Барбара Картленд

Разбитое сердце

Глава первая

— Прости меня, Мела, дорогая, но тут нечего обсуждать. Я хочу быть честным с тобой и поэтому прямо говорю: я увлечен другой девушкой.

Я замерла на месте, не отводя глаз от Тима. Я ждала его, ждала с таким терпением — мне казалось, целые годы — его отпуска. И вот он приехал…

На самом деле Тима не было всего три месяца. Его письма поначалу подбадривали меня, а когда они стали приходить все реже и реже, я убедила себя в том, что он с головой погружен в учебу и у него нет времени на письма. Я слышала, что парней в тренировочных лагерях ВВС действительно крепко гоняют.

Конечно, я была глупа — глупа и доверчива, как всякая влюбленная девчонка. Если бы только я читала письма не глазами влюбленной дурочки, то могла бы догадаться обо всем и раньше. Но я просто любила, любила его и ни о чем не думала.

Я была без ума от Тима, я и до сих пор ужасно его люблю. Так что пусть люди не твердят, что-де «любовь умирает за одну ночь», не бурчат, что, мол, «время — великий целитель», пусть они не несут подобной чепухи. Любовь не умирает оттого, что делают люди. Любишь просто потому, что не можешь иначе.

Я обожаю Тима. Я обожала его даже тогда, когда он окончательно распрощался со мной и направился к двери, чуть покраснев, с едва заметно дергающейся как всегда, когда он волнуется, жилкой на виске.

Я видела, что он расстроен разговором со мной — тем, что ему пришлось выложить мне всю правду, но именно это вызвало во мне новый прилив любви: объяснение со мной далось ему нелегко. Что ж, значит, я все-таки небезразлична Тиму — вон как он переживает из-за меня.

Однако утешаться на самом деле было нечем. Ничто не могло ослабить удар, ничто не могло принести даже малую толику покоя. Казалось, пришел конец всему: мой безмятежный мир рухнул.

В первый момент я почти не почувствовала боли. Скорее, нанесенный Тимом удар словно бы повалил меня на землю и лишил чувств.

— Я познакомился с ней сразу, как приехал в наш лагерь в Виннипеге, — говорил мне Тим, — и, когда увидел ее — не могу объяснить, — между нами словно пробежал электрический ток, и я понял, что эта девушка станет моей единственной. А тебя я всегда считал самой лучшей девушкой на свете, мы были такими друзьями, правда, Мела?

Он ждал ответа, но я была не в состоянии говорить.

— Но тут другое, — продолжал он, — меня словно громом поразило на месте… Но, боже мой, какой это ужас — прийти к тебе и рассказывать все это!

Я замерла, уставившись на него. В этот момент, как ни странно, я подумала о том, что на воротничке его осталось крохотное пятнышко крови, и о том, что мундир его на самом деле вовсе не голубого цвета.

«Абсолютно неподходящий цвет для ВВС, — заключила я. — Слишком много серого в этой синеве».

В голове продолжали крутиться идиотские мысли, в то время как сердце твердило: «Это конец! Все кончено, Памела Макдональд, Тим больше не любит тебя».

Я просто не могла в это поверить. Мне хотелось обвить руками его шею, притянуть к себе дорогое лицо и целовать, целовать моего мальчика — долгими и волнующими поцелуями, почти лишавшими меня дыхания и повергавшими в смятение. Но я уже не могла этого сделать.

Тим, который в этот миг говорил со мной, не был тем Тимом, которого я любила и который любил меня. Это был совсем другой человек — мужчина, любивший девушку по имени Одри Герман, проживавшую в Виннипеге.

Когда Тим ушел, я долгое время неподвижно стояла, глядя в окно. Наш дом в Монреале находится на высоком холме, я смотрела на вырисовывающиеся на горизонте горы, укрытые снегом, и вспоминала о том, как в прошлом году мы с Тимом катались на лыжах в Лаврентийских горах.

Как все было прекрасно — и это солнце, и этот снег, — a Тим все посмеивался и поддразнивал меня: говорил, что мои щечки на взгляд и на вкус ну прямо мороженые яблочки.

Но они оттаивали потом, когда мы сидели возле пылающего огня, разведенного в бревенчатой избушке, построенной родителями Тима в лесу. Мы допоздна засиживались с ним после того, как все отправлялись спать, и говорили… говорили. Мы заранее обдумывали все, что будем делать после того, как Тим скопит достаточно денег и мы поженимся.

К этой перспективе мы относились с жуткой серьезностью и потому решили пока не спешить со свадьбой — до той поры, когда мы действительно не будем ни в чем нуждаться. Незачем следовать примеру некоторых моих подруг, которым пришлось обходиться без прислуги и без машины. И все, конечно, устроилось бы, если бы не война.

Папочка потерял крупные заказы, отец Тима тоже, и посему мы остались без внушительной финансовой помощи, на которую могли бы рассчитывать раньше; но у самого Тима дела шли хорошо.

Его отцу принадлежит одна из старейших фирм фондовой биржи, и потому даже во время самых резких падений он умудрялся оставаться на плаву.

И тут, совершенно неожиданно, Тим решил отправиться воевать. Когда война началась, мы с ним подробно обсудили такую возможность и пришли к выводу, что ничто не заставляет его вступать в армию.

Тим всегда придерживался скорее проамериканских, чем пробританских позиций. Мне было все равно, хотя благодаря матери-англичанке, оставшейся верной родной стране, я должна была бы следовать противоположной точке зрения. Впрочем, и у мамы после двадцати пяти проведенных в Канаде лет не было особых причин любить Англию, за исключением чисто сентиментальных.

Наши английские родственники, за исключением дяди Эдварда, относились к ней просто скверно. И я часто представляла себе, что однажды повстречаюсь со своим дедом и выложу ему все, что о нем думаю. Мне хотелось показать ему на отца и сказать:

— Смотри, вот настоящий человек. Вот человек, умеющий работать, добившийся успеха и принесший счастье своей жене. Теперь тебе не стыдно за то, что ты запретил своей дочери выходить замуж за «колониального простофилю»?

Да, именно так он назвал моего отца, когда моя мать захотела выйти за него замуж, выставил его из поместья и велел убираться в Канаду. Так папа и поступил, но мама отправилась вместе с ним.

Я легко представляла себе физиономию деда, который, проснувшись утром, обнаружил, что дочери нет, а причину ее исчезновения объясняет коротенькая записка!

Надо думать, что дворецкий поднес ему эту записку на серебряном блюде и утренняя овсянка отдавала в тот день горечью во рту деда, когда он — должно быть, впервые за всю свою жизнь — обнаружил, что его перехитрили.

Ну, конечно, здесь скотт сошелся со скоттом, ибо отец считал себя шотландцем, хотя семейство его обитало в Канаде уже в третьем поколении. Предки его эмигрировали всего с фунтом в кармане и трудились как бобры, укрепляя свое благосостояние.

И они добились успеха, папочка получил вполне пристойное образование и, как мне кажется, стал одним из самых авторитетных в стране специалистов по лесу. Но, когда он приехал в Англию, с ним обращались как с простым лесорубом.

Конечно же он был тогда еще молод, но даже в этом случае англичане могли бы заметить разницу между ним и простым дровосеком. Однако они предпочли этого не делать.

Так что мама с отцом пересекла Атлантику, а приехав в Канаду, они поженились. С того дня дядя Эдвард оказался единственным родственником, поддерживавшим с ней какую-то связь.

Конечно, дядя не такой, как все прочие родственники. Много лет в семье его считали паршивой овцой — что особенно забавно теперь, если вспомнить, что он стал единственным членом семейства, добившимся положения в британском правительстве, притом весьма значительного.

Но вот Англия восстала ото сна и обнаружила, что напыщенные старики не способны более управлять ею и что для того, чтобы победить в этой войне, нужен передовой человек, способный забыть о традициях и классовых различиях.

Дядя Эдвард, человек современный, всю жизнь совершал неожиданные и смелые поступки. Он участвовал в золотой лихорадке, во Второй Бурской войне в 1917 году его тральщик получил в борт торпеду — вот немногие из числа его приключений.

Рассказы дяди Эдварда о пережитом были для меня увлекательнее любой книжки.

Но как одна ласточка весны не делает, так и дядя Эдвард не мог изменить моего мнения об англичанах. Вопреки тому что говорила мама — а она все-таки тосковала по родине, — я возненавидела и многих знакомых англичан, да и многое из того, что мне рассказывали об Англии.

Поэтому я ни на йоту не расстроилась, когда Тим решил не жертвовать своей карьерой и не помчался на всех парах на войну, только потому что Англия сказала ему: надо!

В конце концов, она от нас далеко, и у меня есть особое мнение о тех, кто будет возражать на то, что Великобритания не станет обращать на нас внимание, до тех пор пока ей самой что-либо не понадобится. Однако мама просто синеет, когда я начинаю прохаживаться по поводу этой страны.

— Англия — не просто наша родина, Мела, — часто говорила она, — сегодня она самая великая и добрая сила в мире.

Не могу спорить с ней, когда она начинает так говорить. Эта тема глубоко волнует ее. К тому же, если она думает подобным образом, мне-то что. Но в душе я с ней не соглашаюсь. Меня тошнит, когда та или иная вещь считается лучшей, потому что сделана в Англии, ненавижу все эти «покупай и не торгуйся, это британское» и тому подобные обороты, которые слышишь на распродажах.

Потом мне всегда казалось нелепостью, что английская песенка «Дом, милый дом» должна заставлять канадцев, которые по сорок лет, а то и вообще не видавших берегов Англии, рыдать в платки и платочки.

А по-моему, Канада — это здорово. Она меня полностью устраивает, и я мечтаю лишь об одном — об уютной квартирке в Монреале и чтобы Тим, возвращаясь домой с работы, еще на углу перекрестка жал на сигнал, чтобы я могла сбежать вниз и встретить его.

Однако этой мечте теперь не суждено осуществиться, и я уже не знаю, что будет со мной.

Должно быть, мечты мои начали рассыпаться осколками с того самого дня, когда Тим сообщил мне, что собирается послужить в ВВС. Весь тот месяц он был каким-то беспокойным. В газетах печатали бесконечные отчеты о ходе Битвы за Британию[1].

По радио сообщали: сбито 115 нацистских самолетов… уничтожено 185 немецких аэропланов… Лондон охвачен огнем… бомбы сеют смерть… женщины и дети сгорают заживо…

Люди, подобные моей маме, ужасно переживали и спрашивали друг у друга: «Неужели это нельзя прекратить?» — а я удивлялась тому, откуда берется у них подобная острота чувств. Конечно, мне было ужасно жаль, что эти немцы побеждают, но почему-то происходящее не представлялось мне реальным.

Я просто не верю в то, чтобы мы здесь, в Канаде, ощутили какую-нибудь разницу, если бы Гитлер завоевал Англию. Во всяком случае, у нас не первый год поговаривают о том, что столицу империи следовало бы перенести на территорию Канады.

Люди уже обращались в правительство с просьбой пригласить к нам на постоянное жительство королевское семейство. И если что-то могло пробудить во мне бурные пробританские чувства, так это улыбка королевы.

Я видела ее, когда королевская чета посещала Канаду. Ей представили папу, и он потом сказал, что день этот стал самым важным в его жизни. Он действительно так считал.

Увидев ее, я поздравила себя и сказала:

— Я тоже шотландка, причем шотландка с обеих сторон.

Что является истинной правдой, так как мамины предки с восемнадцатого века были землевладельцами в Сазерленде, что же касается папы — Макдональдов в Шотландии и по сей день хоть пруд пруди.

Мне всегда было жаль, что Тим так и не увидел короля с королевой. В то время он находился в Штатах и приехать никак не мог. Возможно, если бы он их увидел, то скорее вступил бы в армию; поскольку именно личная встреча с королевой заставила меня воспылать желанием сражаться за Англию, в то время как битва за Британию меня не взволновала.

Однако если во мне ход битвы пробуждал, так сказать, только интерес, но не эмоции, многие люди восприняли войну совсем по-другому, и Тим принадлежал к их числу.

— Мне нужно идти в армию, Мела, — сказал он, сказал с отчаянием, словно бы кто-то заставлял его это делать против собственной воли.

— Но почему? — спросила я. — Именно сейчас? Мы же все уже обговорили. И ты решил не записываться в добровольцы. Если бы речь шла о призыве, кто бы спорил. Но сейчас, вдруг, безо всякой причины…

— Причина как раз есть, ты ошибаешься, — возразил Тим, — но я не могу изложить ее словами. Когда наши парни в воздухе встречают этих дьяволов и побеждают, не имея достаточно самолетов, при нехватке амуниции! Да, они справляются со своим делом, но нуждаются в помощи, и я намерен им ее предоставить.

Я понимала, что спорить с Тимом бессмысленно. Он уже принял решение и его не переубедишь. Нет нужды говорить, что энтузиазма по поводу его решения я не испытывала. Кроме того, меня озадачивало, почему вдруг за одну ночь он решил целиком изменить свою, нет, обе наши жизни.

Дюнкерк[2] не заставил его сорваться с места и немедленно отправиться в Англию, чтобы защищать ее от вторжения. Я не могла понять, почему эта воздушная баталия, еще не казавшаяся решающей, так его взволновала.

Но дело обстояло именно так — и мне оставалось только терпеть. И все же я почувствовала себя задетой. Мне-то уже казалось, что для Тима я значу куда больше, чем далекий остров по другую сторону Атлантического океана, однако, по всей видимости, Тим думал иначе.

Удивило меня и то, как отреагировали на подобную перспективу папа и мама. Я еще понимаю овладевший мамой припадок сентиментальности, дескать, насколько она счастлива и горда, — на мой взгляд, в отношении Англии она всегда пребывала в каком-то щенячьем восторге, — но со стороны папы я рассчитывала на более здравый подход.

Однако он сказал «молодец» и протянул Тиму руку, и в словах его промелькнула знакомая нотка, указывающая на то, что он чрезвычайно доволен.

Все они обращались со мной подчеркнуто холодно, как если бы я совершила нечто достойное осуждения. И когда я попыталась сказать, что не понимаю решения Тима, они заявили, что это-де потому, что он уезжает, и что мне нужно расстаться с собственным эгоизмом и со всей отвагой пожелать ему счастливого пути!

И никто не пожелал заметить, что если мне лично — как эгоистке — не хотелось с ним расставаться, то по-настоящему озадачивала меня именно причина, заставившая его сорваться с места.

Бесполезно было даже заговаривать на эту тему с подругами. Их мужья и ухажеры вступили в армию в самом начале войны. Мне было понятно, что они в известной мере даже презирали Тима, но что с того!

Мы были счастливы вдвоем, и многие его американские друзья считали, что он поступает очень разумно, оставаясь на своей работе вместо того, чтобы взять флаг в руки, раз уж по ту сторону океана затеяли войну.

— У вашего парня есть здравый смысл, — сказал мне один из них. — Знаем, как это было в прошлый раз… Вы слишком молоды, чтобы помнить, но когда солдат минувшей войны отпустили домой, что они увидели дома? Что их делом занимается кто-то другой! И позвольте сказать, в том, чтобы быть героем на голодное брюхо, особой радости нет.

Но по здравом размышлении или наоборот Тим отправился в Виннипег учиться на летчика, а я впервые в своей жизни узнала, что такое одиночество.

Тим постоянно был рядом со мной, с тех пор как я стала взрослой. Конечно, после того как я окончила школу, рядом со мной возникали и другие мужчины, волновавшие меня и ухаживавшие за мной.

Некоторые даже хотели жениться на мне, однако ближе Тима у меня никого не было.

Наверное, я любила его с того самого дня, когда он вывалил меня из санок в огромный сугроб. Скоро стало ясно, что и в жизни Тима нет другой девушки, хотя он сам ничего такого и не говорил.

Мы были влюблены, и нам было хорошо.

Однажды вечером, когда мы возвращались с вечеринки, Тим остановил машину. Ночь выдалась лунной, и звезды над головой казались столь же яркими, как и городские огни. Отбросив сигарету, Тим повернулся ко мне; он ничего не говорил и только посмотрел на меня, но сердце мое замерло в груди, и я почувствовала, что не могу вздохнуть.

Руки Тима легли мне на плечи, и губы его прикоснулись к моим; тут я поняла, что счастье — это боль, однако боль настолько чудесная, что боишься даже шевельнуться, чтобы не потерять ни крохи восторга…

Но ничего и не потерялось. Во всяком случае, если говорить обо мне. Все вокруг становилось все более и более чудесным — до того самого дня, как Тим объявил, что обязан отправиться на фронт и сражаться за Англию.

Факт этот, бесспорно, усугубил мое скептическое отношение к этой стране, но мне тем не менее приходилось сохранять хорошую мину в отношении его отъезда, и я развлекала себя тем, что, быть может, он окажется никудышным летчиком и его выставят из армии.

Когда Тим написал, что получил отпуск и едет, чтобы повидаться со мной, я буквально вспорхнула. Так или иначе, я провела три весьма скверных месяца — после отъезда Тима заниматься мне было нечем.

Наверное, мне следовало сделать усилие и заняться работой в Красном Кресте или помогать эвакуированным, но я не видела необходимости в этом. Если мне захочется поработать, в университете Макгилла для меня сразу же найдут подходящее дело.

Мне совсем нетрудно перевести немецкую научную работу на французский язык и наоборот. Мне уже пришлось перевести пару-другую книг, и все хорошо отзывались о моем переводе, поэтому я могу с полным основанием думать, что в любой момент могу заработать.

