыбы.

Но энгу – это зачарованный шаманами лед, и если хочешь жить, то позаботишься о том, чтобы замерзшие глыбы своевременно поставлялись в поселок. Не будет льда – не будет и топлива. Встанут ледоходы, погаснут фонари, дома застудит недобрый ветер, а питаться придется только сырым.

На севере энгу – это жизнь, так что еще и поэтому шаманы весьма уважаемые и почитаемые люди. Темный Бог – он где-то там, в глубине, и многие только слышат о нем, радуясь, что не довелось увидеть. А вот превращение холодных монолитов в вязкую горючую жидкость – это уже повседневность, и горе тому поселению, в котором нет того, кто знает тайный язык льда. Жизнь из такого места уйдет с последней каплей энгу.

Насчет тягача я не ошибся. Фадар целенаправленно провел нас к обшарпанному кораблю. Забравшись внутрь, мы сели позади водительского места, на груду грязного тряпья, покрывшую широкое сиденье. Рыбак угнездился за штурвал, с полоборота завел двигатель, посмотрел на нас и сказал:

– Ну, ребятня, поехали, что ли?

Корабль дернулся и пополз по льду в сторону карьера. Фарри сел у стекла и протер в морозных узорах небольшую дырочку, в которой мы увидели, как поплыл мимо крошечный рыбацкий поселок. Сонное место, тихое.

Фадар оказался из тех людей, которые не рассуждают на сторонние темы, когда нужно работать. Так что почти весь день мы провели в кратере ледового карьера, выпиливая из толщ крупные куски. Рыбак внимательно следил за нами, иногда помогал советом, но мы прекрасно справлялись и сами. Фарри занял положение моего помощника, безропотно и даже с охотцей делая все, что я скажу. Вместе мы орудовали пилой, заботясь о том, чтобы блоки легко отделялись от ледника.

Карьер был глубиной не больше трех футов, и потому самой большой проблемой оказывались лишь верхние части. Там стоило держать ухо востро, остерегаясь момента, когда выпиленный блок поведет в сторону и он может рухнуть на головы пильщикам, и как только мы слышали хруст, то сразу же отходили в сторону, а к работе приступал Фадар.

Он заколачивал в блок железный крюк, затем цеплял трос, а потом шел в кабину корабля, оставляя открытой дверь. Двигатель начинал трещать, сдирая белую глыбу с места, и после того как та падала на лед (и хорошо, если не раскалывалась), затягивал ее на поднимающуюся платформу. Если же от удара она разваливалась на острые части, нам приходилось таскать их на руках. Так что приятнее всего было пилить самые нижние блоки. Они уходили в кузов легко и без приключений, а мы тем временем брались за следующий кусок.

На морозе работалось легко и радостно. Лишь иногда я возвращался мыслями к гончим и Эльму и в такие моменты замыкался в себе, рассуждая о том, что ожидает нас в ближайшем будущем. Компас на груди уже стал частью меня. Холодное напоминание о словах погибшего шамана. Как нам выбираться отсюда? Когда Эльм сможет встать с кровати?

Ближе к середине дня, когда Фадар с покрытой льдом бородой объявил перерыв и развел в кабине горелку, чтобы вскипятить чай, я спросил у него о кораблях, идущих в Снежную Шапку.

– Через недельку придет тягач из города, за добычей, – ответил он. Мы сидели рядом, глядя на искрящиеся морозные завитки на стеклах. Вода в котелке шумела, и остро пахло сгоревшей энгу. – Он мог бы и чаще ходить, да только зачем? Нет у нас столько товара, чтобы несколько раз в неделю гонять команду туда-сюда. Да и вообще промысел все хуже.

Мы молчали.

– А куда там собираетесь? – спросил Фадар, когда тишина провисела достаточно долго.

– Не знаю, – признался я ему. – Как вы думаете, с Эльмом все будет в порядке?

– Это ваш товарищ-то? – Рыбак сидел нахохлившись, погрузив бороду в пушистый воротник. Нос его раскраснелся. – Я не знаю, парень. Холод хоть и милосерден, но коварен. Спроси у Эккера – все равно к нему потом поедем. Он у нас и шаман, и гильдейский врач в одном котле.

Фарри вновь расчистил дырку в стекле и смотрел на сверкающую льдом пустыню.

– Как он руку-то потерял? Мне с утра ребята в столовой рассказывали, что ее словно оторвали. На зверье не похоже, льдом тоже не могло зажать. Загадка, в общем. Но жалко мужика, конечно. Такой здоровяк – и культяпка вместо руки… – пробурчал Фадар.

От Фарри потянуло горечью. Он внимательно слушал наш разговор, но делал вид, будто занят окрестностями. Рыбак терпеливо ждал ответа.

– Не знаю, – почти честно признался я. И ведь действительно, ничего кроме: «Собачий выродок отхватил мне кисть», – о произошедшем там, в пурге, мы не знали. Как это случилось, мог рассказать только Эльм. Цирковой силач, превратившийся в калеку.

Из-за меня.

– Беда грядет, – буркнул рыбак. Вода наконец забурлила, закипела, и он стал разливать ее по чашкам, бросив в каждую щепотку перца. – Пролом к северу от нас… Набежит швали. Цены на рыбу рухнут сразу. Вольных капитанов на промысел выйдет видимо-невидимо, и каждый на рынке своих людей поставит. Да… В гильдии новостям не обрадуются. Одно хорошо: в течение месяца грянут шторма, и до весны лед избавится от капитанов. Но потом…

Я стащил рукавицы и взял чашку, плотно прижав ее ладонями, дабы каждая капля тепла не пропала даром. Горячий напиток приятно согрел нутро. Наружу изо рта вырвалось облачко пара.

– А там и вахта моя закончится. Эх… У меня в Снежном жена и сын. Вон ты, рыжий, на него похож.

Фарри смущенно улыбнулся.

Этот отдых в тесной каюте остался в моей памяти на долгие годы. Здесь я познал уют незнакомого мне доселе мира, и хоть он был похож на те посиделки во времена Кассин-Онга, когда мы грелись после работы со льдом, но что-то в нем разительно отличалось.

Наверное, то, что впереди царила неизвестность.

Закончили мы к вечеру и, когда тягач тяжело тронулся с места, поняли, как же все-таки устали. Фарри быстро задремал, а я сидел у протертого окошка в темнеющую пустыню и наслаждался полным отсутствием мыслей.

На рыбацкой шахте нас поджидал сюрприз. В стороне от поселка стоял трехпалубный шапп, красавец-ледоход. На промерзшей мачте, в каюте дозорного, горел огонек. Тепло светились иллюминаторы в жилых каютах. У носа в шести футах надо льдом нависали угрожающие клыки таранов. Боевое судно. Здесь…

Когда мы подъехали и выбрались наружу, я услышал, как звенят молотки незнакомцев, сбивающих лед с массивных траков.

– Это что за дела? – прокомментировал увиденное встревоженный Фадар.

Вместо того чтобы отправиться к шаману-лекарю, он поманил нас рукой и зашагал к жилищу старика Найвэла.

– Это военный корабль, да? – спросил я рыбака. Фарри семенил рядом и ответил за бородача:

– Да.

У центральной хижины собрался народ. Рыбаки обступили старосту Найвэла, подпирая его плечами, и недружелюбно смотрели на троих гостей, наверняка прибывших с военного корабля. То были видные люди. Все трое крепкие, высокие, в воинских черных шубах. У каждого имелся стальной нагрудник. Головы двоих покрывали закрытые шлемы. На поясах длинные мечи.

Недобрая тишина висела над шахтерским поселком. У нас под ногами оглушительно скрипел снег, и царапали лед под ним зубья приделанных к унтам «кошек». Небо темнело прямо на глазах. С каждой минутой на мир все увереннее наваливалась ночь.

Я понял, что иду на эшафот. Рыбаки зашевелились, глядя на нас, и один из незнакомцев с интересом обернулся.

– Все в порядке? – громко прокаркал Найвэл.

– Да, староста, – почтительно ответил насторожившийся Фадар.

– Капитан Бурген требует, чтобы мы выдали беглецов из Кассин-Онга, – сказал Найвэл и посмотрел на меня. Я оцепенел под его цепким взором. – Капитан не смог потребовать этого лично, не желая выходить к простым рыбакам. И потому прислал вот этих доблестных людей.

– Не дерзи, старик! – резко сказал тот, у кого не было шлема. – Капитан Бурген вырвет твой паршивый язык, если узнает. Но я буду милосерден и не скажу ему о твоих словах.

– Я готов припасть к твоим ногам, но спина, знаешь ли. И годы уже не те.

Рыбаки, казалось, сплотились еще больше.

– Это убийцы, старик. Кровавые убийцы, которых разыскивает староста несчастной деревни Кассин-Онг. Мы видели кровь на льду, у путевиков. Их подобрал ледоход, наши следопыты выяснили это! Где они? Я советую ответить тебе по-хорошему!

Мне хотелось крикнуть, что это неправда, но я сдержался, плотно стиснув зубы. В груди стало тесно. О чем он говорит? И главное, что он сделает с нами, если шахтеры нас выдадут?

– Передай своему капитану, пес, – рыкнул Найвэл, – что никто не смеет грозить рыбакам. Если он хочет, чтобы за него взялась наша гильдия, то пусть продолжит нас пугать. А я же отвечу – никаких убийц к нам не приходило. Так и отвечай своему хозяину.

Бойцы по бокам переговорщика потянулись к рукоятям мечей, но рыбаки возмущенно загудели, и посланник Бургена бросил товарищам:

– Тихо!

Затем он глубоко вздохнул:

– Старик. У нас сто двадцать человек. Все они знают толк в хорошей драке. Ты понимаешь, что ваша жалкая община не выстоит против нас и пары минут?

– Раньше лед растает, чем рыбаки гильдии станут пресмыкаться перед каждым встречным! Пусть приходит Бурген и говорит с нами сам, а не присылает своих собак.

– Вы тут одни, – улыбнулся посланник. – На много лиг. Что, если с вами что-то случится? Разве гильдия узнает о произошедшем? Я могу прямо сейчас приказать людям Бургена вырезать весь ваш поселок. Или выгнать всех голышом на лед и оставить на прокорм волкам. Ты об этом вообще подумал?

– Никто не смеет грозить рыбакам, – повторил Найвэл. Глаза его гневно сощурились. – Мы найдем чем ответить, поверь мне. И твой капитан обязательно узнает о том, какой ты обходительный собеседник. Как ты думаешь, как он отреагирует на то, что ты настроил против него гильдию Снежной Шапки? Ты сам-то подумал об этом? Капитан Бурген, владелец судна «Стремительный», никогда не был бандитом, я знаю. Я слышал о нем. Отчего же ты выставляешь его так, будто он рядовой разбойник, а, пес?

Я чувствовал, как боятся шахтеры, но также я ощущал их закипающий гнев. У всех… Кроме того, кого Найвэл называл Клаусом. Этот рыбак с прозрачными глазами злился на старика и его упорство.

– Хорошо, старик. Я все передам капитану, – процедил посланник. – Возможно, он захочет поговорить с тобой лично…

– Пусть приходит! – ядовито улыбнулся Найвэл. – Рыбаки всегда открыты к диалогу.

Переговорщик фыркнул, коротко взмахнул рукой, и вся троица отправилась назад, к кораблю, огни которого ярко-ярко сверкали в темноте.

Я проводил их взглядом, чувствуя, как в бешеном танце заходится сердце. Неужели погоня продолжается? Мы ушли от двух ледовых гончих. Мы ушли от ледохода черного капитана. Но теперь еще и эти. Причем из слов старика ясно, что Бурген – довольно известный в Снежной Шапке человек.

Он тоже ищет компас? Да что же за артефакт попал в руки несчастного Эрни? Какую тайну унес под лед Одноглазый?! И что будет, если Найвэл решит выдать нас?

В душе заворочался страх. Может, сбежать ночью в пустыню? И идти, пока есть силы, на юг?

– Общий сбор, – буркнул староста рыбаков, скользнул по мне и Фарри недовольным взглядом и ушел к себе в жилище. Сразу за ним потянулись и остальные. Фадар стоял, глядя на корабль, и задумчиво покусывал обледеневшие усы.

– Вот это новости, – сказал он, когда площадка перед хижиной опустела. – Идем, малышня.

Протиснувшись в узкий ход жилища, мы сразу услышали гомон. В большом протопленном помещении собрались все работники шахты, с потолка свисали лампадки, а со стены на входящих скалилась голова ледяного волка, под которой и уселся мрачный Найвэл. Многоголосый хор потрясал хижину, а вокруг старосты образовался круг, границы которого никто пересекать не решался. Рыбаки размахивали руками, жарко спорили, возмущались, а старик тяжело молчал, глядя куда-то прямо перед собой.

Он был в ярости.

– А, – заметил он нас, и в комнате сразу стало тихо. – Вот и наша головная боль.

– Надо выдать их, Найвэл! – сказал Клаус. – Иначе быть беде! Эти просто так не отстанут!

– Да они никто, и звать их никак! Все правильно Найвэл решил! – возмутился кто-то из рыбаков. – Что мы, будем под каждого капитана ложиться? Да не бывать этому! Отправить с тягачом гонца в гильдию – пусть пришлют наемников, что ли! Мы – гильдейские рыбаки! Нам никто не указ!

Собрание вновь закипело.

– Молчать! – рявкнул Найвэл. – Если я узнаю, что кто-то решил поточить лясы с нашими добрыми и вежливыми гостями, то сгною на вахтах, а также позабочусь, чтобы его вышибли из гильдии с черной меткой! С мальцами мне надо будет потолковать отдельно: откуда они привели подобных людишек в нашу скромную обитель. Но я повторю – никаких уцелевших у нас не было! Никто из Кассин-Онга не приходил! Всем ясно?

Он наконец оторвал свой взгляд от меня и окинул им притихших рыбаков.

– Мне плевать на любые доводы. Это моя шахта. Здесь мои законы. Мои – и гильдии. И если какой-то сопливый капитанишка попытается в них вмешиваться, то получит только кости тухлой рыбы. Вы лед привезли?

Старик посмотрел на Фадара, дождался его кивка и качнул головой:

– Хоть одна хорошая новость за сегодня. Ночку постоит – завтра отправлю Эккера. Подготовь цистерны, Клаус.

Побагровевший от злости рыбак, тот, кто призывал выдать нас, скрипнул зубами:

– Хорошо, Найвэл.

– И учти: я буду следить за тобой больше, чем за остальными! – Староста коснулся указательным пальцем своего виска. – И запоминать каждый твой шаг. Смотри у меня. Иди работай. Теперь ты, Алан.

Он уставился на жилистого рыбака, который стоял, привалившись плечом к стене, и отреагировал на обращение лишь поднятой бровью.

– Возьми дальнобой и отправляйся в Шапку, сообщи гильдии, что у нас тут гости. Уходи тихо и быстро. Этой ночью. Тебе не привыкать. От работы отстраняю.

Алан чуть усмехнулся.

– Будут мне еще пугать тут, псы, – проворчал Найвэл. – Дальше, Морренгайм, дуй к доку, пусть он раненого прячет, как хочет, и не пускает никого, если вдруг внаглую полезет солдатня эта подледная. Если надо будет – шугани их, чем сможешь. Сиди у него безвылазно. От работы отстраняю.

Коренастый рыбак с уродливым шрамом через все лицо хищно ощерился и охотно кивнул.

– Мы – люди гильдии. Гильдия – это мы. Срамить нельзя, – подытожил староста. – Теперь все вон, а мальцы и Фадар пусть останутся. Мне с ними потолковать надо.

Как только комната опустела и голоса рыбаков стихли в зимней ночи, Найвэл сцепил в замок скрюченные временем пальцы и произнес:

– Я не знаю, что у вас там случилось. Капитан пришел с севера, и он о Проломе ничего не говорил. Тем более мне странно, после того как у нас завалило шахту с Лайвом и Эргастом. Толчок был, это бесспорно. Значит, этот человек мне врет. Мне! Я не люблю, когда мне врут. Это доступно для ваших куцых умишек?

Мы с Фарри синхронно кивнули.

– Я не хочу знать, чего им от вас нужно. И те ли вы люди, о которых они спрашивают. Но так как капитан меня не уважил, а его человек вел себя слишком… заносчиво, пусть его жрут рыбы, то запоминайте. Вы оба – ученики Фадара. Гильдейские. Наколки вам сделают соответствующие. Сможешь, Фадар?

– Да, Найвэл.

От Фарри повеяло животным ужасом, и я даже повернулся к нему в изумлении. Лицо мальчика побелело, но, встретив мой взгляд, он натянуто улыбнулся.

– Что делать с вашим здоровяком, я не знаю. Ссориться с капитаном всерьез я бы не хотел, по крайней мере пока не прибудет помощь из Шапки. А этот напыщенный хлыщ правильно сказал – они могут разнести нас в клочья, если решатся. Но мы – рыбаки! Мы видим море чаще, чем оно снится им в жутких кошмарах. Мы знаем подледный мир.

Глаза старика подернулись дымкой, словно он вспомнил что-то хорошее.

– Однако когда придет тягач из Шапки – вы уйдете вместе с ним. И до того момента вы – личные рабы Фадара. Вы даже помочиться не имеете права без его ведома. Это доступно?

Мы вновь кивнули. Несмотря на грубость его слов, я испытывал к старику невероятную благодарность.

– Эккер говорит, что ваш однорукий бугай быстро пойдет на поправку. Таким все нипочем. За неделю встанет на ноги. Но работать пока не сможет, дармоед. А мне нужны руки! Значит, будете работать и за Алана, и за Морренгайма, и за Лайва с Эргастом. Фадар, прими мои искренние соболезнования.

– Чего уж там, – буркнул с досадой бородач.

– Завтра с утра будете работать в шахте. Но сначала – к Эккеру, за наколками.

Потом мы отправились в хижину Фадара, и я долго ворочался, переваривая все, что сегодня услышал. В голову неожиданно пришла плохая мысль. Что, если староста Глонга, из моей деревни, действительно выжил? И что, если в Кассин-Онге на самом деле произошло убийство?

Ведь я до сих пор не знал, как Фарри и Эльм оказались в поселке во время циркового представления…

Насилу прогнав зудящие подозрения, я, чувствуя, как ноет от усталости тело, наконец-то провалился в спасительное тепло сна.

Глава десятая

Доктор Эккер и тайна Фарри

Сама шахта оказалась местом, которое сложно описать словами. Мне показалось, что глубиной она была в лигу, – так долго мы спускались вниз на скрипучем подъемнике. Я никак не мог отделаться от ощущения нереальности окружающего мира. Мимо проплывали полосы голубого глетчерного льда, ползли опоры и сваи, образующие ход для платформы, мерцали яркие огоньки шаманских фонарей. Пару раз мы видели выдолбленные площадки с рыбными складами.

Здесь все пахло рыбой. А еще чем-то непонятным мне, чем-то незнакомым. Когда я поинтересовался об этом запахе у Фадара, тот сказал, что это дух моря. Настоящего моря. Открытой воды.

Добравшись до дна ледника, мы оказались на широкой площадке, хорошо освещенной фонарями. Я сразу увидел черноту, которой она заканчивалась. Серый язык истоптанного льда вел от подъемника к могучему механизму, предназначенному для подъема ярусов.

Здесь, под нависающими над нами сводами, посреди отвоеванного у ледника зала, нам предстояло провести весь день.

Первым делом я подошел к самому краю площадки, кое-как огороженной небольшим заборчиком. Осторожно положил руки на перила и посмотрел вниз, на черную гладь, в которой отражались огоньки фонарей.

Рядом встал Фарри, с открытым ртом созерцающий открывшуюся нам картину. Фадар, пряча в бороде улыбку, держался чуть позади нас и не мешал знакомиться с «морем». А я, глядя в пучину, думал о том, как же там должно быть глубоко. Ведь Темный Бог, скрывающийся в океане, спокойно живет в этих водах и может в любой момент оказаться где угодно, покрыв огромные расстояния в считаные дни.

Что за мир таится там, внизу, в этом черном недвижимом провале?..

Здесь, в холодном и безмолвном подледном мире, каждый звук был торжеством жизни. Эхо разносило наши голоса, многократно отражаясь от ледовых выступов, свисающих с голубого потолка.

– Ладно, малышня, давайте работать, – сказал Фадар, прервав наш с Фарри восторженный обмен впечатлениями.

И началась вахта, знакомая каждому шахтеру, но оказавшаяся новинкой для нас – юного циркача и простого деревенского паренька из погибшего Кассин-Онга.

Весь день мы занимались тем, что выбирали из черной глубины океана длинную веревку, к которой крепились веревки поменьше. Бородач стоял с багром у металлической канавки, и едва очередная рыбина появлялась у поверхности, он ловко подцеплял ее крюком и вываливал наружу. Механизм неторопливо наматывал на себя длиннющий ярус, а мы с Фарри только и успевали, что снимать добычу с крючков и при этом следить, чтобы они не запутались. Мальчик работал с азартом и увлеченностью, достойной преданного фанатика. Он мурлыкал себе под нос какие-то мелодии, он восхищенно ахал, когда из глубин появлялись особенно крупные рыбины, и с детским восторгом следил за Фадаром. Мог ли он быть убийцей, которого разыскивает посланный Глонгой Бурген? Я не мог в это поверить, видя, с какой радостью работает мальчик. Потому вновь отбросил скверные мысли прочь и погрузился в бесконечную череду промысла.

До того дня я и не знал, как же много разной живности обитает под нами. Здесь были и узкомордые, вытянутые, иногда длиною в ярд, хищники, и блестящие сочными, округлыми боками ленивые увальни. Колючие и кожистые, зубастые и нет. Несколько раз мы вылавливали шаркунов, и они разительно отличались от тех созданий, что добирались до поверхности моего мира. Нежно-розовые, мягкие, покрытые сотнями тоненьких вьющихся волосков. Бородач объяснил нам, что это молодняк. Что только зрелые особи обрастают броней и ползут наверх. Шаркунов он попросил сбрасывать в отдельную корзину, чтобы не мешать их с рыбой. Потом они должны были пойти на корм животным, на удобрения для теплиц, ну или же для виноваров. Каждый по-своему распоряжается дарами моря.

Попадалась и совсем мелочовка, но только один раз Фадар выбросил улов. Яростно извивающееся чешуйчатое создание бурого цвета всплеснулось в темных водах и быстро ушло на глубину.

– Это тварга. Ее есть нельзя, – сообщил нам бородач. В следующий миг он уже подхватывал багром большую рыбину.

К концу дня я устал еще больше, чем вчера. Болели исколотые крючками и рыбьими плавниками руки. Ныла спина от постоянных наклонов. А от запаха добычи, неистребимого, тяжелого, раскалывалась голова, и когда последний из ярусов закончился, у меня не осталось сил даже на вздох облегчения.

Весь улов мы сгрузили на специальную телегу, которую вскоре затащили на платформу, и Фадар, закрепив колеса в пазах, дернул за свисающую сверху веревку. Там, наверху, должен был зазвонить колокольчик, чтобы дежурный включил подъемный механизм.

Тросы загудели, заскрипели, и платформа тяжело двинулась наверх, отрезая от нас освещенную площадку монолитом льда. Я вдруг почувствовал страх Фарри и вспомнил, что сегодня нам предстоит пройти посвящение в гильдию Снежной Шапки. Нанести себе на тело ее знак.

Татуировка есть защита, но она же и привязывает тебя к чьим-то законам. К иным порядкам. Она становится немым указателем всей твоей жизни, если ты готов ему подчиняться.

Признаться честно, я никогда не собирался становиться рыбаком, как мой погибший отец. Особенно после близкого знакомства с тем, как на самом деле работают в шахтах. Но после того как татуировка будет нанесена, по всем законам я стану принадлежать гильдии, и вся моя жизнь должна быть направлена на углубление моих знаний. На совершенствование. На становление. И когда-нибудь, возможно, лицо мое украсит синяя вязь, в которой будет играть рыба и плескаться темная вода океана.

Но я знал, что это временно. Что я никогда не посвящу свою жизнь гильдии Снежной Шапки. Надо будет – сбегу. Никто не любит беглых гильдейцев, но и охоту за ними не объявляют. Все можно побороть.

Однако сейчас судьба не предоставила нам выбора. Найвэлу ничего не стоит сдать капитану Бургену меня и Фарри, если мы откажемся подкрепить его легенду об ученичестве. Потому я готов был смиренно принять знак гильдии на своей руке.

Или откуда начинают вить свою паутину эти узоры?

Меня терзала совесть, что из-за компаса и нашего знакомства с Фарри рыжеволосый мальчуган тоже должен принять участь рыбака.

Мы поднимались все выше, и с каждым оборотом ворота там, наверху, страх и отчаяние все больше переполняли моего приятеля.

Фадар молчал, думая о своем. А Фарри едва ли не трясся от непонятного мне ужаса. Неужели ему настолько было страшно? Или корень его паники крылся в чем-то другом? Я внимательно посмотрел на мальчика, чье бледное лицо едва освещали проплывающие мимо фонари. Что скрывается в душе циркача? Почему он так боится? Это всего лишь наколка. Рисунок, скрытый от чужих глаз, если хозяин не хочет его показывать.

Наверху мы узнали, что на шахтах есть и ночные вахты. Когда платформа остановилась, мы встретились с тремя рыбаками, ожидавшими нас.

– Хорошо, – сказал один из них, поглядев на тележку с уловом. – Сегодня лучше, чем вчера.

Фадар кивнул им, и мужчины, выпустив нас с платформы, взошли на нее сами. Один из них махнул дежурному, и тот опять включил механизм.

А мы выбрались на улицу. Уже стемнело, но я сразу увидел огни ледохода, все еще стоявшего неподалеку от рыбацкого поселка. Это расстроило меня. Видимо, где-то в глубине души еще тлела надежда, что Бурген и его люди уйдут прочь, ничего не добившись от местного старосты.

– Идемте, я провожу вас к Эккеру. И пока он будет работать, схожу за ужином. Заодно товарища своего проведаете, – прогудел Фадар.

Мы прошли по утоптанной тропе к стоящему на отшибе дому врачевателя. Чуть пригнули головы, войдя в длинные сени. Здесь на стенах тоже горели фонари, и вдоль были аккуратно расставлены нехитрые инструменты. Лопаты, ломы, метла с ведром.

Проход закончился окованной железом дверью, и после нашего стука она мгновенно раскрылась. На пороге появился коренастый Морренгайм с дальнобоем в руках. Увидев нас, он опустил ствол к полу и знаком поманил внутрь. Так мы оказались во владениях доктора Эккера.

Я стащил с себя шапку, с интересом оглядывая простенький интерьер гостиной и наслаждаясь теплом. Отсюда вело несколько темных дверей, и, наверное, за одной из них отдыхал Эльм.

Вообще это было уютное место. Тихое и аккуратное. Дощатый пол тщательно выметен, и на нем почти не виднелось темных пятен подгнивших мест. Стены укрыты белыми волчьими шкурами. Посреди комнаты стоял небольшой столик, за которым доктор, скорее всего, и работал и обедал одновременно. На одном углу лежала толстая книга, а на другом оловянная тарелка с ложкой.

– Я позову дока, – сказал человек, сидящий в темном углу и мной не замеченный. Он поднялся, и на его лицо упал свет от фонаря.

Клаус. На лице рыбака блуждала недобрая улыбка, а прищуренные глаза буравили нас так, словно мы оказались исчадием ледяных демонов.

– Глупость затеял старик, клянусь потрохами Темного, – добавил он. Морренгайм согласно хмыкнул.

Я почувствовал себя в ловушке.

– Многие с возрастом теряют ясность ума. Боюсь, это тот самый случай. – Клаус подошел к дальней двери и стукнул в нее кулаком: – Док! Привели пацанят!

– Одну минуточку! – с той стороны немедленно отозвался глухой старческий голос.

Фарри задрожал. Он старался держаться чуть позади меня.

– Одну минуточку!

Наконец старик в пушистом длиннополом халате вышел в гостиную. Абсолютно лысый, с глубокими морщинами человек едва перемещался, ощутимо опираясь на железную трость. Набалдашник последней был выполнен в виде рыбьей головы.

Искусный мастер изобразил ее с раскрытым ртом.

Доктор Эккер подслеповато щурился, а из-за черных татуировок, покрывавших его лицо, щелочки глаз казались неразличимыми. Тонкая шея, на которой отчетливо проступали сухожилия, была покрыта темными пятнами даже там, где не струилась вязь татуировки.

В комнате запахло старостью.

– Здравствуйте, молодые люди, – почтительно приветствовал он нас. – Рад видеть тех, кому удалось выжить в пустыне.

– Найвэл просил… – прогудел озадаченный Морренгайм, но умолк под взглядом старика.

– Ну, юные рыбаки, пройдемте, – прошамкал доктор Эккер и поманил меня рукой. На миг мне стало страшно, но я смело шагнул вперед, понимая, что, может быть, так успокою Фарри.

– Дурацкая идея, – прокомментировал Клаус.

– Станешь старостой – сможешь оценивать, – дребезжащим голосом ответил на это Эккер. – Пойдемте, молодой человек.

Комната, в которую он меня отвел, была очень маленькой. Но очень теплой. Посреди помещения на возвышении стоял стул с ремнями.

– Что это? – занервничал я. Выглядело это приспособление как место для пыток.

– Для блага общего. Садись.

Я осторожно опустился, чувствуя, как пересохло в горле. От старика не исходило никаких злых намерений. Он был занят какими-то своими размышлениями, несущими ему мир.

Но когда он затянул ремнями мою левую руку – я дернулся.

– Сиди спокойно, молодой человек. Я слишком стар, чтобы удерживать тебя. Но если хочешь, позову сюда Клауса, и он тебя подержит.

Плотно сжав зубы, я судорожно кивнул и даже не сопротивлялся, когда теплая кожа опутала мне лоб и притянула к спинке стула. В носу свербело от запаха лекарств. Точно так же пахло в медицинской лавке кассин-онгского врачевателя Идианы. Это чуть-чуть успокоило.

– Вот и хорошо. Вот и славненько… – пробормотал старик. Потом, кряхтя, он застегнул ремни у моих ног. – Не бойся.

Наконец вторая рука оказалась притянута к подлокотнику, и я оказался обездвиженным. С каждым мигом страх во мне подбирался все ближе и ближе к горлу. Сердце колотилось так часто, что в груди заныло.

Старик же неторопливо закатал мне рукав на левой руке, протер кожу на предплечье пахучей тряпочкой и потом стал возиться у небольшого столика, звеня инструментами.

– Это почти не больно, – сказал он.

– А можно как-то избавиться от татуировки? – вырвался у меня вопрос.

Эккер не отреагировал, перебирая инструменты. Затем довольно крякнул и повернулся ко мне, держа в дрожащих руках шприц.

– В другой раз, молодой человек, я бы выгнал тебя вон за такие слова. Потом сказал бы об этом Найвэлу, и он отправил бы тебя гулять в пустыню дальше. Но раз обстоятельства требуют спасти никчемные жизни маленьких бродяг, то я отвечу: можно. Но это очень больно, малыш. Конечно, если попадется хороший мастер и не оставит тебе шрамов на всю жизнь. Однако если кто-то в гильдии Снежной Шапки узнает о твоих намерениях…

– Спасибо… – Мне было достаточно той информации.

И старик приступил к работе. Та жидкость, которой он смазал мне руку, притупила боль. Честно говоря, это было даже чуточку приятно, и я, как зачарованный, наблюдал за тем, как на моем предплечье появляется изображение широкой рыбки с красивыми плавниками. Доктор прокалывал кожу иголкой, впрыскивал туда свои чернила – и так рисовал одну из тех несчастных, что мы сегодня ловили.

– Это лассарь, – пояснил Эккер, заметив мой интерес. – Хорошая рыба. Но простенькая. У посвященных не бывает других рисунков.

…Когда работа закончилась, старик закашлялся, убрал инструменты в ящик и неторопливо освободил меня от пут. Я все это время смотрел на рыбину у себя на руке и, клянусь, это удивило меня, наслаждался картинкой. В кои-то веки я принадлежал чему-то большему. Я стал, пусть и понарошку, частью могучей гильдии. Гильдии, которая не боится военных кораблей. Это воодушевляло.

– Позови сюда своего друга, – проскрипел старик и прислонился к столику с инструментами.

Я вышел из комнаты с улыбкой на лице, которую тут же сбил ужас Фарри.

– Иди, не бойся. Это совсем не больно. Смотри! – Я показал ему лассаря. – Это лассарь! Правда, красиво?

Рыжеволосый мальчик был бел, как снег. Его обескровленные губы тряслись, как у умирающего старика. Он покосился на выход, у которого стоял Морренгайм с дальнобоем, потом на меня.

– Я не хочу! – просипел он.

– Не бойся! – попытался я успокоить его. – Все будет хорошо! Давай, иди!

Мне пришлось приобнять его за плечи, и он, словно зачарованный, прошел со мной через гостиную и остановился у двери.

– Заходите, молодой человек, – позвал его Эккер.

Фарри отшатнулся, и тут я толкнул приятеля в спину и захлопнул дверь. Иногда кто-то должен дать толчок, чтобы человек принял правильный выбор.

Вот только я не уверен, что в тот раз это не было ошибкой.

Крик Фарри раздался через минуту после того, как дверь закрылась. Вопль ужаса и ярости потряс темное помещение, и в тот же миг Клаус ринулся на помощь доктору. Я хотел последовать за ним, но рыбак отшвырнул меня в сторону, и я упал на пол, больно ушибившись локтем.

– Нет! Не надо! – чуть ли не плакал мальчик, оказавшийся за закрытой дверью в компании злого Клауса и старого доктора. – Не надо!

– Заткнись, сученыш! – ревел ему в ответ рыбак. – Закрой пасть, а не то я тебе ее закрою!

– Пожалуйста!

Я забарабанил в дверь, желая помочь приятелю. Не знаю, что бы мне удалось для него сделать, но сидеть и слушать его криков я просто не мог.

– Прошу-у-у ва-а-а-ас!

Грохнула дверь слева от меня, и из комнаты, откуда пахнуло нездоровым духом, появился осунувшийся Эльм. Его покачивало от слабости, но ярость наполняла тело праведной мощью.

– Эй, назад! – увидел его Морренгайм и с угрозой шагнул к здоровяку. Тот неожиданно ловко двинулся навстречу и в два счета вырвал дальнобой из рук опешившего рыбака, перехватил оружие одной рукой и с размаху съездил коренастому сторожу по лицу. Морренгайм без звука свалился на пол.

Эльм, глянув на меня взбешенным взглядом, подошел к двери, откуда просил о помощи Фарри, и грохнул в нее ногой. Выглядел силач не очень хорошо. Под глазами запали темные круги, неровная щетина облепила щеки.

– Открывайте дверь, собачьи ублюдки! – сорвавшимся голосом рявкнул он.

– Эльм! Помоги, Эльм! Пожалуйста! – с еще большим чувством завопил Фарри.

– Ах ты, гаденыш! – взвыл из-за дверей Клаус, и из комнаты послышался стук падения. – Ах ты, тварь какая! Поганый воришка!

Эльм зарычал, отбросил в сторону дальнобой и одним могучим ударом выбил дверь в пыточную. При этом он едва не упал, но ухватился за стену и в следующий миг ринулся внутрь.

Пыточная… Вот какое слово пришло мне в голову от того, что там происходило.

– Что вы тут делаете? – Эккер наконец испугался. До этого мне казалось, будто он не способен на эмоции. – Почему вы не в постели?

– Да он его подельник, док! – противно взвизгнул Клаус. – Правильно Бурген говорит – душегубы они, и след за ними кровавый идет. А Найвэл, старый идиот, поверил двум соплякам!

С этими словами рыбак, набычившись, бросился на Эльма и ударил его головой в грудь. Тот охнул, пошатнулся и, не выдержав напора, повалился на пол. Быстрый Клаус находчиво вцепился в раненую культю силача, и здоровяк взвыл от боли.

Фарри с порванным рукавом забился в угол пыточной, за креслом, и с ужасом смотрел на драку. А я не знал, что мне делать. Я не понимал, что произошло в комнате, пока меня там не было. Это не реакция на шприц, это не страх перед болью. Здесь было нечто другое. Рука, которую прикрывал Фарри, пестрела черными узорами.

Он уже кому-то принадлежал.

Мужчины, зло рыча, боролись на полу, и ослабшему от раны Эльму хорошо доставалось. С каждым мигом его кулак поднимался все медленнее, а натиск Клауса не утихал. Под ударами рыбака лысая голова силача моталась из стороны в сторону, и с каждым мигом взгляд Эльма блуждал все больше.

Эккер, прислонившись к столику, мрачно смотрел на происходящее, переводя взгляд то на Фарри, то на меня.

– Собачий выродок! – шипел Эльм, стараясь выбраться из-под навалившегося на него рыбака. – Собачий…

Он взвыл, так как очередной удар Клауса опять пришелся в раненую культю. На полу появились первые пятна крови.

Я обернулся к столу, и мой взгляд зацепился за тяжелую книгу. Наитие толкнуло меня вперед, и, схватив увесистый том, я бросился к дерущимся и со всего маху опустил фолиант на голову Клауса. Рыбак охнул, растерялся, но после следующего удара потерял сознание.

Эльму этого хватило. Сбросив с себя обмякшее тело, он, шатаясь, встал на ноги и страшным ударом сломал лежащему Клаусу шею.

Наступила тишина. Я, не веря, смотрел на убитого. Пару минут назад он был сильным и страшным противником, а теперь… Теперь он превратился в безжизненную куклу.

– Собачья жизнь! – процедил силач.

– Большая ошибка, – тихо произнес молчавший доселе Эккер. – За вами слишком много крови. А ты, молодой человек, – он посмотрел на меня, – не слишком разборчив в выборе друзей. Мне казалось, ты хороший мальчик…

– Заткнись, – хрипло дыша, оборвал его Эльм. – Ради собачьего счастья твоих близких – закрой свой собачий рот!

– У мальчика на руке знак гильдии воров. Я не знаю, какого города, – продолжал доктор, будто не слыша его. Смотрел он только на меня.

– Я сказал: заткнись! – заорал Эльм.

– И судя по рисунку, он пробыл там довольно длительное время…

Силач резко шагнул в комнату и выволок несопротивляющегося старика в гостиную. Бесцеремонно бросил его на пол, отчего Эккер охнул и закашлялся. Фарри крадучись вышел из пыточной, поправляя разорванный рукав и стараясь не смотреть в мою сторону.

– Любой капитан сдаст вас в любом городе за такие знаки, – откашлялся наконец док. Он совсем не боялся Эльма. – Любой вор сдаст вас в гильдию за то, что знак прерван. Вот кому нужно сводить татуировку, молодой человек. Знак рыбака не так позорен, знаешь ли.

Он опять смотрел на меня.

– И вот какая у вас благодарность за помощь рыбаков. – Эккер скосил взгляд на мертвого Клауса, и губы его презрительно скривились: – Мне не следовало потакать Найвэлу.

Эльм шагнул было к старику, но я крикнул:

– Не надо, Эльм! Он же тебя выходил!

Здоровяк застыл, будто громом пораженный. Фыркнул, но злость уже схлынула прочь.

– Теперь мы повязаны, сопляк, – сказал он мне. – Повязаны на крови.

– Нам надо бежать. – Фарри остановился рядом с Эльмом, все еще стараясь не встречаться со мною взглядом. А мне хотелось посмотреть ему в глаза. Мне вспомнилась наша беседа на борту ледохода путейщиков, вспомнилось, с какой радостью он работал в ледовом карьере.

Как он мог быть вором?!

– Вам лучше убить и меня тоже. Потому что завтра я пойду напрямую к военным. Видимо, они не врали… – трескуче сообщил лежащий на полу старик. Он закрыл глаза и часто дышал, положив руку на сердце. – Неужели я дожил до того дня, когда Найвэл ошибся? Маленькая, а победа, знаете ли.

Он улыбнулся.

– Надо уходить сейчас, – рыкнул Эльм.

– Ты же ранен… – встрял Фарри.

С повязки на левой руке капала кровь.

– Завтра я буду убит, если мы не уйдем сегодня, собачий недоумок! Есть идеи?

Я смотрел на своих спутников как на оборотней. День назад они были простыми людьми, не хуже и не лучше многих. Но теперь один оказался убийцей, а второй вором… Путешествовать с ними дальше?

Но разве у меня есть выбор? Суровый Найвэл сдаст меня Бургену, даже если циркачи сбегут одни. Даже если старик скажет, что я не принимал их стороны.

Вот только тяжелый том лежал, распахнувшись, на полу. И благодаря ему умер Клаус. Во мне крепла свирепая решимость – до Снежной Шапки мы идем вместе, а потом я постараюсь забыть своих попутчиков, как забывают страшный сон.

Тут зашевелился Морренгайм, но Эльм в два шага оказался рядом с ним, и мой крик, слившийся с криком Фарри, не смог остановить силача:

– Не надо, Эльм!

Здоровяк прикончил очнувшегося рыбака уже отработанным ударом ноги. Сплюнул на пол. В комнате пахло кровью, смертью и отчаянием. Странно, но у меня в голове не было ни единой мысли. Все вновь перевернулось. Все опять изменилось.

Машинально я дотронулся рукой до компаса.

– Тяговый ледоход Фадара на пристани. Если заведем и уедем ночью, то, может быть, сможем добраться до Снежной Шапки.

Это были мои слова.

Да, это сказал я. Предав бородача, так хорошо к нам относившегося. Предав Найвэла, рискнувшего отношениями целой гильдии и вольного капитана. Предав трудный, но волшебный день на шахте. И, наконец, предав себя самого…

– Так и сделаем, – глухо сказал Эльм, глядя на убитых им рыбаков. Я чувствовал, что, несмотря на грозный вид, в душе он страдал от содеянного.

– Даже если вы убежите от Бургена и от гнева Найвэла – вам никогда не сбежать от себя, – устало сообщил Эккер.

– Там, где два трупа, может оказаться и третий! – рявкнул на него Эльм. Но я знал, что убивать старика он не станет.

Тогда Эльм еще не был чудовищем.

– Собирайте в доме все, что может пригодиться. Еда, теплые вещи, лекарства. Все, что понадобится для дороги. Найдете порошки или землю – берите обязательно.

Он подошел к доктору, склонился над ним:

– Спасибо, что выходил, старик. Собачья жизнь, я не хотел делать тебе зла. Но ты же шаман. Тебе ничего не стоит спалить топливо на тягаче, верно? Прости меня, старик. Я действительно сожалею. Увидимся завтра.

Он положил руку ему на худую шею. Глаза Эккера расширились, кадык заходил вверх-вниз.

– Или не увидимся никогда, – добавил Эльм, едва старик затих.

– Ты убил его? – испуганно спросил Фарри.

– Нет. Отключил. Пусть так полежит. Работайте, собачьи дети. Мне надо руку перевязать. Рана опять открылась.

Он, пошатываясь, отправился в комнату, где лежал до этого. Но перед этим указал мне на валяющийся дальнобой:

– Бери – и сторожи. Фарри, собирай все ценное, что найдешь.

Я послушно поднял тяжелое оружие и пару мгновений думал о том, чтобы убить ставшего опасным Эльма. Но тогда мне придется застрелить Фарри, а затем еще и прикончить старика Эккера… Не слишком ли много зла я причиню, чтобы укрыть свою мерзкую сущность сообщника убийцы?

Мои размышления прервал стук в дверь.

Мы застыли, каждый на своих местах. Фарри, согнувшийся над телом Морренгайма, с ужасом посмотрел на меня. Я перевел взгляд на дверь, стараясь дышать тихо-тихо, будто меня могли услышать с той стороны.

Когда я вспоминаю тот день – нет предела тому презрению к самому себе, что я испытываю до сих пор.

– Я принес еду, мальцы, – радостно пробубнил стоящий там, в коридоре, Фадар.

– Пусть входит, – первым очнулся Эльм. – Держи его на мушке. У меня есть идея.

Глава одиннадцатая

Бегство

Когда Фадар вошел в комнату и увидел дуло дальнобоя, направленное ему в грудь, улыбка мгновенно исчезла с его добродушного лица. Поднос с двумя закрытыми кастрюлями смотрелся в такой момент нелепо и грустно. Он хотел нам добра и никак не ожидал такой встречи. Спустя миг Фадар увидел тела Клауса, Эккера и Морренгайма, и глаза его потемнели:

– Что происходит? – выдавил он из себя.

Оружие в моих руках тряслось, выдавая страх и стыд перед этим человеком, заступившимся за нас перед старостой рыбаков. Длинный ствол клонился к земле, и я стиснул челюсти от напряжения. Светлый Бог, с какой радостью я отбросил бы эту тяжеленную штуковину в сторону и улыбнулся Фадару.

– Не шевелись. – Из комнаты вышел Эльм, он неловко перевязывал раненую руку и смотрел на гостя бешеным зверем. – Целее будешь, собачий сын.

Потом силач обратился к нам:

– Это наш гарант, собачья жизнь. Очнется старик – и сожжет топливо у военных, как это сделал твой собачий шаман в деревне.

Эти слова обращались ко мне.

– А если он откажется, то будет одним трупом больше. Чем дальше, собачья жизнь, тем проще делать такие вещи. Ты понимаешь меня, рыбак?

Фадар не ответил. Он смотрел мне в глаза, и губы его тронула легкая улыбка.

– Ты же не выстрелишь, мальчик.

– Эд! Двинется – прострели ему ногу!

Рыбак скривился от злости.

– Ты же не с ними, ведь так? – продолжал он увещевать меня. Светлый Бог, как же хотелось закричать, что это так, что я действительно ничего такого не хотел. Мышцы ныли от напряжения, и ствол сам собой клонился к полу.

Но в душе бородача таилась энергия затаившегося зверя.

– Дайте поставить поднос, что ли. Он тяжелый!

– Стой там, где стоишь. Шевельнешься – получишь… – рявкнул Эльм.

– Ты неглупый парень. – Фадар смотрел на меня. – Зачем тебе это? Опусти дальнобой, и я замолвлю за тебя словечко перед Найвэлом.

Он врал, я чувствовал это. Он совсем не собирался делать того, о чем говорил. Сейчас он ненавидел меня не меньше, чем Эльма и Фарри, чья воровская татуировка вновь показалась из-под разорванного рукава. Он ненавидел меня даже больше, считая предателем и презирая за такую благодарность.

– Не надо, Фадар, пожалуйста, – сказал я ему.

– Ты не выстрелишь, – улыбнулся он и сделал шаг.

…Грохнул выстрел, отдача толкнула меня назад, и я, выронив дальнобой, упал на еще теплое тело Клауса. Фадар взвыл от боли и уронил поднос. Котелки с лязгом запрыгали по полу, и на доски высыпалось парящее рыбье филе. Запах моментально затопил хижину.

Рыбак свалился у порога, зажимая рану в ноге.

– Дрянь! Какая же ты дрянь. О Светлый Бог, как же больно! – стенал он.

Эльм оказался рядом со мной, легко подхватил дальнобой и, зажав его под мышкой, принялся здоровой рукой перезаряжать оружие. Из открытой двери сквозило морозом, и я на деревянных ногах прошел мимо Фадара и прикрыл ее.

– Молодец, малец, – буркнул мне Эльм, не сводя взгляда с раненого рыбака. Тот шипел от боли и с яростью смотрел в мою сторону. – Не сдрейфил, собачий сын. Уважаю.

А я отвернулся, желая провалиться под лед и попасть в лапы Темного Бога. О да, это самое достойное наказание. Предательство… Это определенно было предательством. Еще худшим, чем парой минут назад.

Я вновь коснулся рукой компаса, и загадочный артефакт чуть успокоил мысли, раздирающие меня на части.

Фарри суетился, выгребая из шкафов и столов все, что может пригодиться. Эльм, перезарядив оружие, встал над раненым рыбаком, а я прошел в самый дальний угол, прислонился спиной к стене и сполз вниз, обхватив руками колени. От запаха рассыпанной вареной рыбы меня затошнило.

Больше всего на свете я проклинал себя за нелепое любопытство, приведшее меня сюда. Надо было пойти вместе со всеми на цирковое представление в Кассин-Онге, а не выслеживать тех странных людей… Надо было оставить наемников разбираться со всем самостоятельно, а не вести их к дому, где черный капитан провел жуткий обряд.

Если бы я все сделал правильно, жизнь пошла бы по другому руслу.

Мне было горько и обидно. Утешало меня, хоть и незначительно, лишь то, что Фарри обуревали схожие чувства.

А еще в нем плескалась злость на Эльма, но мальчик тщательно ее скрывал.

Мой дар чувствовать эмоции других людей с каждым днем давал мне все больше пищи для размышлений. Я видел скрываемые тайны, но не знал их сущности. Эмпатия предупреждала меня о чем-то непонятном, таящемся в душах окружающих людей. Их злость, их мрак или свет, их обиды. Иногда сложно определить, на кого именно были направлены те или иные чувства, но никогда еще я не ошибся в определении внутренних демонов.

Но сейчас мне было не до этого. Я сидел в углу пропахшего смертью и рыбой жилища старого доктора и не знал, как нам быть дальше. В углу гудела печка, а по дому крутился Эльм, словно опытный ледовый волк в бурю. Он привел в чувство Эккера и объяснил ему свой план. Старый шаман согласился с его доводами, не желая больше смертей в и так уже немногочисленном поселке.

Затем Фарри отправился за тягачом и вскоре вернулся к хижине на тарахтящем ледоходике. Убедившись, что в ночи никто за нами не наблюдает и звук двигателя не всполошил сонного поселка, мы погрузили в тесную кабину шамана, Фадара и залезли внутрь сами.

Впятером мы едва поместились здесь. Ствол дальнобоя вжимался в живот Фадара, и это нервировало старика, оказавшегося у самой двери. Но он честно выполнял свою часть сделки – обезопасить жизнь своего товарища, который с угрюмым видом смотрел в окно, делая вид, будто не находится под прицелом.

Мы с Фарри молчали, предоставив действовать Эльму.

Наш ледоходик подошел к могучему кораблю Бургена. Остановился в паре сотен ярдов от него, и силач толкнул шамана локтем:

– Работай.

– Ты наивен и доверчив, убийца, – улыбнулся старик. – Что, если я тебя обману?

– Как сделаешь работу – я поеду на юг, собачий сын. И выброшу твоего дружка на снег в лиге отсюда. Этого нам хватит, чтобы убедится в твоей честности.

– Он же умрет там, Эльм! – не выдержал я.

– Заткнись!

– Не заткнусь! У него прострелена нога. Он не сможет пройти и пол-лиги!

– Но я-то прошел, когда та собачья тварь оторвала мне руку! Чем он хуже? Он же собачий рыбак! Гильдейский собачий рыбак! – взъярился Эльм.

– Перестань, Эльм! Не будь чудовищем! – не унимался я. – Фадар – хороший человек.

При этих словах рыбак метнул в меня злобный взгляд, и я чуть не задохнулся от его ненависти. Но это уже не обижало. Он был в своем праве. Виноват тот, кто спустил курок.

– Прекратите. Я все сделаю, – тихо прервал нас Эккер. Он прикрыл глаза, зашептал что-то. Его морщинистый лоб покрылся бисеринками пота, несмотря на то что в каюте было очень холодно. Спустя пару мгновений тело шамана стала бить крупная дрожь, и наконец он без сил повалился на руки Фарри.