Тим всегда говорил, что он может обеспечить нашу жизнь и не хочет, чтобы его жена работала, а раз так говорил Тим — то зачем же мне беспокоиться о постоянной работе?

Мать считала, что у меня необычайные способности к языкам.

— Ты прямо как твоя бабушка, — говорила она. — Блестящая была женщина. Она объездила весь мир и умела говорить по крайней мере на шести языках, как на своем родном. Забавно, что таланты передаются через поколение. Я и с французским-то никогда не справлялась, а уж за другие языки и вовсе не бралась.

Но я не хотела, чтобы меня сравнивали с какой-то бабушкой, которой не хватило материнских чувств даже на то, чтобы хоть раз повидаться со своей дочерью, после того как она убежала со своим любимым.

Мама пыталась оправдать бабушку, она говорила мне, что во времена королевы Виктории и даже после нее жены никогда не оспаривали решений своих мужей, однако посчитать подобный аргумент веским я не могла. Если моя бабка действительно любила дочь, то что же мешало ей отправлять в Канаду хотя бы по письму в год?

— Как, по-твоему, есть что-то здравое в этой наследственной теории нашей мамы? — спросила я как-то у папочки.

— Не удивлюсь, — ответил он, — мать твоей матушки была отличной женщиной.

— Но тебе следовало бы ненавидеть ее за то, как она с вами обошлась, — возразила я.

Папа расхохотался.

— С чего бы вдруг? — спросил он. — В конце концов, она родила единственное на всей земле создание, которое было нужно мне более всех прочих. И я благодарен ей за это. К тому же, моя дорогая Мела, победитель должен быть милостив к побежденным.

Я фыркнула. Ну ладно, папа преисполнился философическим настроением, но я не могла согласиться с ним. Досадно было также не иметь возможности прихвастнуть в школе своей выдающейся родней.

Все девочки, a кстати и мальчики, хвастают друг перед другом, и в моей школе училась одна нахальная девица, утверждавшая, что по прямой линии происходит от Людовика Четырнадцатого.

Меня так и распирало желание сказать, что предки мои находились в родстве с Марией Стюарт — королевой Шотландии, как говорила моя мама, и портрет королевы висел в замке моей бабушки. Но я не могла этого сделать, не признав, что мама изгнана из семьи за брак с «дровосеком».

Поэтому я помалкивала, хотя подчас сдержаться было очень трудно.

Ну хорошо, я последовала примеру отца и до начала войны вспоминала о своих английских родственниках не чаще раза в год, но теперь вокруг слышно было одно только — Англия, Англия, Англия, и пусть мы с Тимом решили, что не позволим войне повлиять на наши жизни, она тем не менее ворвалась в них!

Война забрала у меня Тима с той же основательностью, как если бы он был сражен пулей, она расстроила мою жизнь и раз и навсегда погубила мое счастье.

— Сердце мое разбито, — сообщила я маме.

Она вернулась из похода по магазинам, когда я еще стояла у окна. Должно быть, я являла собой жалкое зрелище, и хотя она вошла в комнату с приветливыми словами, но тут же остановилась и поставила корзинку на стол.

— Что с тобой, Мела, моя дорогая? — проговорила она. — В чем дело?

И тут безмолвие, охватившее меня с того мгновения, когда Тим сообщил мне, что больше не любит меня, наконец дало трещину. Я в голос зарыдала.

— Сердце мое разбито! — выдавила я. — Ой, мама-мама, я так несчастна!

Глава вторая

Я готова в любой миг проснуться и обнаружить, что все это неправда, что все это мне приснилось, что я дремлю в своей кровати под бело-розовым ситцевым одеялом и не ощущаю легкой тошноты и головокружения на последнем участке моего путешествия в Англию.

Легкое головокружение является следствием лишнего коктейля перед отправлением из Лиссабона.

— Будешь храбра, как викинг во хмелю, — пообещал мне провожатый.

Не то чтобы я нуждалась в этом коктейле; после того как я отправилась в путешествие из Нью-Йорка, мне не было страшно даже на минуту, однако за те немногие часы, что я провела в этом городе, мне стало вполне понятно, что в Лиссабоне делать больше нечего, кроме как пить. Большинству людей здесь просто нечем занять свое время.

Некоторым приходилось ожидать два или три месяца, чтобы получить место на отлетающем в Англию самолете или визу, разрешающую подняться на борт отплывающего в Америку судна. Другим, как мне намекнули, придется просидеть за выпивкой в Лиссабоне до тех пор, пока в кармане не останется даже пенни.

И никого не волнует то, что будет с этими людьми потом.

Вообще-то поначалу мне хотелось задержаться в этом городе подольше, однако было ужасно лестно знать, что для меня зарезервировано особое место на ближайшем отправляющемся в Англию самолете, отлетающем ровно через три часа после прибытия судна.

День выдался ветреным, и машину бросало то вверх, то вниз. Оставалось только надеяться, что воздушные волны не опустят нас на волны морские. Я неплохая морячка, и в самолете меня никогда не мутило, однако маршрут самого продолжительного из моих воздушных путешествий пролегал всего лишь от Монреаля до Торонто.

Но на самом-то деле для страха были все основания. Буквально в любой момент из облаков мог вынырнуть «мессершмитт» и расстрелять нас, однако я почему-то не могла проникнуться драматическим духом. Как не могла проникнуться им и на корабле — даже когда мы вошли в опасную зону и нам порекомендовали спать одетыми. Происходящее вокруг напоминало мне кино, и я не могла отнестись к нему серьезно.

К тому же жизнь шла своим привычным чередом. Ежедневные трапезы всегда накладывались друг на друга; мужчины обсуждали деловые вопросы как у себя в кабинете — оставалось только удивляться тому, зачем им понадобилось пускаться в морское плавание; a стюардесса все твердила: «Да не бойтесь вы этих субмарин, милочка…» — словно речь шла о каких-то москитах в каюте!

Когда я спросила о том, случались ли неприятности с другими рейсами, стюард засмеялся и подмигнул мне:

— А вот не скажу.

Так что я ела, спала, читала книги и журналы, которыми снабдил меня папа на тот случай, если я почувствую себя одиноко, событий не было никаких и было очень скучно.

События начались лишь по прибытии в Лиссабон. Здесь о дяде Эдварде говорили с интонацией, близкой к почтению. Я понимала, что он человек значительный, но, очевидно, в Лиссабоне, городе, предположительно нейтральном, министры британского кабинета и на самом деле обладали определенным весом.

С корабля на аэродром меня переправили как персону королевской крови, за багажом моим приглядели, вручили билет — за который, как мне сказали, заплатили в Англии, — и я почувствовала себя — как выразился бы Тим — важной шишкой!

Очень симпатичный молодой человек отвел меня на ланч, сказал, что ему поручено присматривать за мной. Что ж, его начальство не ошиблось. Он буквально бурлил рассказами о Лиссабоне и сплетнями о приезжавших сюда людях. Он рассмешил меня рассказами о светских дамах, приходивших в полное бешенство от того, что им не предоставляли льготных мест, и о том, что некий знаменитый драматург, работавший на одно из министерств, вовсе отказался лететь, если ему не позволят взять с собой камердинера. «Я не могу доверить глажку своих рубашек никому, кроме Джорджа», — все говорил он, так что в конечном итоге ему нашли еще одно льготное место!

Время шло, на мой взгляд, даже слишком быстро — и я не без сожаления услышала, что самолет пошел на посадку.

— Я непременно расскажу дяде Эдварду о том, как вы были любезны со мной, — проговорила я, и молодой человек просиял от удовольствия.

— Сопровождать вас, мисс Макдональд, было для меня большой честью, — отозвался он. — Более того, мечтаю, чтобы все дальнейшие полученные мной поручения оказались столь же приятными и радостными, как это.

Мне, безусловно, придется попросить дядю Эдварда рекомендовать его к повышению — если в этой службе существует подобная перспектива. Или, быть может, лучше, если ему повесят на грудь какую-нибудь медаль — второй или третьей степени.

— Интересно, а не изменился ли сам дядя Эдвард теперь, когда стал знаменитым? — спросила я у себя самой.

Прошло почти три года с тех пор, как я видела его в последний раз, и тогда он был членом парламента, на которого, как я помню, время от времени хмуро поглядывало правительство Чемберлена, поскольку он задавал неприятные вопросы, не вызывавшие ни у кого желания на них отвечать.

Дядя всегда считал мистера Черчилля человеком удивительным, даже в те дни, когда все вокруг считали его человеком конченым, которому никогда более не удастся занять видное место в правительстве. А мистер Черчилль стал премьер-министром и сделал дядю Эдварда министром пропаганды.

Я просто не могла поверить своим глазам, когда мама принесла мне его телеграмму. Вообще-то телеграмм было две; в одной он официально приглашал меня на должность своего секретаря, а во второй, направленной лично маме, сообщал: «Рад буду видеть при себе Мелу и, хотя мы в Англии сейчас скорее ломаем табуретки, чем чиним их, сделаю для нее все, что возможно».

Это была конечно же шутка, так как мама телеграфировала ему о том, что я страдаю от несчастной любви и она хотела бы, чтобы я уехала из Канады.

Конечно, с моей стороны было низко настолько тревожить ее; но когда я начала рассказывать ей о Тиме, то скоро сломалась и начала рыдать словно ребенок. Не слишком точная для меня аналогия, поскольку не помню, чтобы я много плакала в детстве.

Я всегда была очень счастлива — и очень испорчена, наверно. Я всегда получала то, что хотела. В этот раз впервые вышло не по-моему, и мне просто стыдно оттого, что я так раскисла, однако ничего не могу поделать с собой.

Я люблю Тима. И я хочу его все время, каждую минуту, даже теперь, отправляясь в Англию, чтобы забыть его, что делает положение еще хуже. Интересно, что подумает Тим, когда я расскажу ему об этом?

И тут я вспоминаю о том, что уже не буду иметь возможности рассказать ему что бы то ни было, после чего немедленно заливаюсь слезами.

Я стояла на верхней палубе нашего парохода, глядя на море — тусклое, серое, — и гадала, отчего до сих пор не бросилась в него. В конце концов: ради чего мне теперь жить?! Все естественные перспективы отныне закрыты для меня — муж, дети, своя семья — все то, чего я хотела и чего теперь никогда уже не получу.

И все же сама идея самоубийства кажется мне попросту смехотворной. Мне всегда чудилось нечто театральное и неестественное в газетной хронике, повествующей о любовных драмах или о людях, способных засунуть голову в духовку газовой плиты или выпрыгнуть из окна нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг.

Я не стану делать ничего подобного, наверное, не потому, что не люблю Тима в достаточной мере; просто жить без него будет много труднее, чем умереть из любви к нему.

Я все думаю, что идеальным образом меня устроит свалившаяся на голову в Лондоне бомба. Меня постигнет героическая кончина, а Тим, узнав о ней, прольет слезу.

Все-таки досадно родиться и вырасти в двадцатом веке — или, точнее, в современной Канаде. Возможно, в других странах дела обстоят по-другому. В наших краях, если я постараюсь продержаться на плаву и тихо зачахну, симпатии не выразит никто.

Нетрудно красиво увядать в черном бархате и жемчугах, с букетиком фиалок в руке; но все дело в том, что тогда никто не будет стучать в мою дверь и спрашивать приглушенным голосом, можно ли войти, и вокруг меня не соберется кружок полных обожания подруг, проникшихся красотой моей печали. Они просто скажут: «О нет! Не пойдем к Меле — у нее всегда такая скука!»

К тому же я не из тех, кто способен зачахнуть. Уж и не знаю, сколько раз на этой неделе я смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, что в этой Одри Герман есть такого, чего нет у меня. Я всегда полагала, что в целом смотрюсь достаточно неплохо. Впрочем, люди замечают свои собственные слабые места точнее, чем это делают посторонние.

Незнакомые женщины, случалось, бросались к маме со словами, что такой красивой девочки не видели никогда в жизни, и хотя я не позволяла себе быть надменной гордячкой, но оказалась бы сущей дурой, если бы не понимала, что обладаю некоторыми преимуществами перед своими подругами.

Например, у меня великолепные волосы, полученные в наследство и от отца, и от матери, и, даже будь у меня выбор, я не стала бы менять их цвет. Мама моя — рыжая, густого шотландского оттенка, не скучного песочного, но глубокого тона, наводящего на мысль об осенней листве; у папы волосы каштановые с золотистым отблеском, так что я самым тактичным образом могу считать свои волосы компромиссом между ними обоими.

По голливудской классификации я — каштановая блондинка. Слишком светлая, чтобы быть рыжей, и слишком рыжая для светловолосой, притом у меня черные ресницы. Натурально черные. Незнакомый человек может не верить, но этот цвет сохранился у меня с младенческих лет. Помимо этого, я белокожая — как многие рыжеволосые, курносые и синеглазые девчонки, — словом, как Атлантика, пребывающая ясным днем в хорошем настроении.

Цвет глаз не имеет существенного значения. Как мне кажется, мое поколение редко обращает внимание на что-то другое помимо выражения глаз. Как-то раз мама описывала мне внешность своих родственников, и я поняла, что не имею представления о цвете чьих-либо глаз, кроме своих собственных.

— В наше время, — сказала тогда мама, — мы с особым вниманием относились именно к глазам, и все поэты и романисты воспевали их. Наверно, это во многом объяснялось модой, однако все вы нынешние слишком куда-то торопитесь, чтобы спеть любимому «Серые глаза».

Ну, Тим, пожалуй, умер бы от скуки, если бы я попыталась что-то спеть ему, к тому же глаза у него карие, что наводит на мысль о городской гари, отнюдь не романтичной, но заставляющей вспомнить о всяких развлечениях и увеселениях — чем мы, собственно, и занимались, как до, так и после помолвки.

O боже! Ну, насколько это уныло — понимать, что все мои воспоминания остались в прошлом и отныне мне надлежит думать о любви не в будущем, а в прошедшем времени.

Я вот привыкла думать: когда мы поженимся, сделаю то-то и то-то — и теперь все еще продолжаю думать подобным образом. Увидев симпатичное платье или предмет мебели, я вдруг обнаруживаю в голове следующую мысль: вот выйду замуж и куплю — интересно, понравится ли эта вещь Тиму?

И тут я все вспоминаю!

Я не стала покупать новую одежду для этой поездки. Меня угнетала сама перспектива этого, и мама сама купила два или три платья, даже не предложив мне примерить их. Я не могла подвигнуть себя ни к какому делу и только плакала. Всю ночь после того дня, когда Тим порвал со мной, я проревела в подушку. Мама сидела со мной почти до самого рассвета. Я все говорила ей: «Уходи, оставь меня в покое…»

Но когда она подходила к двери, я просила ее остаться.

Я презираю себя за это — и в то же время мое поведение свидетельствует о вздорности лозунгов «мы все вынесем» и «поколение наше крепко». Помню, одна девушка, с которой я училась в школе, говорила: никакой мужчина не может лишить меня сна на целую ночь. И я думала, насколько она права, и не сомневалась, что и сама смогу повторить эти слова.

Но это было еще до того, как я познакомилась с Тимом, до того, как я влюбилась. Должно быть, любовь одинакова во всех поколениях и для нее не существует ни моды, ни обычаев времени. Так и должно быть — если хорошенько подумать.

Поэтому-то мама смогла убежать с папой из дома после нескольких считаных встреч, отказавшись от всего, что было привычно ей, — потому что она полюбила его.

Забавно, но почему-то никто не представляет себе собственных родителей, находящимися во власти любовных страстей. Когда представляешь себе их роман, невольно на ум приходит чинный и благородный чай с булочками в гостиной, без каких-либо там поцелуев, кроме чисто дружеских.

Я понимаю, что это глупо, но, на мой взгляд, все мы считаем собственную любовь более страстной и более всеобъемлющей, чем у кого-то другого, и мысль о том, что старшие переживали нечто подобное, кажется нам шокирующей.

Теперь, хорошенько подумав, я понимаю, что мама должна была любить папу всем сердцем, каждым вздохом, так же как я люблю Тима, и именно поэтому она обнаружила такой такт и понимание. Кажется мне и то, что она была несколько напугана моим поведением. Я успела наговорить и кое-какую ерунду.

— Я верну его, — говорила я. — Поеду в Виннипег, вздую там эту девицу, эту Одри Герман. Тим просто увлекся милой мордашкой. На самом деле нужна ему я, он должен хотеть меня.

В то время я так считала. Теперь мне кажется, что мне должно было хватить гордости оставить его в покое. И все же не знаю. Какая может быть гордость там, где речь идет о любви?

Если бы Тим прислал мне всего лишь открытку с несколькими вселяющими надежду словами, я вернулась бы домой в ту же самую секунду, даже если бы пришлось пересечь Атлантику вплавь. Хотя шансов на это ни сейчас, ни вообще не существует.

Мама поняла это раньше меня и потому уже утром отослала телеграмму дяде Эдварду. Поступок этот требовал от нее настоящего мужества; я-то знаю, как трудно было им с папой отпустить меня, когда пришло время расставания, однако дядя Эдвард еще до войны сказал: «Присылайте Памелу ко мне, когда она вам надоест. Могу взять ее к себе в секретарши, если она сумеет уделить работе некоторое время между посещением достопримечательностей и кружением голов всех молодых людей в окрестности».

— А ты хотела бы поехать за океан? — спросила меня мама тогда.

— Очень, — ответила я, — и, дядя Эдвард, обещаю вам усердно работать, если вы согласитесь взять меня к себе.

— Наверное, следующей осенью, — решила мама. — Меле будет интересно, и мне хотелось бы, чтобы она повидала Англию.

В голосе ее прозвучала завистливая нотка, а на лице появилось то мечтательное выражение, которое бывает у нее всякий раз, когда она говорит об Англии, a тем более о Шотландии. Оно означает, что она тоскует по родному дому, но никогда не вернется туда нежеланной гостьей.

— Значит, следующей осенью, дядя Эдвард, — бодрым голосом согласилась я. — Итак, я приезжаю к вам, а вы готовьте городской оркестр.

Но я никуда не поехала, потому что влюбилась в Тима. После нашего знакомства мысль об Англии даже не приходила мне в голову, ну а что касается отъезда… мама не могла уговорить меня даже съездить на уик-энд в Торонто, если была возможность повидаться с Тимом в Монреале.

Наверно, она поняла, что забыть Тима я смогу, только уехав, и, хотя так и не сказала мне, что именно она написала, думаю, что телеграмма ее дяде Эдварду была выдержана в паническом тоне.

Ответ пришел через три часа, а еще через полчаса после получения телеграммы нам позвонили из Оттавы и сообщили, что оформляют мне специальное разрешение на поездку в Англию.

Тем не менее особой радости я не ощущала и в самом жалком виде болталась по дому, а вечерами ревела, пока не усну, и, наконец, папа сказал: «Мела, да приободрись ты, ради бога! Ни один мужчина на свете не стоит таких слез, и, если бы этот молодой человек вдруг оказался здесь, я отвесил бы ему хороший пинок!»

— Но я ничего не могу поделать с собой, — выдавила я сквозь подступавшие слезы.

— Оставь девочку в покое, — вмешалась мама, — разве ты не видишь, что она вот-вот заболеет?

— Ей следовало бы вести себя умнее, — буркнул папа.

Он не имел в виду ничего обидного, я это понимала. Его просто огорчало то, что я настолько несчастна.

Когда пришел момент оставить его на причале нью-йоркского порта, я вдруг поняла, что не могу этого сделать.

— Я никуда не еду, — объявила я, — не могу оставить вас. Сейчас забираем багаж и возвращаемся домой.

Он покачал головой:

— Твоя мать никогда не простит нас.

Впрочем, в тот самый миг я думала не о маме или папе, а о Тиме. Мне казалось, что я не могу уплыть так далеко, не могу оставить его позади, за целым океаном соленой воды. Я ощущала, что совершаю безумный поступок.

Я посмотрела на возвышавшийся над нами борт корабля и поняла, что вижу безжалостное и жестокое пыточное орудие, изготовленное специально для того, чтобы увезти меня от всего любимого.

— Не поеду, никуда не поеду! — твердила я, но все было бесполезно.

A потом я поднялась на верхнюю палубу, а он направился вниз по трапу. Я не говорила этого папе, но до самого последнего мгновения в душе моей теплилась надежда на то, что вот-вот явится Тим и заберет меня отсюда. Предшествовавшим вечером я выбралась из дома и отослала ему короткую телеграмму. В ней было написано: «Отплываю завтра», к этим двум словам я добавила название корабля.

«Если я ему небезразлична, — думала я, — то он приедет проводить меня или, по крайней мере, телеграфирует: «Не уезжай, пока мы не встретимся и не поговорим»».

Однако ничего подобного не случилось, и, когда корабль неторопливо отплыл из гавани, я поняла, что последняя моя надежда скончалась и что теперь прошедшее безразлично мне.

Я спустилась в свою каюту и заперлась в ней, однако примерно через час поняла, что проголодалась. Это, бесспорно, свидетельствует о том, что материя властвует в нас над духом, как бы люди ни провозглашали противоположное. Я наплакалась так, что глаза уже не смотрели на свет, но тем не менее, спустившись в салон к обеду, плотно и со вкусом поела.

Когда я снова спустилась туда к ужину, мне пришлось взять себя в руки, но не ради еды. Дело было в том, что я подслушала разговор двух офицеров.

Я выходила из обеденного салона следом за ними, и говоривший не видел меня. Остановившись, чтобы зажечь сигарету, он обратился к другу:

— Нас ждет отвратительное путешествие.

И теперь этот самый офицер сидел напротив меня за столом. Он оказался молодым и достаточно привлекательным, и я понимала, какой уродиной кажусь ему. Я настолько погрузилась в собственное несчастье, что даже забыла припудрить нос и накрасить губы, а когда я вернулась в свою каюту и увидела в зеркале собственное лицо, мне чуть не стало плохо.

Отсюда следует, что при желании себя всегда можно сдержать, сколь бы невозможным это ни казалось, и после того дня я уже так много не плакала.

Случались, конечно, мгновения… Однажды вечером кто-то заиграл на пианино мелодию «Над радугой», под которую мы с Тимом танцевали все лето.

Другой раз, когда я вышла перед сном прогуляться по палубе, было очень холодно, но ветер утих, и на небо повысыпали звезды. Над морем буквально пролилось сияние, и я вдруг ощутила: как было бы чудесно, если бы это было наше с Тимом свадебное путешествие!

Иногда мы с ним подумывали о том, чтобы побывать в Европе, однако выбор ограничивался в основном Парижем.

Я буквально бросилась вниз, в каюту, на ходу подвывая, но, посмотрев на себя в настенное зеркало, умолкла. Я не хотела выглядеть несчастной, даже если рыдания несли облегчение моему сердцу.

После того вечера я так подолгу уже не плакала. Должно быть, мне предстоит сделаться суровой, холодной и разочарованной, одной из тех увядших женщин, которых люди обыкновенно избегают — из-за тех колкостей, которые они отвешивают каждому встречному.

Как это жутко — понимать, что моя история любви закончилась в двадцать один год; но так оно и есть, и я буду красиво и элегантно стареть в ореоле изысканной печали, так что люди будут говорить: «Бедняжка, сердце ее было разбито в самые юные годы, и она так и не оправилась от удара».

Но ужасно то, что Тима это едва ли растрогает. Как он сможет узнать? Теперь я уже жалею, что мне не хватило духу сказать, что в любом случае мы останемся друзьями и будем переписываться друг с другом.

Тогда я могла бы писать ему длинные письма с подтекстом, выдающим мои страдания и чувства. Впрочем, быть может, и это не помогло бы.

Ну ладно, теперь все кончено, кончено, и ушло в прошлое, и мне не приходится теперь ожидать ничего лучшего, чем прибытие в Англию и мученическая кончина во время налета.

Глава третья

Когда такси остановилось перед домом номер 92 по Смит-сквер, я застыла на месте и уставилась в окно машины.

Сперва я подумала, что водитель ошибся адресом, но тут он открыл свое окошко в перегородке и проговорил:

— Похоже, что здесь были серьезные неприятности!

Усомниться в его правоте было невозможно. На мостовую высыпалась груда кирпичей и щебенки, и хотя входная дверь в дом была на месте и осталась закрытой, стены комнат по обе стороны от нее были открыты дождю; мокрые и грязные атласные занавески липли к ограде.

Над каминной доской, очевидно в гостиной, висела картина в разбитой раме, однако сам портрет дяди Эдварда оставался целым.

После минутного смятения с душераздирающим воплем я выскочила из такси. С противоположной стороны улицы ко мне направился полисмен.

— Чем я могу помочь вам, мисс?

— Что здесь произошло? — спросила я.

— Тут у нас вышло маленькое несчастье, — ответил полисмен.

То, как оба они, полисмен и водитель такси, говорили о происшедшем так, словно кто-то порезал палец или превысил скорость, меня разозлило. Происшествие было не просто серьезным, с моей точки зрения оно было попросту ужасным. Где же сейчас дядя Эдвард?

Я уже намеревалась приступить к вопросам, когда ко мне широкими шагами подошел другой полисмен — наверное, инспектор.

— Вы — мисс Макдональд? — обратился он ко мне.

— Да.

— Простите, мисс, но вы прибыли несколько раньше, чем мы ожидали. Мне было приказано отыскать вас. Не пройдете ли сюда?

Он назвал номер дома водителю, а потом мы вместе прошли ярдов сто по улице до небольшого здания с зеленой дверью и зелеными крашеными ставнями. Конечно, у меня не было времени глядеть по сторонам в этот момент. Я была взволнована и ошеломлена столь неожиданным приемом.

Инспектор все еще извинялся.

— Никогда точно не знаешь, когда прилетит нужный самолет. Обычно они запаздывают на два-три часа. По правде сказать, когда мистер Флактон приказал мне найти вас, я полагал, что могу выждать еще примерно полчаса, прежде чем приступить к выполнению задания.

Я намеревалась спросить, кто такой мистер Флактон, когда зеленая дверь отворилась, и инспектор обратился к дворецкому:

— Это мисс Макдональд, — и добавил: — Такси с ее вещами следует за нами.

Дворецкий важным голосом произнес:

— Сюда, мисс.

Он провел меня по короткому, отделанному деревянными панелями коридору в большую комнату в задней части дома, окнами выходившую на двор.

Первым делом я обратила внимание на книги на полках от пола до потолка, а в следующее мгновение увидела, как из-за большого письменного стола у противоположной стены без особой спешки поднялся мужчина. Высокий, темноволосый и чрезвычайно симпатичный в традициях чопорного английского высшего класса. В подобных ему людях мне всегда чудится нечто циничное и бесчеловечное. Он неторопливо направился навстречу мне, и я заметила, что он чуть прихрамывает.

— Вы — мисс Макдональд? — спросил он. — А я — Питер Флактон. Простите, что не встретил вас в Кройдоне. Если бы я был уверен в том, что самолет прилетит в точности по расписанию, то, несомненно, встретил бы вас, однако они так часто опаздывают.

Как только он умолк, я сразу спросила:

— Что с моим дядей?

— Не присядете ли? — предложил Питер Флактон. Он указал мне на кресло возле стола, а сам направился к своему месту за столом.

— Быть может, я сперва объясню, кто я такой, — начал он.

— Не думаю, чтобы это было необходимо, — нетерпеливо возразила я. — Я хочу знать только одно — что с моим дядей? Я была потрясена тем, во что превратился его дом.

— Так вы видели дом! — воскликнул он. — Очень жаль! Я приказал инспектору, чтобы он встретил вас при въезде на улицу.

— Он этого не сделал, — ответила я резко. — Такси доставило меня к дому дяди, и я увидела, что он разрушен бомбой. Дядя ранен? Я хочу знать только это.

Питер Флактон помедлил и негромко проговорил:

— Ваш дядя убит.

Я смотрела на него, не веря своим ушам, не осознавая случившегося.

— Простите, что говорю вам об этом подобным образом, — продолжил он. — Я хотел сперва подготовить вас к этой тяжелой вести. Утрата оказалась тяжелой и для меня. Видите ли, я ценил вашего дядю и симпатизировал ему. Я был его парламентским и личным секретарем.

Я молчала, и он неторопливо продолжил, давая мне время прийти в себя:

— Я работал с ним и до войны, но после Дюнкерка, где мне раздробило ногу, он попросил меня вернуться к нему. Работать с ним было очень интересно, я восхищался вашим дядей как самым удивительным человеком из всех, кого я повстречал в своей жизни. Я никак не могу осознать тот факт, что жизнь его оборвалась и карьера окончена.

— Когда это произошло? — спросила я голосом, который сама не узнавала.

— Позавчера ночью.

— Все уже знают? В газетах было сообщение?

— Известие прозвучало вчера по радио в час дня, в дневном выпуске новостей, и поэтому появится в вечерних газетах. Мы не стали торопиться с информацией по ряду причин.

— Каких причин?

На лице Питера Флактона проступило сомнение. Он явно не знал, как поступить. А потом, словно бы приняв решение, проговорил:

— Я скажу вам чистую правду, мисс Макдональд. На мой взгляд, вы вправе знать ее. Я не вижу никаких причин скрывать ее от вас, однако то, что я вам скажу, является полностью и совершенно конфиденциальным.

— Вы можете верить мне.

Он посмотрел на меня так, словно бы искал подтверждения моим словам, а потом проговорил:

— Ваш дядя погиб при взрыве бомбы. Это случилось во время воздушного налета, однако абсолютно точно известно, что ни один самолет не пролетал над этим районом.

— Что это значит?

— Это значит, — продолжил он, — что бомба, взорвавшаяся в его доме, была заложена туда с целью покушения на жизнь вашего дяди.

— Но кто это сделал?

— Пока мы не знаем. Полиция начала расследование — именно поэтому пока не сделано официального сообщения о гибели вашего дяди. Мы не хотим потерять возможность найти ключ к разгадке, хотя, откровенно говоря, в настоящий момент нет никаких версий.

— Вообще никаких? — переспросила я. — Но ведь немецкие шпионы, или как они там называются, не могут же свободно разгуливать по Лондону и взрывать людей?

Я проговорила эти слова, задыхаясь от ужаса. Я только в этот самый миг начала понимать, как это страшно, что дядя Эдвард погиб, и только теперь, когда его больше не было на свете, я с болью ощутила, как ждала этой встречи с ним.

— Фантастика какая-то, — добавила я с пылом. — Вот уж не думаю, что вы смогли бы вот так же взорвать какого-нибудь из вождей нацистской партии и благополучно скрыться.

— Мы сделаем все возможное, чтобы найти и осудить виновных в этом преступлении, — патетически проговорил Питер Флактон.

— Замечательно! Но дядю Эдварда уже не воскресить. Скажите, его что не охраняли детективы? И вообще, что вы сделали, чтобы предотвратить подобное?

— Мисс Макдональд, — строго ответил мне Флактон. — Мы понесли тяжелую утрату, для всех нас это ужасное потрясение. Сегодня утром на заседании кабинета премьер-министр выразил не только свои глубочайшие сожаления, но также и ужас, вызванный случившейся трагедией.

— Но это никак не объясняет того, как эта трагедия могла произойти, — упорно настаивала я на своем.

Внешнее спокойствие и выдержка оставили Питера Флактона.

— Да черт бы побрал все это! Неужели вы полагаете, что я и сам то и дело не задаю себе этот вопрос?

Он впервые в моем присутствии проявил искренние человеческие чувства и перестал быть чопорным и корректным. Теперь передо мной был человек, глубоко потрясенный утратой.

— Ну почему, почему тогда вы ничего не сделали? — воскликнула я. — Почему вы не ищете виновников? Какой смысл теперь выражать свои соболезнования? У нас в Канаде Конная полиция не упустила бы убийцу.

— Что ж, жаль, что вы не прихватили с собой целый отряд, — отрезал Флактон, и мы оба сердито уставились друг на друга.

Тут он, похоже, вспомнил о хороших манерах.

— Простите, мисс Макдональд, я понимаю, что это жуткий удар для вас, но я и сам нахожусь на грани… и к тому же почти не спал с тех пор, как это произошло.

— Не извиняйтесь, — сказала я. — Я предпочла бы, чтобы вы проявили немного эмоций вместо этого «невозмутимого британского спокойствия», о котором я наслышана.

Какое-то мгновение мне казалось, что он вот-вот улыбнется, однако мой собеседник вновь вернулся к образу идеального государственного служащего.

— Готов еще раз заверить вас, мисс Макдональд, что сделаю все зависящее от меня и что вся страна оплачет кончину вашего дяди. Он погиб за свободу, сраженный на боевом посту.

Как только я услышала эти слова, глаза мои наполнились слезами. Но я все еще сердилась на этого человека, он раздражал меня. Я решила, что он — надменный и напыщенный аристократ, да и все было так непонятно: мне позволили подъехать к дому, увидеть все своими глазами и после этого сообщили эту обрывочную информацию… Все это представлялось мне странным.

Если бы расследование убийства моего дяди было доверено этому Флактону, вряд ли бы злоумышленники были бы найдены — в этом у меня не было сомнений. Поэтому я сняла с рук перчатки и твердым голосом сказала:

— Вот что, мистер Флактон, я хочу помочь вам. Я решительно настроена установить причину, по которой убили дядю Эдварда, и более того, намереваюсь сделать это безотлагательно.

Питер Флактон не мог выглядеть более изумленным, разве что если бы я объявила себя убийцей. Брови его взлетели на лоб, и он посмотрел на меня своими темными проницательными глазами.

— Боюсь, что это невозможно.

— Почему?

— Ну, во-первых, я полагаю, что вы захотите вернуться в Канаду. Я уже распорядился о вашем временном жилье и попытаюсь забронировать вам место на самолете, который вылетает в Лиссабон в понедельник.

Я буквально вскипела от ярости. Какое право имеет этот молодой человек, какое бы место в парламенте он ни занимал при дяде Эдварде, руководить моей жизнью? Но заговорила я спокойно вопреки владевшему мною гневу.

— Не думаю, чтобы вы понимали мое положение… Я приехала сюда, чтобы исполнять обязанности секретаря при своем дяде. И если он убит преднамеренным и столь злодейским образом, то отсюда не следует, что я развернусь и улечу обратно, не раскрыв тайну его гибели. Я найду убийц дяди Эдварда, даже если это будет стоить мне жизни!

— Но уверяю вас, мисс Макдональд, что вмешаться в процесс расследования вам никто не позволит.