– Все… – сказал он.

Огни военного ледохода погасли, глухо тарахтящий двигатель корабля-исполина застыл.

– Все… – шепотом повторил старик.

Эльм передал мне дальнобой и здоровой рукой потянул за рычаг. Наш тягач двинулся в путь.

– А Фадар… – тихо спросил Фарри.

– Через лигу высажу обоих, – фыркнул Эльм.

Я ткнул ему в спину дулом дальнобоя, сделав это быстрее, чем подумав:

– Освободи их.

Тот словно окаменел, повернулся.

– Ты знаешь. Я выстрелю. Я выстрелил в Фадара, хотя он мне нравится гораздо больше, Эльм… – Меня распирали злость и обида. – Останови корабль!

– Щенок…

– Мы договаривались, – напомнил я ему.

Дверь распахнулась, и Эльм, не глядя на пленников, рыкнул:

– Выметайтесь.

Первым на снег вышел Эккер, помог спуститься корчащемуся от боли Фадару.

– Ты поплатишься за это, собачий сын, – процедил силач.

Кораблик вновь тронулся в путь, оставляя позади себя лишившееся топлива военное судно. Магия шамана превратила энгу в воду, и теперь, чтобы двигатели титана вновь завелись, им потребуется слить все, пока оно не замерзло, и приготовить новый лед.

Эккер будет стараться, чтобы все произошло как можно быстрее, и чтобы капитан Бурген нагнал нас на дороге в Шапку.

Я смотрел в спину Эльма и боялся того, что он сделает за то, как я собирался поступить. Кораблик торопливо хрустел льдом, держась в стороне от колеи, Фарри забился в угол и с видом побитой собаки смотрел в окошко.

Я отставил дальнобой в сторону, и в тот же миг Эльм развернулся и здоровой рукой врезал мне в челюсть, отправив в темноту. Но за миг до этого я услышал вопль Фарри:

– НЕТ!

Когда я очнулся – не спешил открывать глаз, медленно проверяя, все ли со мною в порядке. Лежать было холодно, во рту царил привкус соли. Кровь запеклась на губах, и в ушах звенело. Я осторожно прошелся по зубам, обнаружив, что один из них шатается так, что из-за любого случайного движения он попросту вывалится изо рта.

– Эльм, он ведь спас тебе жизнь, – напористо говорил Фарри. Его голос с трудом пробивался сквозь дымку в голове. – Что, если он теперь дураком навсегда останется?

– Не боись, собачий выкормыш, не останется. У него там кость одна. Я себе руку рассадил об этого поганца, и теперь у меня болят обе, – ворчал здоровяк. – Крепкая башка у придурка.

Я решил еще немного побыть без сознания.

– Я считаю, что он прав, – бурчал Фарри. – Этот Фадар – очень хороший человек. Добрый. И рыбаки нам помогали.

– Тот, кто тебе рукав разодрал, – тоже добрый был?

В Эльме чувствовалась вина за содеянное, и это меня обрадовало. Значит, не так страшно будет «приходить в себя». Вызвать гнев силача еще раз – перспектива удручающая.

– Он угрожал мне оружием.

– Но ты нарушил уговор!

– Это я слышу от гильдейца-воришки? – хмыкнул Эльм.

Фарри обиженно засопел.

– Ладно, – примиряюще протянул здоровяк. – Извини. Не твоя вина. Это собачья жизнь виновата. Парнек дурной, но честный. Сразу видно – деревенщина.

Этот человек убил двоих рыбаков без всякого зазрения совести. Но сейчас он искренне сожалел о том, что сказал Фарри про его прошлое.

Я чувствовал, как потряхивает кораблик, проламывающийся сквозь лед и наносы. Голова раскалывалась от боли. Перед глазами плыло, и у горла стоял противный комок, отчего я балансировал на грани тошноты. В кабине пахло энгу.

– Если бы ты тогда не уговорил меня идти в деревню, ничего бы этого не было, – вдруг буркнул Фарри.

– Не нуди, сопляк. Я много для тебя сделал, ты мог бы сделать кое-что и для меня. Или забыл, как тебя донимали братья Ускланы? Или скучаешь по тому толстому факиру, что все норовил пристроиться к тебе, а? – зло процедил Эльм. – Кто их всех отвадил, а? Или мне нужно было позволить им издеваться над тобой? Считай, что это расплата.

– Вы и правда убили кого-то в деревне? – просипел я, отказавшись от маскировки. – Вы действительно…

– А, собачья вонючка очнулась, – вспыхнул злостью Эльм. – Фарри, держи штурвал прямо, я потолкую с собачьим сыном.

Идти в тесной кабинке было недалеко, уже через секунду силач навис надо мной. От него пахло грязью, потом и кровью.

– Ты слишком болтлив, собачий хрен, – процедил он. Изо рта у него сочилась вонь, и меня замутило еще больше. – Слишком болтлив, запомни это.

– Что вы делали в деревне? – не сдался я.

– Не твое дело, собачья жизнь!

– Что вы делали…

Он ударил меня ногой в живот, оберегая кулаки. Я шумно выдохнул от неожиданной боли.

– Не твое собачье дело!

– Что вы…

Он ударил меня еще раз. И еще. Я попытался защититься, откатиться в сторону, но уперся в стену, а здоровяк поднялся во весь рост и саданул мне по ребрам ногой в тяжелом ботинке.

Я взвыл.

– Эльм! – Фарри бросил штурвал и кинулся мне на помощь. Он повис на своем товарище, стараясь оттянуть его в сторону. Но это было бесполезно. Бой шаркуна с ледовым медведем.

– Закрой свой поганый рот! – заорал Эльм и еще раз меня ударил, а затем нехотя отступил прочь, словно не замечая колотившего его по спине приятеля.

– Слышишь? – Силач смотрел разъяренным зверем. – Никогда не спрашивай второй раз, если я не ответил тебе!!! Так что заткни свой собачий рот!

– Что… вы… делали…

Он рыкнул, рванулся вперед, и его нога врезалась мне в голову. Стало тепло, темно, и в том мире не было боли.

Когда я очнулся в следующий раз, в рубке царила тишина. Двигатель ледохода не работал, но страшное понимание пришло позже. После того как хлопнула дверь и снаружи повеяло холодом.

– Очнулся? – очень спокойно спросил Эльм. – Вовремя.

Я не стал повторять того вопроса, который так его разъярил. Мне было страшно, и все тело нещадно болело от побоев.

– Я немного погорячился, собачий сын. Извини.

У меня не было сил ему отвечать.

– «Пальцы» не выдержали. Гусеницу сорвало, растянуло и вдавило в лед. Мы везунчики, собачья жизнь. Дальше опять идем пешком. Так что поднимайся. Фарри все подготовил. Я полагаю, что до Шапки осталось не больше двадцати собачьих лиг. Завтра уже будем в тепле.

Я с трудом выбрался из рубки ледохода. Снаружи сверкало солнце, вдаль шли путевые столбы, а снег сиял и резал глаза. Очков на сей раз на всех не хватило. Фарри нашел только две пары, одну из которых сразу забрал Эльм. Вторую мы с рыжеволосым мальчишкой использовали по очереди.

Здесь вновь было холодно и дул ветер. После рубки ледохода, хоть и не отапливаемой, мороз казался чудовищным. От него сразу задубела кожа на лице.

Эльм натянул на голову белую вязаную шапку, с прорезями для глаз. Дальнобой висел у него на плече. Раненую руку он обмотал шарфами, отчего казалось, будто у него там припрятан молот.

– Ну что, мальцы. Время пеших прогулок. Не отстаем, не разбредаемся. Фарри, поглядывай назад. Баки военных кораблей заполнить непросто, но я уверен, что собачий шаман работал день и ночь, чтобы заправить их. Но все же пока они сольют испорченное топливо, если оно не промерзло, пока зачаруют новое. Надеюсь, что все будет хорошо. Но жизнь собачья, как вам известно. Ты – наши глаза, Фарри.

Пока он говорил, поглядывал по сторонам. От него веяло спокойствием и тихой радостью.

– Скоро будем в городе. А там я позабуду эту хрень, как страшный сон. Зайду в первый попавшийся кабак и выдую чашу самой паршивой шаркунки, что там продается. День, мальцы. Остался только день.

Я стоял, чуть пошатываясь, и чувствовал во рту горечь. Ребра болели при каждом вдохе, голова кружилась, и картинка казалась нечеткой, расплывчатой.

– Остался день, – повторил Эльм и уверенно зашагал вперед.

Он ошибся. До города мы добрались только через два дня. Два долгих тяжелых дня в осенние морозы, когда пеший путь равносилен смерти. Неделей раньше это странствие показалось бы легче, но после избиения Эльмом я еле двигался. Потом начал кашлять, а потом рядом с нами вдруг очутилась Санса, говорящая о любви, а во льду под ногами я увидел улыбающееся лицо шамана Сканди, который мне подмигивал. Когда же я заговорил с ними, обеспокоенный этим Фарри попросил Эльма остановиться. И тогда я сел на снег и с улыбкой признался Сансе в том, что она самая чудесная, самая милая женщина и что мне ничего от нее не надо, пусть живет как живет, лишь бы только я мог и дальше работать у нее в таверне.

Так началась горячка, и я не помню, как мы добрались до теплого города. Фарри рассказывал, что последние лиги Эльм нес меня на руках.

Я не испытываю к нему благодарности и по сей день. Несмотря на то что тогда он все-таки спас мне жизнь. Такие долги порой не стоит отдавать. Хотя что было бы, если бы так считал каждый? Пожалуй, мне стоило изменить это мнение. Будущее показало мне, что любой твой поступок может рано или поздно кардинально повлиять на жизнь.

И что долги гнетут.

Глава двенадцатая

Снежная Шапка – Трущобы. Лайла

Я очнулся в тепле, лежа на шерстяной подстилке и по подбородок укрытый ворсистым одеялом. Под головой оказалась не самая мягкая из подушек, но с той поры, когда я спал на чем-то более удобном, миновала, по ощущениям, целая жизнь.

Открыв глаза, я огляделся. Небольшая комнатушка, четыре на четыре ярда, без окон, с кроватью и двумя топчанами, на одном из которых я и лежал. На стене, над моим пристанищем, дрожал огонек лампадки. Точно такие же крепились над кроватью и вторым лежаком. У двери была приколочена грубо выкованная вешалка. Рядом со мной на расстоянии вытянутой руки приютился хлипкий и видавший многие зимы столик. На нем стояла кружка, и я вдруг догадался, что во рту сухо: язык, коснувшись нёба, показался мне колючим.

Чувствуя слабость, разлившуюся по телу, я с трудом дотянулся до кружки, а потом с отчаянием понял, что мне нужно приподняться. Движение вызвало надсадный кашель, от которого заболели легкие и сразу потемнело в глазах. Без сил повалившись обратно, я хрипло выдохнул. Жажда подождет. Чуть-чуть. Мне нужно просто собраться с духом и преодолеть слабость.

Ты никогда не дотянешься до нее. Ты сдохнешь от жажды здесь, потому что тебя бросили. Бросили!

Отринув панические мысли, я прикрыл глаза, любуясь яркими искорками, плавающими в черноте опущенных век.

Неожиданно, после потрясения, ко мне пришло ощущение торжества. Проклятая снежная пустыня осталась позади, и пусть я родом из вросшей в лед деревни, где белое безумие простиралось на многие лиги вокруг, приключения последних дней выбили из меня все силы. Как же я устал от них.

И неужели они закончились? Неужели мы сделали то, чего не удавалось многим странникам: пройти через ледяную осеннюю пустыню и выжить?!

Из-за закрытой двери раздавался глухой гул голосов. Интересно, где мы? В воздухе пахло чем-то сладким и теплым. Уютным. Я вдруг понял, что лежу под одеялом лишь в нижнем белье, и похолодел, мигом утратив благостное удовольствие хоть и болезненного, а отдыха. Где компас?!

Меня раздели… Но кто? Если это Эльм, то… А если Фарри? И что случилось с моими товарищами? Судя по вещам, болтающимся на вешалке, комнатушку мы делили втроем. Но где мои спутники теперь? И где компас? Я ведь должен отнести его инструментарию Лунару в Барроухельм! А если компас пропал… Он же был на мне, когда мы вылезли из ледохода и отправились в путь пешком? Был же! И при чем тут Санса?!

Спутанное сознание никак не хотело копаться в памяти.

Светлый Бог, как бы я был рад, если кто-нибудь из моих спутников сейчас вошел внутрь и протянул мне чашку… Уверен, утоленная жажда помогла бы мне вспомнить.

Я еще несколько раз пытался дотянуться до кружки, пока в одну из попыток не уронил ее на пол. Та крякнула, расколовшись, и мне стало смертельно обидно как за это, так и за свое состояние. Мне так хотелось чувствовать себя хорошо. Так хотелось не быть больным.

Ведь только когда тебе становится плохо – начинаешь ценить моменты, когда ничто не болит и когда ты живешь так, как жил раньше. Пусть даже и несчастны были те дни из прошлого.

Так что, обессиленный, прикованный болезнью к топчану, я мог лишь ожидать появления моих спутников и молиться обоим богам, чтобы первым оказался не Эльм.

Мои молитвы были услышаны: когда скрипнула дверь, впустив не самые лучшие ароматы в комнату, на пороге возник Фарри. Первым делом он прошел к моему топчану и радостно улыбнулся:

– Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь?

Потом он увидел черепки на полу.

– Ой, ты, наверное, пить хочешь?

Я смог лишь моргнуть. Голова опять кружилась.

– Сейчас!

Спустя несколько мучительно долгих минут он вновь появился в комнате с парящим напитком. Горькая жидкость полилась мне в рот, и я попытался вырваться, но мальчик проявил недюжинную силу, удерживая меня.

– Это лекарство! Пей!

И я пил, с каждым глотком чувствуя, как огонь, жгущий меня изнутри, утихает. Фарри проследил, чтобы я выпил все до капли, а затем присел на табурет рядом с моей кроватью.

– Ну, ты как? Я рад, что ты очнулся!

– Где… компас… – выдавил я из себя.

Лицо мальчика стало серьезным, и он покачал головой.

– Эльм?.. – понял я.

– Я никогда не видел его в таком бешенстве, когда он нашел его у тебя, – пробормотал Фарри. – Теперь он хранится у него, вон в том сундучке.

Он указал мне на кованый сундук, стоящий у кровати Эльма.

– Ключ он носит с собой, – предупредил мой вопрос мальчик. – Знаешь, что случилось тогда, во льдах? Эльм рассказал мне… Тот черный человек постоянно твердил про этот компас и требовал его. Даже когда умирал – он говорил только про компас. Безумец.

– Ледовая… гончая…

Глаза Фарри вспыхнули от затаенного восторга, и он напустил на себя важный вид, внутренне гордясь нашим с ним секретом.

– Да-да… Эльм винит тебя в том, что он лишился руки. Так что ты с ним лучше вообще больше не спорь и делай все, как он скажет.

– Но… мне надо… Барроухельм… Лунар… – Слова с трудом вырывались из моей болящей груди. Зелье, что я выпил, стало клонить меня в сон, но я боролся с действием лекарства. – Мне… надо… Фарри… Пожалуйста.

– Эд, – он мотнул головой, – даже не заикайся. Мы с трудом нашли место в этом городе. Все таверны и постоялые дворы забиты напрочь, команды ледоходов готовятся к зиме и потому возвращаются в города. Это комната охранника, которого покалечил Эльм. Представь, когда мы отчаялись найти хоть что-то, он вошел в эту таверну, она, кстати, называется «Теплый Стан»…

Он ненадолго замолчал, задумавшись, а затем встрепенулся:

– Он на глазах хозяина избил и выбросил вон одного из его вышибал. Тот громила вернулся, и тогда Эльм сломал ему обе руки, представь! Над Эльмом так потешались вначале – мол, кому нужен глупый калека. Шутили – мол, однорукий вышибала в городе. Но он всем им показал. И теперь целыми днями сидит в общем зале. Ест за счет хозяина и договорился, чтобы и нас кормили.

Фарри светился гордостью за силача.

– Так что пока мы живем тут. Надеюсь, что спокойно перезимуем. Трактирщикам сейчас раздолье – дерут втридорога, и все равно к каждому из них очередь. Гонцы с новостями о Проломе уже разъехались по ближайшим городам. Скоро еще больше моряков прибудет. Многие хотят отправиться к Пролому уже сейчас, пока он не затянулся, но никто не хочет оказаться там во время штормов. Так что все ждут весны.

– За месяц можно… сто раз туда-сюда… съездить…

– Их не пускают военные. Там два боевых корабля из Шапки уже торчат. Всех заворачивают по приказу местного совета. А еще был слух, что в пустыне видели Волчьего Пастыря.

Я вспомнил о капитане Бургене.

– Сколько я тут… уже…

– Три дня мы тут. Эльм нашел лекаря гильдейского, который взялся за работу под честное слово. Теперь надо найти, чем ему отплатить. Я вот пытаюсь отыскать хоть что-нибудь… Вот ты поправишься – вдвоем будем.

– Дорого?

– Дорого, – вздохнул Фарри. – Как я рад, что ты очнулся. Вот только Эльм… Он вряд ли когда-нибудь тебя простит. Я думал, он тебя убьет, мне с трудом удалось ему напомнить, как ты несколько раз спас ему жизнь.

– Я поправлюсь и уйду…

– А компас? – скептически заметил мальчик. – Компас у Эльма. Он вряд ли тебе его отдаст, пока не отработаешь все… И комнату и лекаря. Эльм следит за долгами.

– Но это мой компас…

– Даже не заикайся на эту тему, Эд. – Фарри внимательно посмотрел мне в глаза. – Эльм – страшный человек. Он по-своему хороший, но ты должен был уже понять, что злить его нельзя. Никогда.

– А капитан… Бурген?

– Сейчас тут столько пришлых, Эд, что ему придется перевернуть весь город, а этого не позволит ни одна из гильдий. Да и стража местная к капитанам относится без почтения и уважения, всех за бандитов держат. Так что Бурген нас не найдет, даже если он добрался до Шапки. Эту таверну-то и так без помощи отыскать невозможно. Ой, знаешь, тут такая сказительница у них. Светлый и Темный Боги – я готов слушать ее не переставая… Мне кажется, Эльм в нее втюрился.

Воспоминание о силаче вдруг подстегнуло Фарри, и он поднялся с табурета.

– Ладно, я побегу, попробую в районе Гильдий работу поискать. Как же сложно найти честную работу, Эд. Везде требуют руки показать, а ты знаешь, чем это для меня опасно… А там, может, помощник какой нужен… Может, найдется мастер без пунктиков…

Мне хотелось спросить, как он в таком юном возрасте оказался членом гильдии воров, но сон атаковал меня пуще прежнего, и в итоге я закрыл глаза и провалился в темноту.

Так прошло несколько дней. Я то метался в болезненном сне, то выныривал из дремы и пил лекарство из рук заботливого Фарри. Мальчик крутился возле меня постоянно, если не пропадал в поисках работы. Он менял простыни, словно не замечая моего стыда, позже помогал добраться до горшка и выносил его прочь. Эльма я видел нечасто – он действительно проводил почти весь день в общем зале, а затем возвращался за полночь. От силача постоянно несло выпитым за день. Меня он будто не видел, иногда скупо интересуясь у Фарри моим здоровьем.

И всегда добавлял, с пьяной внимательностью выслушав мальчика:

– Значит, скоро сможет отработать…

Порой он отчитывал своего приятеля в том, что тот так и не нашел никакой работы. Пару раз я слышал, как он предлагал ему какие-то сделки. Тихо, полушепотом. Он говорил о людях, которым нужны «определенные услуги», как выражался поддатый Эльм. Фарри темнел лицом, мрачнел, но постоянно отказывался, а один раз накричал на товарища:

– Никогда! Я же говорил тебе: никогда!

После этого всплеска он испуганно посмотрел на меня и больше не произнес ни слова.

Мальчик каждый день уходил в город. Такой близкий, будящий меня глухим треском двигателей небольших ледоходиков и людскими криками на улице за стеной, и такой далекий. Сутки напролет Фарри бродил по району, куда можно было пройти без опаски вызвать гнев стражников, но ему не везло. Однако один раз он все-таки нашел местечко. Не самое приятное, в крытом коровнике на окраине Трущоб. Те поставляли навоз на западную окраину города, где раскинулось несколько ферм-теплиц. Но к концу первого же дня Фарри чудесным образом умудрился перевернуть телегу, и все его богатство разлилось по улице и тут же замерзло.

Ему еле удалось сбежать от патруля стражников, но он набрался смелости вернуться назад, к хозяину коровника, и рассказать о случившемся. Так закончилась его первая работа в Снежной Шапке. Без денег, без перспектив и с черным синяком во всю левую половину лица.

Эльм, увидев это, сказал:

– Рыба никогда не будет ловить волков, собачий сын. Собачий волк никогда не станет доить собачью корову. А ты никогда не найдешь себе работу, кроме той, что осталась на твоей руке. Не пора ли, собачье ты дерьмо, взяться за ум?

Трезвым силач в комнату почти никогда не возвращался. Я всегда притворялся спящим, когда он входил. Из-под прищуренных век я наблюдал, как он тяжело раздевается, неуклюже работая искалеченной рукой. Как, тяжело вздохнув, садится на кровать и подолгу смотрит на обрубок.

Один раз мне показалось, будто он плачет.

Вскоре я смог самостоятельно вставать с кровати. Сначала не рискуя выходить наружу из комнаты, но с каждым днем чувствуя, что желание ступить на улицу неизвестного мне города, расположившегося почти на самой настоящей земле, пожирает все мои мысли. Кашель прошел, грудь больше не болела, и если не учитывать слабости – я был полностью здоров.

В один из вечеров, когда Фарри вернулся с очередной неудачной попытки устроиться на работу, я рискнул спуститься вниз, в общий зал таверны «Теплый Стан».

Мой приятель отказался идти со мной, сославшись на плохое настроение (он не врал: я чувствовал его разбитость и подавленность), но посоветовал мне не медлить, так как там вот-вот начнется представление.

Заинтригованный, я спустился вниз. И там впервые увидел Лайлу. Такую взрослую, такую очаровательную, божественную Лайлу…

В укутанном сумраком зале стучали кружки, раздавались веселые выкрики. Воздух загустел от смеси алкогольных паров и ароматов блюд, играла музыка. Трое унылого вида бардеров сидели на небольшой площадке в углу трактира и наигрывали неподходящую для их хмурых лиц веселую мелодию. Я чувствовал, как тяжело им сидеть вот так, в стороне от слушателей, и изображать фон. В них скрывалась жажда нечто большего.

Это были хорошие люди, зарабатывающие себе на хлеб как умели. Со своими мечтами и амбициями, с надеждами, что они застряли в этом грязном кабаке не на всю жизнь.

Я почувствовал это сразу. Равно как ощутил веселье и злость, грубость и пьяную доброту собравшихся посетителей. За центральным столом расположилось несколько вооруженных алебардами людей в белых одеждах. Их оружие стояло рядом, образовав тощего и высокого ежа. Отделанные мехом шлемы покоились на столе, а воины с отчаянной решимостью напивались, подтрунивая друг на другом.

Все это я впитал в несколько секунд, а затем глотком свежего воздуха почуял Ее.

Лайлу…

Она сидела за спинами бардеров. Девушка с волнистыми черными волосами, спадающими на изящные плечи. В ней было столько грации, столько изящества, что я задохнулся от возмущения – как же такую девушку занесло в такое мерзкое место! Глаза ее закрывала черная повязка, лишь подчеркивая таинственную красоту певицы. Сколько ей было лет? Мне показалось, что она немногим старше двадцати.

Бардеры наигрывали мелодию, гоготали алебардисты, пьяно хохотали из дальнего угла люди в грязных одеждах. А у самой стойки на высоком табурете сидел Эльм. И взгляд его – плотоядный, хищный, и при этом невероятно восторженный – не отрывался от утонченного лица Лайлы.

Когда она запела, трактир умолк. Кто-то шикнул на смеющегося пьяницу, и тот послушно притих, впуская в темный зал частичку света.

Под аккомпанемент бардеров Лайла нежным голосом пела о том, как во льдах заблудился славный юноша и как ждала его возлюбленная, день за днем сидя у теплой печи и ожидая шагов вернувшегося жениха. Месяц за месяцем. Год за годом.

Она пела о том, как к сокрушенной бедой девушке ходили свататься знатные купцы и ловкие охотники, смелые воины и мудрые старцы. Но она все ждала его, пропавшего в холодной пустыне человека.

Лайла пела о том, как старела девушка, как страдала. Как вся ее жизнь прошла в ожидании встречи, и наконец, спустя многие годы, юноша вернулся. Вернулся среди ночи. Белый как снег и холодный как вековой лед.

И героиня сразу поняла, что перед ней уже не тот человек, которого она любила. Она сразу поняла, что душа ее возлюбленного принадлежит злому черному капитану, и тот обратил юношу в ледовую гончую, а затем прислал сватом.

Проклятье, когда пересказываешь текст той чудесной песни – чувствуешь себя ледовым медведем, расхаживающим по хрустальным драгоценностям Берега… Это нужно было слушать. Впитывать в себя то, как ее голос поднимался, вселяя надежду на возвращение ее возлюбленного, и падал в пучину мрака и отчаяния. Как он дрожал, передавая слова черного капитана, и как кричала девушка, убегающая в ледяную пустыню, чтобы стать такой же, как и вернувшийся спустя годы юноша, которого так и не разлюбило страдающее сердце.

Когда песня закончилась, я еще несколько минут не мог оторвать взгляда от лица Лайлы. И только потом отметил, что не только я жадно слежу за каждым ее жестом.

Эльм тоже не сводил с нее глаз. Но от его мыслей мне стало душно и противно. Мне захотелось пройти сквозь всю таверну и от всей души ударить силача по лицу. Я не знал, о чем он думал, но это было так противно… так мерзко… Особенно после столь печальной и красивой истории, спетой Лайлой.

Бардеры сменили ритм и стали топать ногами, управляя настроением притихших посетителей. Один из них завел озорную и веселую песню о рыбаке, поймавшем Темного Бога. Ее я уже не слушал. Лайла отступила прочь, исчезнув за бурой портьерой, и трактир вновь ожил. Гогот, звон, выкрики – все вернулось.

И тогда я наконец-то спустился с лестницы в общий зал, стараясь держаться у стены, так как все еще не до конца доверял своим ногам. Эльм заметил меня, я знаю, но не подал виду. Он то и дело бросал взгляды на портьеру, за которой скрылась Лайла, и при этом внимательно оглядывал зал, выискивая тех, кто может нарушить отдых остальных постояльцев.

У дверей торчал еще один вышибала, и на Эльма он смотрел с затаенной яростью.

Чувства окружающих людей звенели в моем сердце, гудели в голове. Постояв немного у лестницы, я все-таки вернулся назад, в комнату. Приняв два решения. Завтра я пойду искать себе работу. И завтра – в то же время – вернусь в трактир, в надежде еще раз услышать голос Лайлы, еще раз увидеть ее и еще раз почувствовать столь прекрасную душу.

Добравшись до комнаты, я вошел внутрь, отметив, что Фарри лежит на своем лежаке, закинув руки за голову, и злится на себя.

Тревожить его еще больше я не хотел и потому в молчании прошел к своему топчану, лег и закрыл глаза, еще раз представив сказочную певицу. Странное чувство охватило меня всего. Невероятное и незнакомое тогда еще томление тела.

Мне стало стыдно и страшно за эти чувства.

Но уснул я быстро.

Глава тринадцатая

Снежная Шапка – Трущобы.

Конец дружбы

Легкий снег оседал на дощатое крыльцо таверны, чем вызывал ворчание пожилого служителя. Мужчина преклонных лет старательно сметал белую порошу прочь, на дорожку, но лишь для того, чтобы дать место следующей порции даров Светлого Бога.

– Я даже не знаю, куда идти, – честно признался мне Фарри. Он стоял рядом, нахмурившись. – У меня есть клочок карты, в которой я зачеркиваю места, откуда меня уже прогнали. Там не осталось неиспробованного. В Трущобах мне не везет, а больше и искать-то негде.

Я не ответил, впитывая в себя Снежную Шапку. Воздух здесь был совсем не такой, как у нас в Кассин-Онге. В нем содержалось больше примесей цивилизации. Даже досюда доносились запахи из коптилен, раскинувшихся в паре кварталов к югу от трактира «Теплый Стан». Им вторила вонь из мастерских дубильщиков. Одновременно с этим слегка пахло жареным мясом из лавки, холмом потемневшего снега приютившейся меж двух общинных домов напротив таверны, по ту сторону широкого канала.

Ароматы перемешивались и кружили голову. Над снежным городком расползались едва видные клочки пара, а по обледенелому каналу, разделяющему нас и лавку, ползли тарахтящие тягачи да небольшие однопалубные лайары. Дорога кораблей проходила ярдах в десяти ниже оградительного парапета, которым заканчивалась обочина пешей тропы.

Не сговариваясь, мы пересекли дорожку и остановились у ограждения. Я облокотился, наблюдая за тем, как внизу по льду едут дымящие частные корабли местной знати и небольшие товаровозы. Соседний с Трущобами район назывался Торговым. Оттуда тоже шли пути в пустыню, но, как рассказал мне Фарри, здесь, в чадящей мешанине жилых домов бедного района и его отделочных корпусов, пошлины на въезд были пониже.

Так что капитаны победнее стремились попасть в Торговый район именно через Трущобы. Конечно, могучие продавцы древесины с далекого Берега, как и купцы, промышляющие поставками железного леса, пользовались караванной дорогой соседнего района. Здесь же выживали те, у кого на продажу есть сотня-другая шкур да несколько корзин рыбы.

Зимний город пожирал все.

– Может быть, пойдем на рынок? – наконец сказал я. Фарри молча топтался рядом, надвинув на глаза капюшон, и смотрел, как снег падает в ледоходный канал. Вдоль ограждения шла направляющая веревка. Сложная система узлов и развилок обеспечивала жителям Трущоб шанс добраться до дома, если начнется буря.

Сам трактир, в котором мы оказались постояльцами, выглядел довольно неплохо, и выгодно отличался от домов-сугробов, облепивших его со всех сторон. Сделанный из камня, с деревянными ставнями и крыльцом. Расточительная роскошь, приходящая в упадок. Снег с крыши давно не сбрасывали. Левый поручень, на который я некстати оперся, когда спускался с крыльца, покачивался.

Мне казалось, здесь было теплее, чем у нас в деревушке.

– На рынке народу толчется много. А работа всем нужна. Весть о Проломе разлетелась быстрее снаряда, пущенного из дальнобоя. Из всех южных деревень в город идут. И все ждут, когда зимующие капитаны начнут набирать команды, – поделился новостями Фарри.

– Я даже не знаю… Расскажи поподробнее о городе. Я никогда тут не был…

Фарри был угрюм, но возможность поговорить отогнала от него безнадегу.

– Все просто. Мы находимся в самом бедном районе Шапки. На севере земли гильдий, жилые дома, цеха, академии. Туда нам с тобой путь заказан. Хотя ты можешь попытаться, но я постараюсь держаться подальше оттуда. Шарренвейм далеко, но люди «моей» гильдии нередко путешествуют. Я бы не хотел встречаться со знакомыми. Да и с рыбаками Шапки тоже…

– А дальше? Мы же не на острове, да? – Я видел к северо-востоку возвышенность, облепленную заснеженными домами. Отсюда они казались крошечными. Невероятно, но идти туда нужно не меньше двух часов, если по хорошей погоде. А на севере так и вовсе вздымалась в небо укутанная снегом гора.

– На острове лишь район знати и часть центрального. А тут – припай, но и сюда Темный Бог вряд ли доберется. В самой горе расположен рабочий район… – Фарри продолжал вещать, и голос его становился увереннее. – Там можно попытать счастья, но для этого нужно пересечь Торговый квартал, а туда без знака торговца или специальных проходных отметок никак не пробраться. Только если тайком. Конечно, лазы везде есть, но если вдруг увидит стража – легко не отделаемся… Так что нам суждено крутиться либо в Трущобах, либо идти в район Гильдий. Сам понимаешь, выбор невелик. Хотя тебе-то чего мучиться – иди к гильдейцам, ты чист. Найдешь работку подмастерья. Платить, конечно, будут мало, но пока мы живем с Эльмом…

Он замолчал.

В последние дни силач все чаще возвращался в номер пьяный, а один раз приволок с собой развязную женщину и выставил нас за порог, наказав сидеть внизу, в зале. В тот вечер Лайлы не было, и потому мы просто торчали в углу, наблюдали за постояльцами и пытались угадать, кто и чем занимается. Потому что наслаждаться игрой угрюмых бардеров без голоса той девушки мне не удавалось…

Она никак не шла у меня из головы.

– Пока мы живем с Эльмом, у нас есть хотя бы кров и пара кусков волчатины или бродунины на ужин, – закончил он наконец. – Или оленины, если повезет.

Мимо по каналу ледоходов прокатился кораблик. Я увидел сквозь стекло кабины молодую и богато одетую женщину. На миг ее взгляд коснулся меня, и в нем не было ничего, кроме смертной скуки. Те места, откуда она ехала и куда направлялась, – не вызывали в ней никакого интереса. Гораздо любопытнее были чувства ее спутника, сидевшего за штурвалом.

Женщина стояла позади него, чуть отстранившись, а тот злился на нее и очень хотел добраться до дома, чтобы…

Я покраснел, почувствовав, что он думает о своей спутнице. Для подростка это непростое понимание, что иногда акт так называемой любви оказывается завуалированной местью.

– Явно знатные, – заметил мой интерес Фарри, и его губы скривились в печальной улыбке. – Хорошо им, наверное, живется.

– Не думаю… – Я не хотел рассказывать про свой дар.

– Поверь мне, хорошо. Когда-то давно… – Он умолк. Меня никак не укололо это «давно» из уст пятнадцатилетнего мальчишки.

– Куда пойдем?

– Предлагаю по трактирам – я обошел с пяток, но есть ведь и еще. Снег убирать, дерьмо носить. Должна ж найтись хоть какая-то работенка, а? А если повезет, сможем и комнату получить. Потом выкупим твой компас…

Фарри больше не держался за Эльма. Их дружба зачахла после нашего спасения из поселка рыбаков. Может быть, виной тому случившаяся с силачом перемена. Сейчас я понимаю, какую же травму он, человек, единственный талант которого – мощь рук и тела, получил после схватки с ледовой гончей. Но вряд ли это оправдывало такие изменения.

Позавчера Эльм, пьяный, ударил Фарри за то, что тот попросил так не напиваться. Едва держащийся на ногах мужчина отбросил мальчика в сторону, прижал его здоровой рукой к стене, а затем сунул к носу воспаленный обрубок.

– Это сделал твой собачий дружок. А выходит, и ты. Что хочу – то и делаю. Хватит, вы уже наделали делов. Я с вами вожусь только потому, что у меня перед вами собачий долг. Но как только вы выплатите мне ваш… Я буду рад сказать вам: прощайте, собачьи выродки!

Потом он посмотрел на меня, скривился от ярости:

– Ищи деньги за компас, малец. Остальное меня мало волнует. Не успеешь – я попытаюсь его продать. Может быть, мне перепадет билетец в соседний район. Как тебе такой расклад, собачья дрянь? А?

Я тяжело вздохнул, вспоминая ту беседу. Зарабатывал Эльм неплохо для вышибалы, но половину спускал на выпивку. Я и не знал, что он сторонник столь пагубной привычки, но Фарри рассказывал, что и в цирке пару раз у Эльма были неприятности из-за его страсти к шаркунке и белой водке.

– Идем. Работа сама к нам не придет, – бодро сказал Фарри, и мы зашагали по дорожке вдоль парапета. Я никак не мог оторваться от корабельных рвов. То тут, то там через канал были перекинуты обледеневшие мостки. Так, чтобы мачты грузовозов не достали их и не сорвали с места.

Мне так хотелось прокатиться на корабле по каналу. Когда слева и справа от тебя ледяные стены, а наверху, над твоей головой, ходят зеваки и провожают тебя, моряка пустынь, восхищенным взглядом.

Мечты… Я тяжело вздохнул и вернулся к реальности.

От Трущоб веяло бедностью и разрухой. Многие дома, даже общинные, в которых жило несколько семей сразу, почти разваливались. Кое-где снег продавливал крыши, кое-где заносил входы, откуда можно было выбраться только ползком. Пару раз я видел отчетливые щели, чуть прикрытые старыми смерзшимися тряпками. Как только они не мерзнут там, внутри? Энгу в городах дешевле, и ее значительно больше, чем в местах, где один шаман на сотню лиг, но неужели они всегда топят именно ею?

Странная логика для бедняков. Особенно вспоминая, как мы прекрасно согревались в пустыне, во временных хижинах, составленных из ледяных блоков.

Люди тут тоже были странные. Прохожие с подозрением и явно недружелюбно косились на нас, двоих подростков, блуждающих по городу.

– Чужаков нигде не любят, – пояснил Фарри. – Когда на одном месте живешь много лет – всегда смотришь волком на незнакомца.

– У нас в деревне гостям всегда были рады.

– Это не деревня, – отрезал парень. – В городах, в местах подобного типа всегда ждешь опасности от любого, даже знакомого человека.

Он будто раздулся от важности знатока. Но все равно в каждом слове Фарри чувствовалась боль. Я твердо для себя решил докопаться до того, что же случилось с ним в детстве. Почему он считает, что не заслужил такой жизни, и сам в принципе недолюбливает людей, несмотря на то что в общении с незнакомцами всегда улыбчив и добродушен.

Странные мне попались спутники… Но, в отличие от Эльма, Фарри пытался подстроиться к миру, а не гнул его под себя.

Весь день мы бродили по городу в поисках хоть какой-нибудь работы. Порой нас гнали прочь такие же соискатели, как мы, только они были взрослыми, крепкими и что-то да умеющими. А что умел я, кроме мелкой работы по дому да фермерских знаний?

– А тут есть теплицы? Я слышал, что они есть! – пришло мне в голову.

– Есть, – кивнул Фарри. – К югу от квартала знати. Но это, считай, и не город уже. Вот только чтобы туда попасть – нужно через Торговый район идти. А ты понимаешь, что это бессмысленно. Но ничего! Мы обязательно что-то найдем!

С каждым отказом он будто расцветал, в отличие от меня. Я смущался, когда Фарри, который взял на себя роль переговорщика, говорил с очередным нанимателем. Люди слушали его с усталостью, с раздражением, и я всегда знал, что они нас не возьмут, но мальчик расписывал свои и мои умения так ярко и красочно, что мне попросту было стыдно за столь откровенную ложь.

Фарри искренне верил, что нам повезет. Я чувствовал его. Он был из тех людей, что никогда не сдаются.

Но нам не повезло. Ни в первый день, ни во второй, ни в течение этой недели, ни в течение следующей. Больше месяца мы болтались по улицам Трущоб, тщетно разыскивая хоть какую-то возможность раздобыть немного денег. Каждое утро нас будил Эльм и отправлял на поиски работы, а когда мы возвращались ни с чем – зло цедил:

– Долг растет.

За недели поисков я уже смог ориентироваться в городе один. И знал, что среди кожевен можно нарваться на неприятности: местные работники грубо чурались незнакомцев и набирали людей только из гильдии Кожных Дел. А в узких, часто занесенных улочках между жилыми домами можно вступить в только что выплеснутые нечистоты, потянуть ногу или и вовсе пропасть. Пару раз я видел, как стражники, суровые бородатые воины с белыми воротниками и в медвежьих шапках, вытаскивали из лабиринтов мертвецов. Пять раз меня пытались ограбить, а одним вечером я еле сбежал от шайки враждебно настроенных подростков. Жизнь в Трущобах оказалась непростой. Даже днем можно было наткнуться на неприятности, когда тебя выталкивали из толпы в переулок и бесцеремонно обыскивали, ища хоть что-то ценное, но, разочаровавшись, сопровождали тумаками обратно и ждали следующей жертвы. Стража в таких местах почему-то не появлялась.

Но, невзирая на все опасности, я каждый вечер возвращался на улицу (кроме тех дней, когда выступала Лайла) и отправлялся на южную окраину, где неподалеку от ворот, к западу, в большом котловане стояли ледоходы бедных капитанов Шапки. Голубая стена возвышалась здесь на много ярдов. Титаническая преграда против ветра и метели. Пробравшись сквозь тесные лабиринты троп, весь облепленный снегом, а иногда и грязью, я добирался до заброшенного каменного дома, стоявшего почти на площадке над карьером. Там давно уже было вынесено все, что можно было утащить. Поэтому я стоял у окна без стекла, облокотившись на подоконник, и наблюдал за тем, как там, внизу, копошатся у кораблей инструментарии. Как праздно шатаются моряки, возвращаясь из кабаков и трактиров. Как суровые капитаны обходят свои суда, следя за работой мастеровых. В основном здесь отдыхали суда вроде трехпалубных шаппов и двухпалубных скортов, но почти у самой стены стоял мертвый корпус старого экспедиционного квартера. Тяжеловеса, повидавшего так много мест и теперь оказавшегося грудой металла в карьере Снежной Шапки.

Честно говоря, именно тогда мне захотелось стать моряком. Повидать мир в составе дружной компании. Оказаться подальше от Эльма. Стоять в рубке ледохода с чашкой перцового чая и ехать к концу вселенной. Пусть даже на службе какой-нибудь гильдии, но моряком.

А еще лучше – капитаном.

Но прежде всего мне необходимо было забрать назад свой компас, а долг и не думал уменьшаться – только рос ото дня ко дню. Это безмерно злило Фарри, и я чувствовал, как он задумывается о том, чтобы просто сбежать, пусть и в пустыню, но подальше от такого негласного рабства. Как ни странно, его удерживало желание вместе со мной пройти по дороге тайны ледовых гончих. Его детская радость от прикосновения к легенде перевешивала здравый смысл. И он искал шанса вырваться отсюда без бегства. Он очень не хотел возвращаться к той жизни, что вел до моей истории о компасе.

С работой, как вы понимаете, дела шли у нас не очень хорошо. В Снежной Шапке было много пришлых, и конкурировать с ними мы не могли. Хотя Фарри везло больше в поиске, но никак не в самой работе. Впрочем, я говорил об этом. Глядя на его неудачи, я все чаще задумывался, что нужно попытать счастья на ферме. Пробраться с кем-нибудь из купцов в Торговый квартал, а оттуда… Эх…

Вообще самым светлым пятном в те дни для меня оказалась Лайла. В тот день, когда я впервые увидел ее, – она напрочь поселилась в моем сердце, так что о Сансе я и вспоминать перестал. Представьте себе мое удивление, когда я узнал, что Лайла слепая. Сказитель-калека, обитающая в трущобах Снежной Шапки, в захудалой таверне. Почему мне и в голову не пришло, что черная повязка, пересекающая ее изысканное лицо, не штрих артиста, а черта старой трагедии?

Я долго ходил на ее представления, жадно ловя каждое ее слово, каждое ее движение. Зачарованный песней мальчуган, еще не понимающий, чего он хочет, но уже страстно желающий этого.

На ее четвертое выступление я решился с ней заговорить. Я специально приберег местечко неподалеку от помоста, вечно занятого бардерами. Сюда необходимо было приходить пораньше, так как желающих поглазеть на Лайлу хватало. Пару раз из-за этого начинались стычки, но тогда в ход шли вышибалы и выкидывали на мороз всех, кто хоть как-то возмущал общее спокойствие. Особенно усердствовал в этом Эльм.

В тот вечер, увидев меня на ближайшей лавке, он подошел ко мне:

– Ты бы, собачья плешь, работой занялся, а не штаны просиживал…

– Так вечер, Эльм. Я весь день только и занимался, что ходил по этому собачьему городу. – Ко мне уже прицепилось это противное словечко.

– Надо не ходить, а работу искать. Ты же не все вечера тут сидишь. – Он злился, и в нем было нечто, чего я не понял. Тогда не понял. Позже мне все стало ясно.

– Я устал…

– А Фарри не устал? Хотя этот собачий сын лучше бы занялся своей работой, как я ему говорил, чем…

– ЭЛЬМ! – заорал хозяин. – Хватит трепаться, иди работай!

Силач осекся, в нем забурлила ярость, но он медленно обернулся к вредному мастеру Райдэлану, владельцу трактира:

– Я только перемолвился парой слов с моим приятелем, – пробасил он. Его рука коснулась моей головы и грубо потрепала волосы. – Всего лишь перемолвился…

– Иди работать, драный демон!.. – Чем-то Райдэлан напоминал мне Одноглазого. Наверное, тем, что использовал те же присказки…

Эльм отошел, бросив на меня недобрый взгляд.

Народ набивался в трактир, и мастер Райдэлан охотно собирал с каждого непостояльца плату за вход. Вскоре все лавки оказались заняты, да и у стен собрался народ. Бардеры наигрывали унылую мелодию, но никто не дерзнул их прерывать. Меж лавок грозными кораблями прохаживались вооруженные дубинками вышибалы, готовые унять любое проявление неуважения к артистам.

К выступлениям Лайлы хозяин таверны относился с раболепным почтением.

Когда девушка неуверенно вышла из-за портьеры – зал взорвался аплодисментами, и я хлопал громче всех, глядя, как ее прекрасные губы трогает смущенная улыбка.

Сразу после того как утихли рукоплескания, громко стукнула входная дверь, и почти все обернулись на звук. Вошедший в трактир Фарри с опухшим лицом всплеснул руками, извиняясь, и тут Лайла заговорила.

Бардеры тут же сменили мотив на более веселый, и девушка принялась рассказывать историю о мальчике, которого родители обещали отдать злому охотнику на волков в качестве ученика, а тот, обожающий этих зловещих хищников пустыни, придумывал и фантазировал, лишь бы избежать этой участи. Герой искренне любил этих могучих созданий и понимал, что волки не виноваты в своей натуре, что на морозе нельзя выжить иначе. Она рассказывала, как он остроумно боролся с волей родителей и с глуповатым охотником, пытаясь убедить их в изначальной доброте диких зверей, но над ним потешалась вся деревня, и в итоге парень ушел в снежную пустыню один. Несколько дней его искали, но так и не нашли, сочтя погибшим. Люди говорили, что он настолько любил волков, что приготовил себя им на ужин. А затем, спустя два года, парень вернулся назад, и гигантские твари слушались его так, как покорно следуют за хозяином верные псы. Однако деревня не приняла его таким, и потому он ушел обратно в пустыню, и говорят, что стал тем самым Волчьим Пастырем, направляющим свои стаи к Проломам Темного Бога.

Сразу после этой сказки она запела печальную историю о мальчике, год живущем в чреве мертвого снежного кита. И когда наконец выступление ее подошло к концу, под бурные овации удалилась за портьеру.

Я знал, куда она пойдет дальше. Небольшой коридорчик и комната. О, сколько раз я там бывал, прислонившись ухом к ее двери и мечтая увидеть, как она живет. Я наслаждался тем теплом, что источала ее душа. Грустная, но изумительно красивая.

Я не успел ее нагнать: рядом со мной оказался Фарри.

– Опять не повезло. Нарвался на какого-то здоровяка, и он мне нос разбил, – жалобно поделился он. – Вот почему так? Неужели нельзя было просто сказать, чтобы я не совался? А?

– Очень больно? – Все мои мысли были об ушедшей Лайле. Я хотел сегодня постучаться к ней в дверь и рассказать, как много значат для меня ее рассказы, ее выступления.

– Да нет, снегом растер… Ты куда-то спешишь?

– Да, – схватился я за соломинку. – Подожди пару минут, ладно? Потом поговорим.

Фарри улыбнулся, но мои слова его задели.

– Я буду тут, пожую, что на кухне найдется. Жду!

Я бросился в коридор, ведущий к проходу в комнату Лайлы. Светлый Бог, как же я тогда вспотел. Пот лил градом, и я постоянно, как заведенный, смахивал его рукавом со лба. Добравшись до заветной двери, я набрал в грудь воздуха, утихомиривая сердце. Занес руку…

И услышал:

– Тебе понравилось? – Приглушенный голос Лайлы я узнал сразу. – Я не люблю эту историю про мальчика.

– Очень. И ты зря так говоришь, эта серьезная сказка. Сложно остаться человеком в такой ситуации, – ответил ей мужской голос. – Ты очень хорошо все спела, я обо всем забываю, когда слышу тебя, Лайла.

– О, Эльм, ты так учтив для простого вышибалы!

Сердце у меня в груди ухнуло, воздух с сипением вырвался наружу. Эльм?! О да, конечно, Эльм. Из-за двери тянуло его постыдной похотью.

– Я предпочитаю называться охранником, Лайла. Ты же знаешь, – голос силача стал ниже. Какое-то время они молчали. Я прислонился к двери ухом, вслушиваясь. И мне показалось, что я услышал, как сказительница тихо и сладко ахнула.

– ЭЛЬМ! – взревел в коридоре мастер Райдэлан. – О, малец, а ты тут что делаешь?

За дверью замешкались. Я почувствовал страх и смущение Лайлы и злость Эльма.

– Что ты тут делаешь, паршивец?! – Хозяин в два шага оказался рядом со мной и схватил за ухо. От боли я встал на цыпочки и засипел сквозь зубы.

После некоторой заминки распахнулась дверь, и на пороге показался разгневанный Эльм.

– Ты плохо работаешь, Эльм! – рявкнул на него трактирщик. Он был невысок, лысоват, и силач смог бы убить его одним ударом.

Об этом бывший циркач сейчас и думал.

– Какого драного демона ты тут делаешь, когда зал забит? Там чуть драка не началась – слава Светлобогу, хотя бы Ноулз не из такого драного теста сделан. Лайла!

Девушка из комнаты не показалась.

– Скажи своему ухажеру, чтобы не лез к тебе после представлений. Он мне нужен в общем зале!

– Простите, мастер Райдэлан, – донесся ее смущенный голос.

– А тебе, Эльм, я урезаю жалованье. Ты очень плохо работаешь. Калечить ты умеешь, а работать – нет!

Он был храбрый человек: так разговаривать с затаившимся в душе Эльма зверем! Потому что я, извиваясь от боли в ухе, постарался отшагнуть от силача подальше.

– Урезаете?.. – Лицо вышибалы вытянулось от изумления и детской обиды.

– И что тут делает твой щенок? Ты бы разобрался с ними, а то только жрут и спят, места занимают!

– Мне самому интересно, мастер Райдэлан, – с угрозой сказал Эльм, уняв так свою обиду.

– Дайте мне работу, мастер Райдэлан, – взвыл я. От боли у меня на глазах выступили слезы. Казалось, что еще чуть-чуть – и он оторвет мне ухо. – И я не буду занимать место! Пожалуйста!

Трактирщик опешил, отпустил меня. Смущенно кашлянул:

– Ох, извини, малыш… Нет у меня для тебя работы… – Но тут же грянул: – Но не шатайся по трактиру так, будто он твой!

– Мастер Райдэлан… – В проеме появилась Лайла. Она стояла за спиной силача и положила одну руку ему на предплечье, ее черные волосы рассыпались по плечам. Светлый Бог, от ее красоты у меня заныло сердце. – Простите меня… мы договаривались… Не наказывайте Эльма…

– Я все сказал. Можешь отдавать ему часть заработка, Лайла. Я обожаю тебя, твой голос и доход с него, но вышибал у меня только двое! А с вашими шашнями – всего лишь один.