— A я уверяю вас, мистер Флактон, что я не отступлюсь!

Мы с яростью смотрели друг на друга.

— А что другие родственники дяди Эдварда? — задала я вопрос, не сказав при этом о родственниках «мои» или «наши».

— Сэра Торквила Макфиллана, конечно, проинформировали, — прозвучал ответ, — однако он находится в Шотландии и, насколько я могу судить, едва ли прибудет к завтрашним похоронам.

— Но ведь есть кто-то еще?

— Есть Малкольм Макфиллан, но он находится в Ливии со своим полком. Кроме него и других кузенов, которые могут появиться или не появиться на похоронах, есть только ваша мать.

— Вы известили ее?

Питер Флактон смутился.

— Боюсь, что нет. Я подумал, что, быть может, вы сами захотите это сделать.

— Я телеграфирую ей, — ответила я. — И одновременно сообщу, что остаюсь здесь.

— Это не имеет никакого смысла — вряд ли вы сможете быть здесь полезны.

— Ну, это мы еще посмотрим. А теперь на правах родственницы я требую, чтобы мне предоставили полную информацию о случившемся — где была заложена бомба и кто в первую очередь может попасть под подозрение?

— Боже мой, о чем вы говорите?! Это же не триллер в стиле Эдгара Уоллеса!

На этих словах Питер Флактон как следует пристукнул пресс-папье. Он даже побагровел, и я с удовлетворением отметила, что наконец сумела разгневать его.

— В самом деле? — переспросила я холодным тоном. — Я лично усматриваю подозрительное сходство.

— Вы не знаете Англию, особенно сейчас, в военное время. Вам просто не позволят расхаживать вокруг и расследовать преступление, о котором пока еще ничего не известно. Будете путаться под ногами полиции… более того, в деле имеется много серьезных аспектов, пока подлежащих умолчанию.

— Так, значит, вы рассказали мне не все? — бросила я вызов.

И похоже, застала его врасплох. Чуть помедлив, он неуверенным тоном проговорил:

— Конечно же я говорил, так сказать, вообще.

— Ерунда! — возразила я. — Вполне очевидно, что вы не рассказали мне всей правды. Ну, а если начать прямо сейчас!

— Пожалуйста, мисс Макдональд, возвращайтесь в Канаду. — Он уже упрашивал меня. — Искренне говорю, оставаясь здесь, вы ничего не добьетесь. Если бы вы могли помочь, я бы первый обратился к вам.

— Интересно, насколько далеко простираются ваши полномочия? — поинтересовалась я. — В конце концов, я — племянница дяди Эдварда, и притом единственная из родственников покойного нахожусь на месте трагедии. Есть ли у вас какое-либо право препятствовать мне интересоваться расследованием преступления, жертвой которого он стал?

— Нет, вероятно, нет, — ответил Питер Флактон. — Однако вы не желаете понять, что существуют причины, которые нельзя открывать неосведомленному человеку? И если мы хотим узнать истину и совершить правосудие, о случившемся до поры до времени следует помалкивать.

— Я поверю вам, когда буду знать причины.

— Если я назову их, вы вернетесь в Канаду?

— Нет. — поднявшись на ноги, я взяла свою сумку и перчатки.

— Куда вы собрались? — спросил Флактон.

— Я еду на Даунинг-стрит, десять. Я намереваюсь добиться встречи с премьер-министром и попросить его не только рассказать мне всю истину, но и связать меня с людьми, готовыми отомстить за смерть моего дяди.

Питер Флактон казался обескураженным.

— Но вы не можете сделать этого!

— Почему же?

— Ну, вас не допустят к премьер-министру по такому делу.

— Рано или поздно я к нему попаду, — ответила я, — и у меня есть уверенность в том, что, узнав мое имя, он не откажется принять меня. Он, насколько мне известно, с уважением относился к дяде Эдварду и наверняка сам захочет узнать разгадку этой тайны. До свидания…

Я повернулась к двери.

Питер Флактон задержал меня:

— Нет, остановитесь! Не надо никуда ходить, мисс Макдональд. Послушайте…

— Ну? — я без особой охоты повернулась к нему.

— Идите сюда и садитесь, — попросил он. — Нельзя же убегать подобным образом. Я расскажу вам то, что вы хотите знать. Если вы в самом деле испытываете желание остаться и увидеть все своими глазами, вам лучше знать все.

Он говорил недовольным тоном, но я ощущала свою победу. Впрочем, я не стала обнаруживать свою радость, а вернулась к только что оставленному мной креслу.

— Итак? — проговорила я, усевшись.

Я посмотрела прямо в глаза Флактону и увидела на его лице смятение, скорее подобающее школьнику, явившемуся сдавать экзамен, но не знающему билета. Не имея сил сдержать себя, я улыбнулась.

Глядя на меня, он ответил улыбкой.

— Вы — весьма неожиданная особа, — проговорил он.

— Вероятно, вам нечасто приходилось встречаться с канадцами?

— Нет, конечно… и неужели все они похожи на вас?

Мне пришлось усмехнуться, чтобы он не счел меня занудой.

— Некоторые из них еще хуже меня.

— Неудивительно, что нам пришлось дать вашей стране независимость, — парировал он, и я рассмеялась, на этот раз совершенно искренне.

— Лучше давайте сотрудничать, мистер Флактон. Ваша помощь будет нужна мне, и я хотела бы располагать ею на добровольной основе.

— Вот что, мисс Макдональд, — сказал он, наклоняясь вперед. — Вы не понимаете меня. Ради вашего дяди я готов сделать все возможное, однако я полагаю, что в подобной ситуации он рекомендовал бы отправить вас домой.

Я снова рассмеялась, на сей раз с ноткой пренебрежения.

— Сколько я себя помню, дядя Эдвард был моим любимым родственником, — ответила я. — Я всегда восхищалась им, я всегда любила его, но ни разу в жизни не слышала, чтобы он разделял общепринятую точку зрения. Насколько я знаю дядю, он сказал бы: «Мела, оставайся здесь, что бы тебе ни говорили. Если тебе кажется, что ты можешь принести пользу — действуй».

— Вы и в самом деле считаете, что он так бы и сказал?

— Я не сомневаюсь в этом, если только превращение его в министра не сделало его собственной противоположностью.

Питер Флактон покачал головой.

— Он не изменился. Остался таким же человечным, таким же понимающим и таким же непреклонным в своих принципах и поступках. Быть может, именно поэтому его и убили.

— Что дает вам основания так говорить?

— Я намереваюсь сообщить вам всю правду. Возможно, это неосмотрительно с моей стороны и я совершаю ошибку, но вы сумели убедить меня в том, что ваш дядя хотел бы, чтобы вы знали ее.

— Это уже интересно, — проговорила я, пододвигая свое кресло поближе к его столу.

— Когда вашего дядю назначили министром пропаганды, — начал Питер Флактон, — он не только реорганизовал рассылку новостей из нашей страны, но также ввел собственную систему получения нами новостей. Я имею в виду не только официальную международную информацию, но и ту, что поступает к нам по иным каналам из самой Германии и из оккупированных стран.

Сделав небольшую паузу, он продолжил:

— Его преобразования были столь успешны, его авторитет был настолько высок, что нам следовало бы внимательнее относиться к его безопасности. То есть никто не должен был знать, где он живет и ночует. Короче говоря, случилось следующее: ваш дядя получил из Германии, через источник, о котором знали только он сам, премьер-министр и я, некий документ, имеющий колоссальную ценность для наших попыток ускорить сотрудничество с Америкой. — Питер понизил голос. — Документ этот был в высшей степени секретным, поэтому я не смею доверять вам его содержание, однако представление о его значимости вы можете получить, если я скажу, что его надлежало отправить через Атлантику на боевом корабле в сопровождении человека, который должен был вручить его в собственные руки президента. Ваш дядя поместил этот документ в особый сейф в своем кабинете вместе с двумя другими чрезвычайно важными бумагами. Одна из них содержала перечень наших друзей в трех оккупированных странах — людей, способных работать на нас и оказывать помощь любому из наших агентов; второй содержал отчет о производстве продукции неким заводом на севере Англии, выпускающим принципиально новое устройство для поражения вражеских ночных бомбардировщиков.

— И вы поместили столь важные бумаги в один сейф? — изумилась я. — То есть уложили все яйца в одну корзинку?

— Теперь это кажется глупостью, — признал Питер Флактон, — однако это был особый сейф, обеспечивавший защиту документов от пожара и бомбежки.

— От бомбежки! — повторила я. — Тогда, значит, бумаги на месте?

— Я как раз приближаюсь к этому. Как вы теперь знаете, о существовании этих бумаг было известно очень немногим людям. И услышав в два часа ночи взрывы, я немедленно бросился на другую сторону улицы.

Он глубоко вздохнул, вспоминая об испытанном потрясении.

— В кабинете бушевал пожар, и, когда наконец прибыла пожарная бригада и погасила огонь, мы обнаружили тело вашего дяди, обгоревшее до неузнаваемости. Однако он так и остался за своим столом, и мы решили, что его гибель — следствие взрыва.

— Не понимаю, — проговорила я. — Если документы…

Питер Флактон поднял руку.

— Позвольте мне продолжать. Никто из нас, кто бросился тушить огонь, не знали тогда, что бомба была особенной. Только на рассвете мне позвонили из лондонской полиции и сообщили новые факты. Скажу коротко: ваш дядя был убит выстрелом в спину, когда сидел за своим столом. За его спиной, как и в этой комнате, было окно. Должно быть, кто-то проник в палисадник за домом и, когда он в одиночестве погрузился в работу, выстрелил в него, после чего проник в комнату и открыл сейф.

— Сейф взломали?

— Комбинации не знал никто, кроме вашего дяди. Даже я. Сейф взломали очень искусно, по мнению полиции, это сделал настоящий мастер своего дела. Изъяв из сейфа бумаги, преступник включил часовой механизм бомбы. Судя по произведенным разрушениям, которые вы видели своими глазами, заряд был очень мощный. Если бы не было достоверно известно, что над этим районом города за истекшие сутки не пролетал ни один вражеский самолет, то можно было бы решить, что разрушения являются следствием воздушного налета.

— А почему вы так уверены в этом?

— Это одна из тайн радиолокации. Эти новые обстоятельства пока сохраняются в тайне в интересах следствия. В сделанном по радио объявлении выражалось глубокое сожаление о гибели вашего дяди при воздушном налете и бомбардировке.

— Воистину так, — отозвалась я мрачно.

— Я отдал бы все свои мирские богатства за то, чтобы увидеть, как ответственный за это преступление будет висеть в петле, — проговорил Питер Флактон, и мне понравился решительный тон, которым он произнес эти слова.

— Мы должны их поймать, — провозгласила я, — во всяком случае, я жизнь готова положить, только бы раскрыть это преступление.

Едва ли Питер поверил мне, однако он протянул руку, и торжественно, словно бы давая обет, я вложила в нее свою.

Глава четвертая

За этот день произошло так много событий, что, только оказавшись в постели, я принялась анализировать их. Едва я в полной мере осознала, что никогда больше не увижу любимого дядю Эдварда, как захотела плакать, однако я так наревелась за прошедшие десять дней, что слезы просто не шли.

Напротив, я ощутила столь жгучую ярость, что поклялась отомстить убийцам, даже если мне придется сделать это собственными руками.

Питер Флактон, на мой взгляд, при всей своей доброй воле не мог похвастаться необходимой решимостью. Быть может, так принято у англичан; но, должна признаться, что мне нравится, когда мужчины бывают решительными и непреклонными. Даже мужчина во гневе не вызовет моего осуждения.

Невозмутимая физиономия за партией в покер хороша в книге, но в повседневной жизни она только раздражает. Однако у меня хватило ума понять, что он доброжелательно настроен ко мне — во всяком случае, проглотив горькую пилюлю, которую я поднесла ему своим упрямым желанием остаться в Англии, не стал отсылать меня назад в Канаду.

Когда я спросила его о том, где, по его мнению, мне следует остановиться, он ответил:

— Здесь, в моем доме. Конечно, если у вас нет других планов.

— У вас найдется для меня комната?

— Не очень большая, но вполне уютная. Хозяйство ведет моя тетя. Сейчас у нас находится еще двое гостей, так что скучно не будет.

Затем Флактон провел меня наверх и представил своей тете. Она показалась мне приятной немолодой женщиной, правда, одета она была как восемнадцатилетняя девушка. Зовут ее леди Флактон, и я узнала, что она жена его дяди-генерала.

В комнате наверху оказались еще те самые гости, о которых говорил Флактон. Девушка, невысокая, очень хорошенькая, увидев нас, вскочила на ноги и воскликнула:

— O Питер! — произнося его имя как — Пи-тэйр.

Другой гость был молодым человеком. Темноволосый и тоже невысокий, он показался мне очень приятным. На неизменно улыбающемся лице его во время разговора сверкали белизной зубы.

— Это мисс Памела Макдональд, — промолвил Питер, и все они изобразили на лицах то безмолвное сочувствие, которое люди демонстрируют в обществе человека, недавно перенесшего утрату.

Когда я обменялась рукопожатиями с леди Флактон, Питер повернулся к девушке.

— Это Вили де Мейло, — проговорил он, — a это ее брат Макс. Они живут с нами, и мы рады этому, правда, Сибил?

На этих словах он посмотрел на тетю. Очевидно, он всегда называет ее по имени. Потом она со вздохом призналась мне в том, что наличие столь взрослого серьезного племянника делает ее старухой.

Я посмотрела на Вили и по первому впечатлению решила, что имею дело с пушистым котенком. Однако я бы не удивилась, если впоследствии эта киска превратится во взрослую когтистую кошку. Не стоит понимать меня так, будто мне самой нужно блюдечко молока, но я скоро поняла, что во всем доме недовольна моим появлением только она, Вили.

Они с братом почти немедленно выложили мне собственную историю. Оказалось, что они югославы и прекрасно жили в огромном и чудесном замке в полном довольстве и счастье, пока в их страну не вторгся Гитлер и им пришлось уносить ноги. Рассказывая это, Вили прикоснулась к своим темным волосам и сказала:

— Моя бабушка, умная и красивая женщина, — увы! — была еврейкой! Оставаться дома было опасно.

И вот после многих приключений они вышли в море на рыбачьей лодке. В Средиземном море их подобрал британский эсминец и доставил в Каир. Оттуда они сумели добраться до Англии, потому что их единственным желанием было найти Питера Флактона.

— Дело в том, что наш кузен учился вместе с Питером в Кембридже и часто с любовью рассказывал о нем. Можно сказать, мы уже знали его, — рассказывала Вили. — И вот, как видите, мы уже здесь, счастливые везунчики, сумевшие найти Пи-тэйра.

И с этими словами она бросила на него быстрый взгляд своих темных глаз.

Разговаривая, Вили энергично жестикулировала и была очень подвижна. Казалось, что и ее тело принимает участие в разговоре, а по лицу сердечком одно за другим пробегали, сменяя друг друга, различные выражения. Она обворожительна, я не могу не признать этого, однако совершенно очевидно, по крайней мере, для меня, что под белой шкуркой этого пушистика скрываются острые коготки, готовые вонзиться в меня за непрошеное вторжение в дом.

Я совершенно уверена и в том, что никто из мужчин не видит этого, но я женщина и хорошо разбираюсь в интонациях и подтексте. Я также не могла не заметить явного огонька злости, вспыхнувшего в ее глазах, когда Питер сообщил, что я не улетаю в понедельник.

— Неужели вы не смогли получить билет? — спросила она невинным голосом.

— Нет, конечно, — ответил Питер, — однако мисс Макдональд, проделав такой дальний путь, хочет задержаться здесь подольше.

— Как это мило! — произнесла Вили, но я-то видела, что думала она совершенно другое.

«Должно быть, влюбилась в Питера», — решила я с насмешкой. Но ей не о чем беспокоиться, я никак не расстрою ее планы!

А вот ее брат Макс был совсем другим. Едва взгляд его темных глаз коснулся меня, я поняла, что пробудила в нем интерес. Сейчас мне, собственно говоря, совершенно безразлично, кто интересуется мной, сейчас есть только один мужчина, которого я хочу и буду хотеть. Но я-то не слепая и прекрасно все поняла, как если бы Макс вслух сказал, что находит меня привлекательной и что он действительно восхищен нашим знакомством.

Я не могла не позабавиться той суетой, которую леди Флактон и Вили подняли из-за Питера. Обе они ворковали вокруг него, голоса их превратились в какую-то липкую теплую патоку, и, будь я на месте Питера, меня, пожалуй, уже мутило бы.

Ну, после того как мы немного поговорили, леди Флактон предложила мне показать мою комнату и провела меня по лестнице наверх в действительно привлекательную спальню с видом на площадь.

— Как мило! — воскликнула я, увидев возле зеленых, как молодая трава, стен кровать под покрывалом из розовой тафты.

— Приятно слышать, что вам понравилось. Я сама продумала все убранство этого дома.

— С большим вкусом!

— У меня есть собственный магазин. Теперь, в трудные военные времена, увы, он терпит убытки, но интерьер — мой конек. Он дает человеку шанс выразить свою личность. Я думаю, что это очень важно, как по-вашему, мисс Макдональд? Позволить выйти наружу всем наработкам собственной природы?

Я не вполне поняла, что она хотела этим сказать, но согласилась.

— Конечно, Питер вел себя по отношению ко мне как ангел, — продолжила она. — Просто не знаю, что бы я делала бы без него. Перед войной мы терпели ужасные убытки, но Питер познакомил меня со всякого рода обаятельными и богатыми людьми, и скоро меня завалили заказами.

— А разве муж не помогал вам? — спросила я.

Она рассмеялась в ответ.

— Дорогая моя, вы еще не видели моего мужа! В мирные времена он представляет собой типичного сельского сквайра и думает только об охоте и о собаках. Нет, все свое время, круглый год, он проводил за городом, и, когда у меня находилось время, я приезжала к нему. У меня была уютнейшая квартирка, однако при воздушных налетах и проблемах с прислугой в военные времена страшновато жить одной.

Она казалась такой застенчивой, и мысли ее были такими девичьими.

— Поэтому, когда Питер предложил переехать к нему в качестве хозяйки дома, я была очень рада. Понимаете, я не хотела покидать Лондон. Я по-прежнему занимаюсь кое-какими делами в магазине, хотя каждый день помогаю в местном отделении Красного Креста.

— Так, значит, мистер Флактон не женат? А я как раз гадала, имея собственный дом, обзавелся ли он и хозяйкой этого дома?

Леди Флактон оживилась.

— O нет, пока ему удалось избежать этой участи. Но с большим трудом, могу вам сказать. Конечно, раз вы впервые в Англии, то не знаете, что Питер является весьма завидным женихом.

— Это означает, что он богат?

— Ужасно богат, — проговорила леди Флактон почтительным тоном. — Его мать была австралийкой, и ее отец заработал миллионы на торговле консервированной тушенкой. Питер был ее единственным сыном, и после кончины матери он унаследовал миллионы. Боже мой, — вздохнула она, — даже завидно становится, как подумаешь, сколько богатых людей в Доминионах! Но, быть может, вы тоже богаты, мисс Макдональд?

Она сказала это невинным тоном, словно бы в шутку, но я хорошо понимала, что ей хотелось бы до последнего шестипенсовика знать мой доход.

Мне знаком тип женщин, к которому принадлежит леди Флактон, я уже встречала ей подобных. Папа всегда называет таких «деревенскими хлопотуньями», все-то им надо знать обо всех, и всякий раз оказывается, что всем прочим живется лучше, чем им самим.

Мама говорит, что общество подобных особ всегда досаждает ей — ведь они так много теряют в жизни в своих бесконечных попытках ничего не пропустить, — но я со своей стороны всегда считала их просто скучными. И чтобы подразнить леди Флактон, я в деланом смущении проговорила:

— Ну, я, право, не знаю, что у вас здесь считается уймой денег.

Она немедленно взволновалась. Я просто видела, что она не может решить, стоит ли ей пытаться выведать у меня все подробности прямо сейчас или лучше все-таки подождать до завтра.

«Повожу-ка я ее за нос, — подумала я не совсем вежливым образом. — Никто здесь не знает, богата я или нет, а если я решу назваться богатой, это даст ей повод для размышлений».

— Ну, такая милая особа, как вы, просто не может нуждаться в деньгах, — проговорила леди Флактон, и я заметила на себе ее взгляд, оценивающий мое пальто и юбку.

Тут вошла служанка и предложила распаковать мои вещи, посему леди Флактон, сообщив мне, что обед будет в восемь, а ванная комната находится за соседней дверью, оставила меня в одиночестве. Должна сказать, что ванная меня удивила. В доме Питера Флактона их было четыре. Я-то всегда считала, что ни в одном английском доме больше одной ванной комнаты не бывает и что таковая всегда заткнута в самый труднодоступный и холодный уголок дома, куда выстраивается длинная очередь. Ванная, которой я пользуюсь, оказалась копией нашей канадской: голубой кафель, душ и — что самое главное — вода действительно была горячей.

Пока служанка разбирала вещи, я на несколько мгновений выглянула в окно. И заметила на улице двух полисменов, мальчишку-посыльного, посвистывая проехавшего мимо на велосипеде, и стайку пухлых голубей, разгуливавших по мостовой в поисках пищи. Вокруг царили мир и покой, было невозможно представить, что эта страна находится в состоянии войны.

Я все обдумывала происшедшее и пыталась угадать, где могут находиться в данный момент секретные бумаги. Среди прочего Питер успел поведать мне, что, по мнению властей, люди, захватившие список сочувствующих нам в оккупированных странах, непременно попытаются переправить его в Германию.

Я решила, что пора выйти из дома и что-либо предпринять. Это было так по-английски, так досадно… переодеваться к обеду, спускаться по лестнице, сидеть за тремя переменами блюд — и это при продуктовых карточках, — когда необходимо срочно расследовать это преступление.

Впрочем, мои хозяева оказались людьми отважными — этого нельзя было не признать. Едва мы приступили к коктейлю, завыли сирены. Мне еще не приходилось слышать сигнал воздушной тревоги, и скажу, что подобное предупреждение — жуткий вопль губительницы-банши[3] — почти столь же ужасно, как сама бомбежка.

Однако никто как бы и не заметил опасности, все смеялись и переговаривались.

Я ощутила удар, затем другой… Комната дрогнула, задребезжал канделябр, но все продолжали беседу. Я затаила дыхание, и вдруг на уши обрушился звук ужасного взрыва! — невыносимый грохот.

Должно быть, я заметно побледнела, потому что Питер вдруг произнес:

— Простите, мисс Макдональд, я совсем забыл, что вам еще не приходилось присутствовать при налете. Не хотите ли спуститься в убежище? Мы-то люди огрубевшие и закаленные, иначе я сделал бы это предложение раньше.

— Нет, конечно же нет, я предпочту остаться с вами, — ответила я, надеясь, что мой голос не выдал мое волнение.

— Немецкие самолеты сейчас далеко отсюда, — успокоил меня Питер. — Весь этот шум производят наши орудия.

— Ах, так вот что это такое!

— Бедная мисс Макдональд, вижу, вы в ужасе, — посочувствовала мне Вили. — Мне тоже было страшно, когда я в первый раз попала под воздушный налет — но теперь…

Она пожала плечами.

Я видела, как ей хочется, чтобы я признала собственный испуг, но это только укрепило меня в решимости скрыть его любой ценой:

— Мне еще никогда не приходилось бояться чего бы то ни было. И никакому нацисту меня не испугать.

Я заметила, как Питер посмотрел на меня, и собственные слова вдруг показались мне претенциозными. Я вспомнила, что он пережил Дюнкерк, и в голову хлынули все жуткие истории, которые мне рассказывали об этой катастрофе.

Но был ли он тогда испуган, подумала я и в первый раз поняла, что отважный не тот, кто не ощущает страха, а тот, кто исполняет свое дело наперекор ему. Да, англичане умеют скрывать эмоции под невозмутимой миной, но, быть может, и у невозмутимости есть свои достоинства.

Несмотря на недолгий воздушный налет, я наслаждалась обедом. Еда была отменной, а Макс де Мейло лез из кожи, развлекая меня. Он вел себя весьма обходительно, и раз-другой мне показалось, что Питер Флактон с удивлением поглядывает на него после особо экстравагантного комплимента.

Это несколько раздражало меня, поскольку если уж кто и был откровенен в своих намерениях, так это Вили. Она была в платье, отделанном желтыми кружевами, делавшем ее похожей на небольшую курочку.

Она также и очаровывала, как я бы сказала, в весьма старомодной манере: строила глазки, надувала губки… а уж когда ходила! Не могу объяснить этого, но особа эта явно кошачьей породы, и мне следует внимательнее приглядывать за ней, потому что она совершенно не похожа на любую из моих знакомых.

Мне было интересно и то, что на самом деле думал о ней Питер Флактон. Все известные мне мужчины были бы смущены ее жеманством, это мы в Канаде люди простые — здравствуй и до свиданья, — но здесь все обстоит иначе; здесь я видела образчик любовных чувств в европейской манере и мне было трудно и оценить его, и сравнить со своим предыдущим опытом.

Тем не менее Вили одним видом просто нагоняла на меня желание прямо смотреть людям в глаза, как делают на моей родине, и обмениваться с ними твердым рукопожатием только ради того, чтобы не быть похожей на нее. Однако осуществить подобное желание было невозможно, пока Макс нашептывал мне на ухо «милые пустяки», как выразилась бы моя мама.

Он спросил, не разрешу ли я после обеда предсказать мне судьбу — явно ради того, чтобы подержать меня за руку. Я прекрасно понимала, что позволять этого нельзя, но, когда я произнесла это самое «нет», он настолько изумился, что я даже решила, что неправильно поняла его.

Мы проболтали около получаса, после чего Питер поднялся на ноги и сказал, что должен оставить нас, так как министр внутренних дел обещал принять его в половине десятого.

— Я немного пройдусь с вами, — сказала я. — Мне нужно подышать воздухом.

— Вы собираетесь выйти именно сейчас? — спросила Вили.

— Почему бы нет?

Леди Флактон также удивилась.

— Но вы, должно быть, устали, моя дорогая, — предположила она. — У вас сегодня был такой долгий и печальный день. Не хотите ли лечь пораньше?

— Так я и намереваюсь поступить, — твердым тоном произнесла я, — но мне хотелось бы немного пройтись с мистером Флактоном. Конечно, если он возьмет меня с собой.

— Буду счастлив, — проговорил Питер.

— А мне можно пойти с вами? — спросил Макс. — Я мог бы проводить вас на обратном пути.

— Я хочу кое о чем поговорить с мистером Флактоном, — ответила я, и он смутился.

Я взбежала наверх, взяла пальто и присоединилась к Питеру как раз в тот момент, когда дворецкий открывал перед ним дверь. Оказавшись на улице, я спросила его:

— У вас есть какие-нибудь новости?

Он покачал головой.

— Надеюсь, что министр сможет что-нибудь сказать мне. Мне звонили от него как раз перед обедом.

— А вы не знаете, какие версии сейчас прорабатываются?

— Мне известно совсем немного, — признался Питер Флактон. — Я лишь знаю, что дело поручено лучшим профессионалам из Скотленд-Ярда. Сегодня утром я встречался с шефом и двумя его подчиненными. Полагаю, что мы спокойно можем оставить дело в их руках.

— Я хочу встретиться с ними — вы устроите это?

— Им это не понравится, — произнес он встревоженно. — Они терпеть не могут постороннего вмешательства.

— Тогда им нужно поскорее закрыть дело.

— Есть один аспект, который беспокоит меня. Я как-то не думал об этом раньше, но теперь это обстоятельство представляется мне чрезвычайно серьезным.

— Что же это?

— Дело может оказаться опасным, — продолжил Флактон, — для вас самой в первую очередь. Вы об этом подумали? Люди, совершившие это преступление, кто бы они ни были, не остановятся ни перед чем.

— Ну что ж, чем опаснее, тем лучше.

Должно быть, в голосе моем прозвучала горькая нотка, поскольку я почувствовала, что Питер Флактон надолго задержал взгляд на моем лице, пытаясь понять, говорю ли я серьезно. Впрочем, в темноте он вряд ли мог разглядеть выражение моего лица.

— Вы так несчастливы?

— Да.

— Ну, полно, — продолжил он мягким тоном. — Ваш дядя, насколько мне известно, относился к смерти спокойно. Он любил жизнь, но видел в ней лишь временное переживание перед грядущей после нее, но неведомой нам бесконечной перспективой.

Слова Питера Флактона удивили меня. Я не ожидала услышать ничего подобного.

— Я горюю не из-за дяди Эдварда, — ответила я. — Ну, не только из-за него. Конечно, мне жаль, что его больше нет в живых, это был жестокий удар; но несчастна я по другой причине. Именно по этой причине я радуюсь опасности и буду рада смерти, если она придет ко мне.

— Господи! Что вы такое говорите?!

В голосе Питера Флактона прозвучало такое искреннее изумление, что я даже рассмеялась.

— Вот что, — проговорил он, взяв меня за руку, — не стоит предаваться отчаянию. Вас надо каким-то образом развлечь. В настоящее время сделать это непросто, поскольку развлечений теперь немного и к тому же вы в трауре, но я постараюсь что-нибудь придумать.

Он говорил так, словно собирался повести меня куда-нибудь на чай и предложить шоколадный эклер или порцию меренг! Я уже хотела сказать, что ничто не сможет меня утешить, однако решила, что с моей стороны это будет нелюбезно.

Питер легко находил дорогу и в темноте, и я вдруг подумала: как странно идти по улицам затемненного Лондона рука об руку с прихрамывающим мужчиной, который чуть не потерял ногу при Дюнкерке.

В Монреале сейчас горят фонари, такси и собственные автомобили развозят моих приятельниц по театрам и кабаре. В Виннипеге сейчас тоже весело. Интересно, что-то поделывает сейчас Тим?

Вдруг Питер остановился.

— Вам пора возвращаться. Не хватало еще, чтобы вы заблудились.

— Хорошо. Мне вас подождать — вдруг вы узнаете нечто важное?

— Нет, не надо, я могу вернуться поздно. Если же мне будет что вам сообщить, я постучусь к вам в дверь. И кстати, следите за всем, что говорите, хорошо? Не хочу показаться невежливым, но моя тетушка при всей своей доброте ужасная болтушка.

— Я дала вам свое слово, — ответила я жестким тоном. — И не собираюсь его нарушать.

— Хорошо. Ах да, перед выходом я забыл дать вам ключ от входной двери. Вы найдете его на столе в моем кабинете.

— Спасибо.

— Тогда доброй ночи, — проговорил Питер. — И не грустите! У вас еще вся жизнь впереди.

Он зашагал прочь и растворился во мраке. Я повернула обратно. Напротив дядиного дома я остановилась.

У дома дежурил полисмен, и, когда я замерла перед домом, мне показалось на мгновение, что он прогонит меня, но тут он посветил фонариком мне в лицо, вероятно, вспомнил, что видел меня в обществе Питера, и сказал:

— Добрый вечер, мисс.

— Наверное, входить в дом нельзя? — поинтересовалась я.

— Увы, нельзя, мисс, это небезопасно. Потолки первого этажа могут обрушиться в любой момент.

И в этот самый момент я ощутила, что рядом кто-то есть. Полисмен отвел от меня луч своего фонаря и осветил залитое слезами бело-розовое женское лицо.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, мэм? — спросил полисмен.

Женщина что-то неразборчиво пробормотала в ответ, промакивая платком слезы, и поспешила прочь. Хотелось бы мне знать, кто она такая и почему так горюет.

Обменявшись с полисменом несколькими ничего не значащими репликами, я направилась домой, позвонила в колокольчик и стала ждать, пока дворецкий откроет дверь. Он появился не сразу и явно удивился, увидев меня.

— Вот уж не ожидал, что вы вернетесь так скоро, мисс, — заметил он.

— Мистер Флактон побоялся, что я заблужусь, если зайду слишком далеко.

Я уже поднялась на несколько ступеней, когда вспомнила о ключе, ожидавшем меня на столе Питера. Спустившись, я вошла в кабинет и зажгла свет. Обнаружив ключ на промокательной бумаге, я положила его в свою сумочку и решила взять книгу с одной из полок, чтобы почитать перед сном.

Мне еще не приходилось видеть комнату с таким множеством книг. По большей части они были превосходно переплетены, а в дальнем углу стояли книги в более дешевых обложках — это были романы. Я как раз взяла с полки одну из книг Джона Бьюкена, которого папа знал еще в те времена, когда тот был генерал-губернатором Канады, когда дверь бесшумно отворилась и в кабинет вошла Вили.

Она заметила меня, только оказавшись на середине комнаты, и вздрогнула как бы от подлинного испуга.

— Что вы делаете здесь?! — воскликнула она. — Мне казалось, вы отправились подышать свежим воздухом.

— Уже вернулась, — коротко ответила я.

— И теперь вы выбираете книгу. — Теперь голос ее вновь сделался дружелюбным, резкость, с какой был задан первый вопрос, исчезла.

— Именно так. Не думаю, чтобы мистер Флактон стал возражать.

Она усмехнулась.

— Могу ответить за него — он будет в восторге. Видите ли, мне прекрасно известно, что доставляет ему удовольствие, а что нет.

— Должно быть, это и приятно ему, и избавляет от многих забот, — сухо ответила я.

Вили вдруг приблизилась ко мне и взяла меня под руку.

— Дорогая моя, мы просто обязаны подружиться — и позвольте мне называть вас Памелой. Это такое очаровательное имя, такое чудесное, a я буду для вас Вили… Хорошо? Пока вы здесь, мы должны жить одной счастливой семьей.

Я подумала, что это едва ли возможно, но конечно же мне пришлось согласиться.

— Дома меня все зовут Мелой, — сказала я.

— Надеюсь, Мела, что вы пробудете с нами подольше, — улыбнулась Вили. — Не собираетесь же вы немедленно возвращаться в Канаду?

Было понятно, что ей очень хочется выяснить это.

— Ну, теперь, оказавшись в такой дали от дома, я хотела бы побыть здесь некоторое время, — ответила я, подметив с озорным восторгом огонек разочарования в ее глазах. — A сейчас я намереваюсь отправиться спать — я и вправду очень устала. Спокойной ночи, Вили.

— Спокойной ночи, Мела, дорогая, — ответила она, — я так рада, что вы приехали.

Отвечать я не стала, но, закрыв за собой дверь, тихонько рассмеялась. Методы Вили вполне могут ввести в заблуждение мужчину, того же Питера Флактона, но только не меня.