Она могла пригрозить ему уйти в другую таверну. Могла поставить любое условие, и трактирщик принял бы его. Столько нежности к Эльму было в душе сказительницы.

Но она ничего такого не сделала… Просто опустила головку и промолчала, жалея силача и коря себя за его падение.

Меня обуяла ярость: я вспомнил, как на днях Эльм развлекался в комнате с какой-то потаскухой. Как смотрел на других женщин, оказывавшихся в таверне. И это чудовище теперь нацелилось на мою Лайлу!

Или уже не нацелилось? Что, если… Судя по руке на предплечье, по тому томному «ах»… На глазах выступили слезы обиды.

– Пошел вон, – рявкнул мне хозяин таверны. – И ты, Эльм, тоже. Жалованье урезаю, мне надоело, что ты либо надираешься в стельку, либо от работы отлыниваешь. Продолжишь – вышибу тебя на улицу вообще. Понял меня?

– Да, мастер Райдэлан… – прогудел Эльм.

Смотрел он на меня обвиняюще.

Я не помню, как добрался до комнаты. Плюхнулся на топчан. Ткнулся лицом в подушку. Лайла, чудесная Лайла… И Эльм… Мой рассудок отказывался принять подобное. Как она не чувствует его зла, его грязи?

Неужели слепота бывает еще и душевной?

И когда он вообще успел?!

…Хлопнула дверь, и я обернулся, ожидая увидеть озверелого Эльма, но это был лишь обиженный Фарри:

– Вот ты какое дело срочное нашел – на кровати полежать?

Он вдруг умолк, его лицо вытянулось, и только сейчас я понял, что по щекам у меня текут слезы обиды.

– Светлобог, Эд, что с тобой? – встревожился Фарри.

– Не бери в голову… Собачья жизнь….

Он подошел к топчану, сел рядом.

– Не плачь! Я тебя сразу простил! – Он улыбнулся. – Я понимаю твое раскаяние.

– Извини меня…. Тут такое случилось….

– А вот и вы! – прорычал Эльм. Силач вошел в комнату, очень медленно, зловеще прикрыл дверь и прошипел: – Доигрались, собачьи выродки? Ты нашел работу?

Эти слова адресовались Фарри. Тот сжался, поднялся на ноги и гордо встретил взгляд силача:

– Нет.

Эльм ударил. Так неожиданно, что мальчик не успел защититься. Силач стукнул его так мощно, что мальчик упал.

– Из-за вас мне придется завязать ремень потуже, собачьи дети. Мне только что урезали жалованье!

Фарри сел, потирая ушибленное место, и зло посмотрел на обидчика.

– Скажи спасибо своему дружку, – ответил тот.

«Он целовал Лайлу. Он целовал ее, это точно. А как она ахнула. Что он сделал с ней в тот момент? Что? Я убью его! Светлый Бог, он же настоящее чудовище, ты понимаешь это?»

– Ты же встречался с другой! – почти выкрикнул я. – Ты же приводил сюда женщину!

– Шлюхи – это одно, собачий выродок! Ты подрастешь и поймешь. Но не суй нос не в свои дела! С Лайлой у меня все серьезно.

– Ты обманываешь ее!

– Тебе тоже врезать? У меня руки чешутся, поверь. Сопляк будет учить меня, как жить? Тоже хочешь узнать, какой вкус у ее губ, уродец? А?

Он попал в больное место. Но… Эльм? Я не мог в это поверить.

– То, что у меня нет руки, – нас сближает, знаешь ли. Калек тянет друг к другу, – осклабился Эльм. – А теперь к делу. Фарри. Мне плевать на твои принципы. Хватит, поиграли. Завтра ползи на рынок и займись тем, что умеешь.

– Я не буду воровать!

– Значит, я сдам тебя в пост стражи, благо он тут на соседней улице. Понял меня?

– Я не буду воровать больше! – вскочил Фарри, шагнул к Эльму. – Никогда! Понял меня?

Силач ударил его еще раз.

– Для усвоения. Даю вам неделю. Не будет денег – продам твой собачий компас, а тебя сдам страже. Все ясно?

Мы с Фарри смотрели на бывшего товарища с ненавистью. Обоим хотелось вцепиться ему в горло, но я понимал, что ни единого шанса на успех у нас нет.

– Я слишком долго с вами цацкался. А теперь мне пора. Теперь мне пора идти на собачью работу.

– Я не буду воровать!

– Значит, отправишься валить железный лес, там такой малыш будет кстати. Работать не сможешь, а развлечешь лесорубов хорошо.

Я онемел от злости Эльма.

– А ты еще раз сунешься в мои дела – убью. Мне проще прикончить вас обоих и забросить куда-нибудь в жилых кварталах, может быть, найдут когда-нибудь.

Он еще раз оглядел нас, фыркнул:

– Вы спасли мне жизнь. Хорошо. Я не дал вам сдохнуть здесь, в городе. Но сидеть у меня на шее и портить мне жизнь я не позволю. Ясно вам, собачьи выкормыши?!

Сказав это, он хлопнул дверью и ушел.

Мы долгое время молчали. Фарри всхлипывал, я находился в состоянии оцепенения.

– Почему он так? – наконец спросил мой приятель. – Что мы ему сделали?

– Он просто такой человек… Очень плохой.

– Почему? – Фарри сел на свой топчан. – Я не хочу воровать. Я не хочу возвращаться к этому… Знаешь, тогда, у вас в деревне, мы были потому, что он напоил меня и на спор предложил влезть в дом вашего старосты, пока все на представлении. И я согласился, хотя давал себе слово никогда не возвращаться к ремеслу. Но согласился. Проклятая шаркунка… Появление Темного Бога все поставило на свои места. Это был знак, понимаешь? Я проявил слабость, и он явился. Теперь же я никогда не буду воровать. Никогда!

– Как ты стал вором? – Меня мучила боль парнишки, и она перекрыла мое отчаяние. Лайла… Великолепная Лайла предпочла Эльма… Но разве он достоин ее?

А я ее достоин?..

– Я расскажу… Я не люблю эту историю. Но зато, может быть, тебе станет проще понять, в каком мире мы живем… Это не ваша деревня, – глухо сказал Фарри. – Эльм знает ее. Но больше никто. Прошу, никогда не проси меня стать воришкой. Пожалуйста. Поклянись.

– Клянусь…

– Тогда слушай…

Он тяжело вздохнул, опять потер челюсть, куда пришелся удар Эльма.

Глава четырнадцатая

Фарриан ан Лавани, добрый сын

Им совсем чуть-чуть не хватило до того, чтобы вплотную подобраться к массивным зарослям ледяного черноуса. Голубоватый гребень, похожий на многопалую ладонь утонувшего и замерзшего великана, возвышался за грядой торосов ярдов на пять-шесть, не меньше. И даже отсюда были видны спрятанные под трехдюймовой морозной броней угольные стебли. Хорошая добыча, ради которой ледоход Эвана ан Лавани уже двое суток таскался по снежным просторам.

Заросли черноуса тянулись к угрюмому свинцовому небу ярдах в пятидесяти к востоку. Казалось бы, почти рядом. Но сначала надо преодолеть изломанную гряду острозубых торосов, рваной раной пересекающую равнину на многие мили с севера на юг. Легкий ледоход отца здесь не проберется. Это большим кораблям есть резон прорубать себе дорогу в нагромождении льда, а таким хлипким посудинам, как их «Воробушек», лучше остаться в стороне от сверкающей преграды. Через вздымающиеся обломки ледника придется идти самому. Так что Фарри предстояла непростая прогулка. Хищный северный ветер угрожающе завывал в зубьях торосов, мягко толкал в спину, и мальчик ежился, чувствуя, как колючий воздух ищет слабину в его одежде.

Он обернулся на отца, который возился с кормовой пушкой. Широкоплечий, могучий Эван ан Лавани работал молча, в стотысячный раз проделывая корабельный ритуал. Ржавеющая турель жалобно и одиноко скрипела; стальной шип зазубренного якоря нацеливался на серый лед. В последнее время диск, на котором крепилась пушка, все чаще заедало, и потому Фарри подобрался, готовый прийти отцу на помощь.

Однако папа и сам справился со старым механизмом. Недаром в Айскипе, их родном городе, его уважали и боялись за недюжинную силу.

– Рустам, ты готов? – крикнул Эван. Обмотанный вокруг головы теплый вязаный шарф чуть заглушил его голос. Изо рта вырвалось облачко пара.

Его старший сын едва заметно кивнул. Он стоял на носу, и якорь давно уже был нацелен на лед.

Щелкнула, распрямляясь, стальная дуга. Застучала по металлической обшивке разматывающаяся цепь, а где-то внизу в лед вонзился стальной шип. Почти сразу же захрустел ворот, наматывающий на себя грубые железные звенья. Рустам вслед за отцом выпустил и натянул носовой якорь. А дальше они вместе, поразительно схожие своей косматостью и неповоротливостью с белыми медведями, вбили в лед боковые якоря. Теперь, если налетит вьюга, ледоход устоит под ударами снежных кулаков. Впрочем, судя по спокойному небу, хоть и затянутому унылыми облаками, погода сегодня должна быть на стороне собирателей.

Но, к сожалению, это значит, что на равнину могут выйти ледяные волки. Фарри с опаской покосился на гряду, радуясь, что отец не видит его испуганного лица из-за защитной маски. Мерзких хищников, размером ярда три в холке и покрытых серебристой шерстью, Фарри побаивался. Говорят, что в их зубах живет истинный холод. И кого укусит такое чудовище – тот вскоре превратится в ледяную глыбу. Одну из тысяч раскиданных отсюда и до самого Южного Круга.

Фарри пошевелился, прогоняя страх. Выскочит тварь – и пусть выскакивает. Отец и брат защитят, если что. Никто его не укусит!

Эван ан Лавани тем временем закрепил цепь, хлопнул отороченными мехом рукавицами, согреваясь, и отколупнул промерзшую крышку пульта, закрепленного на стене.

– Ну, Фарриан, начинай, – сказал отец и нажал на черную обшарпанную кнопку, глуша двигатель. Низкое гудение из-под палубы тут же затихло, и наступила белая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Недалекая гряда вдруг показалась Фарри самым неуютным местом на свете.

Эван скинул с плеча самострел, украшенный серебром, положил его на сгиб локтя и принялся оглядывать слепящий снегом горизонт. Проворчал что-то насчет погоды и поднял повыше меховой воротник. За фасетчатыми очками было не видно, куда отец смотрит, но Фарри был уверен – взгляд его то и дело возвращается к гряде, отрезавшей людей от зарослей черноуса. Широкоплечий и молчаливый Рустам, так похожий на папу, тоже поглядывал на торосы, но от него не веяло обеспокоенностью, как от отца.

Старший брат родился в снегах и ничего не боялся. Даже Темного Бога не почитал. Так про него говорили в деревне, и Фарри в это верил. Могучий Рустам никогда не ходил на службу их шамана. Брат вообще предпочитал не делать лишних движений. Он всегда был спокойным, уверенным и надежным, как древний ледник.

Голодные волки или же снежные львы, возможно, прячущиеся за грядой, – не могли испугать Русти. И за Фарри он, казалось, тоже не беспокоился. Очень хотелось думать, что это благодаря вере в младшего брата, а не из-за равнодушия к его судьбе.

– Фарриан, – сказал отец. Он всегда его называл полным именем. – На гребне задержись, оглядись. Если услышишь рог – мигом возвращайся. Понял меня, Фарриан?

Он нервничал. Он всегда нервничал, когда кто-то из сыновей уходил к черноусу. Эван очень любил своих детей и любви этой не скрывал. Будь его воля, он бы и сам пошел, но Светлый Бог наказал людям – только невинная душа может расколоть броню черноуса и не повредить стебля.

Раньше на охоту выходил Русти, но в прошлом году он нашел себе жену, и Фарри был уверен, что брат сделал это специально – лишь бы больше не ходить к зарослям.

– Ты меня понял? – повторил папа.

Фарри кивнул и ступил на металлическую лестницу, идущую вдоль правого борта. Ступенька загудела под его тяжестью, а холодный ветер неожиданно швырнул в спину колючий снег. Фарри вцепился в поручни, удержавшись на ногах, и перевел дыхание. Чуть не свалился!

Когда он спрыгнул на лед, первым делом поправил сшитую из шкур ледяных волков куртку. Она почти задралась, пока он спускался, и стылый ветер вот-вот мог проникнуть внутрь, под одежду. Покрыть кожу противными мурашками, добраться до промокших от волнения подмышек. Но обошлось.

Фарри натянул шапку на глаза, чувствуя, как злится мороз, и зашагал к гряде. Под ногами неприятно скрипел серый снег, принесенный ветром из Южного Круга. Фарри старался дышать очень медленно и носом. Заматываться в шарф ему не хотелось. Он предчувствовал, как ткань мигом покроется льдом от дыхания и быстренько превратит тепло в морозную корку. Лучше немного потерпеть, а потом отогреться в кают-компании ледохода.

Щеки покалывало от холода, но ничего. Это ненадолго.

Если, конечно, он не встретится с волками…

Рука Фарри потянулась к топорику, заткнутому за пояс. Светлобог, отец не одобрит никчемной бравады. Сейчас, пока он не доберется до зарослей, лучше озаботиться грядой и найти путь между вставшими на дыбы льдинами, а не хвататься за увесистое оружие. Топорик еще пригодится, когда Фарри дойдет до запертых во льду черных усов.

Но как же хотелось взять удобную рукоятку и заскользить к зарослям, притворяясь про себя грозным айронкастловским капером, идущим на бой с уродливыми пиратами мертвых вод.

Даже близость опасности не могла удержать его от мечтаний.

Фарри улыбнулся, представляя себе, как навстречу ему двигаются головорезы, закутанные в теплые пестрые шубы, как бестолково они размахивают оружием, а он суровым, одиноким хищником скользит между ними и ловкими ударами валит бандитов одного за другим. А потом его задевает отравленным клинком мерзкий уродец, но Фарри из последних сил достает противника и падает на снег. Откуда-то появляется белокурая Ласса из соседнего дома, она плачет, говорит, что любит его. Что никогда не понимала, какой же он на самом деле чудесный. Что она просит его не уходить.

А он так грустно-грустно на нее смотрит и красиво умирает.

Фарри улыбнулся, наслаждаясь развернувшейся в воображении картиной. Образ плачущей из-за него Лассы как-то странно согревал ему душу.

Но время возвращаться из грез на лед. Время приступить к ответственному делу. Фарри почувствовал нетерпеливое томление в груди. На самом деле он даже любил добывать черноус, хотя большинство сборщиков относились к подледному растению с отвращением. Ему нравилось смотреть, как осыпаются под осторожными ударами топорика прозрачные осколки льда, как съеживаются, оказавшись на свежем воздухе, длинные извилистые стебли. Как истекают они серым, жгучим соком, ради которого черноус, собственно, и собирают. В этом преображении было какое-то непонятное таинство. Что-то неуловимо притягательное и великое. Черноус казался ему живым существом, которое надо освободить из плена. Затем осторожно положить в мешок из жесткой кожи снежного кита и отнести на свободу.

Где папа или мама сделают из него горючий порошок и продадут старому купцу Седару. А потом дома будет праздник. На столе утвердится ароматное тюленье мясо «по-лаванийски», приготовленное мамой по ее собственному рецепту. Папа будет много шутить и улыбаться, придет с женой-красавицей Рустам, скромно сядут с краю стола, сделав семью полной.

В их городке мало кто может собирать черноус. Слишком много грехов надо льдом собралось, как говорил на субботних проповедях шаман Аррэн. Этот зловещий старик с пятнистым носом и длинными седыми лохмами раз в неделю собирал всех жителей в своем ледоходе-храме. Фарри любил бывать на его теплой, просторной крытой палубе. Здесь приятно пахло благовониями из далеких сказочных городов Берега, и здесь на потолке были нарисованы покрытые зеленью острова. Аррэн говорил, что именно так и выглядит рай.

Но чаще всего шаман поднимал к потолку скрюченные узловатые пальцы и скорбно вещал о тяжелых временах, спустившихся на лед. О том, что черноус хранит в себе гнев Темного Бога и, почувствовав грешника, бьет наотмашь. Что его броня ранит сборщиков пуще стали, а гибкие стебли пронзают человека насквозь и выпивают из него душу. До самой последней капли.

И каждый знал, что это правда. Да, таких случаев давно не было, и Фарри не мог вспомнить ни одного на своей памяти, но священной истиной для него было: подходить к зарослям черноуса, переродившись, смертельно опасно, и никто не вправе требовать этого от других.

…Парень отмахнулся от нахлынувших ужасов и зорко огляделся, вслушиваясь в завывания ветра. Потявкивания волков или ровного басовитого рыка львов он не услышал, и это очень хорошо. Хищных теней в небе тоже не видать. Впрочем, голубые акулы старались держаться западнее, у плавучих городов, где им чаще перепадала добыча. Да и людей там было побольше.

Фарри улыбнулся: в лиге к югу, над грядой торосов, неторопливо плыл по воздуху огромный снежный кит. Длинный и могучий хвост, покрытый белой шерстью, то медленно поднимался, выправляя полет, то опускался. Отсюда небесный повелитель вдруг показался мягкой игрушкой. Добрый знак увидеть кита. А еще более добрый, как любил говорить папа, добыть его. Но подстрелить гиганта могут только опытные охотники, и некоторые проводили в путешествиях не один месяц, дожидаясь момента, когда кит спустится пониже.

Фарри проводил тихохода взглядом и продолжил свой путь, как только снежный красавец исчез на той стороне гряды. Добравшись до первых вздыбившихся льдин, юноша остановился у них и поглядел наверх, на заросли черноуса. Если не приглядываться, то их можно было принять за одну из множества синеватых глыб.

Он обернулся на папу: Эван тут же ободряюще махнул ему рукой.

Карабкаться среди острых зубьев зимы – не самое приятное занятие. Ледяная кромка то и дело норовила располосовать куртку, больно впиться в ладони или ступни, ударить по ногам. Пару раз куски льда, на которые опирался Фарри, предательски обламывались, и юноша повисал на руках, испуганно оглядываясь в поиске, за что бы еще зацепиться.

Теплый накинутый капюшон закрывал ему обзор, и Фарри то и дело останавливался и задирал голову, всем телом поворачиваясь из стороны в сторону, чтобы разглядеть, сколько еще осталось пройти.

Ветер почти утих. Хоть в чем-то повезло.

Перебравшись на ту сторону гряды, Фарри привалился спиной к ледяной стенке и перевел дыхание. А ведь еще обратно ползти… С мешком!

– Стой ровно, сученыш. И не двигайся, – сказали вдруг справа.

Фарри дернулся, повернулся. У гряды в ледяной яме сидел человек, закутанный в черные шкуры. Незнакомец, лицо которого скрывали большие очки и полоса грязного шарфа, держал его на прицеле допотопного самострела.

– Пасть свою закрой сразу. Поня́л? Пикнешь что-нибудь, дернешься – вмиг пришибу, паскуду. И тех, на ледоходе, отправлю прямиком к Темному Богу!

Фарри неожиданно для себя улыбнулся. Почему-то ему показалось, будто мир дернулся и превратился в сказку. Что он в любой момент может воспарить в небо, догнать уплывающего кита и посмотреть на этого страшного человека свысока. Что это все ему чудится.

Чувство быстро пропало.

Из ямы, в которой сидел бандит, поднялся его товарищ. Тоже грязный, заросший. Без очков и шарфа. Лицо второго заросло густой бородой, маленькие заплывшие глазки моргали, стряхивая с себя остатки дремы.

– Кивни, если понял. Только медленно, звереныш, – проговорил разбойник с самострелом и обратился к товарищу: – Сэмми, передай по цепи, что, возможно, мы взяли собирателя. Найди Кривоногого.

Сэмми несколько секунд хлопал глазами, потом неприятно чмокнул, зябко повел широкими плечами и натянул на лицо шарф.

– Угу, – прогудел он.

Стрелок тем временем выбрался из ямы, не сводя с Фарри самострела. Он оказался почти гигантом. Огромный, чудовищно огромный. На пару голов выше папы как минимум. Сердце испуганно сжалось, а ноги предательски задрожали.

– Ты кивнешь или нет, а? – процедил разбойник.

Фарри торопливо кивнул.

– Сборщик? – то ли спросил, то ли утвердил бандит.

Фарри замотал головой, понимая, что ему все равно не поверят. Понимая, как жалко он выглядит со стороны. Но сейчас никак не получалось думать о чем-нибудь еще. В голове крутилась лишь одна надежда: только бы его отпустили. Только бы отпустили. Очень хотелось сказать: «Я так не играю». Лишь бы эти странные люди улыбнулись и сказали: «Ладно, малыш. Иди куда шел».

Вот только игры закончились…

– Будешь врать – пристрелю! – прорычал бандит. За его спиной вылез из ямы Сэмми и, неуклюже переступая ногами, побрел куда-то вдоль ледяной гряды.

Только сейчас Фарри разглядел замаскированный снегом и тканью ледоход бандитов. Большой, человек на пятьдесят. Приземистый и широкий, что хорошо для мертвой воды и не очень удобно для льда. Именно из-за его низкого корпуса папа и не увидел корсарского корабля. Торосы скрыли его от Лавани…

И ведь отец сейчас его тоже не видел. А если броситься назад, под укрытие переломанных торосов, то Фарриана убьет этот страшный стрелок. Но что, если они захотят отобрать у папы ледоход?

Что же делать?!

…Пока Сэмми ходил за главарем, к Фарри и его пленителю подтянулось несколько приятелей, до этого укрывавшихся в небольших обустроенных во льду пещерках. На Фарри они поглядывали без злобы, с интересом профессионального, скептически настроенного оценщика.

– Повезло тебе, Лаум, – несколько раз печально повторил один из них. Приземистый, широкоплечий, завернувшийся в отороченный мехом зеленый плащ. Он смотрел на приятеля с нескрываемой завистью. – Вечно тебе везет, Лаум.

Стрелок лишь фыркал ему в ответ, буравя взглядом испуганного Фарри. Очки бандит снял, и его голубые глаза, невероятно яркие, будто горели на закутанном в шарф лице. Они словно светились изнутри бирюзовым цветом. И ничего доброго во взгляде Лаума не было. Фарри не мог понять: за что его так возненавидел этот страшный человек? Что он, мальчик-сборщик, плохого сделал этим людям? За что на него так смотрят?..

И еще он не понимал, почему от бандита так странно пахнет. Будто тухлятиной какой-то. Несмотря на холодную свежесть, Фарри ощущал, как от Лаума исходят горячие волны тошнотворной вони.

Остальные старались держаться от соратника подальше.

– На ледоходе зашевелились, – раздался тихий возглас откуда-то сверху. – Что-то заподозрили! Говорил я вам…

– Заткнись, – грубо оборвал его Лаум. Задрал голову, глядя на не замеченного Фаррианом наблюдателя. – Сил больше нет слушать твои причитания. Далеко они от гряды?

– Спускаются с ледохода! – Голос изменился. В нем появились обиженные нотки. – Надо брать их. Машинка, конечно, дрянь. Но топливо можно забрать. Да и барахло какое…

Воздух прорезала далекая сирена. Папа решил, что поблизости оказались волки, и включил бортовой пугач.

Фарри как молнией ударило. Страшные, нереальные слова наблюдателя так больно ранили сердце юноши, что он понял: надо действовать сейчас. Без промедления, иначе беда затронет еще и отца с братом! Он прянул в сторону от бандитов. Изо всех сил толкнул того, что стоял между ним и грядой. Разбойник от неожиданности охнул и плюхнулся задницей на лед, а Фарри юркнул к изломанным плитам льда и быстро-быстро принялся карабкаться наверх.

– Держи его! – заорал Лаум.

– Папа! – закричал Фарри. Чувствуя, как ломается под ним лед, слыша гневные вопли внизу, мальчик рвался наверх, на гребень, и не переставал звать отца:

– Папа!

Откуда-то с той стороны донесся встревоженный крик Эвана:

– Фарри?!

И в этот момент юноша поскользнулся. В тщетной попытке удержаться он схватился рукой за ледяной выступ, торчащий из огромной плиты, но тот обломился, и мальчик, кроша сосульки, рухнул вниз, на снег. От удара потемнело в глазах и сбилось дыхание, но Фарри быстро пришел в себя, перевернулся на четвереньки (одна льдинка больно впилась ему в колено) и понял, что оказался в западне. Отсюда можно было спастись, только вскарабкавшись наверх.

А там, на фоне серого неба, уже виднелись силуэты бандитов.

– Папа! – взвыл Фарри. – Беги, папа! Тут разбойники! Беги!

– Иди сюда, щенок. Иди по-хорошему! – прорычал кто-то сверху.

– Ну все, ты допрыгался. – Фарри узнал голос Лаума и попытался забиться в щель между двумя покрытыми снегом глыбами. Сильные руки вытащили его оттуда, пребольно ударили о лед и подняли, как нашкодившего щенка.

– Папа! Беги! – опять закричал Фарри и охнул. Лаум ударил его кулаком в солнечное сплетение. Легкие вспыхнули огнем, и мальчик скорчился от боли, жадно хватая воздух ртом.

Разбойник выволок Фарриана из укрытия, протащил, тяжело отдуваясь, через гряду и швырнул на лед.

– Ублюдок, – плюнул он в мальчика.

– Капитан идет. – Рядом с Лаумом оказался еще один бандит и ткнул куда-то рукой.

И тут из его шеи словно выросла стрела. Она пробила высоко поднятый воротник и вонзилась в горло пирату. Глаза разбойника изумленно расширились, он захрипел и схватился было за древко, но тут же ноги его подкосились, и бандит повалился на лед. Вокруг него стремительно таял снег, насыщаясь парящей кровью. Темная лужа медленно расширялась, превращая серые кристаллики в бурую массу. Фарри испуганно смотрел, как в агонии дергается нога корсара, и не мог оторвать взгляда от того, что минутой раньше было частью разумного, живого существа. А теперь превратилось во что-то… Жуткое. Наделенное собственной жизнью.

Лаум с хищным видом припал к земле и лихорадочно огляделся.

– Ах вы, пожиратели дерьма! – прогремел сверху голос отца. – Отпустите мальчишку!

Фарри попытался отползти от Лаума, но тот неожиданно прыгнул на него, схватил за шиворот и рывком поднял на ноги. Спустя миг сквозь меховый воротник Фарри прогрызлось узкое стальное лезвие и больно кольнуло его в шею.

– Брось самострел, болван! – с ухмылкой крикнул Лаум.

– Ну конечно! – ответил ему отец. Стрела тут же сбила с ног еще одного разбойника, стоящего чуть позади Лаума. Остальные бандиты, оскальзываясь, испуганно ринулись под укрытие торосов. – Уже бросил, тупорылая гнида! Прячешься за ребенком? Ты выбрал верную дорогу. Твое место среди такой же падали, как и ты!

Фарри не видел отца. И Лаум тоже не видел. Он тянул грязную шею, вглядываясь в просвет между вздыбившимися ледяными обломками, и сквозь зубы поминал Темного Бога.

– Я прикончу твоего ублюдка, идиот! – вдруг гаркнул он.

– Валяй, – неожиданно весело ответил невидимый отец. Фарри не поверил в то, что услышал. Он забыл о страхе, забыл о боли, забыл о ноже у горла. Все сознание заволокло это беззаботное «валяй», вылетевшее из уст Эвана ан Лавани. – Посмотрим, что скажет на это твой хозяин, пес.

– Чертов крестьянин, – процедил Лаум. От него опять пахнуло гнилым мясом, и Фарри почувствовал, как к горлу подкатила дурнота. Разбойник выругался, тряхнул мальчика, словно набираясь смелости, и, прикрываясь им, попятился вдоль гряды к притаившемуся кораблю. Двигался он неуклюже, неуверенно. Фарри слышал его тяжелое и хриплое дыхание.

– Чертов крестьянин, – сипло повторил Лаум.

– Отпусти ребенка, мразь! – крикнул сверху отец. – Отпусти ре…

Фарри вздрогнул, почувствовав, как в душе что-то лопнуло. Голос отца оборвался так резко, так неестественно…

Ему показалось, что он услышал хрип.

– Папа?! – Он рванулся из рук Лаума, но тот с силой толкнул его на лед, отчего Фарри вновь упал. Но тут же поднялся на ноги: – Папа!

Он знал, что ответа не услышит. Он боялся этого, но что-то внутри уже понимало – отца больше нет. Где-то в груди, чуть повыше живота, защемило. На глаза навернулись слезы, и сквозь дрожащую пелену он увидел, как наверху, среди обломков льдин, появилось несколько уверенных в себе бандитов. Один из них держал в руках отцовский самострел.

Фарри шмыгнул носом:

– Папа…

– Заткнись, щенок! – рыкнул Лаум.

– Ледоход уходит! – крикнули сверху. – Уходит!

– Брось его, сборщик у нас!

Фарри вытер глаза рукавом. Повернулся к бандиту. В груди клокотала ненависть к этому огромному и воняющему гнилью человеку. Хотелось сказать что-то гадкое, что-то больное, но ничего, кроме оскорблений, на ум не шло, а просто так заходиться в крике недостойно мужчины.

Так учил его отец…

Лаум вдруг стал для мальчика олицетворением случившегося горя.

– Тебя сожрет Темный Бог, – прошипел-процедил Фарри. – Я буду молиться об этом каждый день.

Бандит стащил с лица шарф, обнажив черные извилистые прожилки, покрывающие его тяжелый подбородок. Вздувшиеся от болезни вены тянулись вниз, по шее, и уходили куда-то под куртку. Опять пахнуло гнилью.

Черная лихорадка… Фарри отшатнулся прочь от пирата, забыв на миг, что смертельная южная болезнь не заразна.

– Плевать я хотел на твои молитвы, щенок, – тихо сказал Лаум и резким движением замотался в шарф. В его взгляде промелькнуло нездоровое удовлетворение.

– Это он?

Фарри обернулся на говорившего. Невысокий опрятный человек в дорогой шубе, с медвежьей шапкой на голове. В руках он держал длинноствольный, украшенный самоцветами дальнобой с диковинным прицелом. Очков или шарфа на его загорелом лице не было. Густые брови выгорели от яркого солнца. Вместо левой ноги от колена вниз шел металлический протез. Невыносимо тонкий по сравнению с его скрытой под теплыми одеждами фигурой.

– Капитан Кривоногий, – чуть кивнул ему Лаум. – Да, это сборщик.

– Привет, малыш. – Командир корсаров тепло улыбнулся. – Ты один?

Мальчик плюнул ему в глаза и с неуместным наслаждением отметил, что одноногий пират неловко отшатнулся и выругался. Спустя миг Фарри почувствовал, как рванулся к нему гниющий заживо Лаум, как затылок ожгла боль от удара, а после этого в лицо прыгнул лед.

Наступила тьма…

Глава пятнадцатая

Лаум, Фарри и Паскуда

Очнулся Фарри в тепле. На мягкой кровати, какой даже дома у него не было. От одеяла приятно пахло чем-то необычным: неуловимо легким и сладким. Точно так же пахли безделушки Лассы, которые ей дарил отец, и почему-то эта мысль сжала сердце тупой болью.

На одно мгновение ему подумалось, что все случившееся могло оказаться сном. Что ему приснились те заросли и та проклятая гряда торосов. Где-то в глубине души он отчаянно надеялся, что это все огромная и жестокая шутка сонных демонов. Но болела рассаженная коленка, саднила шишка на затылке, и горел разбитый нос, которым он врезался в лед при падении.

Очень страшно было понимать, что отца больше нет.

Фарри осторожно огляделся, изучая тесную комнатку. На стенах, на высоте трех-четырех футов, горели ажурные светильники, света которых едва хватало, чтобы выдрать из темноты угрюмые пятна на переборках да привинченный стол. Пиратская темница.

Это корсарский ледоход, у Фарри не было никаких сомнений. Где-то палубой ниже, а то и двумя, гудели двигатели, которые приводили в движение мощные гусеницы, несущие стальную тушу по мерзлым водам.

– Зачем вы убили его папашу, а? – пробасил где-то в отдалении глухой голос.

Фарри плотно стиснул челюсти, чувствуя, как заныли скулы. В груди заклокотала обида, губы скривились, но он сдержался.

Ему нужно выбираться отсюда… Темный Бог, только бы Рустам успел убежать и увести ледоход… Без отца их семье и так придется несладко, но если еще и корабль потерять, то что ждет маму и сестер? Голодная смерть?

Нищих в их городке никогда не было. Не выживали. Особенно когда приходила зима и ветра с Южного Круга приносили ядовитый снег.

Ответа на вопрос мальчик не расслышал. Кто-то что-то прогудел извиняющимся тоном, но тут же умолк, припечатанный гневным:

– Идиоты!

Дверь оказалась заперта, и за ней кто-то стоял. Фарри отчетливо слышал его хриплое дыхание, и как гудит металлический пол, проминаясь под тяжестью охранника.

– Ваши мозги даже на корм акулам не годятся, клянусь щупальцами Темнобога!

Фарри прижался к стене, откуда доносился голос. Здесь было лучше слышно беседу пиратов.

– Но щенок начал кричать, – оправдывался кто-то. – А потом пришел этот бугай и застрелил Солнцекрада и Шлепка! Капитан, у нас не было выбора…

– Всегда есть выбор, тупоголовый ты пес! Всегда! Даже если тебя сожрали, у тебя есть, будь я проклят, целых три выхода! – бесновался Кривоногий.

– Три?! – глупо переспросил отчитываемый бандит.

– Крылья Светлобога, кому я это рассказываю?! Тупица! Что мне прикажешь теперь делать, а? Мальчишка не станет с нами работать, после того как вы зарезали его папашу! И что тогда? Кто пойдет к черноусу? Может быть, ты?!

– Простите…

– А ведь это вариант, – гораздо тише и гораздо спокойнее сказал капитан. – Так и поступим, будь я проклят. Если мальчишка не соберет черноус – это сделаешь ты, идиот!

– Я заставлю щенка собрать все, что вам нужно, мой капитан. Вы знаете, я умею.

Фарри сразу узнал Лаума. Злой, затаившийся хищник. Гнилой монстр.

Враг навсегда.

– В том-то и дело, старпом, – холодно ответил Кривоногий. – В том-то и дело, что я знаю как ты «умеешь». Мне нужен был хотя бы один добровольный сборщик. Хотя бы один! Но вы опять все умудрились испортить! Но это же ребенок. Понимаешь? Мальчик. Маленький мальчик. То, что вы с Паскудой сделали с нашими двумя собирателями, – ужасно.

– Они вечно норовят улизнуть, вне зависимости от возраста, – равнодушно отметил Лаум. – Я бы на всякий случай отрезал мальчуганам…

– Ну уж нет, Лаум. Отрежь им хоть что-нибудь – и твоя болезнь покажется тебе страстной любовницей. Понял меня? Я тебе сам все отрежу!

Лаум промолчал. Некоторое время капитан ждал его реакции, а затем хмуро сказал:

– Был бы у меня выбор… Эх… Ладно, не буду влезать в твои порядки, Лаум… Делай с ними что хочешь, но обойдись без своей страсти к отрезанию. Мне нужен черноус! Проклятье, тупые вы идиоты. Опять выставили меня чудовищем… Ладно, мы потеряли чертову уйму времени, дожидаясь сборщиков. Я могу вычесть нашу неустойку из вашей доли, сэр Олой. За то, что вы прикончили его отца.

– Простите, капитан, – жалобно протянул тот бандит, на которого ругался командир корсаров.

– Старпом, проверь мальчишку…

Ответа Лаума Фарри не услышал. Но отчего-то живо представил его безразличный взгляд ярко-синих глаз и шарф, скрывающий нижнюю половину лица.

Скрывающий болезнь Южного Круга.

…Он успел вернуться на кровать, прежде чем верзила Лаум, наклонившись, вошел в каюту, заполнив собой едва ли не половину комнаты. В свете ламп чуть блеснули белки его глаз.

Фарри зажмурился, отчаянно делая вид, будто все еще не пришел в сознание. Запах от старшего помощника медленно окутал каюту, и к горлу подкатил комок тошноты. Где-то внизу взревели двигатели, и ледоход чуть качнулся, проламывая собой торос.

Куда они едут? Что будет дальше? Почему все так случилось? В голове мальчика бешеным водоворотом крутились разные вопросы, кроме одного – зачем пиратам понадобился сборщик.

Теперь ему придется добывать для них черноус. Откалывать лед, питать освобожденные стебли собственной кровью, и не потому что семье нужно рассчитываться за новый дом в деревне, купленный на свадьбу Русти, а потому что бандитам нужен горючий порошок для пушек и дальнобоев. Потому что так им проще грабить свободные ледоходы. Отец рассказывал о таких людях.

В детстве Фарри очень боялся, что придут пираты и поймают его. Но шли годы, «Воробушек» все чаще уходил прочь от деревни в поисках черноуса, а ледовых корсаров на их пути так и не попадалось.

До вчерашнего (или нынешнего?) дня.

Фарри чувствовал на себе злой взгляд Лаума, кожу на груди неприятно покалывало и жгло. А вонь от старшего помощника становилась невыносимой, и мальчик про себя молился Светлобогу, чтобы гниющий пират вышел наконец из комнаты. Или сделал бы хоть что-нибудь, позволяющее больше не притворяться спящим. Не скрывать чувств и эмоций.

Он вдруг понял, что Лаум видит его обман и наслаждается мучениями пленника. Эта мысль сверкнула в голове, и Фарри уже собирался открыть глаза и сдаться, как в этот самый момент старший помощник вышел, тихо закрыв за собой дверь. Громыхнул засов по ту сторону. Что-то глухо сказал охранник.

Фарри зарылся носом в пахнущее одеяло, силясь побороть сладковатую вонь лихорадки.

Очень хотелось плакать, но он понимал, что не имеет права на слабость. Ему никто не поможет. Папы больше нет. Рустам и мама далеко.

Он с силой царапнул себя по руке, надеясь хоть болью прогнать предательские слезы. В конце концов он почти взрослый мужчина. Ему двенадцать лет. Эдвард Сталь, известный охотник за пиратами, в пятнадцать лет уже был капитаном «Броненосца». И разве он мог себе позволить лежать на кровати и плакать, как девчонка?! Нет!

Фарри шумно выдохнул, все еще чувствуя в нагретом воздухе запах Лаума.

Ему надо сбежать. Как угодно. Где угодно. Потому что кроме рассказов про Эдварда Сталя и пиратов папа не уставал напоминать о судьбах несчастных сборщиков, попавшихся в руки к пиратам. О тех, кому приходилось из года в год добывать черноус для корсарских капитанов, которые ревностно следили за своими рабами. Он рассказывал о том, как несчастных запирали в деревянные коробки-гробы, где бедняги проводили все свое время, кроме тех редких часов, когда работали в зарослях… Рассказывал о том, что многих калечили, чтобы они никогда не могли переродиться.

Именно это и предлагал Лаум. И если бы не воля Кривоногого… Фарри заскулил от отчаяния.

Он так не хотел верить в те недобрые истории. Так не хотел становиться их героем.

Но стал…

Плавучий пиратский город, который тщетно разыскивали как каперы Айронкастла, так и дружины Берега, являлся приютом для братии, привыкшей выживать в ледяной пустыне по своим законам. Там и оказался Фарри. Там и начался ад, которого он никак не мог даже представить в хорошей, прежней жизни.

Фарри с содроганием рассказал мне о том, как он часами, днями лежал в тесной клетке, не в силах даже пошевелиться. Руки его крепились цепями к стенам, так что даже почесаться он не мог. У капитана Кривоногого было трое сборщиков, и в комнате, где они проводили ужасные дни, царил настоящий смрад от нечистот, которых толком-то и не убирали. Сам капитан нечасто отправлялся за черноусом, и на корабле правил Лаум, отчего сразу ухудшались все условия. Их кормили отбросами, а про мытье и вовсе можно было забыть. Только когда Кривоногий собирался ступить на борт, в комнате кое-как прибирались и растирали пленников снегом.

Фарри ненавидел умирающего от яда Южного Круга Лаума.

Вылазкам на снег мальчик радовался, как лучшему подарку. Когда внутрь их темницы заходила Паскуда, страшного вида толстая надсмотрщица, товарищи по несчастью наперебой просили выбрать именно их. Лаум говорил, что это наилучшая мотивация для узников. Хочешь хоть ненадолго освободиться от пут – иди работай.

Но при всем этом гордый Фарри никогда не вызывался сам, вспоминая смерть отца. Но и не отказывался, когда Паскуда предлагала ему выйти хотя бы прогуляться. Такое случалось еще реже, чем вылазки за черноусом. Троих бедолаг, связав им руки за спиной, выводили на прогулку на верхнюю обледенелую палубу и тщательно следили за тем, чтобы те не приближались друг к другу. Кривоногий с радостью отыгрался бы на своем помощнике, потеряй тот хотя бы одного сборщика, и Лаум это прекрасно понимал. За пленниками, зло посмеиваясь, наблюдала вся команда. Все эти недобрые, одичавшие в недрах ледохода бандиты. Сборщики были излюбленным объектом их шуток. Одна девушка, один юноша и один ребенок.

Фарри знал, что нужно сделать, чтобы переродиться. Каждый сборщик с младых лет знает эту тайну, недоступную прочим сверстникам. Для перерождения можно даже не искать себе супруга (хотя это еще больший грех, как говорил их шаман). Таинственный обряд, проходящий между мужчиной и женщиной, снимал связь с черноусом. Но мальчику всегда для этого нужна девочка, и наоборот. Иначе никак. В этом было нечто волнительное, непонятное и загадочно-постыдное.

Вместе с Фарри в плену пиратов томились еще двое. Северяне, лет семнадцати. Они часто разговаривали между собой о таких грешных вещах, что уши новичка горели от стыда. Нет, совсем не потому что ритуал перерождения настолько его смущал. Просто эти двое, не сводящие друг с друга взглядов, полыхающих животным огнем, «путешествовали» с пиратами уже несколько лет. И были братом и сестрой, доведенными в поиске освобождения до самого жуткого греха. Они истово мечтали освободиться. Даже ценой кровосмешения.

Слушая рассказ приятеля, я сидел красный, как рак, понимая, о чем он говорит. Конечно, тайной горячего льда это назвать нельзя. Я уже достиг того возраста, когда девушки стали привлекательными. Я уже чувствовал нечто, тянущее меня к слепой сказительнице. Но Фарри так буднично, так омерзительно говорил об этом «перерождении»… Ребенок… С такими знаниями… В нашей деревне никто и никогда не занимался сбором черноуса. Слишком холодно для плодов Темного Бога. Слишком много традиций, идущих от Добрых.

Но это был ужасный рассказ. Все дни сборщиков сливались в мечты о том, как это случится. То, что для людей типа Эльма было развлечением, для несчастных собирателей черноуса было шагом к свободе от ужасного рабства. Порок, дарующий иную жизнь, через который втайне хочет переступить каждый, но годами позже, не в детстве…

Однако не это было самым страшным. Паскуда, средних лет женщина с обезображенным лицом, постоянно измывалась над детьми. Злая, как демон Темного Бога, с неровными гнилыми зубами, она то избивала пленников, то развлекалась, лаская кого-нибудь из них. И самое чудовищное, что это ужасное, омерзительное создание знало, как добиться своего. Ее жертва сначала плакала, пыталась отстраниться, кричала, звала на помощь, но потом сдавалась, покорно отдавшись грязным рукам тюремщицы. А Дина, красивая девочка с севера, со временем начинала даже стонать от наслаждения, и от этого Фарри с ее братом просто сходили с ума, захлебываясь в жажде тела. Паскуда же таинственно намекала, что она может «поступиться принципами» и дать им переродиться. А потом сдвигала клетки и заставляла смотреть, как извивается от ее ласк тело сборщицы. Сарин бился в своей темнице и слал в адрес надзирательницы то проклятья, то мольбы, а Фарри не мог отвести глаз от лица Дины. От того выражения, с которым она принимала «игру» тюремщицы.

На корабле Кривоногого Фарри пришлось пробыть больше полугода…

– Я не хочу об этом говорить, – вдруг прервал он рассказ. – Мне противно вспоминать.

– Кто была эта женщина? Почему она стала такой? – Эльм показался мне посланцем Светлого Бога по сравнению с тем монстром. – Прошу, расскажи все до конца!

– Это была подстилка Лаума. Он хорошо ей платил и частенько приходил в ее каморку. Она кричала, стонала. О, я уверен, она делала это специально, чтобы помучить нас. Часто после их близости Паскуда заходила к нам и улыбалась, а меня тошнило от ее блудливого оскала. Светлобог, ты не представляешь, до чего мы доходили. Грязь, грех. Яд в головах и сердце. Мы все время думали о перерождении. Каждую минуту!

– Это ужасно…

– Однажды Сарин во время вылазки на лед, набросился на сопровождающую его Паскуду. Он пытался забраться ей под шкуры, он действительно хотел пройти перерождение там, на морозе. Толстуха отрубила ему руку… Я не хочу говорить об этом, Эд!

– Я понял тебя…

«Хватит допрашивать его! Хватит! Не заражайся этой мерзостью, Эд! Прошу тебя, не заражайся ею. Знание отравит тебя. Ты сам не будешь рад этому!»

– Сарин истек кровью и умер неподалеку от зарослей. Мне пришлось собирать черноус, глядя на его труп… В тот день Лаум страшно поругался с Паскудой. Он уже умирал, но все равно боялся гнева капитана. На время нам с Диной стало легче, страшила перестала нас истязать. Но ты бы видел, как мы друг на друга смотрели. Если бы нас выпустили из клетки хотя бы на пару минут, мы успели бы добежать друг до друга и переродиться. Это стало единственной нашей мыслью. Нас превратили в… Ох, Эд. Зачем тебе это?!

– Как ты выбрался оттуда?

– Паскуда… Это сделала она. – Фарри передернулся от омерзения. Ему неприятно было вспоминать, и его чувства передавались мне, но я хотел знать. Иногда это важнее прочего – желание знать. – Она частенько напивалась, а после ссоры так и вовсе не трезвела. Раньше ее сторонились все пираты, но знали, что она под защитой Лаума, а после их размолвки… Она потеряла покровителя и стала спиваться. Единственная женщина на корабле, кроме Дины. Пару раз Паскуду избивали. Много раз, я уверен, насиловали, несмотря на все ее уродство. И однажды она пришла к нам. От нее воняло грязью и потом. Сначала она приступила к долгой «игре» – это с Диной. Я до сих пор помню, как та кричала и благодарила Паскуду за то, что та делает.

Меня передернуло.

– А потом она освободила меня от цепей и затолкала в клетку к Дине. Так оно и случилось. И честное слово, Эд, никогда в жизни я больше не буду этого делать. Никогда, запомни мои слова! Светлобог, как же мерзко вспоминать о тех временах! Как же стыдно.

Он немного помолчал и добавил:

– Вот так капитан Кривоногий потерял трех сборщиков и первого помощника Лаума.

– А с ним что случилось?

– Лихорадка доконала его за день до того, как к нам пришла Паскуда. Я думаю, что его смерть и подвигла нашу тюремщицу… Кривоногий, когда узнал об этом, раздел ее и привязал к бушприту. Холод сделал свое дело, и еще несколько недель труп надсмотрщицы не отвязывали. А нас продали в ближайшем городе в гильдии. Меня – в Воровской Закон, а Дину – в Усладу. Но, клянусь тебе, это было почти праздником для нас обоих. Освобождением. Избавлением от проклятой жажды.

– И так ты стал вором?

– Да, так я стал вором. Год или более того я тренировался под началом гильдейских мастеров. А потом, получив первую татуировку, сбежал. Когда наносят часть узора – ты становишься его пленником. Ты становишься настоящим вором. Но ее никогда не заканчивают. Лишь единицы становятся вольными работниками, окончательно расставшись с нормальным миром, от которого нельзя скрыть татуировку на лице. Я воспользовался тем, что за мной стали меньше следить, и сбежал. Я хотел быть свободным, и я помнил своего отца, самого честного человека в мире. Что бы он сказал, если бы узнал, как его младший сын стал вором? Когда я сбежал из Шарренвейма в пустыню, то был счастливейшим человеком на свете. А потом попал в труппу к мастеру Аниджи и там познакомился с Эльмом и старательно пытался забыть те годы в гильдии и на корабле Кривоногого. Вот и вся моя история.

– Мне очень жаль, Фарри, – сказал я ему. После его рассказа мне показалось, будто я испачкался в нечистотах с головы до ног. Светлый Бог, через что же ему пришлось пройти в то время, как я жил себе и не тужил в славной деревеньке на краю мира. Все мои беды показались нелепыми, несерьезными…

– Хорошо, что мой отец не пережил той встречи с бандитами. Представь, как бы ему жилось, знай он это все? – хмуро улыбнулся Фарри. – Что-то я разболтался совсем и расклеился… Давай лучше думать, как нам теперь быть. Я хочу убежать отсюда, пока Эльм не выдал меня. И я убегу… Прости.

Мне стало страшно. Остаться один на один с силачом…

– Но прежде постараюсь найти хоть что-нибудь. Я просто так не сдаюсь.

– Я верю тебе, Фарри. Я знаю это. Ты сильный.

Он вспыхнул благодарностью, но промолчал. Проклятье, я бы никогда не осмелился рассказать кому-нибудь такую историю. Сборщики черноуса… Я никогда не знал, какой ценой достается этот дорогой порошок. И я не думал, что существуют те, кто добывает его не по своей воле…

– У меня есть план, – вдруг сказал я ему. – Но придется кое-что сделать не так…

– Я не буду воровать. Я думал, что ты понял это, Эд!

– Нет, Фарриан ан Лавани, ты меня не понял. Я хочу проникнуть в Торговый квартал и найти хотя бы одного фермера. Уверен, такие работники у них нечасто бывают. А я действительно знаю, как работать в теплице. И тебя научу!

– Но как ты проникнешь туда? Нас сцапает стража, а меня отправят валить железный лес, и там… О Светлобог… Я даже не хочу думать о новом рабстве!

– Увидишь, – улыбнулся я. – У нас целая неделя.

Глава шестнадцатая

Снежная Шапка – Торговый район.

Звездный Головач

– Ты готов? – спросил я у Фарри. Мы стояли на мостке над каналом ледоходов и делали вид, что просто любуемся извивающимся рвом и снежными сугробами домов. Стемнело, и оттого казалось, будто некоторые из серых обитаемых холмов светятся изнутри. Вдоль стен канала горели шаманские фонари, указывая путь запоздавшим судам. Дул ветер, и потому мы затянули капюшоны так, чтобы осталась только небольшая дырочка для глаз. Тяжелые облака наполнили темнеющее небо, обещая сравнительно теплую ночь.

– Конечно, готов. Но это ерунда, Эд. Сейчас мы сделаем это, и меня с почетом отправят в железные леса… Если не убьемся сразу.

– Не убьемся!

Изо рта шел пар. Привычный пар, в котором смешалось тепло дыхания и вкус жареной бродунины, что мы торопливо поели перед выходом.

«Светлый бог, ты попадешь ногой на что-нибудь из барахла. И будешь орать, как резаный, и тогда вас точно найдут моряки корабля и сдадут страже. Эльм же не станет выхаживать тебя. Он выбросит тебя на улицу, и ты сдохнешь, да-да. Сдохнешь на узких улочках этого гадкого городишки!»

Во время своих вечерних прогулок к кратеру ледоходов я отметил это двухпалубное суденышко, которое каждый вечер в одно и то же время проходило через Трущобы в сторону ворот в Торговый район. Скорт с открытой верхней палубой и намалеванной на лобовой броне акульей пастью. Краска выцвела, облупилась, отчего корабль казался древним и готовым отправиться на свалку. Вечно хмурый рулевой, запертый в освещенной рубке-башенке, смотрел в ночь усталым и словно слепым взглядом. Он почти никогда не совершал лишних движений, не оглядывался и не интересовался ничем, кроме желания добраться до дома и лечь спать.

И сейчас мы ждали его прохода. Я все рассчитал. Если вовремя прыгнуть, мы свалимся прямо на верхнюю палубу и легко затеряемся среди корабельного хлама. Ярда два-три полета. Не так уж и страшно. Страшнее будет, если мы ничего не придумаем и Эльм осуществит свои угрозы.

Судно показалось как по расписанию. Тарахтящее, лязгающее траками. Я знал, что на верхней палубе много разного мусора, в котором можно спрятаться. Главное было – не попасть на него во время прыжка.

– Ох, Эд, ты и придумал. – Фарри нервничал. – Ох ты ж, страшно-то как.

А вот тут он обманывал. Я чувствовал, как бывший воришка сгорает от нетерпения.

Кораблик приближался, и мы подобрались, вцепившись в поручни моста. Больше всего меня страшило неуклюже зацепиться за них, перебираясь. Мыслей о том, что я могу переломать себе ноги, если неудачно упаду, в голову, слава Светлому Богу, не приходило.

– Ты готов? – опять спросил я.

– Да, а ты? – ехидно поинтересовался Фарри.

Прожектор на носу ледохода резал темноту. Я видел, как в башенке кабины стоит знакомый рулевой и, зевая, правит движением корабля.

Во рту опять пересохло, а еще дико захотелось в туалет. Я даже прикинул, успею ли справить нужду, прежде чем палуба окажется под нами. По всему выходило, что не успею.

– Давай! – шепнул Фарри и дернулся, когда нос корабля показался из-под моста.

– Стой! – одернул я его. – А то прямо на рубку грохнемся, и нас заметят.

– Давай! – занервничал он, когда башенка медленно выплыла под нами.

Я мотнул головой. Дальше будет навалено разного металлического хлама. Верная смерть.

– Ну же!

– Пошли! – гаркнул я и резво перевалился через перила. Повис на них, болтая ногами и, стараясь не жмуриться, отпустил руки. На миг у меня захватило дух, а затем я грохнулся на палубу корабля и тут же присел, чувствуя, как заболели колени. Рядом мягко приземлился Фарри, которого обучали подобным трюкам в Воровском Законе.

– Получилось? – тихо спросил он.

Я пожал плечами. Свет от шаманских фонарей лишь касался наших скорчившихся фигурок.

– Давай к мусору! Там спрячемся!

Мы, пригнувшись, добрались до горы хлама и затесались меж каких-то труб и ржавого листа железа. Все это время я ожидал, как громыхнет люк, ведущий на верхнюю палубу, и недовольный голос спросит: «Кто здесь?»

Но кораблик продолжил свой путь, не заметив того, что у него теперь на два пассажира больше. Схоронившись среди обломков, мы осторожно припорошили себя снегом, чтобы не выделяться. И сейчас, стараясь не шевелиться, наблюдали, как мимо медленно проплывают фонари, горящие в ледяных стенах канала.

– А что дальше? – спросил Фарри. Голоса он не понижал – тарахтение корабля могло себе позволить говорить в полный голос.

– Проедем ворота – и придумаем. Переночуем на улице, если придется. Это не страшно. Мы же прошли Пустыню.

Фарри фыркнул, хотя его снедало предвкушение. Которое вдруг обернулось тревогой.

– А что, если он в Гильдейский район пойдет?!

– На нем нет гербов никаких, так что, думаю, он к рудокопам отправится. А туда, ты сам говорил, только через Торговый дорога.

Мой спутник заметно расслабился и даже приободрился.

– Если найдем работу… О Светлобог, как это было бы здорово! Отдать долг Эльму и больше не видеть его никогда! – сказал он.

Я не стал ему говорить, что не знаю, куда на самом деле идет этот ледоход. Так что, только когда мы свернули в канал, ведущий к Торговому району, – на душе стало легко и приятно. Ох, как бы мне не хотелось объяснять Фарри, как мы оказались в землях гильдий…

Кораблик успешно довез нас до ворот. У поста охраны он остановился, и мы сжались еще больше, чем могли. Здесь, среди металлических отбросов, меня вдруг стал донимать холод. Судно словно источало лютый мороз. Мы взяли все теплые вещи, что смогли найти, готовясь к ночевке на улице. Но уже сейчас мне было холодно!

Что же будет, когда ночь полностью захватит город?

Некоторое время ледоход стоял, потом загудели ворота, поднимаясь, и корабль пополз в Торговый район. По верхней палубе пару раз скользнул луч прожектора, но нас, припорошенных снегом, стражи не увидели.

– Получилось! – жарко прошептал Фарри, когда мы оказались в Торговом. – Получилось!

Мы покинули корабль, пока тот, подрагивая, полз по каналу. Осторожно спустились по трапам на первую палубу, а там скатились на лед, оставив нашего спасителя резать прожектором ночную мглу. Быстро нашли лестницу для обслуги рвов и покинули корабельный тракт.

Оказалось, что мы выбрались на чистую улочку недалеко от того места, где дорога сворачивала на север. Здесь было повыше, чем в Трущобах, и неуловимо пахло дымом ушедшего ледохода. Улицы дышали свежей, безвкусной пустотой. Даже прохожих не видно. Непривычная картина. В окнах приземистых каменных домов, возвышающихся над тропой, горел свет, но мы старались идти так, чтобы не попадать в яркие пятна. Обходя фонари, как огибают жгучий огонь ледовые волки.

Центральную рыночную площадь мы увидели почти сразу. Огромный остров, огороженный каналами ледоходов, сверкал огнями таверн и трактиров. Оттуда неслись едва слышимые звуки веселья и чье-то разудалое пение. По улочке, примыкающей к той стороне канала, брел патруль стражников в белых тулупах.

Туда мы собирались идти завтра, а сейчас нужно было найти место для ночлега и не попасться на глаза стражникам. Потому мы свернули в первую попавшуюся улочку, уводящую нас к западу от рынка, в россыпь жилых домов. Здесь дорожки были чище. Но многие все равно не освещались, и потому мы выбирали их, углубляясь все дальше в недра одинаковых домиков, надеясь найти пустующее жилище (такие очень просто определить).

Судьба завела нас в небольшой переулок, заканчивающийся тупиком. По обе стороны обледенелой дорожки прижались к земле усыпанные снегом и давно заброшенные дома.

– Вот! – с торжеством отметил я. – Здесь точно никого не бывает!

Теперь оставалось лишь пробраться в один из этих домов. Откопать вход, откалывая смерзшийся и спрессованный снег.

– Где остановимся, благородный мастер Лавани? – дурачась, сказал я, шагая по переулку и оглядывая дома-сугробы.

– Ох… Смотри! Эд, смотри!

Я остановился, увидев, на что он указывает, и похолодел.

На льду лежал замерзший, жутко бледный труп. Сначала я принял его за сугроб, но когда сделал всего лишь два шага к нему, сомнений не осталось. В заброшенном переулке был настоящий мертвец. Женщина, совершенно голая. Руки и ноги несчастной были раскинуты в стороны. Меж небольших грудей покоилась отрезанная голова, и рваная бахрома кожи на грубо разорванной шее будто присосалась к телу жадной пиявкой.

Кто-то заботливо расчистил снег вокруг, будто желая показать свое творение миру. А еще здесь ничем не пахло. Совершенно. Благодаря холодам покойница прекрасно сохранилась, и разложение не тронуло ее.

– Драный демон, – вырвалось у меня. Я узнал ее. Это была та самая женщина, которую я видел тогда в ледоходе человека со странными мыслями. – Драный демон!

– О Светлобог, – просипел Фарри. – Снег…

Меня вырвало. Я просто не смог удержать того, что рвалось из нутра наружу.

– О Светлобог, – повторил мой товарищ. – Уходим отсюда, Эд!

– Надо кому-нибудь сообщить… – просипел я, отдышавшись, и посмотрел на труп. Ее голову слегка припорошило снегом, но я узнал правильные черты утонченного лица. Это определенно была она, та красивая скучающая девушка.

– Страже? И что ты им скажешь, когда они спросят, кто ты такой? Они с радостью объявят, что это сделал ты… Светлобог, да это же Звездный Головач.

– Кто?

– В Трущобах рассказывают о том, что иногда находят трупы женщин… Вот таких… Убийцу называют Головачом, потому что он всегда кладет головы им на грудь.

– Почему ты мне не говорил?

– Так много разного говорят, Эд! Уходим! Вдруг нас кто увидит!

– Ее убили, Фарри! Убили и отрезали голову!

– Да, Эд. Уходим. – Он потянул меня за плечо, и я покорно зашагал за ним, все время оглядываясь на труп.

– Постой! – Я увидел, что на животе женщины что-то написано.

«Тварь» – было вырезано на ее коже. Кровь смерзлась и почернела. Меня вырвало второй раз.

– Хватит уже здесь следить, Эд! Уходим! – Фарри потерял терпение и потянул меня за собой. – Ты видел снег вокруг? Видел? Кто-то раскопал ее! Он рядом, Эд! Уходим же!

Мы нашли заброшенный дом как можно дальше от того переулка. Ночь окончательно накрыла Снежную Шапку, и потому мы толкались в темноте как слепые. Неуклюже, почти на ощупь прорубили смерзшийся проход в хижину и потом, как могли, замаскировали его. Это должно было стать нашим убежищем.

Внутри было теплее, чем снаружи. Почти как в ледовой хижине, что мы строили в пустыне. Во рту у меня до сих пор стоял вкус желчи.

– Драный демон, Фарри, я же знаю, кто это сделал! Я же видел ее!

– И что? – раздраженно спросил мальчик. – Что ты хочешь сделать с этим знанием? Пойти к страже? Ты вообще хочешь увидеть свой компас? Ты понимаешь, что с тобой сделают в гарнизоне? Мы отправимся в железный лес вместе. Ты этого хочешь?

Он устроился на полу, в углу. Зажег крошечную лампадку, огородив ее найденным мусором, чтобы она не давала света.

– Я думал, что Головач – это сказка типа тех, что рассказывает Лайла, – буркнул он. – А оказывается…

– Но она лежит там… Она…

– Ну и что, Эд? Хватит уже. Каждый день кто-то умирает. И Головача нам не поймать! Давай все по порядку. Завтра на рынок, и да поможет нам Светлобог! Вот что важно…

– Чем ее жизнь дороже нашей? – разозлился я. – Там мог лежать ты или я!

– Головач убивает только женщин, – пожал плечами Фарри.

– Лайла… – ахнул я.

– Не психуй, Эд.

– Она же тоже может стать. Он тоже может ее найти.

– Он шлюх убивает. Лайла же и носу не кажет из таверны, успокойся ты, наконец, а?!

Значит, та женщина была шлюхой? Девушкой из гильдии Услады? Может, я неправ, и тот человек, что правил ледоходиком, просто был одним из клиентов?

Но его чувства, его эмоции не были простыми мыслями человека, жаждущего плотских утех.

Я почему-то подумал об Эльме и Лайле.

– Ложись спать, Эд. Мы ничего не можем сделать… Надеюсь, мы не околеем сегодня. Надо было раздобыть немного энгу. Вон печка в углу.

– Если он убивает в разных кварталах, значит, у него есть пропуск?

– Хватит, Эд! – рявкнул Фарри.

Я умолк.

«Убийца рядом, ты знаешь. Он совсем рядом. Ты видел его, ты знаешь его. Ты видел, что он старательно расчистил снег вокруг ее тела. Он приходил сюда полюбоваться. Ты знаешь его! Но он не знает тебя. Тебе нужно ждать. Жди!»

Честно говоря, я почти не спал в ту ночь. Перед глазами стояло обледеневшее лицо мертвой женщины. Той, что несколько недель назад еще была жива и так отчаянно скучала. Теперь ее больше нет, и душа ее отправилась в глубины Темного Бога, став одним из его щупалец, или же растворилась в пламени Светлого небожителя. А убийца тем временем ищет следующую жертву.

Может, он ночует в одном из соседних домов?! Что, если так?!

…Ближе к утру мне все-таки удалось провалиться в сон, и почти сразу же меня разбудил Фарри.

– Пора, – сказал он, нервно потирая руки. – Пора…

– Главное, веди себя естественно, – праздно улыбался Фарри. – Так, словно каждый день здесь бываешь, – тогда стражники не станут спрашивать у тебя пропуск.

– А как он выглядит, этот пропуск?

– Не знаю, сам не видел. Наверное, пластинка с гербом города или с обозначением квартала.

Днем Торговый район кишел народом. Ледоходы по каналу шли один за другим, а на поворотах так и вовсе образовывались заторы, и моряки судов покрупнее выбирались на палубу, чтобы поорать на команды соседей.

– На самом рынке народу будет еще больше, – заметил Фарри. Сам он вышагивал с таким праздным видом, будто на самом деле провел здесь всю свою жизнь. Иногда он даже кивал прохожим, лица которых скрывали шапки и шарфы.

Сегодня похолодало. У меня очень мерзли пальцы рук, но я не хотел совать их в подмышки. Мои варежки отличались от Фарри более тонким материалом. Однако если начать расхаживать как замерзающий бродяга, стражники непременно обратят на меня внимание.

Пока мы шагали по мосту через канал, я с интересом поглядывал на окружающих и мыслями то и дело возвращался к ночному происшествию. Ведь любой из этих людей мог оказаться убийцей, лицо которого скрывает теплый шарф или шерстяная маска. Я чувствовал десятки страстей и желаний. Кто-то мерз, кто-то злился, кто-то спешил домой. Городок кипел. И где-то среди его снежных домов скрывался Звездный Головач.

Иногда попадались патрули стражи, вооруженные железными дубинками. От прочих их отличала явная скука и некое высокомерие. Рослые, в белых меховых ушанках, они заметно выделялись на фоне толпы. Лица воинов скрывали тонкие вязаные шапки с прорезями для глаз. Очками тут почти не пользовались – не было смысла. Снежная слепота – это спутник пустыни, а не города.

Фарри оказался прав. Когда мы вышли на рынок, я оторопел от суеты, царящей на огромной, заставленной палатками и лотками площади. Толпа бурлила, запахи пьянили. Крики зазывал смазывались в один сплошной гул, в котором я пытался разобрать знаковые для меня слова: «Овощи. Свежие овощи». Такой призыв означал, что торговец связан с фермой. Так или иначе.

Мы пошли вдоль рядов лотков, просачиваясь меж покупателей и праздных гуляк. Мимо булочников и мясников, мастеров закусок и зельеваров, мимо шкур и шуб, оружия и доспехов, мимо безделушек и изделий из дерева. Кованых решеток, полотнищ ткани, шапок, перчаток, саней, деталей инструментариев, бочонков с энгу.

Чего тут только не было.

Пару раз Фарри шикал на карманников, которых моментально определял. Странная работа – что можно украсть у человека, прячущего кошель под десятками одежд?

Хотя один раз я видел, как дородный господин сует кошель в наружный карман теплого тулупа. Даже у меня, жителя далекой деревни, и мысли бы не возникло держать богатство так близко к снегу.

Рынок размером был не меньше моей родной деревни. Настоящий лабиринт. С неба медленно опускались хлопья снега, посыпая товар на лотках победнее. Я видел крытые павильоны, в которых за чашкой чая грелись те, кто выбрался на базар просто так, чтобы развлечься. Или передохнуть от работы – не знаю. Из закусочных манили ароматы вкусной снеди, но у нас не было ни единого грошика, чтобы хотя бы напополам съесть одну из горячих булочек.

В животе урчало. Переходы и ряды сливались друг с другом, и пару раз мы выходили туда, где уже были, а после искали повороты, незнакомые на вид. Я не знаю, сколько часов мы там провели, но нигде не смогли отыскать ничего схожего с тепличными товарами. Фарри упал духом и пару раз останавливался у булочников с вопросом о работе, но нас тут же гнали прочь.

Мы почти отчаялись найти хоть что-то из теплиц, когда вдруг в одном из поворотов торгового лабиринта наткнулись на небольшую палатку, в которой сидел пожилой человек в простенькой шапке и грел руки над небольшой горелкой. Его морщинистое лицо раскраснелось от холода, тонкие губы были плотно сжаты, а на лавке перед ним я увидел промерзающие, покрытые снежком кочаны капусты.

На душе у продавца скребли кошки. Он совсем не думал о работе, его что-то тревожило, и он целиком погрузился в свои мысли, позабыв обо всем.

Мы с Фарри переглянулись.

– Добрый мастер! – заговорил я. Рядом, на удивление, почти никого не было. Далекий закуток, невыгодное место. Сюда, наверное, заходили либо случайно, либо целенаправленно в лавку именно этого хранителя теплиц.

Старик поднял на меня усталый взгляд.

– Добрый мастер, – повторил я. – Не нужны ли вам на ферме работники?

Фарри остановился по левую руку от меня и посмотрел на мужчину самым трогательным взглядом, на который был способен.

– Мы многое умеем, я пять лет работал в теплице.

Старик смотрел на нас с непонимающим выражением лица. В нем шевельнулось что-то теплое, но тут же испарилось.

– И в какой же теплице ты работал? – с подозрением спросил он.

Взбодренный тем, что старик не погнал нас сразу, я затараторил, не особенно задумываясь о том, как опасно говорить такие слова:

– У Пухлого Боба, в деревне Кассин-Онг. Когда мой отец, рыбак, погиб, я вырос в таверне Боба и сызмальства работал у него. А Фарри учился у него чуть позже. Боб всегда был доволен нами!

– Теперь многие, наверное, работали у Пухлого Боба. С тех пор как Темный Бог, пусть он замерзнет, превратил Кассин-Онг в Пролом, – скептически отметил старик.

Я осекся.

– Мы правду говорим, – обиженно протянул Фарри. У него вышло очень натурально.

– Идите, ребята. Молоды вы слишком для опытных работников.

– Я клянусь Светлым Богом! Я работал у Боба! Его жена, Санса, была ко мне так добра. Как я могу доказать вам это? – Мне показалось, что если мы уйдем, то все изменится. Что Эльм продаст компас, и все то, что случилось в Кассин-Онге, вся та тайна, которую я мог раскрыть, – так и останется тайной.

Эти мысли и ощутимые сомнения старика заставили меня броситься в атаку. Я начал рассказывать о том, как и за чем надо ухаживать, как надо беречь землю и как давать ей отдыхать. Как полоть, как вываживать шаркунов, как чинить настилы, уравнивать грядки… Я хотел доказать ему, что знаю, о чем говорю.

Он внимательно слушал и кивал, я чувствовал, что он вот-вот согласится, и не мог сдержать улыбки. Перед моими глазами встала картина, как я подношу Лайле какую-нибудь безделушку. Простой подарок, означающий, что я больше не нахлебник Эльма. Что я человек.

– Нет, мальчишки. Не потяну я работников… – оборвал мои мечты старик.

– Монета в день! – жалобно протянул Фарри.

– На двоих! – сказал я, вызвав недоуменный взгляд приятеля. Но меня уже несло, я чувствовал колебания старика и очень не хотел и дальше шататься по шумному рынку. Не факт, что мы бы нашли что-то еще.

– Нет, ребята.

Он подумал о чем-то еще и добавил:

– Идите, если покупать ничего не станете.

– Прошу вас! – не сдержался я, чувствуя, как удача выскальзывает из рук. – Это наш единственный шанс не возвращаться в Трущобы! Я же вижу, что вам нужны работники! Фарри умеет отлично убалтывать, он мог бы сидеть тут вместо вас и зазывать клиентов. Вы увидите, как дела пойдут в гору.

Старик мотнул головой и вернулся к грелке, протянув к ней дрожащие кисти.

– Драный демон, – тихо выругался я, когда мы отошли чуть подальше.

– Ну ты дал. Полмонеты в день… Эльм за нас по полмонеты в день платит. Сколько мы будем выкупать твой компас? Несколько лет? А кушать мы что будем?

– Это была бы работа… – буркнул я. – Со временем он стал бы платить нам больше…

Фарри покачал головой. Настроение у него упало. Он чувствовал себя одиноким и потерянным, но не собирался сдаваться.

– Ладно, пошли поищем еще фермеров. Хотя как-то маловато их тут, я погляжу. Можно было бы развернуть дела и получше. Я бы смог, – убежденно сказал он. – Конкуренции нет. Ух, что бы я сделал!

Мы побрели дальше, мимо лавок и палаток, жадно поглядывая по сторонам, в надежде увидеть хотя бы еще один тепличный лоток. Полмонеты в день – это, конечно, смешная цена. Но как же мне не хотелось возвращаться назад, в Трущобы, и вновь видеть презрение Эльма.

Эх, если бы Фарри мог выкрасть компас из сундука… Вот только после его рассказа о «счастливом детстве» у меня даже язык не повернулся бы на такую просьбу.

Снег стал валить чаще, поднялся ветер, и мы опустили головы, прячась от холодных хлопьев. А потом я ткнулся в грудь человека, преградившего нам дорогу. Сердце ухнуло где-то в районе горла, и я сразу понял, что мы попали в неприятности.

Подняв голову, я уставился на белый тулуп широкогрудого стражника.

– Пропуск, – ухнул здоровяк.

– Бежим! – тут же выкрикнул Фарри и бросился прочь, а я замешкался и уже в следующий миг оказался зажатым в медвежьи объятия воина. Второй солдат кинулся вдогонку за моим приятелем, но Фарри, заметив, что меня сцапали, остановился сам.

– Значит, пропуска нет, – резонно заметил держащий меня стражник. – Пойдем на пост.

Понурый Фарри, которого за предплечье крепко держал второй верзила, поднял на меня обиженный взгляд, и я прочел в нем осуждение.

Но он мог сбежать один! Мог!

А как бы я поступил на его месте?

– Дети ж совсем, Элай, – сказал тот, что держал Фарри. Он был без маски, но зато с лохматыми бакенбардами и длинной бородой, спадающей ему на грудь.

– Закон для всех един, – пожал могучими плечами мой пленитель. – Если здесь будет шататься всякая малолетняя шваль, то Трущобы покажутся раем.

Он грубо толкнул меня, и мы побрели вдоль лотков обратно. Я чувствовал на себе взгляды торговцев – любопытствующие и недовольные, равнодушные и сочувствующие.

– М-да, Элай, – пробурчал сердобольный бородач. – Работка у нас еще та… Да?

– Ланс, скажи спасибо, что у нас она есть, – ответил его товарищ.

Ноги стали ватными, хотелось повиснуть на руке верзилы – и пусть он тащит меня сам. Но я покорно шел, опустив голову и пытаясь представить, что нас теперь ждет. Железные леса? Может, все не так плохо, думал я. Может, случится чудо. Свободную руку я, уже не скрываясь, сунул под мышку, согревая хотя бы ее. Левую же ломило от мороза, и приходилось постоянно сжимать и разжимать пальцы, чтобы согреться. Противный снег норовил попасть в глаза.

Солдаты мерно вышагивали по ходу меж лотков, цепко поглядывая по сторонам, а я корил себя за медлительность. Мы же могли убежать. Могли… А так еще и Фарри из-за меня пострадает. Что же делать?! Может, рассказать им про мертвую женщину? Все равно пропадать.

Но если они решат, что это мы убийцы? Фарри заронил в мою душу и такие сомнения.

– Шарри, ты чего опять натворил! – Гневный старческий голос прорезал скрип снега под нашими унтами.

Я поднял голову и увидел торговца овощами. Он в ярости смотрел на Фарри, а в душе его стыл синий страх перед солдатами.

– Что он сделал, солдатики? – обратился к ним старик.

Те только сейчас поняли, с кем разговаривает торговец. Элай замешкался, а его товарищ с радостным ожиданием посмотрел на своего командира.

– Я тебе что сказал? Где морковь?! А ты, Леви, ты вообще должен был за ним приглядывать. Я тебя для чего нанимал?!

– Старик? – прогудел Элай. Его хватка чуть ослабла.

– Что они натворили, солдатик?

Мне захотелось заплакать от благодарности. Увидев нас в беде, торговец решился помочь двум бродяжкам. Светлый Бог, как же много в этом мире хороших людей – так я тогда подумал.

– Пропусков нет. А этот и вовсе побежал. – Элай с интересом посмотрел на старика.

– Так я их только вчера в Трущобах подобрал. Все хорошо, солдатики! Обязательно сегодня оформлю.

Ланс уже открыто улыбался: в душе стражника царил праздник. Видимо, ему совсем неприятно было отправлять таких, как мы, в жизнь, откуда обратного билета не существует. Из железных лесов не возвращаются прежними.

– Я же говорил, все в порядке.

– Закрывай лавку, старик, – решил наконец Элай. – Пойдешь с нами на пост, я лично прослежу, чтобы жетоны им выдали и чтобы ты за них заплатил. Знаю я вас. Понаберете швали – и каждый грошик бережете. А что, если бы мы твоих поганцев сейчас с первым кораблем на запад отослали?

– Ох-ох-ох, – всплеснул руками старик. Поглядел по сторонам: – Эндар! Эндар! Пригляди за лавкой, пока я с солдатиками прогуляюсь.

– Хорошо, мастер Раск, – крикнул ему молодой парень из палатки напротив.

– Идемте, – повернулся к солдатам старик. – Только не сильно торопитесь: кости у меня уже не те. Да и отпустите сорванцов, что вы вцепились в них, как в бандитов?

Ланс с радостью отпустил Фарри. Мигом позже разжалась лапа Элая.

Когда старик оказался рядом со мной, он буркнул:

– Полмонеты.

Я не удержался от улыбки.

Глава семнадцатая

Теплица Раска и Солнечные Глазки

Так я стал работником фермы старика Раска. Молодым помощником, с жетоном, позволяющим проходить в Торговый район. На металлической пластине была выдавлена буква «Т». Дешевая железка, такую легко можно подделать.

«Видишь, какие мысли у тебя стали появляться? Эд ан Бауди, ты идешь по кривой дорожке. Ты выражаешься как Одноглазый и Эльм, ты думаешь как воришка. Что будет дальше? Не начнет ли восхищать тебя этот проклятый Звездный Головач…»

Ферма оказалась неподалеку от входа в Торговый район. Теплица была поменьше, чем у Пухлого Боба. Шаркунов в ней отродясь не видели (сказывалось каменистое дно, сокрытое толщей льдов). То есть, честно говоря, за полмонеты в день (пять грошиков!) плюс еда и ночлег – весьма хороший вариант.

Здесь, в небольшом доме с тремя комнатами, мы и поселились. Эльм нашему отъезду даже обрадовался, но предупредил, чтобы мы не вздумали его обманывать. Силач был пьян, но находился в благодушном настроении, наблюдая за тем, как мы собираемся.

Перед нашим уходом он напомнил о компасе и о планах сдать Фарри стражникам, если не увидит в ближайшее время отдачи от своих вложений. Это немного испортило наше настроение, но впереди сверкала новая жизнь, где мы перестанем зависеть от злого калеки. Я смотрел в будущее с радостью. Надвигалась зима, и к концу ее, возможно, мне удастся выплатить свой долг.

Сезон штормов и вьюг, чудовищных буранов и жуткого холода вот-вот должен был накинуться на Снежную Шапку. В такое время жизнь замирает. Корабли засыпают в своих кратерах, команды ждут лучших времен. Капитаны строят планы. Весна начнется с суматохи вокруг Проломов, но до нее еще так далеко.

Кроме старика Раска на ферме жила его внучка Шэлли. И, Светлый Бог, как же красива она была. Голубоглазая смешливая светловласка, на год старше нас с Фарри. Конечно, сердце мое тогда уже принадлежало Лайле, но это не мешало мне получать немыслимое удовольствие от общения с очаровательной в своей простоте девушкой. Мы вместе работали в теплицах ее деда, и поначалу старика снедали дурные подозрения на наш счет. Это было удивительно, но понятно. Он берег свою внучку, как тепло в хижине. Каждую субботу он посещал храм и там молился обоим богам, да и сам то и дело устраивал нам проповеди во время ужинов. Шэлли улыбалась, слушая старика, я вспоминал явление Темного Бога, а Фарри слушал его очень серьезно, и потому Раск еще больше распалялся в своих речах о чистоте и праведности любого человека.

Это были хорошие ужины. Почти семейные. Снаружи ревели зимние шторма, стекла теплицы то и дело приходилось потуже крепить в пазах, но они все равно дрожали под ударами ветров. Во время работы мы постоянно косились наверх, ожидая, что в любой момент зима ворвется внутрь. Но каждый вечер, в тепле, слушая приглушенный вой бури, я благодарил Светлого и Темного Богов за то, что мне довелось испытать, и за доброту Раска.

Старик, надо сказать, никогда не напоминал о том, как же мы попали на ферму, и Шэлли об этом ничего не знала. Но нашей компании радовалась, как ребенок. Я то и дело ловил ее заинтересованные взгляды, что она бросала то на меня, то на Фарри.

Я повторюсь – она была очень красива, и ее красота причиняла боль и страх старику Раску. Но в конце концов он успокоился, видя, что никто из нас не пытается покуситься на его единственное сокровище.

Наличие двоих работников позволило хозяину теплиц больше времени проводить дома. Фарри, как и хотел, стал возить товар в Торговый район и заменять Раска в его палатке. К работе он, стоит отметить, отнесся серьезно и старался изо всех сил. В первые дни я очень переживал, как бы не вернулась его неудачливость. Как бы не пропал груз, как бы его не ограбили, не рассекретили его наколку на руке. Я помнил, как ему «везло» с другими работами.

Однако Светлый Бог улыбался Фарри. Да и дела старика тут же пошли в гору, так как энергичный мальчик чудом смог выбить место для лавки получше и теперь перекрикивал зазывал, топчась у грелки и прихлопывая рукавицами. Он постоянно улыбался, и людям это нравилось.

Спустя пару недель после того, как мы перебрались в теплицу, я впервые смог выбраться в Трущобы, на представление Лайлы. Несмотря на то что только туда мне пришлось добираться больше двух часов, по морозу, под ударами зимнего ветра. Но для человека, пережившего пургу в осенней пустыне, это не казалось чем-то сложным, хотя, окажись мы тогда, в походе от Кассин-Онга, в такую погоду – никогда бы не выбрались. Та пурга была смешной шуткой по сравнению с зимними ураганами.

Сгибаясь от ветра, цепляясь за путевой трос, ведущий вдоль канала, я упорно шел в «Теплый Стан», предвкушая теплый вечер. За пазухой у меня грелся крошечный цветок, тщательно прикрытый от холода. Теперь я мог себе позволить такие мелочи. Помня, что Лайла не может оценить красоты цветка, я выбрал Солнечные Глазки – за их простоту и теплый, радостный аромат.

После тихой и спокойной жизни на ферме, после яркого и праздничного Торгового района Трущобы встретили меня угрюмо. Мрачное место. Злое. Нехорошее. Подозрительные люди, прячущиеся от бури в поворотах, следы разрухи, пожираемые воющей стихией, мельтешащей в свете уцелевших фонарей.

Однако я отбросил все мысли, когда оказался в знакомом, богатом на ароматы зале таверны. Лавки уже стояли у помоста, в трактире неторопливо собирался народ, скучали бардеры. Эльма на месте не оказалось, и потому я поспешил в родной коридорчик, к двери Лайлы.

Там я торопливо, вслушиваясь в тишину ее покоев, достал цветок и, затаив дыхание, постучался.

– Эльм? – немедленно ответил голос моего ангела. Я поморщился, но ответил:

– Нет, это Эд, госпожа Лайла.

Дверь отворилась, и на пороге появилась Она. Я зажмурился, впитывая сердцем ее внутренний свет и запах духов.

– Эд? – непонимающе улыбнулась она. Мне показалось, что, несмотря на повязку, она видит меня.

– Я… – Во рту пересохло, слова, красивые слова, которые я готовил всю дорогу, вдруг стали глупыми и вылетели из головы напрочь. – Я так люблю ваши песни, госпожа Лайла. Я… Это…

– Спасибо. – Она чуть кивнула. Ее мысли посвящены предстоящему выступлению, но она терпеливо слушала мое мычание.

– Я принес вам это… – Я торопливо сунул ей в руки цветок. О, как меня заворожила та смесь чувств, которую испытала сказительница, поняв, что у нее в руках. Девушка медленно поднесла дар к лицу, тихонько, осторожно вдохнула запах.

Я качался, как пьяный, едва удерживаясь от глупостей. Что творилось в ее душе! Словно вместо маленького цветочка я принес ей божественный свет. С неописуемым восторгом Лайла промолвила:

– Я так тронута, маленький Эд.

Это меня покоробило. Я не маленький!

– Так приятно… – Она еще раз вдохнула аромат Солнечных Глазок. – Светлый Бог, с какой радостью я бы постояла тут еще немного, вкушая запах старого лета, маленький Эд. Но мне надо идти на сцену. Ты… Ты не поможешь мне?

Она протянула мне цветок и склонила голову. Я понял ее без слов. Светлый Бог, как колотилось мое сердце и как тряслись руки, но я справился. Сказительница выпрямилась. Солнечные Глазки гордо угнездились среди волшебных волн ее волос. Белый огонек жизни в черном море вьющихся локонов.

– Не проводишь меня, юный Эд?

Я взял ее за руку. Мне хотелось закричать, как же я люблю ее. Хотелось петь об этом. Хотелось выйти на помост вместе с ней и на весь зал признаться ей в любви.

Но я всего лишь довел ее до выхода на сцену, а затем вернулся в общий зал и все представление простоял у стены, слушая голос женщины, чистота души которой была ослепительней дикого снега.

Сегодня она пела так проникновенно, так ярко, что к концу первой песни я обнаружил, что у меня в глазах стоят слезы, и торопливо смахнул их. А после представления, когда Лайла удалилась под шквал аплодисментов, разбавленный воем вьюги, я решил отыскать Эльма. Кроме цветка, за пазухой у меня хранился кошелек с пятью монетами. Часть нашего с Фарри долга. Толика выкупа за компас.

Но силача нигде не было, и тогда я решил опять зайти к Лайле.

Маленький, глупый, влюбленный мальчик…

Я только подходил к ее двери, как та распахнулась и на пороге возник Эльм. Вены у него на лбу вздулись, морщины стали еще глубже, а кожа раскраснелась.

– Я принес деньги, – испуганно сказал я. Настроение у силача было жуткое. – Немного… но…

– Эльм! Вернись, пожалуйста! – потребовала Лайла. Из нее исчезла мягкость, и я понял, что между девушкой и моим бывшим спутником произошла размолвка.

– Давай сюда! – процедил Эльм и протянул свою огромную лапу. Я вложил в нее кошелек, и в следующий миг силач со всей силы ударил меня по лицу. В глазах потемнело, пол прыгнул мне навстречу.

– Эльм! – закричала Лайла.

– Не суйся к ней, собачий сын! – прорычал Эльм и со всей силы пнул меня ногой по ребрам. От боли я вскрикнул, попытался закрыться от следующего удара. Силач саданул меня по голове. В шее что-то хрустнуло, мир поплыл у меня перед глазами.

– Эльм, – словно сквозь вьюгу донесся до меня крик Лайлы. – Перестань немедленно!

Но силач не мог остановиться – он избивал меня, скорчившегося у стены, и как заведенный повторял:

– Не лезь к ней, не лезь! Не лезь!

– Все кончено, Эльм!

Град ударов иссяк. Силач застыл, как громом пораженный, обернулся. Сквозь розовую пелену я увидел, что Лайла стоит на пороге, и лицо ее искажено непривычным гневом.

– Что? – тупо спросил Эльм.

– Все кончено. Уходи. Твоя ярость никогда не утихнет. Я не хочу больше тебя видеть!

– Это ты из-за сопляка? – опешил Эльм. Он испугался по-настоящему.

– Он же ребенок, Эльм… Ты опустился до того, чтобы избивать ребенка! Ты просто ненормальный, Эльм! Уходи прочь!

Ее слова ранили меня сильнее ударов силача. Я не ребенок. Я не хотел быть таким в глазах Лайлы. Преодолевая боль, я попытался подняться.

– Лайла… – протянул Эльм.

– Все, Эльм. Я долго терпела. Уходи.

Силач несколько секунд стоял, словно его поразило молнией, а затем молча ушел.

– Эд, ты здесь? – Лайла слепо смотрела в коридор, в мою сторону.

– Я… – прохрипел я. – Я не ребенок…

– По сравнению с Эльмом ты ребенок, Эд… Прости, что так вышло. Я не думала, что он способен ТАК отреагировать на твой чудесный подарок. Прости меня, пожалуйста.

Цветка в волосах у нее уже не было. Скорее всего, Эльм сорвал его в припадке ярости. Я встал на ноги, придерживаясь стены и не находя сил на злость. Меня мутило. Голова кружилась. Запахи с кухни казались омерзительными.

– Дай мне руку, Эд, – попросила Лайла.

Стоило больших трудов пройти несколько шагов к ней. Я с тоской понял, что не дойду до фермы в таком состоянии.

– Я люблю вас, госпожа Лайла, – вырвалось у меня.

– Не представляешь, как часто я это слышу, – фыркнула девушка, хотя мои слова ее тронули. – Дай мне руку, Эд. Ты не сможешь идти. Отдохнешь у меня в комнате.

Я не мог поверить своему счастью. Она приглашала меня к себе в комнату.

– Я не ребенок, госпожа…

– Перестань, Эд, не называй меня так, – тихо и тепло сказала она. – Просто Лайла, хорошо?

Она взяла меня за руку и повела внутрь. Слепая – зрячего.

– Ложись…

В ее комнате было чисто и опрятно. И пусто. Кровать, очень большая кровать, скромная вешалка, массивный сундук. Смятые Солнечные Глазки валялись на полу.

– А вы, госпожа…

– Хватит Эд, госпожавкать! Я думаю, мастер Райдэлан найдет мне угол. Отдыхай. Тебе что-нибудь нужно?

Из разбитого носа лилась кровь. Я запрокинул голову, всхлипывая, и неловко присел на краешек кровати.

– Воды бы, а то я все здесь испачкаю.

– Эх, горе-ухажер, – улыбнулась Лайла и вышла, придерживаясь правой рукой за стену.

Тьма ушла из нее вместе с поверженным Эльмом.

Лайла вернулась вместе со служанкой, которая, причитая и понося силача грязными словами, омыла мое лицо теплой водой. А потом, увы, я просто уснул, провалившись в болезненную дрему. Я даже не попрощался со сказительницей. Не сказал ей, что ничего не требую. Просто пусть она поет дальше, а я буду слушать где-нибудь в зале.

Я ничего не сказал.

Наутро пришел второй вышибала Райдэлана, Ноулз. Здоровый и косматый, как медведь, он остановился на пороге и пробубнил:

– Ну что, боец, готов к походу? Буря улеглась, но хозяин велел тебя проводить, куда тебе надо. Впрочем, я вижу, этот ублюдок тебя знатно отделал, ты и по хорошей погоде один не доберешься.

Я понял, что слухи о моем избиении разлетелись по всей таверне.

– Эльму хорошо досталось, если хочешь знать, – сказал Ноулз. Он был бородат, а глаза его запали так глубоко, что казалось, будто он красит веки тенями. – Этот психованный кретин, правда, заслуживает большей взбучки, но в метель даже путевой столб радость, верно, да?

Он с неуклюжей заботой помог мне одеться.

– Гнать его надо отсюда. Никогда не прощу, как он Святу руки поломал. Свят хороший парень был, не то что этот… – пробурчал он. – Ну, боец, идем?

Я кивнул. Все тело болело. Хотелось опять лечь, залезть под одеяло и спать, пока все не вернется к тому, что было вчера утром, когда я был бодр и полон сил. При дыхании болели ребра, голова все еще кружилась.

– Давай, обопрись на меня, что ли…

Мы вышли в коридор, медленно прошли до общего зала. И там столкнулись с Эльмом.

– Шестьдесят монет, собачий сын, – с ходу сказал тот.

– В сторону отойди, а то, клянусь Темнобогом, я сдерживаться не стану, – заворчал Ноулз.

– Не с тобой говорю! – Эльм посмотрел на меня. – Я погорячился, но и ты неправ. Твой долг шестьдесят монет.

– Но я же отдал тебе пять… – просипел я, с ненавистью глядя в его близкопосаженные поросячьи глаза.

– И должен еще шестьдесят.

– Ты чего, еще и деньги вымогаешь, что ли? – начал звереть Ноулз.

– Отнюдь, он может не отдавать. Верно ведь, собачий сын? Можешь же отказаться от долга, так? – прищурился Эльм. – Так скажи мне: все, старина Эльм, не должен я тебе ничего. А?

Компас, проклятый компас, проклятый Одноглазый, проклятые ледовые гончие! Несчастный Фарри…

– Я… отдам…

– Вот и все, видишь. – Силач посмотрел на бородатого напарника. – Никакого вымогательства.

По моим расчетам выходило, что мы должны не больше тридцати монет. На душе стало тоскливо. Но спорить с Эльмом… К концу зимы нам с Фарри удастся заработать шестьдесят монет, если мы не будем покупать ничего лишнего (хотя одежда стоит денег…). Главное, чтобы циркач не увеличил сумму еще раз.

– Удачи тебе, Эд ан Бауди, – улыбнулся мне Эльм. – Заходи еще.

Глава восемнадцатая

Шэлли

Когда меня, избитого, едва передвигающего ноги, приволок на ферму мрачный Ноулз – первой, кого я увидел, была Шэлли. Так случилось, что в тот день старик Раск ушел в город вместе с Фарри, и девушка осталась в теплицах за главную.

Неуклюжий бородач в дом не пошел и, кивнув мне на прощание, исчез в поднявшемся кружеве мелкого снега.

– Светлый Бог, что с тобой приключилось, Эд? – причитала Шэлли, помогая мне раздеться. Я не сопротивлялся: долгий многочасовой переход по снежному городу уничтожил всякую способность действовать самостоятельно.

– Мы все изошлись, когда ты не вернулся. И, видимо, не зря. Что произошло, Эд?

Я что-то промычал невнятное, но слабость и боль в теле тянули меня к кровати, а не к беседам.

– Ой, дедушка разозлится… Но его можно понять: наемный работник – и в таком виде.

Сверху на меня опустилось одеяло.

– Кушать хочешь?

Еле хватило сил, чтобы отрицательно мотнуть головой.

– Спи, давай поспи, – поняла меня Шэлли. Ее белокурая головка качнулась вперед, и я почувствовал, как мягкие губы коснулись моего горящего лба. – Ой, бедняжка ты какой… Как же тебя угораздило? Хотя сам виноват: незачем в Трущобы ходить, когда темнеет. Не дурачок же, знаешь, какая там жизнь.

Она что-то еще говорила, но я проваливался в сон, и потому не скажу точно, о чем там было. Что-то про старика Раска и Фарри. Что-то про их планы… Не помню.

Когда хозяин теплиц вернулся домой, я уже смог выбраться из кровати и максимально привести себя в пригодный вид. Синяков под глазами и ссадин на лице было не скрыть, но хотя бы то, как болело тело, мне удалось скрыть.

Я встретил его за столом, неловко ковыряясь в тушеных овощах с жестким мясом бродуна. Старик пришел не один, что означало отсрочку моей экзекуции. Вместе с ним явился высокий, болезненного вида мужчина с татуированным лицом. Глаза незнакомца лихорадочно горели, и он постоянно двигал челюстью, отчего слышалось тихое похрустывание.

Меня незнакомец не удостоил даже взглядом, сразу уставившись на Шэлли. И взор этот был как у покупателя скота на рынке. Мне сразу не понравился этот человек. Как, впрочем, и белокурой внучке Раска.

– Вот, – сказал старик, едва зима осталась за порогом, вместе со стряхнутым снегом. Он неловко стащил с себя тулуп, помог раздеться гостю, буравившему девушку взглядом.

– Мастер Зоран пришел поговорить с тобой о вступлении в гильдию… – Раск старался не смотреть на внучку – и правильно делал. Грудь девушки гневно вздымалась, глаза сощурились. На гостя она взирала с откровенной злобой.

– Дедушка… – вымолвила Шэлли. – Я говорила тебе о…

– А я настаиваю! – вдруг взорвался старик. Он сел за стол, упершись руками в столешницу. Хрустнули видавшие лучшие годы суставы. – Пока не вернется твой отец, я несу за тебя ответственность. И ты будешь работать, где я скажу!

Я неосознанно сжался, оказавшись зажатым между двумя душевными ураганами и одним холодным штилем мастера Зорана.

– Папа не вернется, дедушка! – почти закричала Шэлли. – Да я лучше в гильдию Услады пойду, чем к этим… к этим…

– Собирателям, девушка, – прошелестел татуированный гильдиец. Он остановился за спиной старика и продолжил щелкать челюстью. Глаза его лихорадочно бегали. – У нас есть имя.

– Твой отец обещал вернуться, и он вернется. Это его теплица тоже, – упрямо пробубнил старик. – И она станет его, и он заберет тебя из гильдии, если на то будет ваша общая воля. Но пока…

– Я не пойду к ним!

– Это не страшно, девушка. Путь чистоты не должен быть настолько неприятен, – покачал головой мастер Зоран. – Это путь веры, путь замысла Светлого Бога. Я понимаю твой гнев и говорю тебе – все уйдет, когда ты встанешь на праведный путь.

– Я никогда не встану…

– Тогда я выгоню тебя на улицу, и иди куда хочешь! – заскрипел Раск. О, я чувствовал его стыд, страх и гнев, смешанные в один коктейль. Я ничего не понимал, но слышал. – Твой отец… Твой отец хотел, чтобы ты шла дорогой Светлого Бога.

– Мой отец сбежал от тебя, старый дурак, – холодно отчеканила Шэлли. – Сбежал от твоих проповедей. Ему ближе холодный лед, чем ты. Как же ты еще не понял этого?!

– Он вернется. Обязательно вернется, – потерянно пробормотал старик.

Я застыл, опасаясь коснуться ложкой края миски и привлечь к себе внимание.

– Ты не отправишь меня к ним.

– Она нам подходит, – вдруг промолвил мастер Зоран и посмотрел на меня. – Мальчик тоже подходит. Как тебя зовут, мальчик?

– Вы мне не подходите! – крикнула ему в лицо Шэлли и удалилась в свою комнату, напоследок оглушительно хлопнув дверью.

– Эд ан Бауди… – просипел я.

– Что у тебя с лицом, Эд? Где ты шлялся всю ночь? – набросился на меня горюющий старик.

– Простите, – твердо прервал его собиратель. – Я хотел бы закончить. Эд ан Бауди, я бы поговорил с тобой. Насчет…

Под проникающим взглядом мастера Зорана я съежился еще больше. Он чувствовал меня. Он видел меня. Он знал мои мысли!

– Насчет твоих… ммм… твоего ви́дения.

Его рука нырнула под одежды, откуда на свет явился жетон.

– Моя гильдия держится особняком от остальных, но мальчик с твоими талантами нам пригодится. Вот, возьми. Приходи в любой день. Стражники укажут тебе дорогу к землям Собирателей. Мы обитаем в районе знати.

Я послушно взял протянутый мне жетон, краем глаза отметив, что это пропуск.

– Просто поговорим, – вкрадчиво отметил сборщик. – Добрый Раск ан Гетер, я, пожалуй, пойду.

– Она точно подходит? – со слабой надеждой спросил старик.

– Да, всецело. Скверна не касалась ее. Надеюсь, вам удастся убедить ее в правильности пути верных сыновей и дочерей Светлого Бога.

Он опять защелкал челюстью.

…Потом, когда мастер Зоран ушел, Раск сорвал на мне весь свой гнев, накопленный в размолвке с внучкой. Я же клятвенно обещал, что никогда впредь не подведу его. Что смогу выйти на работу хоть завтра с утра.

Он не слушал. Ему нужно было выговориться, и Раск облегчал свою душу, проклиная меня и мои таланты. Он знал много ругательств, очень много, но я терпеливо качал головой, напустив на себя самый сокрушенный вид, на который был способен. И наконец его буря утихла. Он поник, сидя на своем месте, опустил голову.

– Ты знаешь что-нибудь о Головаче? – вдруг сказал старик. – О чудовище, сокрушающем порок в нашем городе?

Я промолчал, хотя немало удивился такому определению. Мне вспомнились замерзшие глаза той женщины в переулке.

– Он опять убил. Утром нашли тело девушки из Торгового района. И это была не шлюха Услады, и не отбросы Трущоб. Он убил простую девчушку… Это чудовище вырвалось на волю. Я не хочу, чтобы с Шэлли что-то случилось. И если для того, чтобы она уцелела, мне нужно сдать ее в казематы сборщиков черноуса… То пусть она будет там, пока этот монстр терзает Снежную Шапку.

– Вы… вы бы объяснили это ей… – решился я. После побоев Эльма во мне стало больше смелости. И глупости. – Может, тогда она поймет? Поговорите с ней!

– Иди отдыхай, Эд, – сварливо сказал он и поднялся из-за стола, резко сменив тему. – Завтра мне нужны будут руки. Я собираюсь открыть еще одну теплицу. Дела у твоего приятеля идут очень хорошо. Мы можем больше себе позволить. Но для этого, как водится, нужно больше работать. Надеюсь, твои синяки тебе не помешают.

Ребра болели, голова все еще кружилась, но я уверенно закивал. Я не мог себе позволить оставаться в кровати лишний день. До конца зимы необходимо собрать проклятые шестьдесят монет и сбросить с себя долг перед Эльмом.

И если повезет, забыть про злого калеку.

Однако, как только старик удалился в свою комнату, я постучался к Шэлли. Девушка неохотно открыла дверь, и я увидел, что ее глаза покраснели от слез.

– Это ты… – с тенью обреченности сказала она. – А я думала…

Она надеялась, что это пришел ее дедушка. Что он пришел извиниться, сказать, что передумал. Я чувствовал тягучую надежду в душе белокурой красавицы.

– Как ты? – спросил я. Очень хотелось помочь девушке, снять ее боль, но как это сделать – загадка века. Из комнаты Шэлли пахнуло цветами. Они были тут повсюду – и Солнечные Глазки, и Алые Шипы, и Ледовые Голубки… Даже мороз за окном старательно нарисовал на стекле пышный цветочный узор.

– Ты знаешь, что такое сборщик черноуса?!

Я вздрогнул, вспоминая рассказ Фарри, и кивнул.

– Всю жизнь в недрах ледохода или закрытых кельях. Всю жизнь есть и пить зачарованную дрянь, которой их пичкают, чтобы устранить тягу к греху. Я не хочу быть святошей до конца своих дней. Может быть, я хочу встретить кого-нибудь и родить ему детей? Почему я должна ломать свою жизнь? Потому что так захотел этот старый кретин? Потому что ему мало дохода с теплицы?

– Что случилось с твоим отцом?