Глава пятая

Сибил Флактон взяла меня с собой на похороны. Я конечно же предпочла бы общество Питера, однако он извинился и объяснил, что должен выехать пораньше, чтобы встречать важных персон и провожать к их местам в церкви.

Леди Флактон имела вполне добрые намерения, однако она не принадлежит к числу тех людей, которых можно выбрать в спутники в подобном случае. Она и не думала демонстрировать скорбь и проявлять сочувствие ко мне и все трещала о моде и прочих интересовавших ее вещах.

Мне это, в общем, было все равно, однако служба стала для меня испытанием, потому что мне еще ни разу не приходилось присутствовать на похоронах.

Еще леди Флактон говорила о Питере. Именно он являлся главной темой ее разговоров. Не могу понять, откуда у нее берется такой всепоглощающий интерес к его жизни — ну, разве что из-за денег.

Она принадлежит к тому типу женщин, которые готовы присосаться как паразиты к любому, у кого есть деньги. И в то же самое время она самым искренним образом восхищается племянником своего мужа, и я с большим интересом составила историю его жизни из отрывков, которые услышала от нее в самое разное время.

Оказывается, отец Питера был человеком блестящим — все Флактоны занимались политикой с времен первого парламента, и отец Питера, насколько я поняла, занимал в правительстве в разное время различные посты и даже должность премьер-министра.

К несчастью, он скончался вскоре после того, как приступил к своим обязанностям, но все сходятся на том, что если бы смерть не забрала его, история Англии вполне могла бы пойти по другому руслу.

Претерпев в молодости изрядные трудности в поддержании в должном порядке семейных владений, не имея достаточных средств, он поступил весьма разумно, остановив свой выбор на богатой наследнице. Его жена обновила все имения Флактонов, сделав их, по словам Сибил, совершенно очаровательными.

В настоящее время фамильное имение в графстве Уилтшир было предоставлено военным, лондонский дом семьи, в котором Питер никогда не жил, потому что считал его слишком просторным для холостяка, занимала штаб-квартира Красного Креста, а имение в Шотландии было отдано эвакуированным детям.

Сибил так красочно описывала эти дома, что мне захотелось побывать в них. Они представлялись мне настолько древними и величественными — как раз такими, в каких, полагала я, и должна была протекать жизнь представителей высших слоев английского общества.

— Питер не уделяет им должного внимания, — пояснила Сибил. — Он весь в политике. По-моему, он тоже является блестящей личностью. Он уже успел зарекомендовать себя до войны, однако не сочувствовал политике мистера Чемберлена по причине своей дальновидности. А как только война началась, отправился во Францию с добровольческой частью. А теперь он получил свой шанс.

— Вы хотите сказать, что ему могут предложить пост в правительстве? — спросила я.

— Он, безусловно, станет заместителем министра. Пока это секрет, но могу сказать вам, что подобный пост ему предложили сразу по возвращении из Франции, но он был настолько предан вашему дяде, что предпочел и дальше работать вместе с ним. Питер обладает одним превосходным качеством: он верен тем, кого любит.

Должна признать, что, услышав это, я стала думать о Питере лучше. Он — человек закрытый или, быть может, я просто не понимаю англичан, сдержанный, даже неразговорчивый и, как говорят о таких людях шотландцы, суровый.

Мама любила поговорить об излишней суровости, а я не понимала, что именно она имеет в виду, но теперь мне кажется, что Питер именно таков.

Удивительна и его ловкость, с которой он уклоняется от флирта с Вили. Она делает все дозволенное приличиями, чтобы привлечь к себе его внимание. Разве что на шею не вешается, хотя, мне кажется, способна и на это, если останется с ним наедине.

Она мне не нравится в той же мере, насколько симпатичен ее брат, хотя он и поставил меня в неудобное положение. Впрочем, это совсем другой разговор, а пока я намереваюсь излагать события в том порядке, в котором они происходили.

Итак, мы с Сибил явились на отпевание, и, если не считать великолепного хора, я не обращала внимания на службу, потому что изо всех сил пыталась сдержать слезы.

Терпеть не могу проявления эмоций на людях, да и сам дядя Эдвард не был бы в восторге, устрой я сцену на его похоронах. Помню, однажды он сказал, что, по его мнению, люди рассказывают о смерти много вздора.

Сам он за свою жизнь не раз представал перед лицом смерти, нимало не тревожась этим.

— Мне всегда казалось, — говорил он с улыбкой, — что смерть дает тебе хороший шанс оказаться победителем. Если другой, последующей жизни не будет, тогда что ж, нам это останется неизвестным; a если есть, все указывает на то, что там будет хотя бы на йоту лучше, чем здесь. Получается, как если бы мы подбрасывали монетку, приговаривая: «Орел — я выиграл, решка — ты проиграл».

Во время службы он все представлялся мне: как дядя посмеивался бы сейчас над Сибил Флактон, хлюпавшей носом в платочек, при этом не забывая про густо накрашенные ресницы и деликатную косметику.

Она хорошо выглядит и обладает тем утонченным изяществом доброй породы, похоже, доминирующей среди английских женщин определенного возраста. В черном платье и очаровательной накидке из черно-бурой лисы, которую дал ей Питер, она выглядит очень достойно.

Однако она настолько стремится делать правильные вещи в соответствующий момент, что в том, что она будет пытаться выдавить слезы, я нисколько не сомневалась.

Вили и Макс, к счастью, на церемонию не пошли. Во-первых, они были едва знакомы с дядей Эдвардом; во-вторых, они исповедуют другую религию. Мы с Сибил сидели вдвоем на передней скамье, a Питер с представителями правительства и членами парламента расположился по другую сторону прохода.

В церкви уже собралось много народа, и мы явились почти что последними. У меня не было возможности рассматривать всех собравшихся, но, входя внутрь, я заметила на задней скамье женщину, лицо которой показалось мне знакомым. Какое-то мгновение я не могла понять, кто это, a потом сразу вспомнила.

Это была женщина, которую я видела вчера вечером у дома дяди Эдварда. Я не могла ошибиться и не узнать это бело-розовое лицо, которое и сейчас было мокрым от слез, и снова задумалась о том, кем может быть эта особа и почему она так горюет о дяде Эдварде.

Когда служба закончилась и гроб от алтаря понесли на ожидавший снаружи катафалк, мы последовали за ним по проходу. На кладбище должны были присутствовать лишь самые близкие друзья, и я узнала от Питера, что нам предстоит проехать на машине около шести миль.

Когда я последовала за гробом, Питер пересек проход и пошел рядом со мной. Дойдя до последнего ряда, я снова посмотрела на заплаканную женщину. Она провожала глазами гроб, который проносили мимо нее, и мне еще не приходилось видеть столь скорбного выражения на чьем бы то ни было лице.

Она была в черном, но несколько вычурном трауре, в кружевной блузке, с тремя нитками крупного и явно фальшивого жемчуга на шее. Я заметила также, что ее вьющиеся волосы под изящной, украшенной перьями небольшой шляпкой, были слишком уж светлыми, чтобы оказаться естественными.

Почему-то она показалась мне совершенно неуместной в этой церкви — быть может, с моей стороны слишком скверно думать подобным образом, потому что церковь принимает всякого, вне зависимости от положения и состояния, — но я просто не могу найти более подходящих слов, чтобы выразить свое впечатление от нее, — в церкви она смотрелась не на своем месте.

Я прикоснулась к руке Питера и прошептала:

— Кто это?

Он не услышал моего вопроса и переспросил:

— Что?

И только тут я поняла, насколько он потрясен.

Со стороны об этом невозможно было догадаться — разве что по выражению глаз. К этому времени мы уже вышли в притвор, и Питер торопливо повел меня к уже ждавшей машине через образовавшуюся толпу.

Я молчала все время, пока мы поехали. Присоединившаяся к нам Сибил все еще хлюпала носом в платочек, одновременно начиная делиться своими впечатлениями о тех людях, которых видела в церкви.

Это было вполне в ее стиле: не пропустить ничего достойного внимания, следуя по проходу за гробом. Среди упомянутых ею людей знакомых мне почти не было, посему ее замечания ничего не говорили мне.

Уже возле кладбища я спросила:

— А кто будет присутствовать при похоронах?

Питер назвал мне имена нескольких близких друзей, женщин среди них не было.

Тем не менее, когда гроб стали опускать в могилу, эта самая женщина появилась на кладбищенской дорожке.

В руках у нее был большой букет алых роз. Став за спинами прочих скорбящих, она на мгновение исчезла из моего поля зрения; но потом, пока мы стояли со склоненными головами, шагнула вперед и бросила розы на крышку гроба.

Я заметила, что Питер бросил на нее полный удивления взгляд, но тут она повернулась и быстро пошла прочь по той дорожке, по которой и пришла.

Когда мы вернулись в машину, я спросила Питера, кто эта женщина.

— Не имею представления, в первый раз ее вижу, — ответил он.

— Довольно простая, на взгляд, женщина, — уверенно проговорила Сибил. — Наверное, одна из прошлых симпатий нашего дорогого Эдварда, полагаю, их у него было немало — он был такой привлекательный мужчина.

— А мне кажется, нам важно знать, кто она такая, — сказала я.

Питер удивился:

— Важно? Почему?

Тут я вспомнила, что в присутствии Сибил мне следует воздержаться от излишних подробностей.

— Кстати, дядя Эдвард оставил завещание? — спросила я, меняя тему.

— Полагаю что так, — ответил Питер. — Более того, его адвокат в церкви спрашивал меня, в Лондоне ли вы, так что вы, вероятно, в нем упомянуты.

Я молчала до тех пор, пока мы не вернулись домой. И когда за Сибил захлопнулась входная дверь, повернулась к Питеру и сказала:

— Мне нужно повидаться с адвокатами дяди Эдварда, причем немедленно. Вы можете проводить мне?

— Нет, — ответил он. — Но к чему такая спешка? Мистер Джарвис свяжется с вами, если вы являетесь наследницей.

— Дело не в этом! — возмутилась я. — Вы что же, считаете, что мне нужно срочно узнать, что именно дядя Эдвард оставил мне лично?

— Но тогда зачем… — начал, было, Питер.

— Вот что, дайте мне адрес, и я все вам объясню, когда вернусь. — Я проговорила это холодным тоном, не сомневаясь, что вызову недовольство Питера.

Какая досада иметь дело с таким человеком, как Питер Флактон! Неужели он и впрямь мог подумать, что меня волнует, сделал ли дядя Эдвард меня своей наследницей или нет! Есть куда более важные вещи, в конце концов!

— Это «Джарвис, Джарвис и Вебстер», Ганновер-сквер, номер двести, — ответил Питер. — Но послушайте, Мела…

Я решила, что следует наказать его за то, что посмел подозревать меня в корысти, и потому решила оставить его в неведении в отношении моих мотивов.

— Могу ли я воспользоваться автомобилем? — перебила я его.

— Конечно, — ответил Питер, — но, может быть, вы сначала…

И вновь я оборвала его, не дослушав. Закрыв за собой дверцу, я сказала шоферу, куда надо ехать, и прежде чем Питер мог что-то еще сказать, мы оставили его стоящим на мостовой.

Адвокатская контора «Джарвис, Джарвис и Вебстер» оказалась в точности такой, какой я и представляла себе по прочитанным книгам контору английских солиситоров: мрачноватой и довольно унылой. Пожилой клерк сообщил мне, что мистер Джарвис не сможет принять меня, если только я не записалась заранее на прием.

— Мистер Джарвис только что вернулся с похорон моего дяди, — проговорила я твердым тоном. — Передайте ему, что с ним хочет поговорить мисс Памела Макдональд.

Меня провели в небольшую приемную. В комнате на низком столике стоял горшок с аспидистрой и экземпляр «Таймс». Вся обстановка говорила о том, что в этой стране делается все возможное для того, чтобы люди не стремились соприкасаться с законом и его представителями.

Через несколько минут в приемной появился клерк и сказал, что мистер Джарвис готов меня принять. Голос его был полон укоризны, намекающей на грубое нарушение правил, которое я совершила, потребовав приема у мистера Джарвиса без предварительной записи.

Сам мистер Джарвис, человек небольшого роста, морщинистый и как бы сушеный, принял меня, напротив, приветливо.

— Я хотела бы ознакомиться с завещанием своего дяди, мистер Джарвис, — сказала я, сразу обратившись к сути дела.

— Конечно, конечно. Я так и думал, что это является причиной вашего визита. Кстати, мисс Макдональд, я и сам намеревался встретиться с вами. Мистер Флактон сообщил мне в церкви о вашем приезде, а потом я видел вас входящей с леди Флактон…

— Меня интересуют в данный момент не собственные дела, — прервала я его, — мне нужно знать, кто унаследовал состояние моего дяди.

Мистер Джарвис позвонил в колокольчик и попросил явившегося без промедления клерка принести ему бумаги мистера Макфиллана. Можно было предположить, что документы эти должны были оказаться уже наготове, однако прошло не менее десяти минут, прежде чем они оказались в кабинете, а тем временем мы с мистером Джарвисом вели бессмысленный разговор о погоде.

Он, конечно, выразил свои сожаления по поводу кончины дяди Эдварда, но после того, как я поблагодарила его за сочувствие, говорить стало не о чем.

Наконец появилось и завещание, и мистер Джарвис приступил к чтению. К моему удивлению, дядя Эдвард оставил мне кучу денег; большая часть их должна была оставаться нетронутой до достижения мной двадцати пяти лет или пока я не выйду замуж, кое-какая сумма отходила моей матери, а в случае ее смерти должна была быть выплачена мне.

Окончив чтение этой части завещания, мистер Джарвис остановился.

— Есть еще несколько наследников, — сказал он. — Одним из них является мистер Флактон, есть и другие друзья. Не думаю, чтобы вас это интересовало.

— O, наоборот! — возразила я. — Именно за этим я и приехала к вам.

Мистер Джарвис не скрыл своего удивления.

— Простите, что не могу раскрывать подробностей, — продолжила я, — но по личным соображениям мне необходимо знать, кому еще завещал деньги мой дядя. Не хочу, чтобы вы думали, будто я явилась прямо с похорон только затем, чтобы узнать, насколько разбогатела. На самом деле, я вовсе не рассчитывала на то, что дядя Эдвард оставит мне вообще что-нибудь.

На лице мистера Джарвиса удивление сменилось сомнением.

— Не понимаю… — задумчиво проговорил он.

— Мистер Джарвис, — сказала я, — прошу вас поверить мне: дело не терпит отлагательств. Не прочтете ли мне все остальное?

Я не испытывала особой уверенности в том, что закон разрешает мне ознакомиться с завещанием, однако решила соблюдать права старого адвоката, при всем его кряхтенье и хмыканье.

Но как только он возобновил чтение, я поняла причину. Дядя Эдвард оставил свои книги и некоторые картины Питеру, выделил некие суммы слугам, a затем завещание гласило:

— Миссис Рози Хьюитт, Вестминстер-корт, 119, моему старейшему и самому любимому другу, я оставляю остатки своего состояния и все остальное имущество как скромный знак большой благодарности за все то счастье, которое она дала мне за прошедшие двадцать лет.

— Благодарю вас, — произнесла я, когда он закончил. — А вам известна миссис Хьюитт?

Мистер Джарвис смутился.

— Кажется, однажды я разговаривал с ней. Простите меня за подобное предположение, мисс Макдональд, но эта интимная страница жизни вашего дяди никоим образом не касается вас.

— Я это понимаю, мистер Джарвис. — Встав, я протянула ему руку. — Очень благодарна вам. Если вам потребуется связаться со мной, еще несколько недель я пробуду в особняке мистера Флактона.

Мистер Джарвис проводил меня до двери. Я просто чувствовала его неколебимую уверенность в том, что меня интересовали только собственные приобретения. И не стала разубеждать его, так как узнала то, что меня интересовало.

Автомобиль ждал меня, и я велела шоферу ехать на Вестминстер-корт. Оказавшись там, я отпустила его и вошла в причудливый дом из красного кирпича. В нем царила спокойная и старомодная атмосфера, лифт не спешил, a возле двери каждой квартиры висел медный молоточек, отполированный до зеркального блеска, так что в нем можно было увидеть собственное отражение. Я назвала номер, оказавшийся на самом верхнем этаже. Выходила из лифта я в некотором волнении, однако в дверь постучала решительным образом.

Отворила мне пожилая седовласая служанка.

— Могу ли повидать миссис Хьюитт?

На лице ее отразилось сомнение.

— Как мне назвать вас?

Я сообщила ей свое имя и осталась в холле. Вернулась она через несколько минут.

— Миссис Хьюитт пребывает сегодня в расстроенных чувствах, — проговорила служанка. — Она просит прощения, но не могли бы вы заглянуть завтра?

Тут я убедилась в том, что попала в нужное место. И поняла, что миссис Хьюитт могла не догадаться, кто я, по моей фамилии.

— Не передадите ли вы ей, что я — племянница мистера Макфиллана, — сказала я, — и прошу уделить мне всего несколько минут. Много времени я у нее не отниму.

Служанка вновь исчезла за дверью, а я принялась осматривать маленькую квадратную прихожую, увешанную, к моему удивлению, щитами и кинжалами. Они показались мне похожими на оружие туземцев-зулусов, и я вспомнила, что дядя Эдвард часть своей жизни провел в Африке.