Шэлли осеклась, ее пухлые губки задрожали. Она отвела взгляд в сторону:

– Он ушел. В один прекрасный день он сел в ледоход и уехал. Бросил меня из-за дедушки. Они вечно спорили, часто в голос. Деда до сих пор думает, что папа вернется. Но он не придет. Никогда. Эта ферма… Она так много значит для дедушки – и совсем ничего не стоила в глазах папы. Его всегда манили города Содружества к югу. Он хотел переехать туда… Почему он не взял меня с собой, а? Скажи, Эд?

Ответа ее слова не требовали, и она продолжила, мрачно:

– Это все проповедник из храма виноват. Это из-за него деда хочет отдать меня Собирателям… До того как он вбил себе в голову эту идею – нам жилось так славно, так хорошо. Мы почти не вспоминали папу. И мне казалось, что я живу лучше многих в Снежной Шапке.

Я представил вместо головы той женщины прелестную головку Шэлли, и меня замутило. Мои речи, которыми хотелось примирить девушку и старика, застряли в горле. Запахи цветов вдруг стали отчетливее, ярче. Пришлось громко выдохнуть и вдохнуть.

– Что с тобой? – встревожилась Шэлли.

– Поговори с ним, – выдавил я из себя. – Я думаю, он хочет этого не из-за проповедей.

Что-то внутри меня запрещало упоминать Звездного Головача и страх Раска перед ним. Это «что-то» сдавливало грудь и заставляло язык присохнуть к нёбу.

– Вам нужно просто поговорить, я уверен, – прошелестел я. Запахи стали невыносимыми, к горлу подкатил комок. – Мне нужно… Я должен…

Я вывалился из ее комнаты. Шатаясь, торопливо прошел до сеней, и свежесть, царящая там, быстро привела меня в чувство.

Шэлли за мной не пошла. Она обиделась на мои слова и просто закрыла дверь. Я, придя в себя, понуро отправился в свою комнату. Через несколько минут после того как кровать приняла мое измученное тело, девушка вышла в столовую, затем в сени, и вой вьюги оповестил притихший дом, что девушка отправилась в теплицу.

Я надеялся, что она действительно пошла туда.

Вечером вернулся Фарри – шторм воодушевления и тревоги. Когда он увидел меня и то, что сделал со мною Эльм, радости в нем стало поменьше.

– Он совсем дурной стал, – сказал Фарри. Придирчиво осмотрел мое лицо, цокнул языком. – Совсем дурной…

– Эльм сказал, что мы должны ему шестьдесят монет, – понуро сообщил я ему. – Он взял и просто увеличил сумму долга.

– Не надо было его злить, и все…

– Я не злил, – возмутился я. – Это просто цветок. Просто подарок. Какая ему вообще разница?!

– Злил, не злил – результат у тебя на лице, – широко улыбнулся Фарри и подмигнул. – Ладно, не бери в голову.

Он тщательно старался не показывать своего расстройства:

– Я нашел место, которое мы перекупим, и там прибыль пойдет вверх, я уверен. Хорошее место, на главной улице. Один из кожевников сдает на неделю. Я думаю, если вложим, что у нас есть, да старик поддержит, то сможем взять его. Там столько народу, Эд! Ух! Быстро отобьем все вложение, и если получится, то попросим у Раска надбавку.

Он вдруг изменился лицом, наткнувшись на провал в расчетах:

– А ты работать вообще сможешь?

Дождавшись моего кивка, Фарри расслабился и продолжил:

– Я подсчитал: у нас должно быть около десяти монет на двоих. Если добавить наше жалованье за эту неделю. Место стоит сорок монет. Сам Раск целиком платить не станет. О, знал бы ты, как он не любит рисковать!

Я знал… Но время истории, приключившейся сегодня днем, еще не пришло.

– Но мы отобьем эти деньги! Я докажу ему!

Он всецело отдался своему плану, который кипел в душе и норовил выплеснуться на всех окружающих. Глаза его сияли, и эти огни ослабили мою боль. Мне даже показалось не таким ужасным то, что Эльм зловещей тенью загородил мне Лайлу. До того момента я до оторопи боялся даже подумать о том, чтобы сходить в «Теплый Стан» еще раз.

– Время ужина, кстати. – Фарри вернулся из собственных грез на лед. – Где Шэлли и старик?

Тут я и рассказал ему о произошедшей размолвке наших «хозяев», и как только я упомянул гильдию Собирателей – веснушчатое лицо друга потемнело. Он сгорбился, сидя на табурете, и сцепил руки в замок. Восторг в душе сменился тускло-зеленой угрюмостью.

– Старик боится Звездного Головача… – добавил я.

– Да… весь рынок о нем говорит. Стража все не может его сцапать. Им только таких, как мы, и ловить, верно? – мрачно проговорил Фарри, глядя прямо перед собой. – Лавку ту прикрывает кожевник, так как его дочь обычно там сидит. Теперь ее под замок… Почему бы и Раску так не сделать? Шэлли же не выходит дальше теплицы. Зачем сразу в гильдию? Особенно к Собирателям…

– Мы должны убедить его этого не делать, – убежденно сказал я.

– Мы? Два наемных работника – один избит до крови и валяется без дела, а второй все лезет с рискованными идеями? – хмыкнул Фарри. – Ты хорошо подумал? Нам вообще не стоит лишний раз рот разевать.

Насколько я узнал старика Раска – Фарри был прав. Мы рисковали не только просто прогневать старика ан Гетера, но и вылететь обратно в Трущобы, потеряв жетоны и работу. Эльм ждать больше не будет. Сейчас мы сможем усыпить его злость звоном монет. Но если он прознает, что мы остались не у дел…

Я вспомнил про знак собирателя Зорана. Интересно, о чем он хочет поговорить со мной? Про себя я сразу решил, что непременно приду к нему, как только выпадет свободная минутка. Но ближайшую неделю необходимо было поработать. Хорошо поработать. Лучше, чем раньше.

– Ладно. – Фарри поднялся с табурета, потянулся и сказал, дурачась: – Пойду вселять мир в этот дом.

Несмотря на его улыбку, я чувствовал, как ему тоскливо и насколько он преисполнен темной решимости.

Энергия Фарри заставила старика Раска покинуть свою затхлую комнатушку, и ему удалось, хоть и не сразу, привести из теплицы заработавшуюся Шэлли. Собравшись за столом, мы молча отужинали. Молча – значит, что говорил только мой друг, и говорил много. Раск думал о сыне и внучке, Шэлли – о собирателях и дедушке. Я же уткнулся в миску и сожалел о том, что умею слышать чувства других людей. Если бы хоть кто-то из них понимал, как тяжело мне вкушать столько горечи, обиды, вины, злости и даже ненависти, смешанных в одно зловонное облако, то…

За весь вечер Шэлли несколько раз бросала в сторону разбитного Фарри странные загадочные взгляды.

Я не мог понять, что они значат, но в них было единственное теплое чувство, веющее в комнате. Удивление и интерес. Черный силуэт путевика в поднявшейся метели. То, за что хотелось зацепиться и держаться, забыв про бурю дурных эмоций.

Откуда оно взялось?

К идее Фарри перекупить место на главной торговой улице старик отнесся равнодушно, и столь же отстраненно он согласился на это предложение. В другой момент, возможно, он стал бы спорить, но сейчас хозяин теплиц сидел напротив обиженной внучки и разрывался между сражением с демонами страха за ее судьбу и душным гневом на ее непокорность. Старик оказался податливым материалом в руках моего болтливого приятеля. Так что к тому моменту, как мы разошлись по комнатам, у Фарри в кармане осело тридцать заветных монет. Деньги, которые могли бы усыпить Эльма на приличное время.

Если бы, конечно, это были наши сбережения.

Позже мы разошлись по комнатам, но прежде чем отойти ко сну, я спросил у ворочающегося приятеля:

– Что с тобой?

Его что-то тревожило. Что-то вызывающее в душе Фарри омерзение.

– Все в порядке, – мрачно сказал мне мой друг. – Спи.

И я уснул.

Глава девятнадцатая

Встреча со смертью

У Фарри все получилось. И всю ту неделю, пока мы с Шэлли ковырялись в теплице, подготавливая еще одну под посадку, мой друг возвращался очень поздно, но каждый раз распродав весь товар и планируя завтра продать еще больше. Промерзший, с осипшим от постоянного крика голосом, он врывался в тихую скорбь фермы, и с его приходом здесь все расцветало. Улыбалась Шэлли, теплел душой старик, да и у меня настроение стремительно поднималось.

Под конец недели, казалось, история с гильдией Собирателей забылась, и мы, стараясь не вспугнуть, радовались, наблюдая за тем, как внучка вновь сходится с дедушкой. Как их размолвка тает во времени. Хоть и тлел в душе каждого из них болезненный огонек, но в целом все шло на поправку.

Старик даже вознаградил старания Фарри и закрыл глаза на мой проступок, так что в итоге к субботе у нас уже скопилось пятнадцать монет, десять из которых мы решили отдать Эльму. Признаться честно, пока я жил в Кассин-Онге, с деньгами сталкивался нечасто. Мне было дико поначалу осознать, что эти кругляшки металла, иногда затертые, иногда нет, с гербами различных городов – ценны. Я даже парочку потерял, пока лазал по заброшенным кварталам у карьера ледоходов в Трущобах.

Теперь же в этих монетках заключалась наша с Фарри свобода.

В субботу я положил деньги в кожаный кошелек и отправился в Трущобы. Еще раз увидеть Лайлу и отдать часть долга Эльму. Старик Раск неодобрительно покачал головой, но перечить не стал. А перед самым моим уходом Шэйла шепнула мне, чтобы я был осторожен. На душе потеплело еще больше, и во вьюгу я ступил без страха.

Ветер выл и метался над домами, сбрасывая с крыш иссекающие лицо снежинки. Буря поднялась нешуточная, и потому я побрел в Торговый район, вцепившись в дорожную веревку. Вообще путешествия в метель мне нравились, главное – не оставлять стихии шанса пробраться под одежду. Но особенно радовали меня встречи на дорожных веревках. Когда из пурги выныривала укутанная в шубу фигура и мы аккуратно расходились, громко говоря друг другу:

– Доброго дня!

Или же:

– Теплого вам дома!

В бурю люди сближаются. Образуется некое метельное братство. По крайней мере, так было в тех районах, где я побывал. Кроме Трущоб, в которых можно получить от встречного удар сталью в грудь и осесть, замерзая, на снег, пока в твоих вещах копается какой-нибудь бандит. Как мы смогли так долго жить в столь ужасном месте? Не представляю!

В тот день идти в «Теплый Стан» было страшновато. Я еще помнил гнев Эльма, да и синяки до конца не сошли, но наступило время платы, и время увидеть Лайлу. О красавице-сказительнице я думал постоянно. Особенно когда с Шэлли работал в теплице. Задравшийся свитер, оголивший поясницу, напоминал мне о Лайле. Ее милый жест, когда внучка Раска, копаясь в земле, трогательно сдувала с лица непослушные пряди, выбившиеся из собранного на затылке хвостика, – напоминал мне о Лайле. Голос, улыбка, манера говорить – все напоминало ее. Я смотрел на внучку хозяина и с нежностью думал о Лайле. Наверное, это странно.

Но так оно было.

Сегодня я отправился в «Теплый Стан» пораньше, надеясь пробраться в покои сказительницы. Рядом с кошельком опять поселились Солнечные Глазки, и в этот раз я надеялся, что все будет иначе. Вокруг бушевала вьюга, из серой хмари возникали бредущие мне навстречу люди, а на лице моем прочно утвердилась радостная улыбка.

– Теплого вам дома! – кричал я каждому проходящему.

– И тебе! – отвечали мне.

– Доброй дороги! – прорывались сквозь рев стихии их напутствия.

– Проклятая зима скоро кончится! – ободрял я.

Люди, которых встречаешь улыбкой в невзгоды, редко провожают тебя дурными мыслями. И там, на улице, я вовсю отыгрывался за ураганы чувств, что бушевали в доме ан Гетеров последнюю неделю. Мне действительно было приятно приветствовать каждого, кого судьба выгнала на улицу в такую погоду.

Я шел к Лайле.

– Ты знаешь историю о том, как появился наш мир? – вдруг спросила меня сказительница. Мы сидели в ее комнате, пили горячий чай. В волосах самого чудесного создания на земле сверкали Солнечные Глазки, и мое сердце изнывало от нежности. Она так обрадовалась моему приходу, что просто затащила меня к себе в комнату и сразу же послала за мастером Райдэланом.

– Нет, – честно признался я.

– Я хочу написать песню об этом, – промолвила она.

Хозяин трактира, явившись на зов, немного поворчал, но все же распорядился притащить в ее покои два старых кресла и крошечный столик. Подумать только, он сделал это специально по просьбе Лайлы, ради меня! И теперь мы сидели, утопая в пушистой шерсти бродуна, шкурой которого были обтянуты чудесные кресла. Я смотрел на волшебное лицо Лайлы, а она рассказывала.

– Расскажите… ой, расскажи мне! – попросил я. В детстве мне довелось услышать множество историй и легенд о черных капитанах и их извечных противниках Добрых. Но откуда все пошло… Я не помню таких историй.

– Ты плохо учишься, юный Эд, – улыбнулась она и откинулась на спинку кресла. – Ты знаешь, что Эльма уволили?

Мне не хотелось омрачать таинство нашей встречи таким упоминанием. Деньги пьяному силачу я уже отдал – и теперь не хотел о нем вспоминать до следующей субботы.

– Лучше про сотворение мира, – буркнул я.

– Молод, но смел. Ну, хорошо… Тогда слушай. Когда-то давно, когда льда не было, родился далеко-далеко на юге мальчик по имени Царн. У него было хорошее детство и славные папа с мамой. Будучи родом из знатной и богатой семьи, он ни в чем не нуждался, и с малых лет его окружали забота и талантливые учителя. Очень рано в нем раскрылся талант чародея, и родители с радостью отдали его в школу магов. Шло время, мир менялся. Царн стал могущественным волшебником, самым могущественным из всех, кого знали в тех землях. Он обзавелся семьей и практически перестал бывать на людях, замкнувшись в стенах родового замка. Но в один прекрасный день, во время шествия фанатиков Светлого Бога, его единственная дочь случайно оказалась на пути толпы, и девушку растоптали во время безумных танцев поклонения, а вскоре тело несчастной сожгли на алтаре, принеся его в жертву.

Лайла перевела дух, глотнула чаю, не удержав вздоха удовольствия, и продолжила:

– Царн обезумел от горя и ненависти, и в тот момент к нему и пришло решение опрокинуть Светлого Бога. Свергнуть само солнце и покарать его приспешников. Выступив против жителей городка, он уничтожил их всех, но не смог на этом остановиться. Из легенд древнего северного народа он узнал о некоем Темном божестве, дремлющем в толще холодных вод.

– Это был Темный Бог, да? – выдохнул я. Перед моими глазами стоял у пепелища старый чародей. В глазах его блестели слезы, а кулаки сжимались так сильно, что обтянутые сухой кожей костяшки побелели.

Лайла улыбнулась мне и попросила:

– Не перебивай. Так вот. Многие годы он скитался в северных землях, разыскивая старые склепы и любые крупицы знания о Темном Божестве. Знаешь, за ним последовали многие свободные капитаны. Многим из них пришлась по душе звонкая монета, которую платил Царн за службу. Но были и те, кто также отвернулся от Светлого Бога, и такие были хуже всех. Если мага толкнуло на путь отступника горе, то других привели жадность, злость, жажда власти или славы. Именно из-за одержимости последних под знамена церкви встали те капитаны, кого вскоре назовут Добрыми. То тут, то там от севера до юга вспыхивали бои между ними и последователями Царна. Земля покорно принимала людскую кровь. Наконец злой маг нашел ответ на свои вопросы и провел жуткий обряд пробуждения Темного божества, мечтая таким образом низвергнуть само солнце в царство вечного льда. Но мощь древнего бога отравила его, и он, пав в пучину зла, осквернил души преданных ему капитанов, многие из которых обрели невиданные дары, но при этом перестали быть людьми.

– Так появились черные капитаны… – выдохнул я. Перед моими глазами вставали древние битвы кораблей, и воображение рисовало лица мудрых героев и оскалы павших капитанов.

– Да. По легенде, душа Царна слилась с душой Темного Бога, и с тех пор ненависть мага не дает уснуть древнему чудищу. И именно потому зима не уходит из наших земель. Только сон подводного хозяина способен отпустить ее. Тогда-то мир и стал таким, каким мы его знаем. Но прежде скверна черных капитанов вызвала многие войны. Адепты Светлого Бога и Добрые повсюду сражались с бывшими соратниками Царна, и мир содрогался от ран. Вскоре сторонники церкви осознали, что им не справиться с Темным Богом и его рабами. И тогда верховный жрец Гор обратился к Светлому Богу с просьбой даровать ему силы для войны с владыкой холода. Только так людям удалось остановить продвижение зимы.

– Это Южный Круг? – узнал я.

– Говорят, что и по сей день на юге, за Южным Кругом, царит тепло и люди живут счастливо. Но также говорят, что жрец Гор обезумел, получив дар Светлого Бога, и истребил всех оставшихся рядом с ним. А кое-кто считает, что Светлый Бог просто обрек людей на гибель, дабы очистить мир от скверны. Никто не знает, как оно случилось на самом деле. Никому так и не удалось разузнать, что находится за Южным Кругом. Царящая на его границе черная лихорадка косит всех. И смелых, и трусливых, и добрых, и злых. С тех пор Темный Бог то и дело вырывается на поверхность, мечтая дотянуться до солнца и пожрать его. И если когда-нибудь ему это удастся, то наступит конец света и мир умрет.

– А что стало с теми капитанами, которые остались к северу от Южного Круга? – спросил я, едва голос Лайлы утих.

– Были войны, много войн, и сторонники Светлого Бога, хотя война шла уже не за веру, победили. То была великая победа. Ведь на стороне черных капитанов оказались многие их товарищи. Проклятые слуги Темного Бога получили от своего покровителя мерзкий дар порабощать души, делая из благородных героев зловещих ледовых гончих… – Ее голос осекся.

– А ты веришь в то, что черные капитаны и ледовые гончие действительно существуют? – спросил я, когда она закончила.

По лицу Лайлы промелькнула тень. Мой невинный вопрос неожиданно сделал ей больно.

– Прости, я не думал… – поторопился я извиниться, едва сдержав изумленный возглас.

– Я знаю, что они существуют, юный Эд. Ни одна сказка не рождается просто так. Всегда есть нечто, что было на самом деле, – проговорила девушка. – И даже самая страшная история всегда откуда-то да пришла. Сегодня мы в тепле слушаем легенду о страданиях какого-нибудь героя и не думаем, что он на самом деле через это прошел. Мы полагаем, будто это сказка. Интересная, может быть, а может быть, не очень, но всегда считаем ее вымыслом. Мало кто способен понять и принять, что любой кошмар кому-то довелось испытать на своей шкуре.

Я опять вспомнил о Фарри и его злоключениях на пиратском судне. Вот уж действительно. Как можно остаться человеком, пройдя через такое? Как не потерять себя самого под ударами жизни?

– Я тоже верю в ледовых гончих… Я думаю, что я видел их.

Лайла вздрогнула:

– Ты серьезно?

– Да, в той деревне, где я вырос и откуда пришел. Они появились незадолго до того как выбрался Темный Бог. Двое мужчин и две женщины. Это были не люди, я уверен в этом. И с ними был черный капитан.

– Как… – Она облизнула пересохшие губы. В душе у нее плескались тревога и страх: – Как выглядели те женщины?

Я задумался, озадаченный таким вопросом.

– Одну я не помню, ее лицо было какое-то совсем среднее, пустое. А вторая очень красивая, высокая… Рыжеволосая, да, точно, у нее были рыжие волосы. А что такое, Лайла?

– Нет, ничего, – севшим голосом сказала она. – Ладно, малыш Эд, мне надо готовиться к выступлению. Ты будешь там?

– Конечно же! – Мне не давал покоя ее страх.

– Тогда, если тебе не трудно, подожди снаружи, хорошо? Проводишь меня на сцену.

О, если бы я мог что-то изменить. Перепрыгнуть на пару минут назад и не спрашивать у нее ничего про гончих, и уж тем более не рассказывать о том, что я их видел. Меня мучили угрызения совести и тревога за причиненную Лайле боль.

Когда сказительница вышла в коридор, я еще раз извинился перед ней за то, что поднял неприятную для нее тему. Но она лишь кротко улыбнулась и попросила забыть об этом разговоре. Потом я поторопился в общий зал и, устроившись у стены, приготовился к чудесному пению.

Однако перед тем как начать, под перебор струн она вдруг сказала:

– Эту историю я хочу посвятить Эду ан Бауди. Мальчику из далекой деревни, с прекрасным сердцем, согревающим в любой мороз.

Я онемел от восторга. Мне хотелось закричать, что это она про меня. Что это я – Эд ан Бауди. Сердце взбесилось от радости, что она просто назвала мое имя. В ушах застучало, а лицо растянулось в самой широкой из улыбок, на которые я был способен. Эта песня посвящается мне! Мне! О Светлый Бог, как же я был счастлив в тот момент.

Лайла запела.

Ее пение попытался прервать громкий хлопок входной двери. С улицы ворвалось облачко снега, и в общий зал вошел человек. Я обернулся ровно на миг, чтобы посмотреть на гостя, и всю мою радость сдуло метелью. В таверне «Теплый Стан» стоял тот, кого я видел осенью в ледоходе в компании со скучающей женщиной, чью голову я потом обнаружил в переулках Торгового района.

Звездный Головач собственной персоной. В руках он крутил дорогую шапку, припорошенные снегом волосы, необычно красивые, спадали на теплый воротник расстегнутой шубы. Человек тонко улыбался, с хитрецой глядя на выступление Лайлы. Ему было хорошо и радостно на душе.

Может, я ошибся на его счет? Где те злоба и похоть, что запомнились мне в первую нашу встречу? И тот ли это человек вообще?

Мужчина легкой походкой прошел на свободное место, сев рядом с угрюмого вида постояльцем, и, стянув с рук перчатки, воззрился на сцену. Я буравил взглядом его затылок, чувствуя, что не ошибся. Что это действительно был тот же самый человек, кого я видел в рубке ледохода. Но отчего же ему так хорошо?

Под сердцем заворочались дурные предчувствия. Странный гость, явно из богатых, из знатных людей, так смотрел на Лайлу, что по моей спине пробежали неприятные мурашки. Он был в отличном расположении духа, но образ поющей сказительницы будил в нем нечто жуткое. Уже знакомое мне по предыдущей встрече. Интерес сытого хищника, раздумывающего над жертвой: убить ее – или еще немного поиграть.

Лайла же пела, и я не помню о чем, настолько меня смутил гость таверны. К сидящему прошел мастер Райдэлан, шепнул что-то, и мужчина охотно потянулся за кошельком, чтобы оплатить зрелище. Потом хозяин трактира глянул на меня, улыбнулся и махнул рукой – мол, смотри уж, с тебя денег не возьму.

У меня не нашлось сил ему ответить. Все мои мысли занимал Головач. Он был так не похож на чудовище. Мужчина аккуратный, ухоженный, богатый. Не старше тридцати, с ясным взглядом и красивыми волосами. По сравнению с ним Эльм казался настоящим монстром. Но если это действительно зловещий убийца Снежной Шапки, то…

Мне стоило больших трудов убедить себя в том, что я зря так плохо думаю о незнакомце. Что я легко мог ошибиться. Что не надо накручивать себя подозрениями. В принципе мне это удалось.

Время шло, Лайла пела, а мне необходимо было возвращаться на ферму. К сожалению, я не мог дослушать ее выступления до конца и потому посреди второго рассказа выбрался наружу, в буран. Стемнело, и если бы не фонарь на стене трактира, то я бы никогда не нашел дорожной веревки. Вцепившись в нее, я побрел назад, пытаясь убедить себя в том, что все в порядке. Что я просто слишком мнительный. Что это простой посетитель, а не чудовище, рассматривающее сквозь прорезь доброй маски мою Лайлу.

Но вдруг я ошибся? Вдруг я бросил ее одну там, наедине с монстром?

А если мои ощущения ошибочны? Что, если это простой человек, случайно заглянувший в придорожный трактир (наверняка его ледоход стоит в канале неподалеку) и искренне восхищающийся пением красавицы-сказительницы? Ведь возможны совпадения, так ведь?

Настроение стремительно портилось. Я брел, цепляясь за веревку и перехватывая ее руками, пока впереди не увидел пятно света от фонаря и огромную черную тень. Ветер донес до меня обрывки слов:

– …тье… жий…

– Ах… пост!

В первый миг я подумал, что судьба вывела меня на бандитов, но потом из пурги проступили белые тулупы стражи. Они столпились у отворота в один из переулков, под мерцающим фонарем, и громко переговаривались, размахивая руками.

Когда я подошел ближе, один из них толкнул товарища в плечо и кивнул в мою сторону.

– Тут нельзя идти! Переходи на другую сторону, к другой веревке, – немедленно заорал тот.

Я остановился.

– На другую сторону! – гаркнул стражник, его слова вьюга разорвала в клочья, но я все понял. И тут из проулка показались еще двое солдат, тащивших на себе замерзшее голое безголовое тело. – Иди давай!

Во рту пересохло. Сомнения ушли прочь. За моей спиной, в паре кварталов от этого места, грелся в трактире убийца женщин и наблюдал за Лайлой. Теперь я был в этом уверен.

– Я знаю, кто это сделал! – вырвалось у меня. – Я знаю! Идемте за мной!

Стражники опешили, переглянулись. Те, кто вытаскивал труп, остановились, перехватили ношу поудобнее. Один из них держал женскую голову за волосы, намотав их на рукавицу. В его душе не было ничего, кроме скуки и раздражения на то, что приходится работать в такую погоду.

– Чего ты такое говоришь? – проорал тот, кто запрещал мне идти дальше.

Я приблизился:

– Я видел его! Видел! Он тут, в трактире! Недавно вошел! Это он ее убил!

Старший махнул рукой и что-то сказал товарищу. Тот закивал и направился в мою сторону:

– Показывай!

Следом за ним сквозь метель проступили еще две фигуры могучих стражников.

…Когда я и мои спутники ввалились в таверну, представление Лайлы уже закончилось. Меж опустевших столов суетились служанки, смахивая крошки и вытирая разводы от напитков. Звездный Головач сидел там же, только теперь напротив него стоял кувшин и парящая миска с вареным мясом.

– Вот он! Он вошел во время представления! Это был он! – Я с ходу указал на него. В таверну, пригибаясь, вошли стражники и уставились на мужчину. Хватать его они не спешили, смущенно топчась у двери.

– Что происходит? – с непониманием на лице обернулся убийца. Но в душе, я это почувствовал четко, он весь застыл.

– Мм… – наконец заговорил один из стражников. – Мастер Данер… Тут такое дело…

Я похолодел. Солдаты знали этого человека. Спустя миг меня бросило в жар.

Они не просто знали его. Они его боялись!

– Простите, мастер Данер. – Стражники переглянулись и попятились к выходу. Из кухни появился Райдэлан и с интересом посмотрел на меня.

– Что произошло, солдат? – с металлическим лязгом в голосе спросил убийца Данер. Глаза его гневно сузились.

– Звездный Головач, мастер Данер… Мы нашли еще одну жертву неподалеку. Случайно наткнулись, труп вроде свежий. Мальчонка сказал, что это вы… Простите…

Злой взгляд вцепился в меня. Мужчина облизнул губы и чуть улыбнулся. Райдэлан нахмурился и неодобрительно покачал головой. Мне показалось, что он хочет вмешаться.

– Я – Головач?

Мне хватило ума промолчать.

– Пусть отдохнет в темнице, подумает, стоит ли в следующий раз клеветать на честных людей! – Данер не сводил с меня глаз, в душе его ворочалось нечто темное, перепутанное с досадой и толикой испуга, но ничто из этих чувств не прорвало надменной маски.

– Конечно, мастер Данер… Простите…

Меня сграбастал один из верзил, и вскоре мы покинули «Теплый Стан». На выходе стражник отвесил мне такую затрещину, что я едва не рухнул на лед.

– Это сын начальника городской стражи, ты… Сам Джей ан Данер! Ох, Светлый Бог миловал… Как отправил бы нас на стены, да, братцы?

«Братцы» молча закивали, а меня грубо толкнули вперед:

– Иди, малец. Допрыгался…

Так я попал в темницу Снежной Шапки.

Глава двадцатая

Быть эмпатом

Тюрьма Снежной Шапки располагалась на окраине Рабочих кварталов, в древней, как мир, скале. Это было хмурое серое здание с длинными снежными языками, скатывающимися с темных уступов. Суровое, холодное и скорбное, под стать могучей горе, уходящей куда-то в свинцовое небо. Истинное узилище.

Здесь канал ледоходов выныривал на поверхность, превращаясь в колеи, втекающие в черные расщелины. Но начинались Рабочие кварталы именно тюрьмой.

Всю дорогу один из стражников не отпускал моего локтя. А я брел покорно и клял себя за глупость. Мне нужно было заранее узнать, что это за человек. Я должен был убедиться, что смогу доказать его вину, прежде чем тыкать в него пальцем и кричать «держите убийцу!». Вот что мне теперь делать? И что скажет старик Раск, когда узнает об очередном провале своего работника? Неделя не минула с побоев, как Эд ан Бауди опять промахнулся. Теперь я оказался в тюрьме. Бедный Фарри, ему предстоит так много выслушать от старика. О себе, обо мне, обо всем… Стыд поселился в моем сердце. Стыд и досада.

Но на фоне унылых мыслей я лихорадочно обдумывал произошедшее. Подумать только – сын не последнего человека в Шапке и есть убийца Звездный Головач. Как так может быть? Ведь он должен быть всегда на виду. Он выходец из приличной семьи, а его отец заведует городской стражей и должен был давно раскусить родную кровь. Почему же его не могут схватить?

Пока мы шли, один из стражников рассказал мне, что он лично проверял этот переулок часа за два до того, как там обнаружили тело. И когда идущий от северного поста патруль наткнулся на труп, никто мимо них не проходил. То есть убийца должен был либо спуститься в канал, к своему ледоходу, либо отправиться на юг, как раз в сторону «Теплого Стана».

– Но мастер Данер и Звездный Головач… – покачал он головой, задумавшись. – Быть этого не может. Он вообще женат и один из самых уважаемых людей в городе. Не в Трущобах, конечно. Но у нас его знает каждый. Вообще, малец, ты учудил. Джей ан Данер – самый истовый охотник за Головачом. Он больше прочих интересуется его делом, оно под его личным контролем. Из-за его давления старик Арни ан Данер усилил патрули по всем районам. Каждый день по его приказу мы десятками сюда людей тащим в подозрении, что это-то и есть Головач. И тут ты такое говоришь.

Я молчал, слушал, впитывал, но, стиснув зубы, не позволял языку сболтнуть что-нибудь еще.

Наконец над моей головой сомкнулись каменные своды темницы. Здесь было теплее, чем на улице, но все равно довольно прохладно. Пройдя комнату охраны, где стражники уточнили, куда определять клеветника, мы отправились в путь по сырым лабиринтам тюрьмы. Светлый Бог, сколько же здесь было камер. Железные двери с тяжелыми засовами. Лязгающие узкие окошки, в которые то и дело заглядывал сопровождающий нас тюремщик с усталым взглядом водянистых глаз. Там, за запорами, скрывались разные истории. Раньше мне казалось, что в подобные места попадают только бандиты. Сегодня этот миф развеялся сам собой.

Вскоре мы оказались перед камерой.

– Пока посидишь в компании, – буркнул тюремщик. – Камер на всех не хватит по одному рассаживать.

Лязгнул замок, со скрипом отворилась дверь, и я ступил в теплую, пропахшую немытым телом комнатушку с двухъярусной кроватью. В углу стояло ведро, от которого ощутимо несло нечистотами.

– Принимай гостя, буян, – сказал охранник.

На кровати кто-то завозился, скинул пятнистое от грязи одеяло и спустил ноги на пол.

– Клянусь оторванными челюстями Темного Бога! Щупальца его мне в зад! Это же ребенок! – возмутился мой будущий сокамерник. – Ладно, я по дурости загремел и волею вкуснющей шаркунки, будь она проклята, а что сосунок-то натворил?!

– Захочет – расскажет. – Тюремщик толкнул меня в спину, и так я ступил на грязный пол камеры. Грохнула, запираясь, дверь.

– Привет, малыш! Я – Коротышка Яки, старший матрос великого корабля «Звездочка». Можно просто Коротышка. – Ростом он был действительно невелик. С меня, может быть, чуть-чуть выше, несмотря на то что выглядел он значительно старше двадцати. – Что же ты учудил в этом славном городке, пусть его пожрет сам Темный Бог и зажарит Светлый! Надеюсь, не убил кого-то?

При последних словах он шутливо попятился. Веселье Коротышки чуть успокоило меня.

– Да там… так… – Я уклонился от ответа.

– Спать будешь на верхней полке. Я высоты боюсь, лопни мои глаза, и дрыхну очень неспокойно. Хотя совесть моя чище дикого снега! Да-да, и скажу тебе честно: был бы я трезвым – вряд ли удержался бы от того, чтобы не съездить по этой поганой «содружеской» морде еще разик! Драный народ, скажу я тебе. И моряки у них дрянные! Хотя трактир тот, «Волчий отряд», мне очень нравится, но вот контингент…

Коротышке явно недоставало общения все то время, что ему довелось провести в камере. И теперь он охотно выплескивал на меня скопившиеся мысли.

Двигаясь, словно завороженный, я забрался по железной лесенке на верхнюю койку и как был, в одежде, растянулся на жестком матрасе. Изо рта шел парок, едва видный. После ночевок в ледяной пустыне перспектива провести здесь несколько дней меня совсем не страшила.

– Эй-эй, сын волокунской колонии, а поговорить? Щупальца Темного мне в зад, это же попросту невежливо, молодой человек! – шутливо обиделся Коротышка. – Я тут, на приколе, торчу уже драную неделю! Поговори со мной!

– Я так подвел моего друга, – поделился я с потолком. В углах скопились сосульки, с которых лениво скатывались тяжелые капли. – Нас могут прогнать с фермы, и мы останемся без работы.

– Работу найти несложно, если знать, где искать, – вкрадчиво сообщил моряк. Он стоял у кровати и смотрел наверх, на меня. – Или ты, оборванные крылья Светлобога, патриот Снежной Шапки и тебе нужна работа именно здесь?! Проклятье, да у нас на «Звездочке» все ноги стоптали, разыскивая толкового юнгу! Ты вообще был в порту, драная деревенщина?

Мне вспомнился карьер ледоходов на юге Трущоб. Юнга? Стать моряком? Сердце сладко заныло, но разум напомнил о компасе. Однако мне стало интересно, и я повернулся на бок и свесился с койки, глядя на заросшее щетиной смешное лицо Коротышки Яки.

– У меня есть кое-какие дела…

– Эй, щупальца мне в задницу, да у кого их нет? До конца сезона штормов мы еще побудем в этом драном городишке, а потом – привет вольный ветер! Ровный лед под нос, да пусть корабельный шаман не дремлет!

– Вы предлагаете…

– Ой-ой. Вы? Предлагаете? Забудь, драный ты малец, об этом. Я – Коротышка Яки! Я – не вы. И я говорю тебе – если ищешь работу, то приходи на пристань, найди шапп «Звездочку» и скажи вахтенному, что тебя пригласил Коротышка Яки! А там уже все от тебя будет зависеть, клянусь! Но ты же толковый, да?

Я улыбнулся ему, и в память глубоко врезалось это предложение. Удивительный шанс покинуть город, чтобы отправиться с судном дальше на юг, ближе к Барроухельму. Там я всегда могу уволиться с корабля и продолжить путь сам. Неужели Светлый Бог наконец вспомнил про меня?

Вот только компас и выкуп за него… Что-то подсказывало мне, что мы можем не успеть выплатить долг Эльму, если я проведу тут столько же, сколько и Коротышка.

Вообще на сколько дней мне суждено было застрять в прохладной камере, с инеем на стенах и бугристыми сосульками в углах? Почему я не спросил об этом у стражников, которые привели меня сюда? Из груди вырвался тяжелый вздох, на что немедленно отреагировал Яки. Шуткой, разумеется.

Коротышка оказался очень веселым и смешливым человеком. Мы проговорили весь вечер (впрочем, в основном рассказывал моряк, травя различные байки, обильно приправив их «драными» и «щупальцами Темнобога»), пока дверь в нашу камеру не застонала, открываясь. Так на пороге появился усталый тюремщик, который пришел освободить Яки.

Попрощались мы очень тепло, и где-то в сердце у меня появилась надежда, что моя мечта стать моряком вот-вот осуществится. Как же я благодарил Светлого Бога за эту встречу! Теперь нужно было сделать все очень быстро. Сезон штормов должен закончиться через месяц, и за это время необходимо выкупить компас у Эльма…

И доказать вину Джея ан Данера.

В тюрьме Снежной Шапки мне довелось пробыть всего одну ночь, и не могу сказать, что она оказалась худшей в моей жизни, отнюдь. Здесь царили покой и тишина. Честно говоря, я даже отдохнул на жесткой и скрипучей койке.

Наутро меня выдернули к старшему стражнику, в пропахшую сыростью комнатушку для допросов. Здесь по углам также сочились влагой серые сосульки, как и в моей камере. Грузный человек, сидящий на деревянном стуле, встретил меня тусклым взором заплывших глаз. Сальные волосы, седая щетина и будто бы свернутый набок нос. Едва за моей спиной закрылась дверь, отрезав нас от сопровождающего, он промычал:

– Ну… Вот ты какой… Не бойся. Все хорошо.

Кроме железного стола, кое-где побитого ржавчиной, и занятого толстяком стула, в комнате мебели не нашлось. Мне предстояло слушать стражника стоя. Глядя на него, я вдруг четко понял, что передо мной затравленный начальством эмпат. В его душе я вдруг уловил многократное отражение «моих-его» чувств. Бесконечность уходящих вдаль оттенков и ассоциаций, будто пойманных зеркалами пленников. Меня чуть замутило от странного ощущения. С Зораном я такого не испытывал.

– Все хорошо, – еще раз повторил старший стражник и настороженно посмотрел на дверь. – Значит, это ты показал на Джея ан Данера, да? – скучающим тоном произнес он. – Что же подвигло тебя к этому?

В нем таилось нечто большее, чем праздный интерес. Он определенно на что-то надеялся и едва сдерживался от нетерпения. Я не стал его разочаровывать. Мне показалось, что старший стражник может помочь мне. Это был хороший человек.

– Да… Я просто знаю. Вы должны понять, – затараторил я. – Он вошел во время представления. А еще я видел его до этого…

Ты подумал о Фарри?

Я осекся. Про ту женщину говорить нельзя. Пойдут не те вопросы, и под ударом окажется мой приятель. Внутри меня заныло желание рассказать все, оградить приятеля, но рассказать.

Эмпат подобрался, внимательно глядя на меня сквозь полуопущенные веки. Он наверняка почувствовал мое смятение.

– Что я должен понять? – вкрадчиво спросил толстяк.

– Я чувствую… других людей…

Стражник хмыкнул, откинулся на скрипнувшую спинку стула и закинул руки за голову, что далось ему непросто из-за грузной комплекции.

– Эмпат? – то ли спросил, то ли понял он и еще раз хмыкнул, но уже с теплом в душе. Потом глянул в сторону двери и понизил голос: – Пойми, малыш. Я сильно рискую, общаясь с тобой. Но Джей у меня на заметке уже давно. Расскажи все, что знаешь. Ничего не скрывай. Почему ты думаешь, что Данер и есть Головач?

Людям надо доверять, так говорил мой кузен. Меня окатило грустью воспоминаний о Кассин-Онге. Грузный стражник покачивался на стуле и с непонятной надеждой ждал моих слов. В нем тлел огонек отчаяния, мерцала толика безумия, но говорил он искренне. Потому я решился:

– Один раз я видел его в ледоходе с какой-то женщиной. У него были плохие мысли по отношению к ней. А потом… Я прогуливался. Мне интересны заброшенные кварталы. И я нашел ее… Мертвой и с отрезанной головой. Это точно была она.

Стражник резко подался вперед:

– Опиши ее!

Я старательно, прикрыв глаза, описал то, что помнил, стараясь освежить в памяти образ из ледохода, а не ту замерзшую голову.

– Тело номер шестнадцать, нежилой квартал Торгового района, – кивнул удовлетворенный новостями эмпат. – Значит, говоришь, что видел ее в ледоходе Данера? Кто еще может это подтвердить?

Впутывать Фарри мне не хотелось, и потому я просто ответил, что не знаю. Что я был один.

– Ты уверен? – прищурился стражник.

– Конечно, – может быть, слишком поспешно выпалил я.

– Плохо, – скуксился стражник, побарабанил толстыми пальцами по столу. – Что есть свидетель, что нет свидетеля… Ты умудрился засветиться как клеветник, и вряд ли тебя станут слушать в совете. Слово бродяги против слова знатного ублюдка. Проклятье! Ты уверен, что никого больше рядом не было?

Я изо всех сил думал о том, что тогда стоял у канала один, что рядом не мерз Фарри, и надеялся, что так мне удастся обмануть эмпата. Если мой друг попадется в руки стражникам… Да и кто станет слушать бывшего воришку?

– Ладно, малыш, – не дождался ответа толстяк и разочарованно вздохнул. – Досадно, но как свидетель ты их не устроишь, после навета-то. Это сразу оспорят законники, проклятье! Спишут на зависть.

– Но он же на свободе, – тихо сказал я.

– О, знал бы ты, как меня это злит, – оскалился стражник, и душа его полыхнула болью. – Но мне никто не верит. С начальника поста я скатился до старшего стражника только за одно предположение, что Данер и есть Головач, и не факт, что завтра меня уже не отправят в патруль просто за то, что я говорил с тобой о нем. Но у меня нет доказательств, и мне тут никто не поможет. Все боятся его, никому не хочется вылететь со службы с черным билетом и пойти работать в доки Трущоб грузчиком. А он открыто насмехается, когда видит меня! Он знает, что я знаю…

Глаза эмпата сумасшедше заблестели.

– Он знает: я чувствую. И вся эта возня с его кураторством – насмешка надо мною! Да-да! Но… – Безумие на миг покинуло его взгляд. – Малыш, запомни на будущее. Никогда, никому не говори с порога, кто ты есть и что за проклятье ты носишь. Я про наш с тобой «дар». Это бремя и так не дает спокойной жизни, а если люди знают о нем, то добра от этого не жди. Никогда. Я вел это дело, малыш. Пока его не отобрали у меня и не вручили другому стражнику, полояльнее к Данеру. О, я все про него знаю. Знаю, что он душит, прежде чем отрезать голову. Знаю, что отпиливает ее на морозе. Знаю, что все время возвращается к не найденным еще телам и выкапывает их из-под снега, словно издевается над стражей. Знаю, что никогда не прибегает к услугам шлюх Услады, потому что те вечно под охраной и принимают только в салонах. Знаю, что он охотится в основном в Трущобах. Знаю, что на борту своего ледохода он тоже убивает. Несколько тел были найдены в канале. Я много знаю. И я тоже чувствую.

Он безумно что-то забормотал. Быстро-быстро, так, что я не мог разобрать ни слова.

– Его же надо остановить, – робко проговорил я, понимая тщетность попытки. Он знал, он действительно знал, но был беспомощен, словно рыбак в обрушившейся шахте. А я не мог ему помочь, не выдав тайны Фарри, столь же беспомощно погребенный под чужим секретом.

– Закон – это Данер-старший. Данер и верхний совет Шапки, куда он входит. Если бы нашелся свидетель, незаинтересованный… Но я думаю, что если Джея снимут с трупа, с пилой в руке, то все равно не смогут остановить… – очнулся стражник. – Я надеялся, что ты прольешь немного света на это темное пятно. И мне стало легче, правда. Мне радостно, что не один я знаю истину. А где нашлись двое – непременно появится третий, да-да. Когда-нибудь я его прижму! Сейчас мне запрещено приближаться к Джею ан Данеру под страхом ареста, но когда-нибудь, клянусь, я доберусь до сукиного сына!

Он принялся лихорадочно обкусывать кожу на нижней губе. Взгляд его потускнел:

– Ладно, малыш, пойдем, я отведу тебя на свободу. Нехорошо в казематах детей держать. А так хоть одно полезное дело сделаю. Где ты живешь?

– На ферме мастера ан Гетера, – быстро ответил я.

– Хорошее место, – с отсутствующим видом кивнул эмпат. – Хорошее. Ладно, идем. И мой тебе совет. В районе знати обитает некий Зоран. Человек из гильдии Собирателей. Сходи к нему. Он тоже носитель нашего проклятья, но он умеет им управлять и, может быть, научит тебя чему-то еще.

Я кивнул.

– Данеры живут неподалеку от гильдии. – Он с намеком глянул на меня, и его полные, обкусанные губы тронула улыбка. – Учти это. Хотя… У тебя же нет жетона…

– Есть, – робко заметил я. – Я видел уже мастера Зорана.

– Тогда обязательно к нему сходи. К Зорану, да-да. Это поможет тебе в будущем. Пока, как я вижу, ты совсем не знаешь, что такое быть эмпатом в нашем мире. И последний совет, малыш.

Он неуклюже пошевелился на стуле:

– Если тебе представится шанс – беги из Шапки со всех ног. Вряд ли Джей оставит тебя в покое. Ему нравится играть с теми, кто его подозревает. И я боюсь, о, как я боюсь, что его папашка, под чьим крылышком находится гильдия Услады, знает о грехах сына и поощряет их. Дела у легальных шлюх явно идут в гору.

Толстяк моргнул.

– Если ты узнаешь что-то еще о Джее, то найди меня. Вана ан Лавоя знает каждый стражник в городе. – Он горько ухмыльнулся. – Вместе мы что-нибудь придумаем. Мальчик-клеветник и стражник-завистник. Хе-хе…

Когда я покинул стены тюрьмы – еще не раз возвращался к той странной беседе, и мне не давала покоя мысль, что чужие тайны, даже маленькие, всегда могут привести к настоящей трагедии. Секреты близких – это как заваленная снегом развилка дорог. Налево бы пойти, да потревожишь чей-то сокрытый в сугробе скелет, и потому выбирать приходится путь направо. Теряя те шансы, что богато разбросаны на нужной тебе тропе.

Если бы Фарри не оказался беглым воришкой, то мы смогли бы помочь остановить проклятого маньяка.

Наверное.

Первым делом я вернулся на ферму, где получил страшный нагоняй от старика. Раск ан Гетер кричал на меня в голос. Лицо его раскраснелось, с губ вместе с обидными словами срывались брызги слюны. Я не виню хозяина теплиц за это. Он был абсолютно прав – я подвел его уже второй раз. Непозволительно много для человека в моем положении. Поэтому в тот день, да и в следующий тоже, пришлось поработать. Без обеда, без ужина, до глубокой ночи. Я возвращался домой практически без сил и старался пробраться в комнату, никого не потревожив. Гасил лампадки, оставленные в общей комнате для меня, и крался к койке, слушая мерное дыхание Фарри и далекие похрапывания старика.

По исходе второго дня старик оттаял и даже сподобился на скупую похвалу. Шэлли, ставшая этому свидетельницей, радостно подмигнула мне, а Фарри, вернувшийся с торгов, сказал:

– Надеюсь, ты будешь ходить к Лайле осторожнее. Стоит ли она того, что нас выкинут с работы из-за твоих злоключений? Я не хочу в железный лес, если ты еще не понял.

Его слова звучали обидно, но… Я понимал, почему друг так сказал. На кону стоял не только мой компас. На кону была свобода Фарри. Но отказаться от шанса пообщаться с Лайлой… Даже мысли такой не приходило. Клятвенно заверив, что больше ни в какие приключения не полезу, я принялся считать дни до следующего моего визита в таверну мастера Райдэлана.

Однако теперь у меня освободились вечера, а проводить их в своей комнате, буравя взглядом потолок, мне не хотелось. Пропуск в район знати жег мне руки, и на второй день после помилования я после ужина отправился в гости к мастеру Зорану.

Хотя на самом деле меня манил дом Данеров. Как живет это чудовище? Каменный ли замок возвышается над мирным городом или уютная хижина, скрывающая порок Джея от глаз окружающих. Мне было очень интересно увидеть его.

Стража на входе в район знати пропустила меня с легким недоумением, но жетон блестел в свете фонарей, и ни у кого из них лишних вопросов не возникло. Так я оказался в празднично освещенном квартале знати. Вились мощенные камнем улочки, поднимающиеся в гору. Прятались в расщелинах или, наоборот, возвышались над дорожкой аккуратные дома. Здесь постоянно прогуливались патрули солдат в белых тулупах, и пока я шел к кварталу гильдии Собирателей, меня трижды останавливали и требовали жетон, каждый раз отпуская с большой неохотой. По каналу, извивающемуся слева от меня, то и дело проходили сверкающие огнями ледоходы.

С погодой мне повезло. Для зимнего сезона тишина и безветрие – большая редкость. Так что удалось увидеть всю красоту богатого района, о которой я не раз слышал раньше. Здесь мне впервые попались памятники, грубо вытесанные из камня, но настоящие, поставленные в честь кого-то из известных жителей города. Я увидел каменный сад, составленный из разноцветных глыб, скорее всего, поднятых из недр горы. От взгляда на него, на лицо сама собой просилась радостная улыбка – настолько чудесно смотрелась эта композиция больших и малых обломков разных пород.

От поднимающейся вверх улицы к каждой усадьбе шли каменные дорожки, с надежными веревками-поручнями, на каждом столбике по пути горели то синие, то красные фонарики. Дома держались будто особняком от остальных, а не налезали друг на друга, как в жилых кварталах Трущоб или Торгового района. Здесь даже пахло иначе – свободой и достатком.

Пользуясь затишьем, на улице показались прогуливающиеся жители, и глядя на них, довольных судьбой, богатых и умиротворенных, я поймал себя на зависти. Мне тоже хотелось бесцельно коротать вечер на прогулке, глядя на огни соседнего района, и просто любоваться Снежной Шапкой, а не думать, как же выбираться из той ямы, где оказался. Жить здесь, в тихом и красивом районе, должно быть, и есть счастье…

Поднимаясь все выше, я посматривал по сторонам, пытаясь угадать дом Данеров. Остальной город оставался внизу, отдаляясь, и пару раз сложно было удержаться от того, чтобы не потратить драгоценные минуты на бесцельное изучение видного отсюда лабиринта Торгового района, с огнями центрального острова-рынка и сияющих трактирных улиц. Дальше, много дальше, за городскими стенами, начиналось темное ледяное море. Бескрайнее, смешивающееся с горизонтом. Серая бесконечность. По левую руку от меня в черное небо уходила гора захваченного людьми острова.

Подъем заставил меня дышать чаще и резче, ноги загудели от напряжения, а под теплой паркой я и вовсе вспотел, несмотря на колючий мороз. Но такие трудности не способны были меня остановить в продвижении по самому чудесному району Снежной Шапки. Мне казалось, будто я попал в другой мир, где нет Звездного Головача, Эльма и бандитов, таящихся на улочках Трущоб. И мир этот пришелся мне по душе.

Наконец я оказался перед воротами в квартал Собирателей. Он тоже был обнесен стеной, как и многие усадьбы богатого района. Но в данном случае это было не просто забором. Гильдия Собирателей построила свою цитадель посреди города. По стенам, в свете фонарей, прогуливались солдаты в черных шапках. Не стража. Другие…

На мой стук среагировали быстро. Лязгнула защелка – и меня без лишних вопросов впустили внутрь. Я показал жетон и сказал, что меня просил прийти мастер Зоран. Улыбчивый охранник, изучив меня, сказал, что мастера Зорана нет, что он отправился в район Гильдий и вернется не скоро, но если я хочу подождать, то солдат Собирателей будет рад предоставить для этого свою «конуру», где тепло, сухо и, как сразу становится ясно, хорошо.

Я вежливо отказался, раздосадованной неудачей. Напоследок мне хватило ума поинтересоваться, где находится дом Данеров. Не задавая лишних вопросов, солдат указал вниз, откуда я пришел.

– Трехэтажная усадьба с белыми колоннами, прямо напротив схода в канал, – добавил он.

Когда я подходил к тому дому (он запомнился мне еще во время подъема), увидел, как с высокого крыльца легко спустился мужчина. Хлопнул рукавицами, оглядел раскинувшийся внизу Торговый район и поспешил к спуску в канал.

Джей ан Данер, собственной персоной. Сердце забилось как сумасшедшее. Передо мной был убийца. Я чуть замедлил шаг и приблизился к ограждению, за которым скрывался ледяной канал. Здесь вниз вела не простая лестница. Джей ан Данер воспользовался подъемником, который, загудев, задрожав, пополз вниз, к стоящему на дне ледоходу.

Хищник вышел на охоту? Или же он захотел просто прогуляться на ночь глядя?

Разумеется, я решил за ним проследить. В тот момент все мои обещания, данные Фарри, разом вылетели из головы, а глаза застил туман одержимости нетерпением. Что, если Данер выбрался из норы, чтобы убить кого-нибудь еще?!

Ледоход внизу затарахтел и медленно развернулся, направившись к выходу из района, а я, цепляясь за дорожную веревку и постоянно заглядывая в зев канала, поспешил следом.

Мудрые люди утверждают: не гонись за чужим ледоходом. Даже если догонишь, это не принесет тебе счастья. Интересно, они пробовали угнаться за кораблем, пусть и скованным узким каналом, в котором едва-едва могут разминуться два судна? Уверяю, это занятие для сильных телом людей. Когда передо мной выросли ворота, отделяющие район знати от Торгового, – дыхание уже рвалось из груди со свистом. Сердце молотило, как обезумевший барабанщик. Стражники посмотрели на меня с еще большим подозрением, чем раньше, а я лишь пританцовывал от нетерпения и боялся потерять ледоход Джея ан Данера.

Когда наконец меня выпустили из богатого района, первым делом я ринулся к ограждению. Корабль убийцы неспешно полз по ледяной колее далеко впереди и готовился поворачивать на север, в глубину торговых лабиринтов. Весело и прощально мигали огоньки, опутавшие рубку судна. Даже если бежать изо всех сил, то мне все равно нужно будет сделать неплохой крюк, чтобы добраться до моста на ту сторону. А потом найти в канале корабль Данера станет попросту невозможным.

Так что я решил не продолжать своего преследования, пообещав себе завтра занять пост на развилке. Наверняка он ходит в Трущобы по одному и тому же маршруту. Если я буду знать точки, через которые он проходит, то…

Чем мне это поможет, интересно?

Провожая взглядом судно Джея ан Данера, я старательно запоминал его корабль.

Глава двадцать первая

Дурные вести

Иногда нами движет непонятная жажда. Необъяснимая, не укладывающаяся в рациональные рассуждения. Зов сердца, страсть растревоженной души. Такое состояние называют одержимостью.

Я не могу сказать, почему мне так важно было каждый вечер ждать ледоход Данера на мостике над каналом, ведущим из квартала знати. Это гораздо выше простой логики. Зимние бури терзали Снежную Шапку, и в мешанине метели можно было разглядеть только огни проходящих внизу кораблей. Несколько раз я бежал не за тем ледоходом, упустив Джея. И ни разу не задумался о том, что мне может дать удачная слежка. Каждый вечер я вновь приходил на мостик, молясь обоим богам, чтобы те заставили буран уйти прочь от города и дать мне шанс проследить за убийцей. Я держался за обледенелые тросы и до боли в глазах всматривался вниз, чтобы с замиранием сердца встретить очередной корабль и, если он похож на судно Данера, поспешить по его маршруту.

Наверно, это было безумие.

На мои отлучки в доме Гетеров смотрели с подозрением. Фарри несколько раз порывался меня удержать, опасаясь, что я вновь попаду в переплет. Даже Шэлли пробовала убедить хотя бы один вечерок провести в тепле, чтобы успокоить нервничающего старика Раска. Куда там, я лишь злился на такие попытки остановить меня и как заведенный уходил после окончания трудового дня на улицу.

По субботам я также ходил к Лайле, относя Эльму крупицы долга. Силача на самом деле уволили, и теперь он попросту спивался, будучи одним из самых шумных постояльцев «Теплого Стана». Наших денег ему хватало на жизнь и выпивку. По-моему, он не задумывался ни о чем больше и пределов трактира не покидал, посвятив все свое время праздному пьянству. Лишь брызгал ядом в мою сторону, стоило мне появиться на горизонте. Но рук он больше не распускал.

На представления сказительницы я более не оставался, опасаясь разозлить старика еще больше. Песни, чудесные песни Лайлы неожиданно оказались менее важны, чем ледоход Данера. Но променять наши часы общения, в которых раскрывалась ее прекрасная душа, я бы не согласился ни на что. Эти беседы, от которых пело сердце, были теплы и трогательны. Я ни на что не претендовал, просто наслаждаясь ее компанией. Она рассказывала мне о себе, довольно жестко избегая темы ее прошлого и причины страшного увечья. Я, в свою очередь, радовал ее простенькими историями, зародившимися в Кассин-Онге. Мне показалось, что Лайла заочно полюбила мою деревню так же, как я любил тот пропавший во льдах поселок, где жизнь была много светлее и приятнее, чем серое существование Снежной Шапки.

Потом я возвращался на ферму, пьяный от удовольствия и в ожидании следующей встречи. Я начинал скучать по Лайле, едва за мною закрывалась дверь трактира и ветер швырял в лицо первые пригоршни снега, которых будет еще много во время моего возвращения домой. Теперь, набравшись опыта, я проходил этот путь быстрее, чем раньше. За полтора часа торопливого хода по обмороженному городу я добирался от «Теплого Стана» до фермы. Остаток же вечера проводил в нашей с Фарри комнате, сыто переваривая субботнюю встречу.

Надо сказать, что Фарри и Шэлли подружились, я все чаще замечал, как они разговаривают, как по-доброму смотрят друг на друга. Общая беда в лице сборщиков черноуса сблизила двух молодых людей. Внучка старого ан Гетера совсем перестала бояться безжизненного Зорана, а из души моего приятеля пропало чувство омерзения и поселилось нечто… Схожее с моей привязанностью к Лайле.

Мне кажется, я стал свидетелем зарождения светлого чувства, прокравшегося под броню измученного жутким детством мальчишки.

Но потом уходила суббота, и я вновь отправлялся на работу, а после на вахту у канала. К мастеру Зорану я больше не ходил: на это у меня банально не хватало времени – корабль Данера мог уйти в город в любой момент, и нельзя было его пропускать.

Пару раз мне удавалось отследить неторопливый ледоход убийцы. Я находил его посудину в квартале Гильдий, где он часто навещал жриц Услады. Я видел, как он удаляется в рабочие районы, куда мне ходу не было из-за отсутствия пропуска.

Вообще эти ежедневные тренировки даже закалили меня. Теперь я не так уставал в погоне за кораблем, меня не слишком донимали подъемы и спуски. Руки приноровились ловко перехватывать дорожные веревки, без потери скорости, а иногда даже помогая разогнаться на узких улочках Снежной Шапки.

Каждый день я расспрашивал у Фарри про Звездного Головача, но тот лишь поводил плечами, нахмурившись. Скорее всего, после случая в Трущобах Джей затаился, унял своего зверя. Но мои вопросы тревожили друга, и он всерьез беспокоился за меня. Если бы я стал хуже работать, Фарри наверняка забил тревогу.

Дела наши фермерские шли хорошо. Мы полагали, что сможем отдать долг даже до конца штормов. Фарри вкладывал свою долю в торговлю, договорившись со стариком о разделении прибыли. Честно говоря, мы могли бы погасить нашу задолженность значительно раньше, но мой друг хотел сначала подкопить сумму для будущего путешествия. Ни он, ни я не забывали о том, что Снежная Шапка – лишь остановка на пути к Барроухельму.

Мне не нравилась эта идея, но все же в основном там были деньги Фарри, и я не мог ими распоряжаться.

Так гладко протекала наша жизнь на ферме в последние недели зимы. Но все рано или поздно заканчивается – пришла пора изменений и в наш размеренный быт…

Это случилось в субботу утром. Я был в прескверном настроении, и только близость встречи с Лайлой прогоняла прочь мрачные мысли. Вчера вечером мне опять удалось проследить за Данером, и впервые за последние несколько недель проклятый убийца отправился в Трущобы. Но на границе районов ко мне пристали стражники, и пока я разбирался с ними, доказывая, что мой пропуск не подделка, Джей растворился в холодных каналах мрачного района.

Я упустил Звездного Головача, и он мог кого-нибудь убить. Кто-то отправился в божественные чертоги, потому что меня остановили «белые тулупы». Невыносимое знание, болезненное.

Фарри и Шэлли с утра решили поработать в теплице лишний раз, но при этом меня не побеспокоили, помня о моих субботних свиданиях. Так что собирался я в тишине и оставшись наедине со своими мыслями. Дом хранил безмолвие, лишь слышалось, как возится в соседней комнате покашливающий старик Раск.

Забрав еще десять монет, нашу предпоследнюю часть долга, я кивнул ан Гетеру на прощание и подался в Трущобы. Понимание, что на следующей неделе мы уже расплатимся с Эльмом, чуть подняло мне настроение. Деньги у нас еще оставались, так что я был убежден: скоро, совсем скоро компас окажется у меня в руках, и о пьянствующем силаче можно будет забыть.

Тот путь ничем не отличался от предыдущего. Разве что буря в Шапке так и не началась и выглянуло солнце, отчего снег на крышах домов заискрился, засверкал. Приморозило, и мне пришлось затянуть капюшон и оставить лишь небольшую щелочку для глаз. Дыша в шарф, согреваясь этим дыханием, я неторопливо добрался до таверны. Вошел внутрь, отряхнул снег с унт, отцепил «кошки» (одно из моих приобретений на заработанные деньги: очень помогало в тех случаях, когда приходилось чуть ли не бежать по льду за кораблем Данера).

– Добрый день! – поприветствовал я торчащего в зале вышибалу Ноулза.

Тот ответил взмахом руки и неуклюже улыбнулся. Его словно вытесанного изо льда лица редко касалась улыбка, и потому я посчитал такой порыв чувств хорошим знаком.

– Добрый день! – сказал я появившемуся из кухни мастеру Райдэлану и отправился в заветный проход к комнате Лайлы.

– Ее нет, Эд, – окликнул меня хозяин трактира. Он с угрюмым видом вытирал полотенцем поросшие волосками широкие кисти.

Я непонимающе улыбнулся.

– Ушла Лайла вчера, – пояснил мастер Райдэлан. – Теперь недобрые времена придут в «Теплый Стан», недобрые. Столько денег потеряю… эх… Драный демон!

– Куда ушла? – Сердце в груди застыло. – Когда?

Что, если она попалась на глаза Данеру?!

Ох, остынь, Эд, остынь. Вряд ли бы убийца все так подгадал, вряд ли он вообще вчера убил кого-то. За те недели, что ты следил за ним, жертв же не было.

Но и в Трущобы Джей ан Данер не ездил!

– Утром еще, – сам того не зная, чуть успокоил меня хозяин трактира. Он поднял голову, нашел взглядом Ноулза. – Спроси его, он должен был доставить девчонку в Торговый район.

– Она ничего не просила передать? – Я не хотел верить, что Лайла исчезла просто так, не попрощавшись. Наши беседы… Они были так теплы! Она никогда бы не сбежала молча!

– Нет, малыш, ничего не передавала, – хмуро буркнул Райдэлан. На кухне что-то лязгнуло, и он как подпрыгнул: – Что ты там творишь, дубина?

Хозяин трактира скрылся на кухне, оставив меня, словно вмиг промерзшего, в общем зале. На деревянных ногах я прошел к Ноулзу.

– Здравствуй…

– Не скажу, – сразу проворчал тот. – Слово дал. Никому не говорить, куда я ее отвел…

Мне стало совсем тоскливо.

– С ней все в порядке?

– Выглядела испуганной, но я довел ее до… – он прищурился, едва не проболтавшись, осклабился: – Докуда она просила.

– Ничего не говори, Ноулз. Просто скажи: это не в Трущобах, ведь так? Пожалуйста!

Он некоторое время молчал, затем, сообразив, закивал:

– Все в порядке, боец. Не в Трущобах она. Но больше ничего не скажу, и не проси. Слово Ноулза нерушимо, как скалы Снежной Шапки!

Мне стало чуточку полегче. Страх за Лайлу утих, оставив только чувство обиды и утраты. Почему она не попрощалась со мной? Неужели я для нее так и остался одним из юных поклонников и все наши встречи лишь притворство? Но как можно было подделать мир в ее душе в те часы перед выступлениями?!

Не знаю, сколько времени я простоял посреди зала. Потерянный, раздавленный, с ноющим сердцем, которое жаждало еще раз увидеть Лайлу. Таким меня и нашел спустившийся сверху Эльм.

Он опять был пьян, но на сей раз выглядел ухоженно. От его блестящей лысины отражались огоньки светильников, глаза словно утонули еще глубже. Я заметил, что вместо левой кисти у него оказался зазубренный крюк. Подобные протезы часто встречались у моряков в порту. Стоили они недорого, но кому, как не мне, знать, чьи деньги пошли на это чудовищное оружие.

– А вот и ты, собачий сопляк! Мне как раз нужны деньги.

Ноулз заворочался, зло поглядев на силача.

– Принес?

– Принес.

– Давай и проваливай. Твоя собачья подстилка ускакала к тем, кто платит больше, хе-хе. Понял, собачий сын?

От него пахло кислым перегаром. Он остановился совсем рядом со мной и протянул здоровую руку. Крюк, завершающий его левую кисть, матово поблескивал. Мне хотелось со всей души ударить его по лицу, но я сдержался.

– Во-о-от, – протянул Эльм, когда монеты перекочевали к нему. – С вас осталось, значится, тридцать монет.

Несмотря на то что мысли мои были заняты другим, я опешил:

– Как?!

– Так! Цены растут, собачья жизнь меняется. Я немного поиздержался. – Он покачал крюком. – Так что мне нужно тридцать монет – и мы в расчете. Но я буду добр и дам вам еще парочку недель сверху. Мой корабль уходит на третью неделю после окончания сезона штормов.

Ноулз развернулся и отошел прочь, оставив меня наедине с пьяным здоровяком. Он не хотел лезть в наши дела, и я чувствовал, что бородатый вышибала побаивается Эльма.

– Так что советую вам поторопиться. Раньше выплатите – раньше получишь свою безделушку. Хороша ж сделка-то, а? Игрушка красивая, я думаю, здесь ею заинтересуются. А вчера заходили собачьи стражники, рассказывали, что в тюрьме уже целая бригада собралась, готовая валить железный лес сразу после того, как придет весна. Целая собачья бригада! Я думаю, Фарри в ней неплохо бы смотрелся, да?

Он широко улыбнулся, обнажив потемневшие зубы. Глаза его пьяно поблескивали. Души его я касаться не хотел, настолько мерзкая сущность там ворочалась.

– Тридцать монеток – это же ерунда для успешных сопляков, из-за которых я потерял руку.

Дохнуло злобой и ненавистью.

– Но теперь у меня новая рука. Новая собачья ручонка, видал!

Он поднес к моим глазам темный крюк.

– На корабле пригодится, собачье племя.

– Мне нужно идти, – торопливо пробормотал я и поспешил к выходу. В голове билось только одно слово: «мерзавец». Колотилось на разные тона. Мы никогда не сможем выплатить долг Эльму. Он будет увеличивать его каждый раз – и потом все-таки выполнит угрозу.

– Не обмани меня! – крикнул здоровяк мне вослед.

– Кто бы говорил, – прошипел я ему и услышал довольный смешок.

Холод зимы остудил разгоряченное лицо. Я присел на занесенную снегом лавку, нацепил на унты «кошки». Лайла ушла… Лайла ушла и даже не попрощалась. Меня душили горечь и обида. Дополнял букет недобрых чувств и Эльм. Что я скажу Фарри? Как нам теперь быть?

Если бы нам выплатить все деньги сразу… Вдруг мой предприимчивый товарищ уже накопил нужную сумму? Это было бы так здорово!

Собравшись с силами, я поднялся на ноги и побрел вдоль канала на север, размышляя, как же нам выбираться из той долговой ямы, куда закапывал нас бывший товарищ.

– Сейчас у меня нет таких денег, – глухо признался Фарри. Мы сидели за общим столом, и в свете лампадок видно было, как хмурится широкий лоб моего приятеля. На скатерти перед нами выстроились два аккуратных столбика, один чуть выше другого. Восемнадцать монет. Все наше богатство. Из них моих было только четыре, остальное скопилось у Фарри, и он каждый день старался пустить их в дело.

Меня мучила совесть. Все это время мой друг вкладывал в наши еженедельные выплаты чуть больше, чем я. Да, на рынке ему удавалось увеличивать свой капитал благодаря уму и сноровке, но Фарри старался для этого. Возвращался уже в темноте, мерз на рынке столько, сколько мог вытерпеть. Что для выплаты долга сделал я, а? Кроме того, что приносил дурные вести да подводил его своей одержимой охотой на Данера.

– Может, попросить в долг у Раска? – предположил я, кривясь от собственного же предложения. Менять один долг на другой… Вряд ли это можно назвать хорошим выходом из сложившейся ситуации. Фарри медленно помотал головой, отметая вариант.

– Ладно, – наконец сказал он. – Выкрутимся! Если все будет идти как сейчас, то трудностей не встретим. Досадно, конечно. Я хотел побродить по ярмарке, купить выпечки, горячего вина попить. Праздно так погулять, понимаешь? Но теперь придется поумерить такие желания.

Я понимал и разделял его горечь, клятвенно заверяя себя, что больше никогда не выпущу из рук проклятого компаса.

– Если бы не Эльм, мы могли бы купить билет до Загаска и забыть про все. Денег бы хватило. А там нашли бы работенку и оставили Снежную Шапку в прошлом. А если поработать еще немного на ферме, то потом добраться на одном из кораблей Содружества до ближайшего из их городов. А оттуда до Барроухельма рукой подать! – продолжал сокрушаться Фарри. – Драный Эльм…

Что мы могли противопоставить шантажу Эльма? И отступится ли он, когда последние монеты попадут в его уцелевшую ладонь? Почему-то мне казалось, что этого не случится. Что он будет выжимать из нас деньги, пока не уйдет из города.

И как бы он не уволок с собой принадлежащий мне компас.

– Что ты думаешь о Шэлли? – вдруг спросил Фарри. Признаюсь, вопрос сразу поставил меня в тупик. Что он хотел от меня услышать?

– Почему ты спрашиваешь? – насторожился я. Из комнаты старика послышалась какая-то возня. Раск сонно ворочался на скрипучей кровати.

– Просто… Она хорошая.

– Хорошая, а что?

– Да нет, ничего. – Фарри что-то хотел мне сказать, но передумал. – Просто хорошая. Она мне нравится.

Я понимающе улыбнулся, порадовавшись за приятеля. После того, что он пережил, – непросто возвращаться к обычной жизни и принимать мир иначе, не вспоминая затхлых недр палубы для собирателей и той женщины-монстра, издевавшейся над пленниками.

Тем более что Шэлли, несомненно, была очаровательна, добра, и в ее душе находилось место для теплоты даже в те моменты, когда она злилась.

Потом мы отправились на боковую, но перед этим Фарри аккуратно сгреб все монеты в свой кошелек. Они тихо звякнули, проваливаясь на дно кожаного мешочка. Из комнаты Шэлли донеслось невнятное бормотание. Она часто говорила во сне.

Мы переглянулись. С пониманием, с общей тайной, с общей целью. С одной надеждой на двоих.

Его мысли напомнили мне о Лайле. Горечь нахлынула удушающей волной, но внимательный взгляд Фарри отогнал прочь недобрые чувства.

– Не расстраивайся, – сказал он. – Мы со всем разберемся! Это на самом деле не проблема.

Глава двадцать вторая

Встреча на похоронах торговца

На странную процессию я наткнулся, когда возвращался от ворот в Рабочие кварталы, куда опять скрылся Джей ан Данер. Сегодня потеплело, мороз лишь горячил щеки, а не кусал их ледяными зубами. Так что обратно я брел не спеша, охотно поглядывая по сторонам и изучая дома, нависающие над дорогой к порту. Сегодня опять не было снега (последние дни зимы все громче заявляли об окончании сезона штормов), так что я мог себе позволить поглазеть на диковинные жилища Торгового района. До сего дня мне доводилось видеть их очертания только сквозь пелену бурана. Здесь преобладали общинные заведения. Крупные, многоэтажные здания, укутанные снегом. В окнах горели огни. Заботливые руки расчистили дорожки, ведущие от крыльца к улице. В Трущобах многоэтажные дома – редкость. В районе знати, конечно, усадьбы встречались разные, но они разительно отличались от общинных жилищ. Там были дома для услады взоров, а здесь – для жизни.

Бодро царапая лед «кошками», я шагал вниз по дороге, когда из переулка, уводящего куда-то в дебри жилого квартала, показались двое. Они резко вывернули на главную улицу и в первый миг напугали меня. Меховые шапки на их головах переходили в ритуальные маски, изображающие Темного и Светлого богов. Шаман в белой парке смотрел на мир сквозь прорези в белой личине, на которой была нарисована неуместная в таких случаях широкая улыбка небесного хранителя. С маски Темного Бога свисали щупальца, и при ходьбе чуть клацали уродливые челюсти. Дыхание сквозь прорези во рту вырывалось облачками пара.

У нас в деревне Сканди приходил на похороны в разных обличьях, в зависимости от того, кем был усопший. Ведь всем известно, что люди воздушные, легкие, тянущиеся к солнцу не должны провожаться Темным Божеством, тогда как те, кто прочно стоял на льду и всегда был опорой для своей семьи, не должны были попасть в чертоги безделья и вечной радости. Мне казалось это не очень справедливым – ведь думать о своем посмертии должен тот, кто ушел на встречу с великими. Но частенько смерть приходила до того, как человек успевал сделать свой выбор. Потому решали близкие, где бы несчастный наконец обрел покой. Какого мира он хотел при жизни.

Тем удивительнее для меня было увидеть двух шаманов сразу, в чьих руках горели яркие фонари. Один молочного цвета, символ солнца, и второй – с голубым оттенком вечного льда.

Следом за молчаливыми пастырями показалась траурная процессия в белых одеждах, вытекая крохотным ручейком на дорогу.

Прямо за служителями Храма шестеро мужчин несли на плечах носилки с мертвым человеком. Лицо покойника было укрыто белым теплым шарфом, руки аккуратно сложены на груди. Казалось, будто он спит, а не ушел в иной мир.

Я остановился, наблюдая за тем, как идет следом за носилками иссушенная временем и сломленная горем женщина. Ее бережно поддерживал рослый паренек моего возраста и едва удерживался от слез. Желваки на скулах ходили как бешеные, взгляд то и дело поднимался наверх, чтобы споткнуться о тело… отца?

– Простите. – От процессии отделился мужчина в белой шубе. – Простите…

Я понял, что он обращается ко мне.

– Вы не могли бы за скромное вознаграждение помочь проводить доброго человека? Это купец Сам ан Дахин, может быть, вы о нем слышали?

Конечно же я не знал ни почившего в мире купца, ни того, кто заговорил со мной. Но меня бросило в жар. Я понял, о чем он просил. Сканди рассказывал, что в больших городах принято, чтобы перед погребением белый шарф с лица усопшего снимал незнакомый человек. Тот, кого боги послали в тот день на путь процессии. Этот жест означал, что умерший оставил след не только в сердцах близких. Что он не остался во льду никому не известным человеком.

– Я заплачу вам пять монет, – чуть заискивающе улыбнулся мужчина, но меня уколол огонек презрения, проблеснувший в его горе.

Легкие деньги. Солидная сумма. Но брать их, наживаясь на горе других… Продавать судьбу, выгнавшую меня на путь процессии. Оказаться в глазах незнакомца тем, кого он ожидал во мне увидеть. Во мне взыграла гордость.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Денег не надо.

Почему-то представилось вытянувшееся лицо Фарри. Пять монет. Целых пять монет. И я же не требую их, мне самому предлагают баснословную награду за простое дело. Но в душе все замерзало при мысли о том, как я принимаю оплату, и как огонек презрения в душе незнакомца превращается в пламя.

– Я помогу, но денег не надо.

– Ты добрый человек, – покачал головой удивленный мужчина. – Надеюсь, боги будут к тебе благосклонны.

Мне вспомнился Темный Бог, разрушающий Кассин-Онг, но кривую усмешку я удержал при себе.

Вообще я хотел добраться до трактирных рядов и пробежаться по тем тавернам, где еще не искал Лайлу. Но горе жены усопшего и боль подростка показались важнее. Так что я пристроился в хвосте процессии, поймав несколько благодарных взглядов, согревших меня.

Мы прошли немного по ведущей вдоль канала улице. Идущие навстречу люди почтительно переходили на другую сторону дороги и замирали, провожая взглядом чужое несчастье. Я упрямо смотрел под ноги, стараясь игнорировать ауру горя, повисшую над процессией. Наверное, при жизни этот человек был очень хорошим другом, мужем, отцом – настолько все вокруг пропиталось чужой болью.

Так мы прошли почти весь Торговый район, миновав несколько мостков над каналами, и наконец оказались на безлюдном кладбище, с которого раскрывался вид на порт. Место последнего пристанища примыкало к границе города. Высокая ледяная стена шла дальше на запад, упираясь в Трущобы.

У нас в деревне кладбище находилось в паре лиг от деревни, чтобы не печалить сердец тех, кто остался в живых. Мы называли его полем ушедших. У нас хоронили иначе. За день до похорон выдалбливались ямы. Потом в них клали тело и заливали его водой. После чего шаман произносил молитву, обращая воду в лед, и усопший навсегда оставался там, вмороженный в тело вечной зимы. Так они и лежали все эти годы, лицом к небу. Пустые оболочки отлетевших душ, навсегда оставшихся со своими близкими. Могилы моего отца там не было: его так и не достали из обрушившейся шахты.

Кладбище Снежной Шапки оказалось заключенным в массиве ледника. Вниз, в коридоры усопших, вели проходы с крепкими перилами и расчищенными ступенями. К потолку дышащих холодом коридоров крепились фонари, и их свет выдирал из голубых стен лица мертвых людей.

Галерея фигур, таящихся в едва освещенных нишах. Здесь были женщины и мужчины, взрослые и совсем подростки, красивые и нет. Каждый из них когда-то мечтал, любил, боялся. Каждый ходил по дорожным веревкам в бурю и наслаждался теплом в родном доме. Но теперь, скованные льдом, в богатых одеждах, они остекленевшими взорами смотрели из стен на проходящих мимо людей, и им было подвластно то, чего еще не ведали оставшиеся по эту сторону.

Процессия остановилась у одного из пустующих отделений, напротив которого на платформе стояла металлическая ванна, а чуть дальше по коридору спрятался пузатый чан с водой.

Громко всхлипнула вдова, пальцы сына сильнее сомкнулись на ее руке, успокаивая. Мужчины осторожно положили тело мужчины в ванну и отступили.

Шаман в белой парке покосился на меня, и я шагнул вперед.

– Сегодня мы провожаем Сама ан Дахина, – низким голосом заговорил его напарник. – Сегодня перед ним отворятся мои чертоги.

– Сегодня мы провожаем Сама ан Дахина, – вослед ему забормотал шаман Светлого Бога. – Сегодня перед ним отворятся мои чертоги.

– Он был хорошим человеком и чтил нас.

– Он был хорошим человеком и чтил нас.

Их голоса смешались в один, многократно отражаясь от холодных коридоров, они окутали каждого из провожающих и заскользили вдоль галерей прочь. Я не знал, что мне делать, но показывать своей беспомощности тоже не мог. Это прощание близких. Последние мгновения перед тем, как все будет кончено и великий лед примет в свой плен доброго Сама ан Дахина. Что будет, если я сделаю что-то не так? Не преумножу ли горе?

Во рту пересохло, я жадно следил за маской Светлого Бога, молясь, чтобы шаман сделал мне хотя бы знак, когда придет пора снять шарф с лица усопшего.

Но два голоса слились в одну прощальную речь, и все смотрели только на тело мужчины, сокрытое от глаз процессии краями ванны.

Вслушиваясь в нее, я ждал, уже сожалея, что согласился на это. Мне стоило спросить, что нужно делать. А им следовало сказать мне, как вести себя.

Хотелось съежиться, стать шаркуном, прогрызть дыру в ледовом полу и улизнуть из ставшего тесным коридора между стенами скорби.

Знака, поданного мне белым шаманом, я чуть не пропустил. Увидел, как тот шевельнул рукой, но подумал, будто это лишь игра воображения, что он стряхнул таким образом холод. Маска качнулась, и взгляд из прорези коснулся меня.

– Мы прислали человека, чтобы он проводил тебя, – забубнили шаманы на два голоса. – Мы прислали его, чтобы ты открылся перед нами.

Я на ватных ногах прошел к ванне, протянул руку к шарфу, прикрывающему лицо покойника. Шаманы встали по краям и склонились над телом. Один из них чуть заметно меня подтолкнул, и я быстро стащил шарф.

– И ты открылся, – немедленно проговорили шаманы.

Мне показалось, что от процессии послышался облегченный вздох.

– Приди же к нам… Твое время среди смертных закончилось, но теперь мы будем ждать тебя у себя. Ты волен выбрать путь. Теперь ты свободен.

С гулом придвинулась пузатая бочка, и служитель кладбища принялся заливать ванну водой. Стоя между шаманами, сжимая в руке белый шарф, я видел, как тело мертвеца сковывается льдом. Кристально прозрачные потоки растекались волной по поверхности и в следующий миг твердели. Я чувствовал, как шаманы молча управляют водой, обращая ее в лед. Тот, кто носил маску Светлого Бога, заметно дрожал от усилия.

Наконец я смог отступить. Отстраненно протянул шарф отделившемуся от процессии мужчине.

– Спасибо, – шепнул тот, крепко сжав мое запястье.

Ванна заполнилась, и загудела платформа, поднимающая ледовый куб с закованным в лед телом. Треща и подрагивая, она уверенно загнала его в нишу, после чего служитель полил стыки водой и кивнул шаманам.

– Теперь он с нами, – в два голоса прогудели те.

Вдова зарыдала.

Оказавшись на улице, я с радостью втянул носом морозный воздух, чувствуя, как щекочут ноздри мигом застывшие волоски. Впереди сверкали огни трактирного ряда, окантовывающего остров ярмарки. Лайла…

Вообще за последние дни я побывал во многих тавернах, разыскивая слепую постоялицу. Торговый район был богат на такие заведения. Во многих жили уставшие от палуб моряки, и если в их карманах водились монеты – трактиры завсегда раскрывали перед ними свои двери. Даже здесь, у кладбища, я обнаружил постоялый двор.

Особо ни на что не рассчитывая, я свернул с дороги к укутанному снегом дому, над которым висела обледенелая вывеска с изображением снежного кита. Денег у меня с собой не было. Скопленные богатства оставались в комнате, под подушкой, и брать их с собой означало подвергать риску. Мой характер в таких вещах был настоящим врагом. Мне ничего не стоило спустить пару грошиков ради плотного ужина в теплом месте. Например, в таком, как это.

Трактир утопал во мраке. Лишь один фонарик горел во всем помещении, прямо за стойкой, у которой возился пожилой мужчина. Подняв голову на стук в дверь, он улыбнулся.

– Доброго вечера, молодой человек!

Зал был непривычно пуст. Возможно, виной тому неприятное соседство с кладбищем, а может быть, это место просто из разряда тех, где не любят шумных компаний. Я слышал про таверны, где люди днями не высовываются из своих комнат, предпочитая тишину и покой.

– Чем могу помочь? – спросил трактирщик.

Я рассказал ему о Лайле, о том, что ищу девушку уже неделю. Описал ее, понимая, что самой яркой чертой была слепота сказительницы.

Мужчина закивал:

– Как же, конечно, помню. Два дня назад за ней моряки приходили. Так что, молодой человек, помочь вам я не в силах. Скорее всего, теперь ваша дама обитает на борту одного из кораблей в порту.

Радость всплеснулась внутри меня и тут же утихла. Да, я напал на след Лайлы, но… Помня о кратере, в котором скопились десятки пережидающих зиму кораблей, сложно представить, как искать ее там, в суровом и грубом мире людей, живущих во льдах большую часть своей жизни. Вряд ли кто-то окажется настолько мил, что охотно поведает мне о пассажирке, предпочитающей жизнь на палубе, а не в гостинице.

Дверь позади нас хлопнула.

– Спасибо большое!

– Я разыскиваю Лайлу ан Зарр, – прорезал темноту женский голос, в котором сквозили надменность и жестокость. – Слепую сказительницу из таверны «Теплый Стан». Ты слышал что-нибудь о ней, червяк?

Глаза трактирщика прищурились, он бросил заинтересованный взгляд на меня, потом на женщину.

– Нет, ничего о ней не слышал, – буркнул наконец уязвленным тоном хозяин таверны. – Перцового чаю?

Я стоял ни жив ни мертв, чувствуя ледяной ужас за своей спиной. Я узнал этот голос. Я уже слышал его прежде.

– Мальчик?

В ушах зазвенел далекий окрик: «Назад, Ар, назад».

– Мальчик?

Я с трудом заставил себя обернуться на вошедшую в трактир ледовую гончую. Рыжеволосая красавица в дорогой шубе скользнула по мне хищным взглядом. На миг задержала его, вспоминая. О, какие мольбы в тот момент я воздал обоим богам.

– Мальчик?

Это была она. Та Гончая, что едва не убила меня в Кассин-Онге. Та, которую одернул резкий окрик черного капитана.

– Вы уверены, что не слышали ничего о ней? Она известная сказительница.

Женщина прошла через весь зал и остановилась рядом со мной, я почувствовал исходящий от нее сладковатый запах. Она медленно стянула с рук перчатки и положила теплую шапку на стойку. Снежинки пали на гладкую поверхность и мигом превратились в крошечные капли.

– Увы, – пожал плечами мужчина.

– Это моя родная сестра. Я очень тревожусь за нее, понимаете? Меня очень тревожит ее пропажа. Недавно я навещала ее в «Теплом Стане», и мы мило поболтали. Но теперь мне никак не найти ее, вы понимаете?

Черный капитан в городе. Вот что значило появление этой женщины в Снежной Шапке. Где-то в порту, среди кораблей вольных капитанов, стоит зловещее судно того, кто погубил мою деревню. Того, кто способен повелевать Темным Богом. Того, кто искал мой компас.

«Глупый старик! Я найду! Радаг сказал достать компась, и я его достану!» – заверещал в памяти тот мужчина, что убил шамана Сканди.

Радаг… Черного капитана зовут Радаг. А имя девушки рядом со мною – Ар…

Сжавшись в комок, я старался смотреть только на стойку перед собой, в любой момент ожидая, что ледовая гончая узнает меня. Узнает во мне беглеца из Кассин-Онга. Но почему она назвала Лайлу своей сестрой?

Передо мной воцарилась кружка с перцовым чаем. Хозяин трактира внимательно посмотрел мне в глаза. Он явно хотел, чтобы я молчал.

– Увы, добрая госпожа. Не хотите ли чаю? Горячего вина, может быть?

– Мне сказали, что она поселилась где-то в этом районе… – Женщина подалась чуть вперед, вцепившись взглядом в лицо трактирщика. Я почувствовал его сдерживаемый страх. Звериная аура Гончей не оставила мужчину равнодушным.

– Торговый район столь велик, что даже я не знаю всех трактиров, раскинувшихся в нем. Простите, добрая госпожа, но я действительно не могу вам помочь.

Светлый Бог, как красива была эта рыжеволосая девушка. Глаза ее горели ярче звезд, волосы рассыпались по плечам огненными языками. На ее меховом воротнике таяли снежинки. Но сколько же злобы бурлило в ее душе.

– Хорошо, – вдруг кивнула она. Еще раз посмотрела на меня, нахмурилась, а затем подхватила со стойки шапку и вышла прочь из трактира. Едва за ней захлопнулась дверь, хозяин таверны шумно выдохнул.

– Иногда лучше обмануть, – посмотрел он на меня. – Допивай чай и уходи. За счет заведения.

Ему было неловко. Ребенок только что оказался свидетелем того, как взрослый мужчина испуганно врал молодой девушке.

– Она плохая, – сказал я ему.

– Хорошие люди – вообще большая редкость, – хмыкнул он и вытер тряпкой мокрое пятно. След от шапки Ар. – Но плохим людям не стоит давать того, чего они хотят, верно? – загадочно добавил хозяин трактира. – По-моему, сказительница отправилась в порт с моряками Содружества. Так мне показалось. Но если что – я тебе этого не говорил.

Он ушел в подсобное помещение, оставив меня в компании фонаря и темного тихого зала.

Мне было холодно и горько. Я до сих пор чувствовал присутствие ледовой гончей, ее сладкий запах. В тот момент я был убежден, что боги внимательно следят за нами. Что они не просто так вывели меня на встречу с похоронной процессией. Не просто так натолкнули меня на мысль зайти в трактир со снежным китом на вывеске. Они знали, что Ар придет сюда.

Но чего они хотели на самом деле?

Я допил горячий чай, испытывая благодарность к трактирщику за дарованные минуты покоя. Душа рвалась на части от желаний, и нужно было унять ее растерянный вой. Мне хотелось уже завтра встретиться с Лайлой, завтра же расквитаться с Данером, отомстив за всех погибших женщин, хотелось стать счастливым обладателем компаса, хотелось, чтобы зима закончилась и корабль «Звездочка», о котором мне говорил мой сокамерник, взял меня на борт и покинул проклятый город.

Но невозможно получить все и сразу. Необходимо долго и старательно работать. Капля за каплей. Снежинка за снежинкой.

В воздухе таверны до сих пор висел будоражащий воображение аромат ледовой гончей. Как такая женщина оказалась среди слуг черного капитана? Почему она назвала себя сестрой Лайлы?

На эти вопросы у меня не было ответов.

Глава двадцать третья

Жизнь полна сюрпризов

– Вчера я видел корабль, пришедший с самого Берега, – возвестил старик Раск. – Я много слышал о том, как смелый капитан прорвался сквозь зимние шторма и добрался до Снежной Шапки, но только вчера увидел его воочию.

Я застыл с поднесенной ко рту ложкой. В последнее время мне приходилось сидеть напротив хозяина фермы, так как Шэлли и Фарри успевали занять более просторные места раньше меня.

– Диковинное судно. Оно наверняка сможет ходить и по открытой воде. Там, у Берега, я слышал, нередки водные пути, – продолжал старик. Он умиротворенно улыбался и смотрел на меня. Как бы мне хотелось ответить ему так же тепло и радостно. Но что-то подсказывало, что вчерашняя встреча в трактире у кладбища и весть о капитане с самого Берега – связаны. Что Радаг и есть тот самый «герой».

– Берег – это же так далеко, – покачала белокурой головкой Шэлли. Они обменялись с Фарри теплыми взглядами, в которых проскользнула тайна. Я не стал заострять на этом внимания.

– Да, Берег… Это много дальше земель Содружества. Благостный край, где правит закон и люди живут счастливо.

Взгляд старика затуманился. В мыслях он оказался где-то там, среди заснеженных лесов и вскрывающихся коротким летом рек.

Я много слышал о Береге, но обычно рассказы ограничивались небылицами. Там почти нет поселений, стоящих на льду. Рыбацкие шахты там неглубоки, а воздух теплее. Там растут настоящие леса, и охраняются они так ревностно, что за каждое срубленное дерево приходится отчитываться. Там то и дело гремят войны, потому что многие хотят жить на настоящей земле.

Берег – самый могучий край во всем известном мире. Самый богатый, самый древний, самый… Да много всяких «самых» было связано с названием великого королевства, стоящего на огромном острове, способном выдержать несколько крупных городов.

Больше всего меня интересовали деревья, растущие на Берегу. Я плохо себе представлял, что такое лес. Если заросли железных великанов рисовались в моем сознании как роща тонких черных путевиков, уходящих глубоко в лед и тянущихся к небу, то древесина, из которой много что было сделано в заснеженном царстве севера, никак не хотела ассоциироваться с чем-то живым. Чем-то растущим.

– Я слышал, что он разыскивает тех, кто уцелел после гибели Кассин-Онга, – поделился Раск. В его бороде застряли волокна мяса, и я все ждал, когда они отлепятся и плюхнутся обратно в миску.

Мы с Фарри переглянулись.

– Вы же оба оттуда, верно? – Старик посмотрел на меня.

Я кивнул. Мой бедный Кассин-Онг. Зима сдержала его превращение в место паломничества, но порт был забит кораблями, ждущими окончания сезона штормов, чтобы отправиться на север и забить местечко потеплее, оторвать жирный кусок от будущей добычи. Вскоре там станут долбить схватившийся лед, Пролом опутает система лестниц, а охотники примутся поставлять в ближайший город шкуры и мясо зверья, добравшегося до места, где резвился Темный Бог. Десятки судов ждали своего часа.

Радаг не отступился. Он все еще ищет компас, как и тех, кто мог унести артефакт из деревни. Мне стало грустно.

– Интересно, зачем он разыскивает уцелевших? – задумчиво пробормотал Раск. Один из кусочков мяса наконец отвалился от седой бороды и упал прямо ему в ложку.

– Кто знает, но я бы не хотел этого узнавать. Прошлое должно остаться в прошлом, – буркнул я.

– Согласен, – улыбнулся старик. – Да, внученька, сегодня придет мастер Зоран. Надеюсь, ты будешь более почтительна с ним на сей раз?

Меня ожгло испугом девушки… и Фарри. Мой друг как одеревенел, подняв встревоженный взгляд на белокурую красавицу. Та медленно прожевала проглоченный кусок, потупила взор и пожала плечиками.

– Я забочусь о тебе, пойми, – истолковал старик ее реакцию по-своему. – Не упрямься. Вернется отец – и мы заберем тебя оттуда.

В другой раз Шэлли сказала бы, что папа не вернется, но сейчас она молчала, и мне показалось, что лучше бы девушка сорвалась на крик. В ее безмолвии таилось нечто худшее, чем просто нежелание разговаривать.

– А где остановился этот славный капитан? – спросил я.

– В порту, где же еще. Его корабль самый необычный из всех. Изящный черный фрет.

Действительно диковинное судно для наших краев. У нас чаще можно встретить шаппы, на которых по открытой воде ходить нельзя. А капризные фреты, распространенные далеко-далеко на юге, большая редкость в местах вроде Снежной Шапки.

Я понял, что мне жизненно необходимо сходить в порт Торгового района и поглядеть на корабль Радага. Он наверняка остановился где-то там. Если улизнуть во время обеда, никто не заметит. До порта быстрым ходом не больше получаса, а там долго оглядываться не надо. Трактирная аллея раскинулась вдоль судового кратера, и оттуда можно разглядеть все суда, зимующие в городе. Я много раз проходил по ней, косясь на массивный силуэт двух военных громгаров, вокруг которых стояли на приколе разнообразные шаппы, скорты, тягачи. Чуть особняком теснились крошечные прогулочные лайары, а вдоль западной стены черными монолитами застыли медлительные баржи с железным лесом.

Покончив с завтраком, мы с Шэлли ушли в теплицу, а задумчивый Фарри отправился на рынок.

То был странный день. Я чувствовал, как в душе моей напарницы поселилось тянущее ожидание. Она почти не разговаривала, совсем не улыбалась и ждала вечера с каким-то загадочным нетерпением и ужасом. Словно забившаяся в угол собачонка, которая, прижав уши, глядит на протянутую руку разъяренного хозяина и не знает, что с ней делать. То ли укусить, то ли позволить ему коснуться и сделать то, что тот собирался.

Даже когда я отпросился у Шэлли на обед сбегать в порт – та лишь тряхнула белыми локонами и отпустила меня, не сказав ни слова. По дороге я разминулся с возвращающимся с рынка Фарри, который уже продал то, что отвез утром. Мой приятель, погруженный в схожее с Шэлли напряжение, толкал перед собою сани, и если бы я его не окрикнул – прошел бы мимо.

– Ты чего? – не удержался я. – Что-то случилось?

Он посмотрел мне в глаза, потом потупился и коротко мотнул головой. Меня манил порт, а жажда увидеть корабль черного капитана заставляла пританцовывать на месте, согреваясь под пронизывающим ветром.

– Ты меня пугаешь! – крикнул я приятелю и улыбнулся.

Он криво ухмыльнулся и молча толкнул сани, давая понять, что разговора не будет. Настроение друга тревожно кольнуло сердце. Мне все это совсем не нравилось – ни страх Фарри и Шэлли за завтраком, ни странное поведение девчушки в теплице (обычно она не умолкала ни на минуту).

Я чувствовал, что вечерний визит мастера Зорана закончится плохо.

Черный фрет выделялся на фоне остальных кораблей даже сильнее, чем пятипалубные громгары. Не такой громоздкий, не такой приземистый, с длинными мачтами, которые, возможно, даже видели паруса. У него был очень высокий нос, увенчивающийся изображением идущего в атаку рогатого воина. В обеих руках отлитая из металла фигура сжимала по секире.

Даже отсюда, с трактирной аллеи, дурманящей кухонными ароматами и запахами дыма, были видны матросы Радага, работающие на внешних палубах хищного судна. Признаюсь, раньше мне и в голову не приходило, что у черного капитана может быть команда. Я отчего-то полагал, что он путешествует только с гончими и демонический фрет управляется темной магией, а никак не простыми людьми.

Моряки скоблили борта, отбивали намерзший лед, чистили трапы и проходы на палубах.

Одно не давало мне покоя. В цирковом караване, пришедшем в Кассин-Онг, фретов не было. Может быть, этот капитан с Берега и не Радаг вовсе? Но как тогда объяснить присутствие Ар, женщины Гончей, в городе?

Ответом мне было зрелище десятков судов, заполонивших порт. Она могла прибыть на любом из них. С чего я вообще взял, что это должен быть фрет?

Сегодня приморозило. Мне приходилось то и дело пританцовывать, слушая скрип «кошек» об лед. От пара заиндевели шарф и воротник. Теплый капюшон, наброшенный поверх шапки, тоже покрывался инеем. Сегодня было минус сорок, не меньше.

Несколько минут я задумчиво изучал далекий фрет, а потом поступил так, как поступал уже не раз. Отодвинув обязанности на второй план, надеясь, что Шэлли меня простит за опоздание, я отправился к спуску в портовый кратер.

Навстречу то и дело попадались моряки: кто торопился по делам, кто праздно шел пропивать свое дневное жалованье. Жизнь в кратере бурлила. Вдоль судов ходили инструментарии, проверяя состояние кораблей. На палубах работали матросы. Маленькие тягачи ползали по узким колеям меж своих старших товарищей-ледоходов. С военного громгара, возвышающегося над прочими судами, несся грохот молотов и визжание пилы по металлу. Ему вторил басовитый гудок неказистого шаппа, приютившегося в тени гиганта.

Несколько приземистых скортов торчали в очереди к грузовым подъемникам, ожидая, пока разгрузится первый из них. Портовые работники таскали с его палубы тяжелые тюки и сбрасывали их на площадку. Медленно, с грохотом проползла баржа с железным лесом. Она очень неторопливо свернула в канал к Рабочему району. Длинные черные столбы, омытые кровью несчастных лесорубов, отправлялись в свой последний путь, для того чтобы в чадящих кварталах преобразиться, став частью чего-то большего. Частью чьей-то жизни, чьего-то ледохода, чьего-то дома.

Я быстро добрался до нужной мне пристани, и тут мне улыбнулась удача. Вернее, оскалилась. На трапе, ведущем с борта фрета, появился мужчина в очень теплой шубе. Рядом с ним шла девушка. Несомненно, уже знакомая мне Гончая. Да и мужчину я узнал сразу.

Черный капитан Радаг. Из-за шарфов я не мог разглядеть его лица, но мертвую ауру почувствовал сразу. Повелитель ледовых гончих неторопливо шагал в мою сторону. Сердце екнуло, и мне стоило больших усилий не броситься наутек, привлекая его внимание. Вместо этого я подошел к краю пристани и склонился над одним из перил, делая вид, что осматриваю его на предмет повреждений. К горлу подкатил неприятный комок.

«Зачем ты пришел сюда? Он узнает тебя! Узнает!»

Тщательно глуша в себе страх, я пытался убедить себя в том, что невозможно в большом городе, среди закутанных в теплые одежды фигурок, узнать мальчишку, которого видел во тьме и несколько месяцев назад. Но куда там. Разум лихорадочно сражался с обезумевшим от ужаса сердцем, но победить не мог. Потому я бесцельно озирал обледеневшие перила, едва ли не втягивая голову в плечи. Слух обострился, и сквозь грохот порта я услышал скрежет «кошек» Радага и Ар, которые поравнялись со мною.

– Погоди, – сказал черный капитан, и они остановились. Я забыл, как дышать, пристально «разыскивая неполадку».

– С тобой все хорошо, мальчик? – тихо спросил меня Радаг.

«Все… тебе конец…»

Они стояли за моей спиной, и я чувствовал пустоту черного капитана и скучающий интерес его подручной.

– Чего ты так боишься? – не дождался он ответа.

– Мастер Райдэлан будет ругаться, если поручень шатается. Вот я смотрю. Я говорил ему, что все хорошо, а он сказал, что плохо, – затараторил я, так кстати вспомнив имя хозяина «Теплого Стана». Для убедительности я потянул на себя поручень, который промерз так, что его сложно было бы сорвать даже с помощью тягача. – Он обещал выпороть меня.

«Обернись, иначе они тебя раскусят!»

На одеревеневших ногах я повернулся к моим врагам и поблагодарил Темного Бога за вечную зиму. Мое лицо так кстати скрывал шерстяной шарф, и только он защищал меня от тяжелого взгляда Радага.

«Мало ли сколько подростков бродит по улицам Снежной Шапки! Я же не из Кассин-Онга. Ты не можешь меня узнать».

– Мне кажется, что ты врешь, – равнодушно произнес Радаг, и меня заколотило от ужаса. Мне показалось, будто он пытается прочесть мои мысли. – Ты почему-то боишься именно меня.

– Вы и правда с Берега? – выпалил я, отчаянно придумывая причину, какую можно назвать, чтобы обмануть черного капитана.