Служанка вернулась и пригласила меня в просторную комнату, выходившую окнами на Сент-Джеймский парк. Комната показалась мне необычайной. Я никогда еще не видела столько фотографий в одном месте.

Почти все они были подписаны, и многие были помещены в серебряные рамки. Ими были заставлены пианино, столы, каминная доска, письменный стол, другие устроились на стене — на небольших резных полочках.

Рядом с уютным диваном располагались два или три кресла, с подушками разного размера и формы. Одни были покрыты черным атласом с черными, ручной работы аппликациями, другие изображали кукол в платьицах из тафты с оборками, одну или две из красного плюша украшали тяжелые золотые кисти по углам.

Я в изумлении оглядывалась по сторонам. На стенах висели многочисленные рисунки — картины, акварели и, на мой взгляд, достаточно качественные гравюры без всякого порядка соседствовали друг с другом, а над каминной доской располагалась голова оленя.

Я сосчитала все отростки, это был действительно царственный зверь. Прикрепленная ниже серебряная табличка сообщала, что олень этот был убит Эдвардом Макфилланом, эсквайром, на Гленнаррах-мур, 9 сентября 1907 года.

Я все еще разглядывала ее, когда дверь отворилась.

Глава шестая

Я была права. Миссис Рози Хьюитт оказалась той самой женщиной, которая плакала перед домом дяди Эдварда предыдущей ночью, плакала в церкви, а потом бросила розы в его могилу.

Она сняла свою крохотную модную шляпку и меха, но тем не менее казалась слишком нарядной и даже какой-то нереальной, быть может, потому, что волосы ее были того же цвета, что и медный молоточек, висевший у входной двери, или же причиной служило ее жоржетовое платье с кружевными оборками, перехваченное на талии широким поясом из черных гагатовых бусин.

Лицо ее опухло и было в подтеках от слез, однако она постаралась возместить ущерб с помощью слишком белой пудры и темно-красной помады, чуть расплывшейся в углу рта.

— Надеюсь, миссис Хьюитт, вы простите меня за такое неожиданное вторжение, — проговорила я.

— Не могу не признать, довольно удивительное для меня, — ответила миссис Хьюитт голосом низким, глубоким, при этом теплым и чарующим, несмотря на отсутствие должной огранки.

— Не присядете ли? — предложила она. — Могу я предложить вам портвейна?

Я покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Не отказывайтесь, вино не повредит вам, а скорее поможет, также как мне, если хорошенько подумать. После всего перенесенного нами сегодня неплохо выпить бокал вина. Служба была прекрасной, этого не отнимешь, действительно прекрасной. Когда я увидела среди скорбящих всю эту важную публику, то подумала: он был бы горд такими похоронами.

Она вынула из рукава платок и коротким движением промокнула им глаза.

— Вот! Теперь вы подумаете обо мне — какая дура, a я никогда не умела плакать изящно. Ваш дядя все говорил мне: «Рози, не плачь. Ты — милая женщина, но, когда плачешь, превращаешься в пугало».

Повернувшись, она открыла дверцу буфета, подобно всем прочим предметам обстановки в комнате заставленным фотографиями, и достала оттуда хрустальный графин и два бокала.

— Не отказывайтесь, мисс Макдональд, вино укрепит вас.

Чтобы доставить ей удовольствие, я позволила ей наполнить мой бокал, а потом, когда она налила себе, мы сели рядышком на диван.

— Как вы нашли меня? — спросила миссис Хьюитт. — Когда Элеанор сказала, что ко мне пришла мисс Макдональд, я в первое мгновение не связала ваше имя с Эдвардом. Теперь, конечно, я вспомнила, что он говорил мне о племяннице, приезжающей из Канады. Ваша мать телеграфировала ему, не так ли… и сказала, что сердце ваше разбито. «И что мне теперь делать? — спросил он меня. — Пригласить ее сюда?» — «Конечно, — ответила я. — Если девочке плохо дома, ей лучше уехать оттуда. Нет такого разбитого девичьего сердца, которое не мог бы излечить другой молодой человек».

— Я никогда не забуду Тима, — сказала я горестным тоном. — Сердце мое никогда не излечится.

Рози Хьюитт внимательно посмотрела на меня:

— Неужели дела настолько плохи?

Я кивнула.

— Тогда мне жаль вас, — сказала она. — Если человека постигает серьезная неудача, особенно тяжело пережить ее в молодости. Но, поверьте, вы справитесь с этой невзгодой. Вы можете сейчас не верить мне, но вы переживете. Когда женщина молода и красива, весь мир лежит у ее ног, и нужно быть абсолютно бесчувственной, чтобы не пнуть этот шарик хотя бы разок. Вот в моем возрасте все иначе. Ваш дядя был последним человеком, который любил меня в этой жизни. Не хочу сказать, что не стала бы оплакивать его в молодые годы, когда мы только что познакомились. Оплакивала бы, но не так, как теперь. Мне остались только воспоминания до конца дней моих. Не то чтобы я жаловалась, поймите. Я была удивительно счастлива с вашим дядей. — Глаза ее наполнились слезами.

— И он с вами, — проговорила я, — он воздал вам должное в своем завещании.

— Очень мило с его стороны, но жаль, что он это сделал. Я просила его не упоминать меня в завещании. Это вызовет толки, говорила я ему — таковы люди. Но, увы! Дядя ваш всегда был человеком упрямым и шел своим путем, не думая о последствиях. Разве можно было разубедить его?! И что же он написал?

Я пересказала его слова, и глаза ее наполнились слезами.

— Боже, спаси его добрую душу! Это был настоящий человек, и мы были очень счастливы вместе.

Она была настолько трогательна, что я порывисто взяла ее за руку.

— Я так сочувствую вам.

Она ответила мне рукопожатием.

— А вы, моя милая, перестаньте грустить. У вас своя жизнь, свои трудности. Я переживу и эту утрату, хотя дни мои теперь станут такими долгими, ведь Эдди больше никогда не придет ко мне вечером и не поговорит со мной.

— Вы часто виделись? — задала я довольно глупый вопрос.

Она помолчала, а потом, решившись, ответила:

— Что ж теперь скрывать! Мы с вашим дядей жили как муж с женой больше двадцати лет. Он сам говорит об этом своем завещании, так ведь? И мы были очень счастливы — куда более счастливы, чем многие бедняги, прожившие вместе целую жизнь. Конечно, мы не всегда были вместе. Иногда ему приходилось покидать меня, например, когда он ездил в Канаду, но в некоторых путешествиях я была рядом с ним. Я путешествовала под своим собственным именем, а прилюдно мы встречались как друзья. Однако я иногда едва удерживалась от смеха, когда ваш дядя подходил ко мне, например, на пароходе или в гостинице и говорил: «Неужели это вы, миссис Хьюитт? Боже, какой сюрприз!» — Он играл свою роль лучше многих из тех, кто зарабатывает актерским ремеслом на жизнь. Иногда мне казалось, что все это его забавляет — это притворство, эта осмотрительность, это устройство обстоятельств таким образом, чтобы мы могли быть вместе, но никто не догадался бы о том, кем в действительности мы являемся друг для друга. A потом он вдруг все меняет: берет меня в Париж или на юг Франции, и я еду с ним и регистрируюсь в отелях как его жена.

«Это может повредить твоей карьере, Эдди», — говорила я ему. — Но нет, он ничего не желает слушать, он плюет на общественное мнение!

— Но здесь был ваш с ним дом? — спросила я. Оглядев комнату, я попыталась представить в ней дядю Эдварда. Он всегда казался мне человеком вольным, которому нужны большие пространства, и я не могла представить его в тесной, женской, по сути, атмосфере.

— Впервые сняв эту квартиру, — проговорила Рози Хьюитт, — он назвал ее нашим pied-à-terre[4], а потом постепенно начал видеть в ней свой дом. «Нет, Рози, места лучше собственного дома», — говаривал он, приходя сюда вечерами. А потом он купил дом на Смит-сквер — приходилось соблюдать приличия ради политической карьеры, — пригласил декораторов и все такое. А когда работа была закончена, повез меня смотреть.

«И как тебе это нравится, Рози?» — спрашивает меня. Я не хотела ранить его чувства и молчала, а он берет меня под руку и смеется — ну, как он всегда смеялся: запрокинув голову и от всей души. «Ничего не говори, моя милая. У тебя на лице написано, что ты думаешь. Никакой это не дом, правда?» — «Для тебя, Эдди, может, в самый раз, отвечаю, но для меня здесь слишком роскошно». — «Мне тоже так кажется», — говорит. Словом, мы развернулись, вышли из дома и направились прямо сюда. Снял он свои ботинки, надел ковровые шлепанцы, которые у меня для него всегда были наготове. Вытащил он свою трубку и говорит: «Иди сюда, Джоан, — а сам меня обнимает, сажает рядом с собой. — Иди проведи вечерок со своим Дарби[5]. Может, в мире мы и шагнули вверх на ступень, однако — ей-богу! — знаем, где нам уютней и теплей!»

Тем не менее он гордился и своим домом. Он часто рассказывал мне о значительных людях, с которыми ему приходилось отобедать, и о том, что они говорили о его картинах. Но радостней всего ему было здесь. У него была любимая старая куртка, в которую он влезал, как только оказывался у меня, — она сейчас висит на двери в моей спальне — и расслаблялся, а когда уставал, придремывал в кресле, и я не тревожила его, давала немного поспать.

Однажды он опаздывал на прием к премьер-министру. Проснулся и говорит: «Ну, Рози, ты погубишь мою политическую карьеру». Я расстроилась, а он целует меня и говорит: «Возможно, я меньше дорожу реальностью, чем своими маленькими радостями. Но ты значишь для меня куда больше, чем все парламентские акты, вместе взятые». А потом подхватил свою шляпу и был таков, я и словечка не успела сказать. Но таким он и был, ваш дядя — вихрем, налетавшим неожиданно. Я никогда не знала, когда его ждать и когда с ним прощаться. Теперь здесь так тихо, что мне просто страшно становится.

— А вы знали друзей дяди? — спросила я.

— В глаза не видела, — ответила Рози. — Одно время я думала, что он стыдится меня. Я не дура, моя дорогая, и всегда удивлялась тому, почему такой умный человек, как твой дядя, привязался ко мне на столь долгие годы. Я знала, конечно, что не принадлежу к его классу, и рассчитывала, что он будет, так сказать, помалкивать обо мне, но, когда однажды вечером я сказала ему что-то в этом роде — в молодые годы у меня был еще характер, — не могу вспомнить свои точные слова, что — то вроде того, что его друзья слишком умны для меня, он повернулся, взял меня за плечи и тряхнул. «Никогда не говори таких слов, Рози, — сказал он, — никогда не говори, что я-де стыжусь тебя. Я ничего не стыжусь в своей жизни. Я горжусь тем, что ты любишь меня, и со смирением, на коленях, благодарю Бога за то счастье, которое мы обрели вместе с тобой, но я — человек ревнивый и не буду делить тебя с кем бы то ни было… Понимаешь: ты — моя женщина, и я не хочу с кем-то делить тебя. Я не хочу, чтобы тебя портили своей лестью те, кто не способен оценить тебя по достоинству, или общество, которое будет превозносить тебя по моему слову и осмеивать за твоей спиной. Этот уголок принадлежит нам обоим, мы с тобой вместе по естественному праву — мужчина и женщина, какими сотворил нас Господь. И ты считаешь, что я рискну этим счастьем ради нескольких завтраков и обедов в обществе тех, кто — помилуй их, Боже, — считают себя значительными людьми в мире притворства?»

И тут я поняла, что, собственно, он хотел этим сказать. Здесь он мог обрести убежище, хотя я и не знаю почему — он был умным человеком, а я никогда не претендовала на ум. В юные годы я всего лишь была хороша собой и неплохо танцевала.

— Вы выступали на сцене? — спросила я.

Миссис Хьюитт поднялась, и, взяв с пианино фотографию, подала ее мне.

— Такой я была, — сказала она.

И я увидела хорошенькую круглолицую девушку в наряде Клеопатры. Забавная старая фотография тем не менее сохранила, на мой взгляд, броскую и зовущую привлекательность.

— А вот еще одна, — продолжила миссис Хьюитт, снимая фотографию с каминной доски.

На этом снимке ее пышные волосы выходили за пределы кадра, и она во весь рот улыбалась в объектив.

— Я пользовалась некоторой известностью, это так, — сказала она. — По большей части в мюзик-холлах. Меня называли Ожившей розой, потому что у меня была такая сценка. Занавес поднимался, и я выглядывала из огромной вазы, посреди пышных юбок из розовой тафты, поднятых вверх — к плечам.

Выдержав паузу, я спускалась вниз по устроенной позади вазы лестнице и начинала танцевать на сцене. Было очень мило. Ваш дядя вечер за вечером приходил посмотреть на меня.

— Миссис Хьюитт, — сказала я. — Я пришла…

— Зовите меня Рози, дорогая, — перебила она. — Терпеть не могу, когда меня называют миссис Хьюитт. Потом это имя напоминает мне о бедном Хьюитте, моей радости, увы, безвременно потерянной! Если бы не настояние вашего дяди, давно избавилась бы от этой фамилии.

— А что же произошло с вашим мужем? — спросила я.

— Самой хотелось бы знать, — ответила Рози. — Ускакал неведомо куда ровно через две недели после нашего брака, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Не удивлюсь, если у него уже где-то была жена, но вряд ли это можно доказать.

— Как это было ужасно для вас! — проговорила я.

— O, не стоит сочувствия, дорогая моя. В те времена в моей жизни было много мужчин. Конечно, еще до того, как я познакомилась с вашим дядей. Я преуспевала по своим меркам, a потом познакомилась с режиссером — по крайней мере, он так себя называл, — он подсказал мне идею Ожившей розы и вывел на большую сцену.

Одно время я получала тридцать фунтов в неделю, а потом появился ваш дядя, и я поняла, что выдохлась, что сцена меня больше не интересует. Я выступила еще несколько раз, но все пошло иначе — сердце мое было уже в другом месте. К тому же мы путешествовали, и ни один агент не станет интересоваться тем, кто сегодня готов участвовать в спектакле, а завтра нет. Еще глоток портвейна?

Я покачала головой.

— Нет, спасибо, — сказала я. — А теперь я хочу кое-что спросить у вас. Рассказывал ли вам дядя Эдвард о тех, кому был неприятен? Были ли у него враги?

— Сколько угодно, — ответила Рози. — В политике без врагов не обойтись.

— Но сам он говорил о них? — настаивала я. — Особенно о ком-нибудь, кто желал убрать его со своего пути? И не только о каких-то конкретных людях… ведь в последние военные месяцы могут действовать организации или тайные общества, настроенные против дяди?

Рози потерла лоб.

— Дайте подумать, — проговорила она. — Да, в последние месяцы он кое-кого упоминал. Но кого? Какой-то человек устраивал ему неприятности возле Глазго.

— Возле Глазго? — повторила я.

— Да, так и было, должно быть, потому, что он говорил о том, что ему-де надо ехать в Шотландию, а я не хотела отпускать его, потому что там особенно частые налеты. Да, именно так, какой-то человек возле Глазго.

— А поточнее не можете вспомнить? — спросила я. — Может, вспомните имя этого человека?

— Увы, моя вина, — проговорила Рози. — Эдвард называл его имя, но, по правде сказать, дорогая, я не старалась запоминать подробности. Ваш дядя говорил в моем присутствии о многом, и я понимала, что он проясняет эти предметы для себя самого, так сказать, раскладывает по порядку, но не для меня — для себя самого. У него была такая привычка — думать вслух, и он любил говорить: «Рози, наш дом — единственное место, где я осмеливаюсь думать. Слишком опасное занятие теперь, когда я стал такой важной персоной. Я могу выдать тайны правительства, после чего меня расстреляют в Тауэре». Он всегда бы большим шутником, ваш дядя.

— Но попробуйте вспомнить! — пыталась я настоять на своем. — Это очень, просто ужасно важно, чтобы вы вспомнили имя этого человека.

— Ну, хорошо… — произнесла Рози, а потом вдруг хлопнула в ладоши и воскликнула: — Вспомнила! Москито или что-то в этом роде.

— Итальянское имя, — заметила я.

— Вполне возможно, — согласилась она. — Помню, что тогда оно показалось мне забавным. Да, я уверена, его звали Москито.

Имя и мне показалось странным, но больше узнать что-либо от миссис Хьюитт я не смогла. Мы проговорили еще полчаса, и в какой-то момент мне пришло в голову, что в этот дом мне еще предстоит вернуться.

— Я непременно загляну к вам еще раз, — пообещала я.

— Буду рада, — отозвалась она. — Уж и не знаю, как вы ободрили меня.

Я покинула квартиру миссис Хьюитт несколько озадаченная — мой любимый дядя Эдвард предстал передо мной с неожиданной стороны. Интересно, представляет ли мама, каким на самом деле был ее брат, или только я на всем белом свете сумела увидеть в нем ее глазами неуемного авантюриста; глазами Питера Флактона — блестящего, даже революционно настроенного политика; и глазами Рози — любящего мужа, ценящего свой семейный уют.

Однако Рози открыла мне не только новую сторону характера моего дяди. Похоже, что она дала мне ключ к тайне его убийства. «Москито» и «Глазго» — это было немного, но все же лучше чем ничего. И кто знает, куда может привести меня этот след?

Глава седьмая

Питер заметно разволновался, когда я поделилась с ним полученной информацией.