С виду тот ничем не отличался от простого человека. Невысокий, пониже женщины, весь в дорогих черных мехах. Шарф, скрывающий лицо, заиндевел там, где с дыханием рвались наружу белые облачка пара. Глаза закрывали утепленные очки в мелкую сеточку. Лицо Ар было открыто, и ее щечки лишь порозовели от холода.

Мне вспомнился тот голый черный мужчина, которого убил Эльм.

– И что с того…

– Мне говорили, что там обитают демоны.

Я смотрел на того, кто разрушил мой мир, и отчего-то не ощущал никакой ненависти, никакой злости. Только страх. Мне казалось, что черный капитан в любой момент схватит меня за руку и скажет: «Я узнал тебя, щенок!»

Пару мгновений Радаг молчал, пристально изучая меня сквозь прорези очков, а затем разразился гулким хохотом:

– Ох, ну конечно. Я пью кровь и ем непослушных детей. – Он повернулся к Гончей: – Верно ведь?

Полные губы Ар растянулись в холодной улыбке.

– Ты же послушный? – Черный капитан посмотрел на меня, и я быстро-быстро закивал. – Тогда тебе нечего бояться…

– Хозяин… – робко, но с нетерпением произнесла Ар.

– Да-да, идем. Работай хорошо, мальчик, а то я доберусь до тебя и приведу с собой всех демонов юга!

Он еще раз весело хохотнул и зашагал прочь, оставив меня у перил. Едва восстановив дыхание, я проклял себя за глупость. Мороз пробрался под одежду, прогнав остатки страха. Беда минула. Беда, в которую я мог попасть из-за своей проклятой любознательности.

Враги ушли прочь, и дождавшись, пока они свернут с дороги (ох, как я не хотел обгонять их), я поспешил обратно в теплицу, надеясь во время работы переварить полученное знание.

Шэлли словно и не заметила моего отсутствия. Когда я ворвался в застекленное, дышащее теплом и влажностью царство трав, она ковырялась среди цветов, и в душе ее царил нешуточный мрак. Кивнув ей, я принялся за работу, размышляя о произошедшем.

Все-таки это действительно оказался тот самый человек, кого я видел в Кассин-Онге. И женщина, которой ни с кем не спутать, была та же. А вот корабля такого с цирком не приходило. Значит, люди Радага пришли позже, и если не по путевикам Снежной Шапки, то с другой стороны, не зная дороги, ориентируясь… да кто знает, как они вообще вышли к моей деревне! Но черный фрет я бы запомнил. Не было его там.

Да и корабль вольного капитана Бургена пришел не со стороны Шапки. Что, к деревне в ту ночь прибыла целая флотилия – так, что ли? Одно судно остановил Сканди, скорее всего, то самое, на котором и прибыл Радаг, хотя, возможно, и в цирковом караване было несколько кораблей черного капитана. Потом диковинный фрет из южных краев.

И ради чего? Ради одного-единственного компаса? Кем был Одноглазый, что смог так насолить столь могущественному человеку?

Я вспотел. Такая ценная вещь и оказалась в руках Эльма. Я обязан вытащить ее. Это важно, несомненно важно. Мне срочно нужно раздобыть всю сумму, выплатить долг сразу и забрать артефакт у спивающегося циркача. Было бы здорово уже завтра расквитаться с силачом и бежать. Искать пристанища на «Звездочке», покинуть этот город, куда добрался Радаг (и наверняка не только он).

Одержимый жаждой максимально приблизить момент расплаты, я с головой погрузился в работу.

Фарри вернулся раньше, чем обычно. Непривычно угрюмый, собранный и такой же молчаливый, как и утром. Мы встретились в общей комнате, за столом. Шэлли осталась в теплице, и потому мы на пару занялись ужином. На кухне в тяжелой кастрюле варилась рыба да грелась миска тушеных овощей.

– Ты как? – рискнул я его спросить. – Ты сегодня очень странный.

Он отмахнулся от меня – мол, не лезь, – чем чуточку обидел. Потом нахмурился, собираясь что-то сказать, что-то важное, но тут громыхнула входная дверь и в прихожей послышался голос Раска.

Фарри как окаменел – его глаза сощурились, и он выпрямился. Гордо, уверенно, тщательно скрывая накатывающий страх.

– Проходите-проходите, мастер Зоран!

Вместе с порывом холода в комнате появился нервно щелкающий челюстью эмпат и старик ан Гетер собственной персоной.

– Молодежь уже здесь? Это славно. – Раск излучал сытое довольство. – А где моя любимая внучка Шэлли?

– В теплице, – ответил я.

– Ой, сбегай за ней, будь ласков. Скажи, что мастер Зоран пришел, – улыбнулся мне старик.

– Я схожу, – с металлическими нотками в голосе вмешался Фарри. Бросил холодный взгляд на эмпата, а тот с недоумением приподнял левую бровь, почувствовав странные эмоции моего друга. Мне захотелось сжаться и раствориться в темном углу.

– Я переоденусь только… – помрачнел Раск. От него не укрылись тон Фарри и моя настороженность. С подозрением проводив мальчика взглядом, он пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал и, обогнув стол, скрылся в своей комнате.

– Ты так и не пришел, – заговорил Зоран, едва закрылись двери в прихожую и в логово старика.

– Я приходил один раз, но вас не было…

Он пожевал губами, щелкнул челюстью и уставился на что-то за моей спиной.

– Очень жаль, – наконец промолвил эмпат.

В комнате пахло овощами и рыбой.

– Я чувствую твое желание сбежать из города, – вдруг произнес Зоран. – Это хороший выбор, мальчик. Но мне чрезвычайно досадно понимать, как дорого твое время. Ты не хотел бы стать Cобирателем на экспедиционном корабле?

Меня передернуло. Рассказа Фарри хватило, чтобы навсегда отбить всякое желание связываться с черноусом. Я поспешил на кухню, чтобы подхватить оттуда ужин. Мне хотелось бы там и остаться, лишь бы не быть свидетелем грядущего.

– Ты подходишь, – качнул головой эмпат и вновь щелкнул челюстью, когда я вернулся с кастрюлей рыбы.

– Нет, благодарю… – едва вытолкнул я из себя.

– Я уже понял, – без эмоций ответил мастер Зоран.

– Зачем вам Шэлли, мастер Зоран? – Во мне расправила крылья отчаянная смелость.

– Наше сообщество всегда радо принять тех, кто ищет истинный путь. Отчего бы не предложить достойной избраннице нашу защиту и верное служение Светлому Богу?

– Но она же не хочет.

– На праведную колею попасть сложнее, чем идти по ней, – пожал плечами Зоран. Из комнаты показался старик, скинувший тяжелую шубу.

– Ой, рыбка! – обрадовался Раск. – Мастер Зоран, не откушаете ли с нами? Эд, тащи миски!

Эмпат дернулся, словно его ударили, с ужасом уставился на хозяина дома.

– Нет! – рявкнул он.

Хлопнула дверь в прихожую. В воздухе запахло бедой.

– Никогда не предлагайте Cобирателю еду! – раздраженно прошипел мастер Зоран. – Никогда! У нас строгий пост! Неужели вы не знаете?!

– Простите, мастер Зоран, забылся, – прошептал побелевший от ужаса старик. – Ой, а вот и Шэлли!

Эмпат щелкнул челюстью, повернулся к вошедшим. Фарри держался чуть впереди девушки, словно пытался защитить ее от пронзающего взгляда. Кулаки моего друга сжались.

– Она не подходит, – спустя пару секунд промолвил мастер Зоран и ледоколом двинулся к двери, забыв про семейство ан Гетеров. На пороге он обернулся, поймал мой взгляд и сказал, будто никого, кроме нас, в комнате не было:

– Никому не говори.

– Погодите, мастер Зоран! Вы же говорили, что она вам подходит! – Голос Раска взмыл под потолок ломаным фальцетом. – Вы же говорили!

Ему стало страшно. Я думаю, его воображение нарисовало тело внучки, распластанное на снегу, с отрезанной белокурой головкой. Мое же дополнило картину образом язвительно улыбающегося Джея ан Данера, сжимающего окровавленный нож.

– Теперь не подходит. – Эмпат щелкнул на прощание челюстью и вышел в прихожую. Наступила мертвая тишина. Мне показалось, что мое дыхание слышат все, и потому я старался дышать как можно тише и медленнее, ртом. Три эмоции смешались в один клубок, и от этого мне стало душно. Голова закружилась.

Фарри стоял, прикрывая девушку своим телом, и старался не смотреть в мою сторону. Он был занят молчаливым боем со стариком. Я не хотел поворачиваться к хозяину фермы. Мне достаточно было увидеть то, как втянула голову в плечи Шэлли, как нервно сглатывает мой смелый друг.

– Вы… вы… Это… Ах ты, распутная шлюха! Да как… О Светлый Бог! – Я услышал, как старик опустился на скрипнувший стул. Его ярость жгла мне спину, его боль пронзала мое сердце, его отчаянье душило мои мысли. Фарри… Что же ты наделал… Как я раньше не догадался, что значили их с Шэлли теплые взгляды и внимание друг к другу…

– Жизнь Собирателя ужасна, мастер, – пробурчал мой друг. – Я знаю, что это. Вы не должны были…

– Пошли вон! Оба! ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА! – заорал Раск. – Прочь с глаз моих, пока я вас обоих не прикончил!

– Дедушка, я сама так решила, – робко вмешалась Шэлли. – Они не ви…

– Закрой свой рот, распутница! Ты разбила мне сердце. А вы двое – прочь. Прочь, или я позову стражу!

Он швырнул в меня миской. Горячие овощи попали за шиворот, и я взвыл от боли и обиды. За что меня? Я же старался. Я все делал правильно.

– Эд не виноват! Это я сделал! – Друг неуклюже попытался вступиться за меня. – Я сам уйду, не волнуйтесь.

– Вы оба из одной кучи дерьма вылезли! А я вас обогрел, подобрал, защитил. Ах ты… Я ж к тебе как к сыну… – чуть ли не плакал старик. – Вон отсюда! Предатели. Вы все меня предали. Предали!

Он всхлипнул, отчего вздрогнул Фарри.

– Дедушка… – крикнула Шэлли, на глазах ее блестели слезы. – Прости меня… Прости, пожалуйста.

Ее слова почему-то больно ранили моего друга, но он не подал виду. Костяшки на его кулаках побелели от напряжения.

– Пошли прочь! – проскулил старик. Грохнул ящик стола.

– Дедушка! – взвизгнула Шэлли.

Старик держал в руках миниатюрный дальнобой, по морщинистым щекам текли слезы обиды.

– Прочь… Я клянусь, если еще хотя бы раз увижу вас, то убью не колеблясь.

– Уходите, – повернулась к нам Шэлли, старательно пряча взгляд от изумленного Фарри. – Пожалуйста… Уходите…

Я пришел в себя только на улице, торопливо одеваясь на жутком морозе и беспомощно поглядывая на приятеля.

– Деньги… Я не взял мои монеты, – вырвалось у меня. Сердце гулко ухнуло в груди, вмиг наполнившись отчаянием. Монеты остались лежать под подушкой. В комнате, куда нас теперь не пустят. Драный демон! Драный Фарри!

– Я взял их, – буркнул Фарри. – Прости. Я должен был сказать тебе… Но…

– Вот именно, Фарри. Ты должен был… Я бы помог… А теперь…

Мне не хотелось с ним говорить. Теперь, когда за нашими спинами захлопнулась дверь гостеприимного дома. Хорошо, что он хотя бы о монетах подумал.

«Но при чем здесь я? При чем здесь я, скажи?»

Мороз отвлек от дурных мыслей. Плотно застегнувшись и замотавшись в шарф, я натянул на глаза шапку и угрюмо посмотрел на стену, отделяющую нас от Торгового района.

Мечты уже завтра расплатиться с Эльмом рассыпались в прах. Нам же нужно на что-то жить. Даже если мы соберем тридцать монет из наших сбережений… Это ничего не изменит.

– Прости меня, Эд…

– Нам необходимо найти место для ночлега. Сегодня довольно холодно, – бесцветным голосом ответил я ему. Они провинились, а расплата досталась мне. Надеюсь, оно того стоило. – Идем…

– Эд… Ты не представляешь, через что я прошел ради того, чтобы ее не забрали Собиратели, – сказал мне в спину Фарри.

Я зашагал по льду к воротам, даже не слушая его оправданий. В груди ныли обида и злость. Сейчас я чувствовал себя как голодающий, у которого выдернули изо рта последний кусок вяленой бродунины. Вкус еще остался, но это всего лишь вкус…

– Прости меня, Эд!

Я не отреагировал.

Место для ночлега мы нашли в уже знакомом нам квартале мертвых домов. Именно здесь, в заброшенном переулке, я впервые столкнулся со следами Звездного Головача. Именно здесь должен был закончиться мой путь к свободе. Радаг уже в городе. Долг Эльму не погашен. Будущее рисовалось совсем безрадостно.

Нашим пристанищем стала небольшая обледенелая хижина неподалеку от канала. Судя по количеству свечных огарков, это место когда-то пользовалось популярностью, но сейчас принадлежало только нам. По центру комнаты стояла небольшая печка. Я забился в самый дальний угол и, не реагируя на извинения Фарри, повернулся к нему спиной, надеясь уснуть. Здесь было холодно. Гораздо холоднее, чем в памятной ледяной избе. Тело сотрясала дрожь, оно коченело даже в теплых парках. Я скрючился так, чтобы морозу не досталось ни одного кусочка открытой кожи. Фарри, подготовившийся к изгнанию из дома ан Гетеров, вытащил из рюкзачка небольшой бурдюк с энгу и нож с обмотанной кожаными ремешками ручкой. Затем он деловито вскрыл ножом топку печи, кинул туда кусок льда и осторожно, бережно, полил его энгу. Острый запах наполнил комнату. В носу засвербело.

Мы оба молчали.

Наконец Фарри достал огниво, и энгу вспыхнула, разгораясь все ярче и ярче. Лед принялся таять, насыщая пламя силой. Этого бурдюка нам должно хватить на пару дней. Хоть что-то хорошее. Несмотря на то что мне было холодно, я не попытался подойти поближе. Скоро жара будет больше, и тепло доберется и до моего угла. Находиться рядом с Фарри мне вовсе не хотелось.

Мой друг наконец захлопнул дверцу, и в темноте дома та осветилась огненным контуром сокрытого в нутре печи пламени.

Сознание туманилось, и я то и дело проваливался в дрему, из которой то и дело вылетал, с надеждой глядя на просвет в двери. Потом переводил взгляд на ровный огонек печи и закрывал замерзающие веки. Ночь уходила неохотно, печка едва справлялась с тем, чтобы мороз не убил нас обоих, и мне было очень холодно. Наверное, меня била крупная дрожь, потому что в конце концов Фарри тяжело поднялся, подошел ко мне и сказал:

– Двинься.

Он лег, и мы прижались друг к другу спинами, пытаясь хоть так согреться. После этого шага я спал гораздо спокойнее, и мне снилась теплица. Сказочный мирок, который я потерял.

Рано утром я проснулся оттого, что Фарри, шипя от холода, с трудом поднялся на ноги и принялся пританцовывать, широко размахивая руками. Увидев, что я пошевелился, он сказал:

– У нас тридцать одна монета, Эд. Мы можем попытаться выплатить долг Эльму и забрать компас. У нас есть шанс.

– А потом неделю не есть, не пить и мерзнуть? – с трудом протолкнул я из себя. Двигаться не хотелось вообще. Скорчившись, чтобы удержать в себе тепло, я сонно смотрел на холодные стены и с каждым мигом все больше погружался в состояние «ничто». Помещение было слишком большим, чтобы согреться от нашего дыхания. Печка погасла – Фарри экономил драгоценное топливо, без которого мы бы и вовсе не проснулись. Вспомнилось мягкое одеяло в доме Гетеров.

– Не спи, – одернул меня стучащий зубами Фарри. – Пойдем на рынок, выпьем чего-нибудь горячего. Свечей купим. Здесь больше ночевать нельзя. Околеем. Печь совсем плохая: я полбурюдка извел.

Я не отреагировал. Ночь ведь мы как-то продержались, отчего же теперь суетиться.

– Давай, вставай уже!

Я заставил себя сесть. Промерзшая за ночь одежда неприятно холодила тело. Надо встать и размяться. Это вопрос жизни и смерти. Мороз коварен. Я был удивлен, что мы вообще проснулись.

– Найдем что-нибудь на рынке. Нам же немного надо. Зима уходит, скоро народ повалит к Пролому. Я думаю, первые корабли уже туда ушли, у кого капитаны самые рисковые. Так что меньше соискателей – больше шансов.

Я последовал примеру Фарри, с трудом сделав первые взмахи руками. Но с каждым мигом движения становились все резче. Кровь быстрее побежала по жилам, даруя тепло. Однако оптимизм приятеля разделить оказалось сложнее.

– Прости меня, Эд. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

И тогда меня прорвало. Я, сбиваясь от злости и обиды, поделился с ним своими мечтами, планами, желаниями и страхами. Я рассказал ему о «Звездочке» и черном фрете, о Джее ан Данере и Лайле, о ледовой гончей и черном капитане. О проклятом Эльме и компасе.

И о том, как все мои замыслы разбились вдребезги от того, что он сделал с Шэлли. Поистине это была нелепая речь. Мы прыгали друг напротив друга, прогоняя холод и чувствуя, как в тело сотнями маленьких иголочек возвращается тепло. Я изливал свою душу, а он сосредоточенно слушал меня и молчал.

После моей исповеди Фарри наконец остановился, переводя дыхание. Шмыгнул носом и произнес:

– Прости, Эд. Но я должен был это сделать. Для себя и для нее.

В этот-то момент, наверное, я его и простил. Хотя мне кажется, что я сделал это еще ночью, когда почувствовал, как его спина прижимается к моей.

Ему все-таки удалось меня растормошить, и вскоре мы вместе покинули холодный дом, чтобы попасть в объятия настоящего мороза. Едва тот вцепился в нас колючими пальцами, мне сразу же захотелось вернуться обратно. Там хотя бы ветра не было.

– Я знаю один дешевый трактир. Народ там, конечно, не самый добрый торчит, но за монетку в день легко раздобудем себе комнатушку. Всяко лучше будет, чем здесь мерзнуть, – проговорил Фарри, когда мы бесцельно вышли на берег канала.

Я по привычке перегнулся через ограждение. Не знаю зачем. Это был не тот район, где я ожидал увидеть ледоход Джея ан Данера. Внизу ползли навстречу друг другу неторопливые лайары и небольшие скорты. Гудел нетерпеливый тягач, подгоняя образовавшийся впереди затор.

Джей ан Данер. Теперь у меня будет больше времени, чтобы поймать тебя.

Глава двадцать четвертая

Жертва

Я согрелся. Наконец-то согрелся. Сейчас я совсем не чувствовал холода и даже чуточку вспотел, пока бежал вдоль канала за кораблем Джея. Лайары и скорты внизу ползли по своим делам, иногда подолгу маневрируя, чтобы пропустить встречные суда. Пару раз застревал и ледоход убийцы. Тарахтящие машины неуклюже пятились, объезжали друг друга, создавая затор. Судьба в очередной раз оказалась на моей стороне.

Когда Данер свернул в канал к Трущобам, я испытал настоящий подъем сил. Пулей дальнобоя домчался до ворот, напоминая из-за безумного количества поддевок обезумевшего пухлого медвежонка. Скучающие стражники, безрадостно покинув сторожку, осмотрели мой пропуск, и старший махнул рукой, приказывая открыть дверь в воротах. Та хрустнула, загудела, и я припустил со всех сил вдоль ограждения, пытаясь прикинуть, куда дальше отправится Звездный Головач и какой из навесных мостов мне может понадобиться.

Данера я встретил на своем посту на третий день после того, как мы поселились в затхлой комнатушке трактира под названием «Зимовье». Тесная, с двумя лежаками (между ними и встать-то непросто). Без окон, в углу печка, за которой довольно бесцеремонно следил один из помощников хозяина. Он не стучался, не здоровался, выглядел раздраженным и тщательно делал вид, что вся его возня – это великое одолжение нам.

А прошлой ночью он нас и вовсе разбудил, чтобы подлить чуточку энгу в воду, оставшуюся от растаявшего куска льда. Мы проснулись на пару минут, наблюдая, как недовольный жизнью мужчина с фонарем на груди чиркает огнивом, а затем провалились в сон. От стены тянуло холодом.

Комната в доме Раска ан Гетера казалась мне сказочной обителью. Даже покои «Теплого Стана» были уютнее, чем наша новая берлога.

Два дня назад пятнадцать монет перекочевали в лапу Эльма, который отнесся к дани подозрительно равнодушно, думая о чем-то своем. Пить он, надо отметить, перестал. Наверное, понял, что пришло время остановиться. Ведь зима скоро закончится, а с тем и наши выплаты.

Через три дня мы надеялись отдать последнюю часть долга. Но пока нам опять не везло. Трактир «Зимовье» стоил нам по монете в сутки плюс еда. На рынке, как назло, никому помощники не требовались, и потом мы лишь теряли деньги без шансов накопить нужную сумму. Так что сегодня у нас в кармане было всего двенадцать монет и десятка полтора грошей.

Мне то и дело вспоминался день похорон. Если бы я тогда усмирил гордыню и взял предложенные деньги… То все бы уже закончилось.

Вообще за эти три дня произошло не так уж и много. Фарри попытался поговорить с Шэлли, но старик забросил торговлю и теперь держал девушку под домашним арестом, не отпуская ее даже в теплицу. Дважды мой друг приходил к ферме и дважды возвращался оттуда несолоно хлебавши. Я же днем, после тщетного прохода по замерзающему рынку (в поисках проклятой работы), отправлялся в порт, в надежде найти корабль, на который села Лайла. Во второй свой поход я нашел стоящую на пристани «Звездочку». Красивый трехпалубный шапп серого цвета держался в ряду прочих судов и отличался лишь выбитым на борту названием да грубо намалеванным, потрескавшимся от времени и морозов изображением звезды о девяти концах. Растормошив угрюмого моряка, несущего вахту у трапа, я попросил его позвать Коротышку. Караульный лениво постучал в железную дверь входа и парой грубых слов передал, что Яки ждут на поверхности. Когда мой тюремный знакомый появился, несмотря на то что ему пришлось выйти на мороз, он встретил меня тепло и поспешил успокоить, убедив, что договор в силе. Также он пообещал замолвить за меня и Фарри словечко перед капитаном. Но предупредил, что уже на следующей неделе они собираются отчалить и отправиться на юг.

– Поторопись, козявка, – улыбаясь, сказал он мне. Стоящий рядом моряк хитро улыбнулся, окинув меня оценивающим взглядом.

У него же я и выспросил, где стоят корабли Содружества (мне не давал покоя рассказ безымянного трактирщика, указавшего на то, куда могла податься Лайла). Выяснилось, что суда далеких блуждающих городов стараются держаться поближе к выходу из Снежной Шапки, в конце очень длинного пирса, облепленного сверкающим в свете солнца льдом.

Обрадованный тем, что теперь у меня появилась зацепка, я поспешил обратно, с опаской глядя на темнеющее небо. Разговор с Коротышкой затянулся, и, несмотря на всю жажду бежать по указанному пирсу вдоль кораблей Содружества и спрашивать вахтенных о слепой сказительнице, я отправился к выходу из порта. Мне стоило поторопиться, чтобы успеть на заветный мост.

Оказавшись в Трущобах, Джей направился прямиком по центральному каналу, к югу. В сторону ремонтного карьера. Для меня, выслеживающего убийцу, такой путь оказался невероятно удобным. Движение внизу, на корабельной дороге, утихло, и стало совсем не сравнимым с заторами Торгового района. Однако ан Данер не торопился. Его лайар старался ползти по льду, держась ближе к западной стене канала. И я знал, что поворотов на этом участке не будет. Ему попросту придется либо развернуться где-то здесь, либо добраться до карьера и поползти обратно.

Так что мне даже не нужно было напрягаться, чтобы держаться на уровне с кораблем убийцы. Сердце в моей груди забралось чуть повыше, и я чувствовал его удары в горле. Меня охватило охотничье возбуждение. Я понял, что Данер вышел на охоту. Поглядывая по сторонам и надеясь, что сегодня мне не встретятся грабители или какие-нибудь искатели приключений, я шел вдоль канала.

Судьба провела меня мимо «Теплого Стана», и в сердце неожиданно защемила тоскливая боль. С этого усыпанного снегом трактира началась моя недолгая история в Снежной Шапке. Падение Эльма, Лайла, даже поганый ан Данер – столько всего связано с этим простеньким трактиром, где правит добродушный, но жесткий мастер Райдэлан.

Мне очень захотелось пройти к нему и перекинуться парой слов. С ним или с Ноулзом. Последние разы я появлялся здесь ненадолго, только ради того чтобы отдать деньги Эльму. Сейчас даже недобрая аура калеки-силача не смогла отпугнуть меня.

Если бы не посудина ан Данера, я бы действительно туда забежал. И потратил бы грош на чашку перцового чая, лишь бы просто посидеть в зале, где когда-то выступала Лайла.

Корабль Джея вдруг остановился. Сегодня было безветренно и еще не так темно, чтобы не увидеть черных теней мостов слева и справа от меня. Я со всех ног бросился к ближайшему из них. Огни лайара застыли почти напротив «Теплого Стана», а я знал, что там находится трактир, который мастер Райдэлан называл «вонючей конурой».

И я знал, что там околачиваются женщины, торгующие своим телом, но не готовые лезть под крыло гильдии Услады. Зима многих бросает на мель. Удивительно, что легенды о Звездном Головаче совсем не искоренили вольных представительниц странной профессии в Снежной Шапке.

Когда я оказался неподалеку от трактира, задыхающийся, с пляшущими перед глазами яркими пятнами, уже совсем стемнело. Над входом в таверну болтался шаманский фонарь. Выход на подъемник, ведущий в канал, был напротив дверей. Я торопливо подошел к нему, чтобы еще раз удостовериться в том, что корабль ан Данера до сих пор стоит внизу.

Слава Светлому Богу, посудина была на месте. А значит… Значит, Джей вошел в трактир.

Несмотря на конец зимы, обычно славящийся лютыми морозами, сейчас на улице было не больше минус пятнадцати. Почти комфортная температура. Если бы я еще не вспотел, бегая, то и вовсе не чувствовал бы холода. Прижавшись к ограждению, я занял свой пост неподалеку от выхода из трактира, плохо себе представляя, зачем это делаю.

Через полчаса я начал замерзать, и кроме того, мне стало казаться, что в надвигающейся на мир тьме прячется кто-то еще. В темных пятнах меж заснеженных домов кто-то шевелился. До моих ушей то и дело доносился скрип снега, вырывающийся из-под чьих-то ног. Конечно, это все можно было списать на разгулявшееся воображение, но я провел несколько очень неприятных минут, ожидая, когда Данер выйдет из таверны.

Мне казалось, будто вместе с ночью в город пришли все ледовые гончие этого мира, и сейчас они хоронились во тьме, ожидая, когда я совершу ошибку и выйду на свет фонаря. Они топтались в темных нишах, потирали руки и готовились к прыжку. Которого я, скорее всего, даже не увижу до того, как умереть.

Внизу протарахтел какой-то ледоход. И как раз в этот момент из трактира со смехом вывалилась женщина. Меня окатило волной омерзения, которую испытывал к ней идущий следом Джей.

Оказавшись под фонарем, он огляделся и натянуто улыбнулся кокетливо хихикающей шлюхе.

– Ну, малыш, идем? Я покажу тебе кое-что… Тут рядышком, – проворковала та.

Данер хмыкнул и посмотрел прямо на меня. Сердце тут же остановилось. Я знал, что он не может меня увидеть, но все равно перепугался. Натягивая перчатки, держа теплые рукавицы под мышкой, Джей еще раз оглядел улицу.

– Хорошо. Веди. Я очень надеюсь, что ты не приведешь меня к каким-нибудь бандитам-грабителям, крошка, – произнес Данер и со значением положил руку на пояс.

Мини-дальнобой…

– Не волнуйся, малыш. Там, куда я тебя приведу, тебя будет ждать только удовольствие, – томно сказала женщина. Она сгорала от нетерпения и ни капли не боялась убийцы, узнав в нем одного из влиятельнейших лиц города. Конечно, как можно предположить, что человек, известный половине Шапки, может заглянуть в первый попавшийся кабак и его никто не запомнит? Проститутка была совершенно спокойна за свою судьбу и уверена в собственной безопасности.

Признаться честно, я тоже стал сомневаться в том, что ей что-то может угрожать. Неужели ан Данер настолько осмелел? Сколько людей опознало его в таверне? Сколько человек вспомнит последнего клиента погибшей жрицы плотской любви?

Но мне казалось, что все не так просто. Все не могло быть так просто.

Стараясь слиться с тенью и не шуметь, я двинулся за парочкой, то появляющейся в огне фонарей, то растворяющейся в темноте. Женщина постоянно говорила, Данер молчал и предвкушал что-то неприятное для себя.

Я закрыл глаза, настраиваясь на чувства женщины. Руки сами собой перебирали дорожную веревку. Голод, желание отдохнуть, нетерпение. Она действительно хотела уединиться с Данером. В ней также проснулась какая-то надежда, будто от исхода предстоящей «работы» зависит ее будущее.

Она всерьез думала о том, что если Джей останется довольным, то черная полоса ее жизни непременно закончится.

Я остановился, отпуская убийцу и девушку дальше. Отвернулся, чтобы проверить себя – могу ли чувствовать эмоции проститутки, не глядя на нее. Я цеплялся за ее образ мыслями, тянулся к ней душой, плохо представляя, что вообще делаю. Наверное, во мне заговорил инстинкт эмпата. Природное знание «как». Но это оказалось не так просто. Мысли скакали из стороны в сторону, и каждая сторонняя идея сбивала образ женщины, разрушая тонкие ниточки связи. Она словно растворялась в темноте.

Но мне нужно знать, что происходит за толстыми стенами, когда Данер и его возможная жертва доберутся до ее жилища.

Вот только что мне даст это знание?

Эта мысль выбила из меня остатки чужих эмоций, и, тихо выругавшись, я поспешил по следу Джея.

Проститутка привела свою погибель прямиком к своему дому. Последние несколько минут нашего «совместного путешествия» я не мог отделаться от ощущения, что вновь нахожусь здесь не один. Что во мраке скрывается кто-то еще. Но, отринув мысли, вцепился взглядом в женщину, остановившуюся у крыльца.

– А ты случайно не Звездный Головач? – со смехом вдруг спросила та у Данера. Ее кольнул страх. На миг.

– Если мы еще немного постоим здесь, то я им стану, – улыбнулся проститутке Джей, скрыв раздражение. – Идем. Я изнемогаю уже.

Он действительно изнемогал, но ждал не того, что должно случиться за дверьми. Чего-то другого.

Я закрыл глаза, заткнул уши, думая о женщине, пытаясь дотянуться до нее сквозь стены.

Я ждал, когда в ее чувствах проявится ужас. Тогда я пойму, что ей грозит опасность. Светлый Бог, как я старался! Я сидел в узком переулке, прячась от всех, зажмурив глаза, сдавив виски пальцами, и кусал губы от усердия. Как же непросто ни о чем не думать, держа в «захвате» чужие эмоции.

И, признаться, то, что я испытал в тот вечер, оставило свой отпечаток в душе. Мне не хочется рассказывать о тех чувствах, новых, неизведанных и не понятых мною, что испытывала проститутка. Но страх, которого я ждал с замиранием сердца и надеялся, что не дождусь, среди них так и не появился. Когда Джей вышел на улицу, закончив свои дела, я облегченно выдохнул и с радостью выбросил из головы оставшуюся в доме шлюху, довольную, словно пес, которому бросили сладкую кость.

Джей ан Данер, кривясь от злости и омерзения, огляделся. Он даже не пытался спрятать своих эмоций, уверенный, что они останутся только его достоянием. Однако я хорошо его видел. Убийца стоял прямо под фонарем. Затем мужчина внимательно посмотрел на дома, окружающие жилище, тщательно запоминая их. Сплюнул на лед и легкой походкой отправился прочь, в сторону своего лайара.

Подождав несколько минут, я последовал за ним, также старательно оглядев район, где очутился. В темноте оказалось не так-то просто сориентироваться, но я уцепился за то, что напротив дома проститутки стояла покосившаяся занесенная снегом фигура. Статуя какого-нибудь знатного человека Снежной Шапки, забытая в лабиринтах трущоб. Раскинутые в стороны руки смотрелись карикатурой на падающего шута. Раньше, наверное, памятник стремился обнять весь мир, а теперь превратился в указатель для мальчишки, преследующего убийцу из района Знати. Приблизившись, я хотел разглядеть статую подробнее и даже протянул руку к ней, чтобы счистить с головы снег, но тут услышал шаги с той стороны, куда удалился Джей ан Данер. Нырнув под защиту памятника, я увидел, как убийца вновь оказался на улице. Его лихорадило. Нервно оглядываясь, он торопливо, почти бегом добрался до дверей в дом проститутки. Замер там на мгновение, воровато посмотрел по сторонам и потянул рукоять на себя.

Время пришло. То самое время, которого я так ждал все эти бесконечные вахты и погони за лайаром знатного ублюдка. И тут с неожиданной ясностью я понял, что не готов. Что, если я ошибся? Что, если ему просто понравилось то, чем они занимались с проституткой, и он пришел за добавкой? Что, если…

«Зачем ты бегал за ним бешеной собачкой, Эд? Зачем?! Соберись!»

Сидя у памятника, я смотрел на злосчастную дверь и лихорадочно соображал. Что делать? Ворваться внутрь, и?.. Закричать? Напасть? Что я могу сделать-то?

«Давай, посиди тут, посмотри, как он потом потащит ее мертвое тело на улицу и станет отпиливать голову. Может быть, тогда тебе на ум хоть что-нибудь придет».

Я двинулся вперед, так и не найдя того ответа, что прятался от меня все эти дни. Что я делаю? Зачем я это делаю? Как я собираюсь это сделать? Взгляд вцепился в освещенную фонарем дверь, выдранную из темноты вечерних Трущоб.

Множество вопросов, ни одного ответа – и сумасшедшее желание прекратить кровавую жатву Звездного Головача. «Кошки» царапнули лед у высокого крыльца, и тут из темноты на меня прыгнул крупный мужчина в белом тулупе.

– Куда ты полез? – зашипел оттащивший меня от двери человек. – Куда ты полез?

Я с изумлением узнал Вана ан Лавоя. Изо рта безумного стражника несло тухлятиной, и меня замутило.

– Куда ты собрался, а? Ты же все испортишь! – Он покосился на дом.

– Я… А вы?

– Я почти взял его, да-да! Сейчас я возьму его! Несколько минут подожду – и возьму. Ха-ха! Патруль. Я оставил патруль в паре улиц отсюда. Как только увидел ледоход юного ан Данера. Как здорово, что я напросился в патруль! Как здорово! Я думал, что пропущу его. Думал, что не увижу!

Его колотило от возбуждения. Он постоянно смотрел на дверь и ждал, когда та откроется. Его рука вцепилась в мой локоть, словно стальной захват.

– Он ее убьет! – попытался я освободиться.

– И тогда я его возьму. Не только я, а и патруль. Целый патруль. Патруль, понимаешь! Я сейчас за нашими побегу, а ты сиди, смотри! Не упусти его!

– Мы должны помочь ей, – твердо решил я.

– Нельзя! Как ты не понимаешь? Сейчас будет много свидетелей. И лучше, если он ее прикончит. Лучше, чтобы на его руках кровь была. Тогда мне поверят. Тогда я всем докажу!

– Но женщина…

– Да шлюха, подумаешь… – Он осекся, отпрянул от меня. Я совсем забыл, что он эмпат и способен почувствовать все мое презрение, что всколыхнулось во мне. Хватка его ослабла.

– Я должен, – сказал я и обошел его.

– Не надо, – жалобно попросил он. – Мы должны связать его законом. Он должен ответить за свои преступления на общем совете. Так будет лучше для всех. Пусть пострадает один человек, но этим мы спасем многих.

Мне стало жалко толстого стражника, который совсем расклеился от моего презрения.

– Я столько за ним следил. Я столько раз видел, что и ты за ним следишь. Мне казалось, что мы думаем об одном… Постой, погоди. Я сбегаю за патрулем, и они возьмут его теплого! Пожалуйста, мальчик!

– Но он убьет ее…

Несколько мгновений он молчал, опустив покатые плечи. Его полные губы задрожали.

– Проклятье, малец… Что, если ты появишься рано? Слишком рано?

– Я должен, – повторил я.

– Я не хочу быть тем, кем ты меня делаешь своим геройством. Не хочу, – чуть не плача забормотал он. – Не хочу! Но я хочу, чтобы он получил по заслугам!

Затем неуклюже коснулся пояса и протянул мне нож. Его пожирало чувство вины и желание откинуть меня в сторону, но он боролся со своим безумием. Что важнее – доказательство своей правоты или чужая жизнь? Этот вопрос так просто не решается. Но Ван справился.

– Поторопись, – выдавил он из себя. – Я иду за патрулем… Пусть Светлый Бог тебе поможет… Надеюсь, Джей тебя не убьет. А если попытается, ты знаешь, чем его остановить.

Взяв в руки нож, я кристально ясно ощутил, чего хотел все это время.

– Нет, – испуганно прошептал осознавший мои намерения Ван. – Нет!

Но я уже тянул дверь на себя. Толстый стражник, секунду разрываясь между желанием настигнуть меня или броситься за товарищами, наконец выбрал второй путь. А я нырнул в тепло дома, где совершалось кровавое дело Джея.

Я нашел его в следующей от прихожей комнате. Дверь в нее была распахнута, в печке, стоящей посреди прихожей, гудел огонь. Темная занавеска закрывала единственное окошко. Данер, раздетый догола, скрутил коленопреклоненной женщине руки за спиной и стоял над ней, поигрывая ножом, будто художник кистью. На плечах, на спине, на боках некрасивой проститутки уже алели глубокие разрезы. Вся кровать была испачкана кровью, а ошалелый от сладковатого запаха Джей, прикрыв глаза, наслаждался своим пиршеством.

Меня замутило от душного страха женщины и больного наслаждения ее мучителя. Шлюха мычала, пытаясь вытолкнуть изо рта кляп, и тянулась к дальней стороне кровати. Порыв холода из открытой двери заставил их обоих посмотреть на дверной проем. Два взора – яростный и надеющийся – сошлись на мне.

Джей даже не смутился своей наготы. Он развернулся, все так же играя ножом, и зло улыбнулся:

– Здравствуй, ребенок!

Я бросился вперед, выставив перед собой оружие, словно копье. Он ловко скользнул в сторону, уходя с линии моей атаки. Полоснул по куртке, но лезвие не прошло сквозь теплые одежды, и я почувствовал лишь тупой удар по руке.

– Я знал, что так будет. Знал. Я нарушил ритуал. Я поторопился. Ты пришел наказать меня? – забормотал он.

Развернувшись, я почувствовал, что спотыкаюсь, что на твердом полу очень неудобно стоять в унтах с «кошками». Металлические шипы царапали пол, и ноги норовили подвернуться. Опять замычала женщина за моей спиной.

– Сегодня необычный день. Сегодня очень необычный день… – Данер прикрыл глаза, словно сытый и довольный пес, наблюдая за мною сквозь щелочки. – Жизнь должна уходить так, потихоньку. В тепле. Всегда в тепле. И только мороз сохранит ее красоту навсегда. Вечный и добрый лед сохранит ее!

Я настороженно следил за тем, как он помахивает окровавленным лезвием в воздухе.

– Ребенок пытается остановить освободителя. Как это символично. Ребенок на страже женщины, для которой само понятие «ребенок» означает конец карьеры и голодную смерть, – пробормотал Джей.

– Сдавайся, Данер. Стража вот-вот будет здесь, – проговорил я, бегло оглядев комнату. Где-то в комнате должны были остаться его вещи. И среди них перевязь с мини-дальнобоем. Бороться с ним на ножах – затея не самая удачная. Сейчас, в теплых одеждах (в которых я, кстати, уже вспотел от жары), с «кошками» на ногах, я ничего бы не смог противопоставить раздетому убийце. Сила, опыт, скорость и маневренность оказались на его стороне.

– Стража? А что стража? – хищно осклабился мужчина. – Стража ничего не сделает, ребенок.

– Они поймут, что ты и есть Звездный Головач!

Он рассмеялся. И я понял, что Джей наслаждается моментом.

– Головач душит своих жертв, ребенок. Душит, хе-хе. Ты видишь тут задушенных дев? Хотя бы одну? Я знаю, я поторопился. Но видишь порезы, ребенок? Это мое алиби. Это символ того, что я не Головач. Хотя мы-то с тобой знаем правду, ребенок, да?

Проститутка жалобно заскулила.

– Заткнись! – резко рявкнул на нее Джей. Глаза убийцы сверкали огнем безумия. – Заткнись!

– Тебя видели с ней в таверне. Тебя опознали!

– И что? Да, я обошелся с ней грубо, – улыбался Данер. – Но многие клиенты так обходятся со своими подстилками. Верно, подстилка?

Я, наконец, увидел, куда он бросил свои вещи. Они стопкой были сложены рядом с кроватью. От двери почти не видно. Если рвануться…

– Подстилка молчит, а значит, соглашается. – Джей облизнулся. Его просто распирало от желания поговорить. – Хотя за пару монет они согласны со всем. Что бы ты ни сказал. Что бы ты ни сделал. Шелковый шарфик на шею? Пожалуйста, господин. Туговато? Пожалуйста, господин. О, что вы делаете. Что вы делаете, господин! Ах, перестаньте. Кх-х-ха…Кх-х-ха-а-а-а… Вот как убивает Звездный Головач. А тут… порезы, другой почерк. Но она ведь сама порезалась, да? Что скажешь, подстилка? За один кристалл ты забудешь о своих царапинах?

Я почувствовал сомнения шлюхи.

– Ты опять промахнулся, ребенок. Хотя вновь был близок.

Он шагнул вперед. Аккуратно, уверенно. Я отступил. Так, чтобы оказаться чуть ближе к его одежде.

– Я помню тебя. Ты почти поймал меня с той шлюхой, несколько недель назад. Тебя еще отпустил этот раззява Ван. Мальчик-клеветник. Мальчик-преследователь. Эй, подстилка, если я дам тебе два кристалла, не скажешь ли ты, что именно этот ребенок порезал тебя?

Шлюха быстро-быстро закивала, и я онемел от возмущения.

– Ты попался, ребенок. Хотел поймать меня, а попался сам.

Он сделал еще один шаг, ловко сместился вправо, прикрыв мне путь к одежде. Резко подался вперед, и я едва успел уклониться от стремительного удара.

– Да, ты пришел, потому что я нарушил ритуал. Я должен был прийти к ней завтра.

Данер бросил взгляд на шлюху и облизнулся.

– Но я не смог утерпеть. Я так долго ждал. Из-за тебя, между прочим. Мне пришлось терпеть.

Он сделал еще один выпад, и я запнулся. «Кошки» зацепились за что-то, и я грохнулся на пол. В два шага Джей оказался рядом. Лицо его перекосила гримаса ярости.

– Я ненавижу терпеть! – заорал он.

Я пнул его ногой в колено, и Джей взвыл от боли. Согнувшись, он уставился на то, как на коже, где пропахали ее зубья «кошки», вспухают кровавые полосы.

– Ах ты, гаденыш! – обиженно процедил Данер и вскинул голову, отыскав меня взглядом.

Вы когда-нибудь пробовали быстро подняться с пола, когда на вас надето множество одежд и тяжелый тулуп? Ощущение, будто ты барахтаешься в воде и панически ищешь хоть какую-нибудь опору. Зацепившись за покрывало кровати, я рванулся вперед, поднялся на ноги и неуклюже забрался на матрас, раздирая в клочья несвежие скомканные простыни. Проститутка испуганно замычала, прижавшись к стене. «Кошки» рвали матрац и покрывало, а я, широко размахивая руками, чтобы не потерять равновесия, сделал первый шаг.

– Ах ты, сволочь, – бросился за мною Джей.

Я почувствовал, как его взмах распорол мне правую штанину на бедре, как сталь коснулась кожи. Неужели порезал? Неужели достал? Боли пока не было, но сейчас ничего не было, кроме дальнего конца матраца, кажущегося мне как минимум ледовой пустыней. Данер зашипел, наткнувшись раненой ногой на кровать, выругался. Я рванулся вперед, сделав второй шаг. Покачнулся.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появились двое стражников с алебардами.

– Мастер Данер? – изумился самый здоровый из них.

– Помогите! Помогите, пожалуйста! – заорал Джей, мгновенно превратившись из хищника в жертву. Он подался к двери в центральную комнату – Он ворвался, он хотел меня убить! Он порезал эту девушку! Он ранил меня!

Я прыгнул с кровати вниз, отбросив в сторону нож. Одежда Данера рассыпалась по полу, но резная рукоять дальнобоя будто сама прыгнула мне в руку.

Громилы, мешая друг другу, толкались в прихожей, и я вскинул оружие, направив его в грудь Джею.

– Помогите, пожалуйста! Пожалуйста! – пропищал тот, но дикий зверь, затаившийся у него внутри, с голодным ожиданием смотрел на меня сквозь прорези век.

– Эй, малой, брось-ка оружие! – нервно сказал один из стражников. – Не шали!

Я оказался в ситуации, из которой выхода не было. Несомненно, моя погоня превратилась в настоящий провал. Не надо быть умником, чтобы осознать: все случившееся сыграет на руку Джею ан Данеру, и он вновь уйдет от наказания.

Ствол дальнобоя уставился в живот убийце, и мой враг неожиданно испугался. Только сейчас до него дошло, на что я способен.

Как и до меня. Я увидел комнату и замерших в ней людей словно со стороны. Будто бы происходящее творилось с другим мной, с другими стражниками, в другом месте. Мир расщепился на детали. Жирное пятно на тулупе одного из солдат. Капли пота на лбу второго. Окованное древко алебарды. Бьющаяся жилка на шее Данера. Дорожка слез по щеке проститутки. Множество кусочков, живущих сами по себе и никак друг с другом не связанных. По спине пробежался холодок, а палец лег на курок. Гладкий и жаждущий того, чтобы на него нажали.

– Эй… – выдохнул Джей, выставил перед собой руки. – Эй… Ты…

Комнату потряс грохот, и ее тут же затянуло вонючим белым дымом. Отдача бросила меня на стену, прочь от кровати. Данера сложило пополам, и он так резко грохнулся на пол, словно невидимый гигант припечатал его могучим ударом ноги в живот.

Громилы с изумлением уставились на труп голого убийцы, рухнувший им под ноги, переглянулись.

Их заминка спасла меня. Слева за занавеской пряталось замеченное мною окошко. Совсем небольшое и заставленное какими-то безделушками. Крупный человек никогда в жизни не протиснулся бы в тесный проход, но для меня другого пути уже не было. Зачарованное стекло разлетелось брызгами от удара дальнобоем. Сжимая уже бесполезное оружие, я выпрыгнул наружу, в холод. Сразу под окнами проститутки оказался сугроб смерзшегося снега, и холодная крошка набилась мне в рот и обожгла лицо. Боль в локте пронзила все тело – я очень сильно ударился обо что-то, – и рука тут же онемела, повиснув плетью. После душной комнаты мороз вцепился в меня с яростью голодного пса. Зубы заломило, и я плотно закрыл рот. Подхватив дальнобой здоровой рукой, я вскочил и неуклюже бросился прочь из переулка. Из дома неслась ругань громил. В окно им вылезти не удалось, а затем они ринулись к двери, но и там у них что-то не получилось. Что-то пошло не так.

Вывалившись на улицу, я увидел, как Ван ан Лавой, с серым от ужаса лицом, с трудом держит дверь в дом проститутки, не выпуская товарищей. Та содрогалась под могучими ударами, но толстый стражник стоял насмерть.

– Беги! – одними губами произнес он, и я дал стрекача, еще не веря до конца в то, что случилось несколько минут назад.

В тот вечер я впервые убил человека. Говорят, что после убийства происходит нечто ужасное. Приходит тяжелое понимание. Переосмысление. Ничего такого со мной не случилось.

Я считал, что все сделал правильно. Петляя по улочкам Трущоб, шарахаясь от каждой тени, я раз за разом вспоминал момент, после которого не стало возврата. И с ноткой страха понимал, что во мне нет никаких угрызений совести. Все случилось так, как должно было случиться давным-давно. Моя темная сторона души жаждала этого момента с того самого момента, как я увидел мертвую проститутку в заброшенном переулке. С того самого дня судьба Джея ан Данера оказалась предопределена. И это понимание пугало.

Мини-дальнобой убийцы я выбросил в канал, когда миновал один из навесных мостов. Оружие, убившее своего богатого хозяина, жалобно звякнуло, коснувшись ледяной колеи, и разлетелось вдребезги. Позже, совсем немного позже, я пожалел о своем поступке. Я же мог продать его хотя бы за десяток монет и выкупить компас. Но сейчас в голове бился лишь инстинкт жертвы и желание поскорее смыться из Трущоб. Позади, на той стороне, где остался дом проститутки, слышались свистки тревоги.

Светлый Бог следил за мной. Он помог уйти от погони и без приключений вернуться в таверну «Зимовье». Даже на посту стражи, который ограждал Трущобы от Торгового района, стражники лишь мельком глянули на мой жетон. Старший бродил по стене, наверху, и перекрикивался с сослуживцами на тему тревоги в квартале бедняков, но никто из служителей закона и не подумал задерживать «сопливого мальчишку».

Пришлось собрать всю силу воли в кулак, чтобы уйти от поста стражи степенно, неторопливо и не привлекая внимания. Но едва застава скрылась за поворотом, как я сорвался на бег и успокоился, только оказавшись в темном и вонючем зале трактира.

Фарри в комнате еще не было. Раздевшись, я нырнул под теплое одеяло. Тело колотила крупная дрожь, и мне казалось, что в любой момент дверь распахнется и на пороге появятся грозные стражники в белых тулупах. Старший из них укажет на меня и скажет: «Идем, убийца!»

И все закончится. Вся та история, которую я сам себе придумал. Все приключения в поисках ответа на загадку компаса. Все путешествия, все переживания.

Тяжелое одеяло, от которого пахло чем-то не очень приятным, защитило меня от моих же мыслей. Согревшись в его объятиях, я задремал. Одержимость Данером схлынула с меня, оставив после себя легкий привкус сомнения.

Может быть, я все-таки зря выстрелил? Может быть, был другой путь? Может быть, я ошибся?

Глава двадцать пятая

Чужие решения

Фарри пришел домой очень поздно. Клацнул защелкой на двери, и я вывалился из мучительного, рваного сна, лихорадочно соображая, не приснилась ли мне сегодняшняя охота на убийцу. Но локоть, ушибленный во время бегства, все еще болел, мышцы ныли, а перед глазами застыло изумленное лицо Джея, получившего пулю.

– Привет, – сказал я. Фарри засопел, медленно подошел к печке и присел рядом с ней, положив руки в рукавицах на металлическую крышку. – Фарри? Привет, говорю! – повторил я.

Мой друг тяжело вздохнул:

– Я думал, ты спфишь, – невнятно проговорил он, поднялся к фонарю, и тусклый свет выдрал его лицо из темноты. Меня бросило в жар от увиденного. Левая половина лица Фарри превратилась в жуткий синяк, глаз совсем заплыл. Губы распухли и кое-где почернели от замерзшей и запекшейся крови.

– Что это?..

– Пфрости, – скривился мой друг. Он с трудом сдерживал рвущуюся изнутри ярость и обиду. – Я думал, это бфудет верная сделка… Я пфравда так думал… Драный город, драные людишки!

– Что произошло? – севшим голосом спросил у него я. Триумф от победы над Звездным Головачом вдруг померк.

– Я должен был пфодумать об этом… Пфочему мне так не везет, Эд? – Он шмыгнул носом. – Я должен бфыл пфодумать…

– Фарри, ты меня пугаешь!

– Он распфродавал товар, так как собирался завтра уже отпфравляться к Пфролому. Верный куш, и всего за десять монет! Я бфы пфродал его за двадцать! Ну, да чего уж тепферь… – Он вылез из парки, стащил унты. – Я оказался лопухом. Я!

– Фарри…

– Меня ограбфили, Эд. Ни денег, ни товфара. Так что у нас две монетки осталось, – выдавил из себя Фарри. – И ведь никак не докажешь, что пфродавец-то и сдал меня бфандитам. Светлый Бфог, это же классическая схема! Как я на нее пфопфался?!

Он потерянно прошел к лежаку, сел и стащил с себя теплый свитер. Как бы мне ни хотелось, а я не мог сказать ему о том, что совершил пару часов назад. Это был не тот момент. Не та ситуация. Те новости, что принес Фарри, не предвещали ничего хорошего. Я чувствовал горе и обиду друга, и они так странно смешивались с моим внутренним торжеством, что мне стало душно.

– У нас больше нет денег, да? – тихо спросил я.

– С моим вфезением что-то надо делать, – буркнул Фарри. – Пфочему мне так не везет, Эд? Ну вфот пфочему?!

Три дня, две монеты…

– Все будет хорошо, – проскрипел я.

Деньги? Деньги – тлен. Но что будет дальше? Что будет уже завтра? Я не винил Фарри в том, что он рискнул нашими сбережениями. До этого срабатывало. Видимо, просто вернулась темная полоса его удачи. Но вряд ли я смог бы распорядиться монетами лучше.

– Я не знаю, что делать. С такой рожей меня точно никто не вфозьмет на рабфоту… Что делать?! Как достать пфятнадцать монет за три дня, а?

– Мы можем попытаться поговорить с Эльмом, – хрипло сказал я. – Может быть, он простит нам остаток, хотя бы ради вашей старой дружбы.

– Да какая там дружбфа… – кисло отмахнулся Фарри.

– Я спросил на «Звездочке». Они ждут нас к себе на борт, – вспомнилось мне. – Так что все будет хорошо… Просто компаса не получим.

На меня нахлынула горечь. А в душе предательский голосок вопросил:

«А зачем тебе этот компас? Что тебе с него? Уходи из города и забудь. Со временем из памяти сотрутся все те лица, что так или иначе были связаны с игрушкой Одноглазого. Зачем тебе знать, что это за артефакт и почему за ним охотятся демоны? Героев и без тебя должно быть много. Оставь. Забудь. Уйди».

– Вфпфрочем, вфыход есть, – вдруг хмуро сказал Фарри. Глаза его недобро сузились, взгляд застыл на стене. – Да-да… Вфыход вфсегда есть… Я вфсе испфравлю! Нельзя бфросать компфас! Никак нельзя! Мы же должны отнести его в Бфарроухельм! Мы же обфещали! Иначе никак нельзя!

Я его не слушал, презирая себя за те мысли, что крутились в голове. Конечно, нельзя отступать. Надо все довести до конца. У меня скопилось слишком много дел в этом проклятом городе, чтобы я просто сбежал прочь.

Одно из них я уже завершил, и пусть Джей ан Данер в своем посмертии никогда не найдет дороги в божественные чертоги. Меня подмывало рассказать о том, чем закончилась история Звездного Головача, но насколько неуместной была бы та беседа в сложившейся ситуации. Потому я держал рот на замке, про себя планируя завтрашний день. Работа? О работе я не думал. Я словно воспарил над ней, коснувшись совсем иных сфер и осознав ее бессмысленную суетность. Сначала мне надо найти Лайлу. Вот что важно.

Под весом Фарри скрипнула его койка, затем он тяжело вздохнул, забираясь под одеяло. Его парка повисла зловещим чудищем над огоньком печки, и даже отсюда я чувствовал влагу, испаряющуюся с черного меха.

Ночью мне снились темные улицы, по которым я убегал от белых демонов. Чудовищные фигуры взмывали в небо, заслоняя яркую луну, и прыгали вниз, кроша лед где-то за моей спиной, а я несся по скользкой дорожке и чувствовал, как болит в паху, когда я то и дело пытаюсь удержать равновесие на пляшущих под ногами плитах. С каждой минутой, с каждым мигом демоны были все ближе. Затылок немел от ледяного дыхания преследователей, а я фанатично отсчитывал шаги, стараясь дышать на «раз-два-три». Долгий вдох, долгий выдох.

Когда я проснулся утром, вынырнув из объятий кошмаров, Фарри в комнатушке уже не было. Он отправился по своим делам, так и не посвятив меня в свои планы. Решив отложить рассказ о Джее, я тоже заспешил. Меня ждали корабли Содружества. Поставленная цель отвлекала от дурных мыслей. Сегодня я, вспоминая о том, что вчера ограбили моего приятеля, зло фыркал, прогоняя страхи и отчаяние. Мы со всем разберемся. У нас все получится.

Может быть, Эльм сжалится? Может быть, он поймет, что перегнул палку со своим выкупом, а?

Что-то мне подсказывало: этого не будет. Однако робкая надежда скулила где-то в уголке души, и чем дальше, тем громче становился ее плач.

– Шел бы ты отсюда, паренек, – посоветовал мне замотанный в одежды моряк. Наружу торчал лишь кончик побелевшего носа. Мужчина топтался у трапа и с тоской ждал конца смены. Алебарду он держал на плече, старательно следя, чтобы металлические части были подальше от его рук.

– Пожалуйста! Это очень важно! – взмолился я. Это был шестой корабль Содружества на моем пути. Матросы-часовые на тех судах, что остались позади, вообще говорить не хотели, молча отмахиваясь, едва я упоминал слепую сказительницу.

– Капитан запретил упоминать о той, которую ты ищешь. Тут игры непростые, паренек, раз все команды Содружества объединились. Знаю я, о ком ты говоришь. Знаю, но на каком она судне – не скажу.

– Почему? – Я был так близок к разгадке. Так близок к встрече с Лайлой.

– А вот этого уже я не знаю, паренек. Может, она и вовсе ушла из города на «Грозном Эрасте», что два дня назад отправился. А может, на «Гордеце», что вчера отчалил. Зима уходит – судовые пути оживают. Советую тебе, паренек, бросить свое неблагодарное дело. Ты хороший парень, паренек, я же вижу. Прячут твою девчонку. От кого – не знаю. Но хорошо бы спрятали, если бы каждый вахтенный тебе рассказал, у кого на жилой палубе нынче представления проводятся?! Не-не, паренек. Так дела не делают. Содружество своих не выдает.

Я понимал, что моряк больше ничего мне не скажет, несмотря на раздражающую болтливость. И отчасти был благодарен ему. Ведь Ар, женщина Гончая, тоже разыскивала Лайлу. И мне оставалось лишь молиться Светлому Богу, чтобы тварь черного капитана не нашла свою «сестренку». Чтобы ей на пути не попался столь словоохотливый матрос.

– Дальше не ходи, – предупредил меня вахтенный. Он неуклюже повернулся в сторону уходящего вдаль пирса, шмыгнул носом. – Дальше – «Сталь и кровь». Там тебя и подстрелить могут за такие вопросы. Содружество не выдает своих, паренек. Иди домой. Я почти уверен, что твоя сказительница уже отправилась в море. Теперь будет петь где-нибудь в Айронкастле, эх! Как ее вообще занесло в вашу дыру, паренек, не представляю.

Сверху завизжала открывающаяся дверь.

– Щуп! – рявкнули оттуда. – Что за болтовня на посту?

– Простите, мастер Филион, простите! – крикнул в ответ вахтенный, посмотрел на меня: – Дуй отсюда, паренек.

Я не сдался. Я прошел вдоль всех судов Содружества, что отдыхали на обледенелом пирсе. Девятнадцать кораблей, от шаппов до тяжелых экспедиционников. И везде получил один и тот же ответ. Никто о Лайле не слышал, никто о слепой сказительнице не знал, и никто не собирался общаться с каким-то бродягой. Вахтенные смотрели на меня с опаской, с подозрением, с откровенной угрозой. С борта «Стали и крови», как и обещал болтливый моряк, меня сначала прогнали, а потом, после моего упрямого вопроса, в лед, в паре футов от моих ног, вонзилось брошенное копье. Осколки вспоротого льда брызнули во все стороны, и я понял, что на суровом шаппе мне совсем не рады.

В конце концов, уже шагая в сторону «Зимовья», я понял, что Лайлы в городе, скорее всего, нет. А если и есть – мне ее никак не найти. Это знание царапало сердце, но при этом наполняло странной радостью. Да, мне так хотелось просто посидеть рядом с ней, послушать ее рассказы. Коснуться ее руки. Ощутить ее запах. Хотя бы один раз.

Но если даже я так просто вышел на след беглянки, то лучше бы Лайле оказаться подальше от Шапки. Не знаю, что от нее потребовалось Гончей, но… Если я почти нашел ее, то Ар уж точно настигнет свою «сестренку».

Мне не давало покоя то обращение Гончей к трактирщику. Да и не шло из головы воспоминание, как изменилась лицом Лайла, когда я рассказывал о рыжей твари, погубившей Кассин-Онг. Девушки знали друг друга, но были ли они действительно родственниками? Что, если за легендами о черных капитанах стояла настоящая трагедия самой замечательной женщины на свете?

За этими раздумьями я и не заметил, как очутился в «Зимовье». Фарри все еще не было, и я, потратив грош на довольно скверный, но наваристый бульон, уселся в углу, обхватив горячую миску ладонями. Общий зал отапливался довольно скверно, но здесь было хотя бы выше нуля. А вот дверной проем покрыла изморозь, и оттуда ощутимо тянуло холодом. Однако ленивому хозяину трактира, почти не появляющемуся в столовой, эти сложности вряд ли были интересны.

Хлебая остывающий бульон, я сосредоточенно размышлял, изыскивая варианты раздобыть компас у Эльма. Но все мои планы разбивались либо о чужую волю, либо о мои страхи. Говорить с Эльмом было бесполезно. Убить его?

После победы над Звездным Головачом я мог допускать подобные мысли. Но одно дело – убийца женщин, а другое дело – человек, потерявший из-за меня кисть и от этого рухнувший в пучину тьмы.

Украсть? Тут я бессилен, и нужно было обращаться за помощью к Фарри, как бывшему воришке. Однако я прекрасно помнил, какие клятвы тот дал сам себе. Заставлять его переступать через них – очень низкий поступок.

Ограбить какого-нибудь богатея?

Мысли толкали только на нарушение законов, на нарушение чужих желаний. Честные пути зачахли после вчерашнего ограбления.

– Ты бы тут не сидел, парень, – оторвал меня от размышления сиплый голос. Стукнул отодвинутый стул, и напротив меня уселся владелец таверны. Он жадно оглядывал мое лицо и хмурился.

– А что? – опешил я.

– Облава в городе, парень. Сынка начальника стражи кто-то ухлопал. Белые тулупы хватают всех без разбора и волокут на дознание. Особенно коротышками да малолетками интересуются.

– Ох… – выдохнул я. Обратная сторона вчерашнего поступка прорвала тонкую грань реальности и прыгнула на меня хищным зверем.

– Недавно всю таверну обыскали. Так что допивай свой бульон и вали к себе. Мне проблемы не нужны, и потому постарайся в общем зале глаз не мозолить.

Он поднялся, нависая надо мною, покачался пару секунд на носках и быстро ушел. Я в два глотка допил уже чуть теплый бульон и отправился наверх. Фарри, проклятье. Неужели… Что, если… Нет, я совсем не хотел об этом думать.

Но мой друг не вернулся ни вечером, ни наутро. Я всю ночь просидел у печки, вздрагивая от шагов, когда кто-то из постояльцев проходил мимо нашей комнаты. Мне казалось, что это возвращается Фарри. Что сейчас он войдет, стряхивая с себя остатки снега, и скажет что-нибудь веселое.

Ближе к обеду я собрал наши вещи и сел на лежак, сжимая в кулаке последнюю монету. Все наше с Фарри богатство. Сегодня я должен буду отдать его мрачному хозяину «Зимовья», и если мой друг не появится до этого момента…

То наши дороги разойдутся. Навсегда.

Не надо было быть пророком или могущественным шаманом, чтобы осознать: Фарри сцапали стражники, и сейчас он в той холодной тюрьме, где мне уже довелось ночевать… И если его досмотрели… Если обнаружили татуировку Воровского Закона на руке…

Мне было грустно. И я боялся уйти из комнаты. Боялся, что я ошибся и Фарри вот-вот вернется, что он не обнаружит меня на месте, и тогда мы точно пропадем друг от друга. После потери Лайлы я не хотел оставаться в Шапке абсолютно один.

О чем я только не передумал в те долгие часы ожидания. Конечно, в душе я распрощался с компасом. Достать деньги до конца штормов, а вернее, в течение трех дней – с моей сноровкой и талантами попросту невозможно. Скатываться на дно Трущоб и грабить запоздалых пьянчуг по вечерам – все мое нутро сопротивлялось таким мыслям.

«Это слова убийцы?»

Я ничего не мог противопоставить силе Эльма и тяжелому замку на его сундуке. Ничего.

Фарри так и не пришел. В конце концов я собрал дорожный мешок, отдал последнюю монету мрачному трактирщику и попросил его передать моему рыжеволосому другу, если тот появится, что я ушел на «Звездочку» и буду ждать там. Угрюмый хозяин «Зимовья» насупился, пожевал губами, размышляя, и неохотно согласился. Если бы у меня оставался хотя бы один лишний грошик, то я бы оставил его на стойке. Но в карманах выла голодная метель.

Я вышел из «Зимовья», оставив за собой последний приют Снежной Шапки. Пройдя по узким улочкам, царапая «кошками» лед, я неторопливо вышел на людную трактирную аллею. Порт жил своей жизнью, и где-то там ждала меня «Звездочка». Корабль, который унесет меня из этого проклятого города, где я убил несколько месяцев на нелепые надежды и тщетные мечты. Я не сдержал слова, данного старику Сканди. Я не отомстил за гибель Кассин-Онга. Я потерял Лайлу.

Но я избавил этот город от Звездного Головача. Так ли зазря прошла моя зима в этом месте?

Глядя на порт, я думал о Фарри.

А потом, решившись, двинулся в путь. Но не на юг, к пристани, как планировал, а на север.

– Что ты тут делаешь? – прошипел Ван ан Лавой. Толстый стражник дрожал всем телом, затравленно озираясь по сторонам. Я стоял под сводами поста стражи и смотрел на темные ходы, ведущие в недра горы. Где-то там был Фарри.

– Мне нужна ваша помощь, – пожал я плечами. Часовые на входе в Рабочий район пропустили меня в цитадель скорби с недоумением на лицах. Наверное, не привыкли к добровольным посетителям.

– Ты – идиот! Ты – юный кретин! У тебя вместо мозгов снежная крупа, не иначе! – Он чуть склонился ко мне, тщательно выплевывая каждую фразу. Глаза его беспокойно шарили по залу, то и дело цепляясь за скучающего в своей будке стражника-распорядителя. Тот, закрытый от нас зачарованным стеклом, грелся у крошечной печки и поглядывал в нашу сторону с нескрываемым любопытством. – Тебя разыскивает вся стража города, а ты являешься в тюрьму сам?! Идем!

Он схватил меня за локоть и потащил в один из черных коридоров. Я не сопротивлялся. Я не хотел сопротивляться. В этом городе больше никто бы не стал меня слушать, и только к старшему стражнику ан Лавою я мог обратиться за помощью.

– У нас почти все камеры забиты подозреваемыми! Старик Данер попросту взбесился! Совету Шапки пришлось вмешаться и потребовать прекращения арестов, пока не разберутся с теми, что уже схвачены. Он отказался, и тогда его сняли с поста. Так что тебе просто повезло, что ты так свободно сюда пришел! Счастье любит дураков! – сипел толстяк. – Хочешь отправиться на лед? За смерть Данера по голове не погладят! Выбросят голышом на мороз – и все, отплясался, да-да!

– Как вы оправдались, мастер Лавой? Вы же держали дверь, когда я убегал? – отстраненно поинтересовался я. Стражник подпрыгнул от неожиданности:

– Замолчи! Замолчи! Ты хочешь и меня туда отправить?! Чего же я тебе такого сделал?!

Наконец мы пришли в небольшую допросную камеру, как две капли воды похожую на ту, где я познакомился с Ваном ан Лавоем. Лязгнула, закрываясь, дверь, и толстяк затараторил:

– Себя не жалко – так хотя бы меня пожалей!

– Мой друг пропал. – Я не стал ходить вокруг да около. – Я думаю, что он угодил к вам. Может быть, вы видели его? Моего возраста, рыжие волосы, огромный синяк на половину лица.

– Был такой, – нехорошо прищурился стражник. – Я его лично досматривал и допрашивал. И ты знаешь, что я обнаружил при досмотре?

Мои плечи опустились сами собой. Я надеялся, что обошлось. Что его просто задержали на время, пока не выяснят, кто он и откуда. Но раз вскрылась принадлежность к гильдии…

– Он сбежал оттуда. И его туда продали, – вырвалось у меня.

Как будто слова могли помочь преступнику, угодившему в руки закона… Но я не мог остановиться. Меня холодило осознание, что Фарри может угодить на железные лесоповалы, что он находится где-то здесь, среди камер, и единственная причина такого счастья – мой вчерашний поступок.

– Значит, знаешь. Бывших воров не бывает, малыш! Да-да! – Он понизил голос и с намеком добавил: – Как и бывших убийц! Кто ступил на темную тропу – никогда с нее не свернет!

Наши взгляды пересеклись, и я не стал скрывать всей боли и отчаяния, что пробудились от новостей ан Лавоя. Толстяк моргнул один раз, другой. Его глаза округлились.

– Ах ты, мерзавец, – протянул он и резко отвернулся. – Ну ты и мерзавец! Ну, нельзя же так.

– У меня никого больше нет, мастер Лавой. Я же знаю, вы многое можете… – Я истязал эмпата своими страданиями, заставляя разделить мое горе.

– Он вор, демоны вас побери! Он сидит в камере с теми, кого на днях заберет баржа, идущая в железные леса. Как я могу… – неуверенно забубнил стражник. Он так и не обернулся. Он боялся обернуться.

– Пожалуйста! Вы же можете, я знаю!

Толстяк изумленно открыл рот, уставился на меня:

– Святая простота! Ты думаешь, что я всесилен? Думаешь, что…

– Помогите мне… Я же вам помог…

– Чем?! Тем, что убил того, кого я хотел посадить по закону?! Так я вернул этот долг, я удержал своих товарищей. Рискнул своей шкурой, чтобы тебя не сцапали! Если бы не я – ты бы уже болтался на морозе!

– У вас бы ничего не вышло в тот вечер. Он бы все равно извернулся.

– А вот это мы могли бы узнать только в тот вечер, а не мудро предположить здесь, да-да! – фыркнул стражник.

Я чувствовал его сомнения и продолжил атаку жалостью:

– Отпустите его, пожалуйста. Мы сегодня же исчезнем из города. Он же не виноват, вы знаете.

– Ты понимаешь, о чем просишь?!

– Вы можете, я знаю, – продолжил я канючить. В голове тем временем созревал нехороший план. Грубый, но способный убедить стражника. И, мне кажется, толстяк его почувствовал. Ван ан Лавой понял, что я могу быть не только маленьким хныкающим мальчиком. Что я могу расчетливо напомнить страже о том человеке, что держал дверь в дом проститутки, мешая им настигнуть убийцу Данера.

Светлый Бог, каким же мерзавцем я себя почувствовал в тот момент. Но Фарри… Если бы это помогло Фарри…

– Хорошо! – буркнул Ван. – Ладно, хе-хе. Никто ведь не пострадает, да?

– Мы сегодня же исчезнем из города! – поспешил я заверить толстяка. – Мы нашли место на корабле.

– Да-да, да-да, – забормотал ан Лавой. Глаза его потускнели, выдавая судорожную работу мозга. – В принципе никто и не заметит. Все камеры забиты. Опознание он прошел. Досматривал его только я… Да-да… Да-да… Проклятье, что ты со мной сделал, малец? В кого ты меня превратил?! Но с другой стороны… Ты избавил город от Головача. Ты не побоялся. Тебе же полагается награда, верно?

Он с сомнением глянул на меня, и я послал ему всю щенячью благодарность, на которую был способен.

– Ненавижу эмпатов, – скривился ан Лавой. – Ладно, никто не узнает, я постараюсь. Никто не узнает. Но клянусь щупальцами Темного Бога, поберегитесь! Сразу в порт! Если вас второй раз приведет стража… То я не смогу вам ничем помочь. Как бы ты ни старался! Ясно?

– Да! Конечно, мастер Лавой! Спасибо вам огромное! Спасибо!

– Назовем это справедливостью, – буркнул стражник.

Тюремщик, к которому пришел толстяк, лишних вопросов не задавал. Это был простой служака, не утруждающий себя размышлениями, как и зачем. Сказали открыть камеру? Значит, надо открыть. Пусть о причинах думают те, кому за это платят.

Звякая ключами на тяжелой связке, он покинул уютную будку и, бормоча себе под нос что-то, побрел по длинному коридору вдоль забитых людьми камер. Отовсюду неслись брань и требования. Люди тянули руки сквозь решетки, но тюремщик был глух и слеп. Ван ан Лавой шагал рядом с ним и тоже не обращал внимания на арестантов. А я держал голову низко опущенной, понимая, что большинство несчастных, оказавшихся здесь, попали в тюрьму по моей вине. И неизвестно, чем закончится это пребывание в темнице для каждого из них. Вдруг своим поступком я все же отправил кого-то в железные леса.

Кого-нибудь невинного.

– Здесь, – вскоре сказал тюремщик. – Помните морду-то?

– Конечно, – уверенно пророкотал Лавой. Смотрел он из-под полуопущенных век. Лениво, сыто, как начальник. Его смятение чувствовал только я.

Клацнул замок, надзиратель вытащил из ножен меч и потянул за тяжелый рычаг, открывая дверь.

– Фарриан ан Лавани! – громко произнес Ван, войдя в камеру. Я остался снаружи, прижавшись спиной к стене. – На выход!

Когда в коридор вышел мой друг, я с трудом удержался от победной улыбки и коротко мотнул ему головой – мол, мы не знакомы. Фарри благоразумно сделал вид, что меня не узнал.

Так же неторопливо мы добрели до будки тюремщика, в которой тот старательно вычеркнул имя Фарри из учетной книги.

– Причина перевода? – буднично поинтересовался надзиратель.

Ван ан Лавой облизнул обкусанные губы:

– Помощь следствию.

Тюремщик аккуратно вписал это в определенную графу и, ни слова не говоря, заперся у себя.

– Вот и все, – с сомнением проговорил Ван. – Идем…

Он проводил нас до выхода из Рабочего района. Пару раз навстречу попадались стражники, которые с интересом и подозрением смотрели на нас с Фарри, но вид уверенного Лавоя их успокаивал.

– Доброго льда, – пожелал нам на прощание Ван. Толстяк стоял у входа в район все то время, что мы брели по дороге от ворот. Перед тем как окончательно уйти из его жизни, я обернулся и махнул ему рукой.

Старший стражник ответил мне тем же.

– Это ты его убил, да? – нарушил молчание Фарри. – Ты его все-таки убил, да?

– Угу…

– Ну, ты даешь, Эд, – с ноткой восхищения покачал головой Фарри. – Ну, ты даешь!

– У нас больше нет ни гроша. Я предлагаю идти прямиком на «Звездочку». Там нас наверняка и накормят, и ночлегом обеспечат. Мне очень хочется сбежать из этого драного городка как можно быстрее и как можно дальше.

– Хорошо, – улыбнулся мой друг. – Так и сделаем… Но нам нужно будет кое-куда заскочить.

Глава двадцать шестая

По заслугам

Эльму нездоровилось. С самого утра его мучила отрыжка. Тошнотворный комок то подкатывал к горлу, то отступал, оставив во рту омерзительную горечь. Эльм попытался залить ее ядреной шаркункой, но стало только хуже. Впрочем, чего еще можно было ждать от этого собачьего мира.

Он царапнул крюком по столу, наблюдая за покупателями. Странные люди, не от мира сего. Рыжеволосая красотка с горящим взглядом и чернявый слабак с массивными надбровными дугами, отчего казалось, будто он всегда смотрит исподлобья. Эльму не нравилось в нем абсолютно все. Маленькие темные глаза, прямой нос и обрамляющая рот бородка с усами. Пышные черные волосы, отпущенные на затылке, вились как у девчонки.

– Вы интересовались компасом? – проговорил Эльм, глядя на полированный металл своей новой руки. Вечерами он затачивал острый кончик так тщательно, словно от этого зависела его жизнь.

Тук-тук.

В последнее время у него появилась привычка постукивать крюком по столешнице. Новая привычка. Новая его часть, собранная из осколков прошлого Эльма. Эльма хорошего парня, с которым никогда ничего плохого не случалось и который всегда выходил сухим из воды. До того собачьего дня…

По ночам рука, отсеченная тем черным демоном, все еще болела. И во снах она легко сжималась в кулак. Во снах он видел свои пальцы. Такие совершенные, такие прекрасные. Что с ними теперь стало? Сожрала какая-нибудь ледяная дрянь, наткнувшись на кровь посреди пустыни? Или так и лежат в снегу?

Эльм не любил этих снов. Иногда он просыпался с мокрыми глазами, когда понимал, что его рука осталась в прошлом. Что ее никогда больше не будет. Никогда-никогда. Теперь у него есть только крюк.

– Ну, так как? – Силач посмотрел на чернявого, хотя ему хотелось заглянуть в горящие глаза его спутницы. Эльм просто дурел от ее запаха, от ее животного магнетизма и от ее взгляда. Он ерзал как на углях и беспрестанно облизывал сохнущие губы. Остались бы они наедине… О да…

– О да, – одновременно с его мыслями произнес человек, сидящий напротив. – Мы интересовались. Я бы хотел узнать – то ли это, что мы ищем.

Мимо стола прошел толстяк Ноулз, неодобрительно покачал головой. Жирный дурак. Все они здесь – дураки. Тупые, не понимающие своего счастья идиоты. У них есть руки. У них есть шансы. Они полноценны.

– Узнаете, – фыркнул Эльм.

– Покажи компас, – подалась вперед женщина. У силача перехватило дыхание, он коснулся взглядом ее идеальных черт и сжался, как от удара. Глаза сами собой забегали. Да что с ним такое?! Соберись уже, Эльм. Эта зима тебя совсем доконала.

– Вдруг меня не устроит ваша цена, – пожал он плечами, справившись с чувствами. Хороша, мерзавка, хороша.

Эльм вдруг подумал о Лайле, о том, как эта слепая сука унизила его. О том, что все женщины одинаково злы. Что им ничего не стоит растоптать твое сердце на глазах какого-нибудь малолетнего ублюдка. Собачьи жены.

Скрипнули стиснутые зубы, силач заворчал, гоня прочь плохие воспоминания. Если до того дня его еще мучили угрызения совести, то после… Эти щенки сами заслужили такого отношения. Сами, точно так.

– Три кристалла, – легко предложил чернявый. У него был тяжелый взгляд. Тяжелый и пристальный, он словно заглядывал в череп Эльму и ковырялся среди мыслей. Циркач прищурился, прекрасно контролируя свои эмоции. На лице царила усталость и чуточку скуки, несмотря на шикарное предложение.

– Ну, я даже не знаю, – напустил он сомнения. Тук-тук. Женщина скосила глаза на его крюк и коснулась розовым язычком верхней губы. По спине Эльма побежали мурашки от возбуждения. Свободной рукой он ухватился за кружку с горячим вином. Кислым, дешевым, но прекрасно подходящим для того, чтобы хоть как-то смочить собачье горло.

– Четыре, – одними губами улыбнулся чернявый.

– По рукам.

Он богат. Собачьи боги, он богат. Завтра же попросится на борт к кому-нибудь из уходящих на юг капитанов. Будет жить, как властелин льдов. Четыре кристалла – это большие деньги. Четыре тысячи монет! Он мог бы прожить в этом трактире десять лет! Десять собачьих лет! Ни в чем себе не отказывая.

– Где ты потерял руку? – поинтересовался чернявый.

– Долгая собачья история, – отмахнулся Эльм. Бросил украдкой взгляд на рыжеволосую красотку, сглотнул. – Пусть не лезут, да…

– Я бы хотел увидеть компас, – мягко сказал бородач. Только сейчас силач понял, что его глаза пусты, как взгляд покойника. Странная парочка, честное слово. Очень странная.

– Допью – и пойдем, – пожал плечами Эльм.

Рыжая сделала одно движение, и кувшин разлетелся на черепки.

– Капитан Радаг не любит ждать, – проворковала она.

Хороша… Как же она хороша…

– Грубо, – заметил он красавице и неуклюже поднялся на ноги. – Но раз вы так торопитесь…

Он двинулся через весь зал к лестнице на второй этаж. По дороге ему попался новый вышибала Райдэлана, который почтительно отступил в сторону, не желая сталкиваться с одноруким громилой.

В груди болело, к горлу подкатывал противный комок, и очень сильно жгло в желудке.

– Уф-ф… – поделился Эльм со всем миром. Под его ногой заскрипела первая ступенька.

– У него хорошая кровь, – проговорила идущая сзади рыженькая.

– Я вижу, Ар, – загадочно хмыкнул чернявый.

– Мне, собачья жизнь, не нравятся такие разговоры, – не оборачиваясь, прогудел Эльм. Чем дальше в пустыню, тем больше раздражали его эти двое. И даже красота девчонки не поднимала их общего рейтинга. Может, пустить им кровь и просто забрать кристаллы?

Вот только зачем лишние беды наживать? Гораздо проще будет отдать игрушку этого деревенского ублюдка и хоть так окупить потерю руки.

Эльма заколотило от ярости, едва он вспомнил Эда.

Родная комната встретила затхлым запахом давно не мытого тела. Но силача это не беспокоило уже месяц. Сморщенные носики шлюх, которых он сюда приводил, его совсем не волновали. Это было его место. Только его.

Когда Эльм подошел к заветному сундуку, в сердце нехорошо кольнуло. Замок оказался открыт. Но вчера, перед тем как спуститься в общий зал на ужин, силач два раза проверил его на прочность. Два раза дернул за него.

Подцепив крышку сундука крюком, Эльм выругался.

Компаса внутри не было.

– Ах ты, собачий хрен! – процедил он, чувствуя, как багровеет окружающий мир. Ярость душным комом рванулась из груди, и в следующий миг силач могучим ударом перевернул сундук. – Ах ты, собачий хрен!

– Где компас? – жестко спросил чернявый.

– Да пошел ты! Пошел, понял? Сделка отменяется! – повернулся к нему взбешенный Эльм.

Рыжая за спиной Радага тихо вздохнула и прикрыла дверь. Затем оперлась спиной о стену и скрестила на груди руки.

– Где компас? – прошипел чернявый.

Эльм без слов ткнул ему в лицо кулаком. Так, припугнуть. Ничего серьезного. Но Радаг ушел от удара и отвесил циркачу такую оплеуху, от которой постыдно клацнули зубы. Изумленный силач раскрыл рот, не веря, что этот мозгляк посмел сделать.

– Где компас, тупица?! – рявкнул чернявый.

Эльм зарычал и подался вперед, мечтая дотянуться до ублюдка острым крюком, но за миг до этого рыжая красотка тенью отлепилась от стены. Уже в следующую секунду она скрутила здоровяка и, схватив одной рукой за горло, без труда приподняла циркача над полом.

Опешивший силач почувствовал, как становится трудно дышать. Засеменил в панике ногами, пытаясь вырваться из железной хватки.

– Хорошая кровь, – напомнила женщина, с интересом оглядывая болтающегося Эльма.

– Помолчи, Ар! – рыкнул Радаг. Он остановился напротив силача. – Кто его украл? Кто забрал мой компас?

– Пошел ты! – просипел Эльм. Взмахнул рукой с крюком, но рыжая ловко ее перехватила и улыбнулась.

Радаг поморщился, подошел к хрипящему силачу и посмотрел на него снизу вверх. А затем протянул руку, ткнув пальцем в широкий лоб Эльма.

Циркач почувствовал, как место, где его коснулся чернявый, холодеет. Ему показалось, будто кожа покрывается льдом и тут же теряет чувствительность. Веки потяжелели. Мороз волнами побежал по всему телу, и Эльм завыл. Зарычав, он еще раз попытался освободиться, но холод вытягивал все силы. Рука безвольно повисла плетью, и силач заскулил от ужаса, скосив занывшие глаза вниз. В голове трещала пустота, захватывающая прошлое, крошащая воспоминания как старый лед под траками тягача.

– Отпусти его, Ар, – тихо сказал Радаг.

Женщина послушно отступила, и тело здоровяка грохнулось на пол. Почти минуту он лежал, трясясь и жалобно подвывая, а затем затих.

– Присядь, верзила… – Черный капитан подошел к опрокинутому сундуку и с тоской и надеждой заглянул внутрь. Вдруг этот бугай ошибся?

Пусто. Ничего. Ох, как же это плохо. Как же плохо-то… Если они пошлют Куратора, и тот прознает про проблемы Радага… Ох, как же все нехорошо будет.

За его спиной Эльм покорно встал с пола и сел на лежак. Взгляд здоровяка блуждал, как у пьяницы, чрезвычайно удивленного своим состоянием. Рыжая с интересом наблюдала за обращенным силачом, и Радаг чувствовал ее похоть. Устало вздохнув, черный капитан подошел к своей новой Гончей и присел напротив верзилы на корточки, заглядывая в грубое лицо. Это будет хороший слуга, крепкий. Над покорностью нужно будет поработать… Но позже… Позже…

– Где мой компас! – Спокойствие сорвалось прочь, испуганное гневным воплем Радага. – Южные твари, где мой компас, а?!

Ар, привыкшая к вспышкам хозяина, даже не шевельнулась.

– Рассказывай, кто еще знал о твоем секрете. – Успокоившись, черный капитан присел рядом с оболваненным Эльмом. – Все, что ты о них знаешь…

– Его зовут Фарри, – очень спокойно ответил здоровяк. Впервые за много лет в его душе царил абсолютный мир.

И непонятная жажда…

– Я выбросил его в сугроб, как только увидел стражу. Забросал снегом, как мог, и успел пройти… ну шагов тридцать, не больше. Потом они меня схватили и поволокли. Только в камере я понял, благодаря кому оказался в тюрьме. Сначала я был уверен, что это Эльм заметил пропажу и побежал к стражникам, а те схватили меня именно из-за компаса. Но здорово, что я выбросил компас, да? Как чувствовал! – Фарри захлебывался от радости. Здоровый глаз блестел от восторга и самодовольства. – В Гильдии нас учили сбрасывать добычу при первых подозрениях, и желательно так, чтобы она не пропала. Хороший вор должен тонко чувствовать окружающий мир, становиться шаманом в пустыне и быть готовым ко всему! Так меня учили. Хоть что-то полезное сделали, да?

Я глупо улыбался. С того момента, как в одном из переулков у Трущоб Фарри откопал заветный компас и торжественно вручил его мне, я не мог прогнать с лица нелепой улыбки.

– Какой же ты герой, Фарри, – в очередной раз вырвалось из моей груди. Я чувствовал, как холодит кожу спрятанный под тулупом компас. Неужели что-то может быть приятнее этого чувства? Душа радостно пела, и белизна снега, окутавшего город, казалась праздничной.

Отсюда нам оставалось пройти совсем немного. Совсем чуть-чуть. Пересечь мостик, ведущий к трактирной аллее, пройти по ней, глядя на раскинувшийся внизу порт. Пробежать еще один мост над каналом, затем еще один, южнее, и начать недолгий спуск к причалам.

Если честно, то мне хотелось припустить со всех ног, лишь бы поскорее оказаться на борту «Звездочки». Меня страшила возможность все потерять. Сейчас, когда мой друг оказался рядом со мной, когда заветный артефакт прятался за пазухой и мне не нужно было больше видеть Эльма, когда Звездный Головач погиб, оставив городок и мою душу в покое, – я был счастлив. Абсолютно. Я даже не вспоминал о Лайле, настолько захватила меня радость победы.

Однако все мог изменить случайный патруль, вновь принявшийся за поиск убийцы Джея ан Данера. В город могла забрести заблудшая голубая акула и наброситься на нас с неба. Могли вывалиться из кабаков пьяные вусмерь моряки и устроить пальбу из дальнобоев, прервав нашу с Фарри жизнь.

Наверное, это мысли труса, но они крутились в моей голове не переставая. Внутри все сжималось от желания оказаться под защитой железных корабельных стен.

– Я не герой, – вдруг произнес мой друг. – Я должен был это сделать, Эд. Ведь это из-за меня мы оказались на улице. Я же помню!

– Не говори ерунды, Фарри.

Фарри. Добрый, хороший Фарри в то утро отправился прямиком в «Теплый Стан» и полдня караулил Эльма, прежде чем забраться в его комнату и выкрасть компас. Он поступился своим словом ради меня. Отказался от клятвы, данной самому себе. Он ведь мог не делать этого. Я же почти сдался и собирался покидать город, оставив артефакт в руках Эльма. Я бы пережил эту утрату.

Да, это низко и достойно презрения, но так ведь оно и случилось. И поступок Фарри стал суровым уроком для меня. Никогда не сдавайся. Никогда не отступай. Только так ты выйдешь победителем.

– Вообще я сразу понял, что это ты добрался до того богатея, – понизил голос Фарри. – Признаюсь, я считал, что ты сходишь с ума со своими вечерними охотами. А вот оно как закончилось. Молодец!

У каждого из нас нашлась своя сильная сторона. Но у обоих она оказалась темной. Он – вор, я – убийца. Почему-то честных путей нам не досталось. Сердце неприятно царапнула эта мысль, но я коснулся компаса, нащупав его через тулуп, и забыл о сомнениях. Все хорошо. Все будет замечательно. Мы доберемся до корабля на пристани, вызовем Коротышку, тот отведет нас к офицеру, который обязательно поговорит с нами, и мы убедим его, что способны стать юнгами на шаппе «Звездочка». И так я превращусь из тепличного мальчишки в морского волка! С компасом! С верным другом рядышком! Без Эльма!

Светлый Бог, как я счастлив!

Мы миновали мост, оставив позади трактирную аллею. С неба падали крупные хлопья ленивого снега. Неспешные, прекрасные. Отсюда уже шла дорога к воротам фермы ан Гетеров.

Стараясь держаться ближе к ограждению, мы, не сговариваясь, посмотрели на ворота. Все-таки это место стало нам родным домом. Островком стабильности. Местом, где мы посмели мечтать и надеяться.

– Хочешь туда сходить? – вдруг понял я.

Фарри кивнул. Смущенно улыбнулся:

– Мы же, может быть, никогда-никогда сюда не вернемся. Но… Я хотел бы повидать ее еще раз… Поговорить…

Я покачал головой. Да, их прощание не заладилось. Мой друг на многое пошел ради Шэлли, а в ответ получил лишь: «Уходите».

– Я подожду здесь, – сказал я другу и ступил на мост. На том конце дворник сбивал лед, мерно постукивая ломом по опоре. Внизу прогудел скорт, торопящийся куда-то в северные кварталы Торгового района. Для Снежной Шапки ничто не изменилось. Разве что зима почти ушла, а новый год нес множество перемен, связанных с Проломом на месте Кассин-Онга.

Светлый Бог, как же давно все это было…

Стоя на мосту, глядя вниз, я ловил себя на мысли и о том, что желание Фарри стало преградой на моем финальном рывке к свободе. Но… Кощунством было бы мешать ему. Глядя на порт, я наблюдал за тем, как суетятся среди промерзших исполинов моряки. Как падает сверху неторопливый снег. Как открываются дальние ворота, выпуская в пустыню трехпалубный ледоход. Зимние шторма в этом году ушли чуть раньше, чем обычно. Если повезет, уже завтра мы отчалим и отправимся в совсем другую жизнь. В совсем другой мир.

Не знаю, сколько времени Фарри не было. В тот момент я испытал то дивное ощущение, когда ты выпадаешь из мира. Когда ты видишь его и радуешься ему, не отвлекаясь на мысли, на чувства, на заботы. Просто смотришь вперед, восхищаясь продуманностью развернутой перед тобой вселенной.

Когда Фарри подошел ко мне и положил руку на плечо, я вздрогнул от неожиданности.

– Спасибо, – сказал он мне.

– За что?

– Что дал поговорить…

– Остаешься? – задал я тот вопрос, который неосознанно крутился в моей голове.

– Нет, – буркнул он.

– Почему?

Фарри поморщился.

– Давай не будем об этом? – предложил он. Облокотился о поручень рядом со мной. Внизу, под нами, прополз по делам бодренький тягач. На верхней палубе мужчина в парке сбивал лед со смотанных в катушку тросов.

– Как скажешь.

Ему было грустно и радостно одновременно. Прищурившись, он смотрел вниз и видел будущее. Видел, как проносятся мимо чужие льды. Видел другие города. Видел Барроухельм.

– Где «Звездочка»? – спросил Фарри.

– Отсюда не видно, – улыбнулся я ему. – Идем?

– Подожди минуту. Ты знаешь, что вернулся ее отец?

– Серьезно?!

– Да… Старик Раск проплакал весь день, так сказала Шэлли… Представляешь?

– С трудом, если честно.

Пару минут мы молчали, наслаждаясь жизнью порта.

– Она хорошая… Но… Нас ждут великие дела! – сказал Фарри. – Я должен идти вперед.

Я посмотрел на него. Он стянул с лица шарф, и от мороза его щеки раскраснелись, а кончик носа, наоборот, побелел. Со словами с губ срывались порции кристалликов льда. Они искрились и плавно оседали на воротнике.

– Я же не могу отказаться от такой славной истории, Эд! – немного натянуто улыбнулся он. – Я так хочу увидеть настоящих Добрых! Я хочу стать Добрым! Я хочу не просто жить, а жить… Как Добрый. Бороться с капитанами. Это же гораздо важнее. Гораздо важнее.

…Простояв на мосту еще несколько минут, мы наконец направились к спуску в порт и уже минут через двадцать стояли у трапа на «Звездочку». Вахтенный, замотанный в теплые одежды с головы до пят, сунулся в сторожку, сообщил главному о нашем прибытии, и совсем скоро на улице объявился Коротышка Яки.

– О, щупальца Темного мне в задницу, ты все-таки пришел! И привел дружка? Отлично, драный демон, просто отлично! Поднимайтесь! Поднимайтесь скорее. Да пропусти их, болван, это ж юнги, о которых я говорил. Давайте, малышня. По трапу, пусть он смерзнется в дыхании подводного, и к нам, на борт! Давай-давай!

Мы с Фарри переглянулись. Поднялись по скользким ступенькам наверх, прошли мимо притопывающего на морозе часового.

– Давай-давай! – поторопил нас Яки. Он смешно взмахнул руками. – Холодно же, клянусь крыльями Светлобога!

Так мы оказались в теплой каюте, куда нас отвел взбудораженный Коротышка Яки. Наказав ждать кого-нибудь из офицеров, он исчез в длинных, объятых паром коридорах. Здесь пахло сыростью и энгу. Трубы над нашими головами шумели от тепла. На досках стола цвели серые пятна плесени.

– Все, Эд? – сказал Фарри. – Неужели все? Неужели мы добрались?

– Да, Фарри. Мы добрались…

Я немного волновался. Что, если слово Коротышки окажется недостаточным? Что, если офицер «Звездочки» посчитает нас неумехами и попросит покинуть корабль? Что мы станем делать тогда? Но я старательно гнал такие мысли куда подальше и ждал, когда наконец все прояснится.

Это случилось минут через пятнадцать после того, как ушел мой низкорослый товарищ-моряк.

– Ну, кто здесь у нас? – В каюту, пригнувшись, вошел волосатый мужик в расстегнутой шубе. С пояса у него свисал хищный крюк. Седые волосы торчали в разные стороны в хаотическом порядке, глаза сверкали толикой безумия, а крупный нос рассекал жуткого вида шрам. Следом за громилой показался Коротышка Яки. Глаза толстячка жадно блестели.

– Два ледяных щенка?! – чуть раздраженно проговорил незнакомец. – Я старший офицер Ойле. Но для вас я – мастер Крюкомет.

Я скосил взгляд на его оружие.

Офицер с сомнением оглядел нас, покосился на Коротышку и с тяжелым вздохом вытащил из-за пазухи два свертка.

– Могу предложить вам типовой контракт, будущие юнги. Сроком на два года для начала. Подписать надо здесь и здесь.

Он сунул нам еще теплые бумажки, на которых мелким почерком что-то было написано. Коротышка заботливо подал нам графитовый стержень.

– Подписывайте, – поторопил Крюкомет.

Я поставил закорючку там, где сказали, чувствуя непонятное волнение и дискомфорт. Такие же ощущения накатили и на Фарри, но он послушно чирикнул по бумаге.

– Перед лицом старшего офицера и Темного Бога контракт подписан. Добро пожаловать на борт, ледяные щенки! Коротышка, займись.

– Ну, юнги, – затараторил тот. – Нечего штаны к лавке примораживать. Пошли, покажу, где вы теперь будете обитать. Мастер Половой уже заждался вас, хе-хе.

Мы вышли из каюты, переглядываясь, и зашагали по коридору к трапу в кормовую часть жилой палубы. Под ногами гудел металлический пол («кошки» я предусмотрительно снял и теперь держал их в руках). Где-то за стенами гудели двигатели ледохода. Парили трубы, идущие почти у самого пола. Здесь было очень чисто. Чувствовалось, что на борту «Звездочки» заботятся о порядке. Если забыть о плесени в каюте.

Я держал руку за пазухой, боясь выпускать из рук заветный компас. Коротышка что-то напевал себе под нос. Наконец коридор закончился, мы поднялись по трапу на следующую палубу и оказались в царстве духоты и жара. Прямо напротив тяжелой двери истекала запахами огромная плита, над которой колдовал полуголый мужчина в смятой белой шапке. Он внимательно следил за бурлящим в котлах варевом, покрикивал на помощников, и был всецело занят готовкой. Вокруг гигантской плиты, на расстоянии трех-четырех шагов, начинались лежаки. Много лежаков, с узкими проходами между ними. Некоторые пустовали, на некоторых отдыхали моряки, с интересом поглядывающие на нас.

– Идем, – сказал нам Коротышка и махнул рукой повару, но тот словно и не заметил его.

Мы, робко озираясь по сторонам, поспешили следом. Миновали один общий зал, второй, вышли в тесный коридор с рядом кают поменьше – и в конце концов оказались в среднем помещении, у самой кормы. Посреди комнаты стояла печь, и у нее с угрюмым видом сидел полуголый мужчина, мокрый от пота, с черными волосами, собранными в косу. Он тянул руки к огню и зло щерился, подергивая головой.

– Эй, Половой! Принимай пополнение. Два свежих щеночка, как заказывал!

Человек повернулся. Одного глаза у него не было, веко изуродовал страшный шрам. Ему не помешала бы повязка. Ноздри Полового расширились.

– Получил за них награду, болтун? – прохрипел он.

– Эй-эй! Не болтун, а общительный человек. Коммуникабельность – это талант, а не проклятье! – расплылся в улыбке Яки.

– Иди отсюда, рекрутер драный, – фыркнул Половой и посмотрел на нас: – Ну, малышня, добро пожаловать на борт, хе-хе…

Я заметил, что на лежаках, расположенных неподалеку от печки, отдыхают люди. Кто-то поднял голову, с интересом наблюдая за нами. Фарри хмыкнул, оглядываясь.

Коротышка ушел, закрыв за собой дверь. Я, дурея от жары, принялся стаскивать с себя тулуп. После уличного холода у меня закружилась голова от духоты.

– Места выберете сами, – хмуро указал Половой. – Правила простые. С палубы без команды не выходить. Пока вам этого достаточно. Остальное позже.

Он отвернулся, вновь протянув руки к печке. Все его тело покрывала татуировка. Мы с притихшим Фарри прошли в глубь зала, стараясь не уходить далеко от источника тепла, и нашли два свободных лежака, стоящих друг рядом с другом. Я сел на свой и посмотрел на приятеля, который загадочно улыбался, расстилая свою парку.

– Ты чего, Фарри? – От меня не укрылось его ироничное настроение.

– «Звездочка», да? Место нам нашел? – с усмешкой проговорил он.

Я нервно сглотнул:

– А что такое?

– Ты его татуировку видел?!

– Да, а что?

Фарри сел напротив меня, склонился ближе, так что я почувствовал его дыхание.

– В принципе ничего такого, Эд. Просто мы с тобой подписали контракт с корсарами.

Он весело хмыкнул.

– Драный демон… – вырвалось у меня. – Ты уверен?

– Абсолютно. Но не волнуйся. Что-то мне подсказывает – это не так страшно, как если бы мы с тобой остались в Снежной Шапке, верно?

Он повалился на лежак и закинул руки за голову.

– Просто это будет еще одно приключение, – добавил Фарри и улыбнулся.

Следующим утром отдохнувший за зиму пиратский шапп выполз из Снежной Шапки. Он проехал мимо сторожевых башен, мимо десятков разномастных судов и вскоре выбрался на белые просторы, увозя меня и Фарри прочь от проклятого города.

На прощанье ехидный капитан ледовых корсаров, волк, так удачно перезимовавший в овчарне, дал долгий издевательский гудок.

Content

Юрий Погуляй
Компас черного капитана

Пролог

Глава первая Одноглазый

Глава вторая Цирк «Четыре хвоста и бродяга Аниджи»

Глава третья След ледовой гончей

Глава четвертая Начало долгого пути

Глава пятая Эльм и Фарри

Глава шестая Все иначе и горячий перцовый чай

Глава седьмая Смерть во льдах

Глава восьмая Пурга

Глава девятая Рыбацкая шахта и Найвэл

Глава десятая Доктор Эккер и тайна Фарри

Глава одиннадцатая Бегство

Глава двенадцатая Снежная Шапка – Трущобы. Лайла

Глава тринадцатая Снежная Шапка – Трущобы. Конец дружбы

Глава четырнадцатая Фарриан ан Лавани, добрый сын

Глава пятнадцатая Лаум, Фарри и Паскуда

Глава шестнадцатая Снежная Шапка – Торговый район. Звездный Головач

Глава семнадцатая Теплица Раска и Солнечные Глазки

Глава восемнадцатая Шэлли

Глава девятнадцатая Встреча со смертью

Глава двадцатая Быть эмпатом

Глава двадцать первая Дурные вести

Глава двадцать вторая Встреча на похоронах торговца

Глава двадцать третья Жизнь полна сюрпризов

Глава двадцать четвертая Жертва

Глава двадцать пятая Чужие решения

Глава двадцать шестая По заслугам