— Глазго! — воскликнул он. — Тот самый секретный завод, о котором я упоминал, расположен как раз возле Глазго.

— Ну, тогда вполне очевидно, что люди, убившие дядю Эдварда, вскрыли сейф для того, чтобы узнать все о новом изобретении.

— Похоже на то, — согласился он. — Естественно, в том случае, если миссис Хьюитт направила нас по правильному следу. Кстати, а почему вы решили встретиться с ней?

Я рассказала ему о том, что видела ее на улице в ту самую первую ночь после моего приезда и после на похоронах.

— А вы знали о ней? — спросила я Питера.

Он явно смутился.

— Ну, так или иначе, все знали о ней, и, хотя я никогда не говорил на эту тему с вашим дядей, полагаю, он не сомневался в том, что мне известно, где и с кем он проводит большую часть своего свободного времени. «Если я буду вам нужен, звоните мне по телефону Вестминстер 902», так говорил он мне, не вдаваясь в подробности.

— Как это по-английски! — я усмехнулась. — Ваша традиция запрещает джентльменам обсуждать своих дам.

— Не столь уж плохая традиция! — с горячностью воскликнул Питер. — Если бы вы слышали, как в моем присутствии некоторые молодые люди отзывались о женщинах, то были бы благодарны тем, у кого хватает воспитания уважать ваших сестер.

Подобная сентенция несколько удивила меня, и я улыбнулась.

— Вы совершенно правы и, пожалуйста, не подумайте, будто я стала меньше уважать дядю Эдварда. Наоборот, его любовь к миссис Хьюитт только укрепила мое уважение к нему.

— Расскажите мне о ней, — попросил Питер, и я пересказала ему большую часть того, что услышала от этой женщины. Он молча слушал меня, а когда я договорила, сказал:

— Счастливый! Я всегда считал вашего дядю счастливцем, однако он оказался еще более удачливым, чем я предполагал.

— Сомневаюсь, чтобы дело было в одной только удаче, — добавила я задумчиво. — Думаю, к удаче этой была подмешана и немалая доля отваги. Не могу представить себе, чтобы заурядный человек, обладающий положением и репутацией дяди Эдварда, нашел в себе достаточно смелости продолжать такую любовную интригу, поднявшись на вершину власти.

— Полагаю, что вы правы, — согласился Питер. — По большей части все мы трусливы в сердце своем, не осмеливаемся нарушить традиции и правила.

— А я намерена предложить вам именно нарушить правила, — проговорила я. — Я собираюсь предпринять один неординарный поступок и надеюсь, что вы поможете мне.

— То есть?

— Я отправляюсь в Глазго. Вам придется сообщить мне, где находится этот секретный объект. Я или наймусь туда на работу, или поселюсь рядом, чтобы выяснить, что там происходит.

— Едва ли это возможно, — поджал губы Питер.

— Нисколько не сомневалась в том, что вы скажете это, — ответила я невозмутимо. — Удивилась бы я только в том случае, если бы вы согласились. И ради бога, давайте перестанем делать «так как надо», а разнообразия ради поступим соответственно обстоятельствам! Вы, конечно, можете попытаться узнать отсюда, нет ли там лица с итальянской фамилией, но если таковая персона полиции неизвестна, нам, скорее всего, придется искать его самостоятельно.

— И вы полагаете, что похожи на фабричную девчонку? — ехидно осведомился Питер.

Я пересекла комнату и взяла со столика номер «Ивнинг стандард».

— Посмотрите на это фото, — сказала я, указывая на фотографию дочери герцога, работающей на заводе, изготавливавшем снаряды.

— Не думаю, чтобы от нее был какой-либо толк, — заметил Питер.

В порыве раздражения я швырнула газету на пол.

— Да перестаньте вести себя с таким превосходством и насмешками! По-моему, вы один из самых противных мужчин среди тех, кого мне приходилось встречать в своей жизни.

— Ну, простите, — проговорил Питер, и в голосе его действительно прозвучало раскаяние. — Не хотел вас обидеть, на самом деле меня ужасно раздражает вся эта показуха. Мы ведем войну, положение чрезвычайно серьезное, a газеты преподносят нам чуть ли не светскую хронику.

Подобрав с пола газету, он бросил на нее презрительный взгляд.

— Вместо того, чтобы дать снимок рабочего, давшего больше всех продукции с начала войны, они пишут о дуре-дебютантке, по счастью обладающей титулом. Какая сейчас разница в том, кто входит в заводские ворота? Главное — то, что производится.

— Понимаю ваше негодование, — согласилась я, — но именно люди света из поколения в поколение правили Англией. Нескольким годам войны разом не отменить этого, и, на мой взгляд, некоторые из девиц, не желающих «унизить» себя работой на предприятии, отнесутся к такой перспективе иначе, если узнают, что будут работать рядом с дочерью герцога.

— Вы правы, — признал Питер. — Мела, вы удивительно здравомыслящий человек. И я уверен в том, что нам нужны такие люди, как вы, готовые продемонстрировать, какими тупыми сделались наши мозги, засоренные бессмысленными предрассудками.

— Вы говорите вполне смиренным тоном, — сказала я. — И мне это нравится. Я всегда опасалась этого присущего англичанам неистребимого чувства собственного превосходства.

— Иногда мне хочется отшлепать вас! — мрачным тоном заметил Питер. — Чувства собственного превосходства нам не занимать, но едва ли оно так уж ужасно.

— Если бы вы когда-либо повстречались с самим собой, — поддразнила я его, — то вы бы поняли, что я имею в виду.

На лице его застыло недовольное возражение, но тут часы пробили шесть, и я воскликнула:

— Послушайте! Это серьезно! Я хочу незамедлительно отправиться в Глазго. Я полагаю, что мой план не так уж плох.

Я забрала у Питера «Ивнинг стандард». На той же самой странице, рядом с фото дочери герцога был помещен снимок рабочей столовой, и мне в голову пришла неплохая идея.

— У меня есть идея! — воскликнула я. — Мы могли бы вместе с вами устроить там выездной ларек.

— Вряд ли это возможно, — усомнился Питер.

— Возможно! Все возможно, если захотеть. А для начала позвоните власть предержащим и узнайте, есть ли там человек с итальянской фамилией. А потом раздобудьте разрешение — или что там требуется — для того, чтобы мы организовали выездную торговлю на этом секретном предприятии. Лучше не вовлекать в это дело лишних людей, если вы можете это устроить. Вы будете вести машину, а я раздавать еду и питье.

— Может, это и неплохая идея, — проговорил Питер задумчиво. — Но что подумают люди?!

— Какие еще люди? — с резкостью ответила я. — И какого черта мне в их мнении и в том, кто они. Это война! Не думаете ли вы, что людей, убивших дядю Эдварда, сколько-нибудь заботит, что мы о них думаем.

Питер промолчал, а я продолжила:

— Меня ни капли не заботит, что может подумать обо мне или о вас сборище идиотов. К тому же, зачем им знать? Зачем помещать в газетах сообщение о том, что состоятельный мистер Питер Флактон, депутат парламента, открывает в Глазго заводской буфет.

— Конечно же нет! — в ужасе воскликнул Питер. — Я думал не о себе, а о вас.

— Обо всем, что касается Памелы Макдональд, я побеспокоюсь сама. Мне казалось, что вы смогли убедиться в том, что эта разумная молодая особа вполне способна сама позаботиться о себе.

— Это очевидно, — усмехнулся Питер. — Что ж, я исполню все, что приказано вами. Но придется переговорить с министром внутренних дел, и один только Бог знает, что он скажет о вашей идее!

— А каков он из себя? — спросила я.

— Внешне или характером? — уточнил Питер.

— И то и другое.

— Высокий, темноволосый, худощавый, блестяще образованный, но несколько резковатый, во всяком случае до завтрака, холостяк.

— Как раз мой тип. Будет лучше, если я сама съезжу на встречу с ним.

— Вы никуда не поедете. Вы и так причиняете мне достаточно хлопот. Оставьте это дело мне. Если вы не против, я предпочту собственные методы.

Я повернулась к двери.

— Мне безразлично, какими методами вы пользуетесь, — проговорила я, — пока они дают нужный мне результат.

Не предоставляя ему времени на ответ, я поднялась по лестнице. В гостиной я застала Макса, в одиночестве читавшего газету.

— А где все остальные? — спросила я.

— Сибил поехала в Красный Крест, — ответил он, — Вили отправилась с ней. А вы что делали?

— Переделала много разных дел, — уклонилась я от прямого ответа. — Это у вас чай? Я тоже выпила бы чашечку.

— Позвоню, чтобы принесли свежий чай, — сказал он, нажимая на кнопку звонка.

Я вдруг поняла, что голодна, и налегла на лепешки и хлеб с маслом. Когда дворецкий принес чайник с только что заваренным чаем, Макс, раскуривая сигарету, вдруг проговорил:

— Теперь я долго здесь не пробуду, ухожу в авиацию свободной Югославии.

— Как это мило! Вам нравится летать?

Игнорируя мой вопрос, он спросил:

— А вы будете скучать, когда я уеду?

— Конечно, — легко пообещала я. — Но я и сама недолго пробуду здесь, устроюсь на работу. Раз уж я осталась в Англии, придется чем-то заняться.

— Я считаю вас очаровательнейшей и отважнейшей особой, — проговорил Макс в иностранной манере, которая странным образом лишала его слова всякой застенчивости.

— Приятно слышать.

Я как раз допила чай и поднялась из-за стола. Макс вдруг отбросил сигарету в камин и без всякого предупреждения обнял меня.

— Вы очаровательны, Мела, — проговорил он, — невероятно очаровательны.

Он оказался очень силен, и я не смогла вырваться из его объятий. Я попыталась отвернуться, но опоздала. Рот его впился в мои губы, он прижал меня к себе так, что я едва сумела вздохнуть. Я попыталась сопротивляться, но в этот самый момент дверь отворилась, и в гостиную вошел Питер.

Макс выпустил меня из объятий, и мы разлетелись в стороны со стремительностью, придавшей всей сцене идиотский вид. Питер застыл на какое-то мгновение на месте, и мне показалось, что в его глазах вспыхнул гневный огонек.

— Надеюсь, я не помешал, — проговорил он ледяным тоном.

Сказать мне было попросту нечего. Щеки мои залились краской, и я изо всех сил старалась сохранять власть над собой.

— Не хотите ли чаю? — спросила я как можно любезнее. — Только что принесли свежезаваренный чай.

— Нет, спасибо, не хочу. — Питер развернулся и, выходя из комнаты, громко хлопнул дверью.

Я посмотрела на Макса:

— Ну вот… В какое положение вы меня поставили! Что подумает Питер? В конце концов, мы с вами едва знакомы.

— Но я искал вас всю свою жизнь! — патетически воскликнул Макс.

— Не будьте идиотом! — резко бросила я. — Что теперь я должна сказать Питеру, вот что мне хотелось бы знать.

— Какая разница, что вы ему скажете? — пожал плечами Макс. — К тому же легкое потрясение пойдет ему на пользу — англичане слишком самодовольны.

Эти его слова раздосадовали меня. Забавно, поскольку сама я всегда с пренебрежением отзываюсь об англичанах, однако мне было обидно слышать подобные речи от стопроцентного иностранца. В конце концов, при всем своем канадском скепсисе в отношении родины моих предков, его прежде всего определяла старая семейная распря.

— На мой взгляд, не вам критиковать англичан, — без обиняков сказала я, однако Макс никак не отреагировал.

— Милая маленькая злючка! Я поверю всему, что вы расскажете мне о них! — Он протянул ко мне руки, однако я уклонилась, воспользовавшись в качестве преграды чайным столиком.

— Не смейте прикасаться ко мне! — воскликнула я. — Вы раздражаете меня.

Макс рассмеялся.

— Да ну? На самом-то деле я вам нравлюсь.

Он ухмыльнулся, как шаловливый мальчишка, и я ощутила, что способна по-настоящему рассердиться на него, настырного и милого одновременно.

— Будьте же разумным, — попросила я. — Вы излишне усложняете мою жизнь.

— Вот уж чего я вовсе не хочу. Наоборот, я мечтаю сделать вас счастливой. Идите сюда, садитесь, Мела, и давайте подумаем о том, насколько счастливыми можем быть мы вдвоем, вы и я.

— У меня нет времени на счастье, — проговорила я, — и на разговоры о нем. И потом я в настоящее время действительно очень несчастна. Я люблю одного человека, оставшегося в Канаде, но никогда больше не увижу его.

— Мне его искренне жаль! — воскликнул Макс столь прочувственным образом, что я не могла не рассмеяться.

— С вами невозможно разговаривать серьезно, — возразила я. — Я собираюсь подняться наверх, чтобы отдохнуть перед обедом.

Я направилась к двери, но Макс перехватил меня по пути.

— Пожалуйста, будьте добры ко мне, милая Мела, — проговорил он. — И я помогу вам забыть этого глупого канадского парня. Эти ваши сильные мужчины, жители широких просторов, просто не умеют любить. Позвольте мне научить вас любви, поверьте, мы с вами можем быть очень счастливы.

Он обвил меня руками и снова попытался поцеловать. Отказать ему на самом деле оказалось очень трудно. Должно быть, мне следовало по-настоящему разозлиться, однако его лукавый и игривый метод проявления своих чувство чрезвычайно отличался от всего доселе известного мне.

Этот иностранец словно бы играл со мной; будь на его месте кто-то другой, если бы, к примеру, меня попытался поцеловать канадец или англичанин, я, конечно, не имею в виду Тима, я вознегодовала бы и возмутилась. Но от Макса исходило такое уютное тепло, что я ощущала лишь легкомысленную радость от свалившегося на меня переживания.

Я позволила ему поцеловать меня в щеку, а потом оттолкнула.

— Я ухожу, и если вы способны придумать для Питера подходящее объяснение, можете сообщить мне перед обедом.

Я вошла в свою комнату и сняла верхнюю одежду. Я намеревалась посидеть в своем халатике перед камином и немного почитать. Но едва я успела раздеться, как в дверь ко мне постучали.

— Кто там? — спросила я.

— Мистер Флактон будет вам благодарен, если вы уделите ему минутку, — отозвался дворецкий.

— Скажите ему, что я сейчас спущусь, — сказала я.

Я не намеревалась снова одеваться и, скользнув в халатик, сбежала по лестнице вниз. Питер сидел за столом в своем кабинете.

— А вот и вы! — проговорил он. — У меня есть кое-какие новости, и я думал, что вам будет интересно услышать их без промедления.

Он говорил холодным тоном, и я поняла, что он все еще сердится, хотя, с моей точки зрения, уж ему-то было все равно, целовал меня Макс или нет. Но с другой стороны, всем известно ханжество англичан, так что могу предположить, что он чувствовал себя ответственным за меня, пока я пребываю под его кровом.

— Рассказывайте свои новости, — сказала я, присаживаясь на ручку стоявшего возле стола кресла, — а потом я извинюсь за то, что шокировала вас своим поведением.

— Вот уж нимало не шокировали, — чопорным тоном ответил он. — Вы имеете полное право вести себя так, как вам угодно.

— Вам незачем притворяться! — воскликнула я нетерпеливо. — Я же видела, что вы были шокированы, хотя я не могу понять почему. Макс забылся и прибег к своим привычным манерам, а я не захотела устраивать ему сцену. Такое вот объяснение тому, что вы видели, — словом, никаких сенсаций.

Питер ехидно улыбнулся.

— Почему-то не ожидал от вас ничего подобного.

— С момента моего появления в вашем доме произошло много неожиданностей. И в том, что касается меня, вы были то шокированы, то разочарованы. Но вас это характеризует исключительно положительно.

— Не сомневаюсь в этом, — отозвался Питер, — но дело, кажется, не во мне, не так ли?

И я вдруг почувствовала досаду. Уж если я чего не люблю, так это такую манеру разговора — отстраненную и холодную, кажется, что вокруг людей, которые так говорят, словно стынет воздух. Меня, например, не злят люди, позволяющие себе вспышку гнева, — ненавижу я то, что мы с мамочкой называем «холодным душем».

— Давайте лучше перейдем к делу, — проговорила я. — Я здесь не затем, чтобы мое поведение критиковали вы или кто-то другой. Безусловно, это ваш дом; и если вы не хотите, чтобы я оставалась в нем, я могу без всяких сложностей оставить его, однако позволить вам стать моим самозваным наставником, нет уж, увольте. Простите, мистер Флактон, но я сама себе госпожа.

— Изложено весьма доступно. Быть может, теперь и вправду перейдем к делу?

— Пожалуй, — проговорила я голосом, в который надеялась вложить столько же льда, сколько было в его словах.

— Итак, — начал Питер, — я переговорил с министром внутренних дел и главой уголовного розыска. Они не могут представить себе, чтобы в том районе, о котором идет речь, находился итальянец по фамилии Москито или что-то в этом роде, однако не возражают против того, чтобы мы с вами провели свое расследование, параллельное тому, которое ведет полиция. Всегда существует возможность, что их люди невольно могут раскрыть себя, что будет на руку преступникам и даст им возможность скрыться. Они не видят никаких препятствий для реализации вашего плана.

— Насчет ларька?

— Именно так, и я договорился, чтобы нам приготовили его в Глазго. Мы можем забрать его утром и вернуть вечером. Нам будут предоставлять нужный товар и не станут задавать лишних вопросов.

— Просто великолепно, — с пылом проговорила я. — И когда мы приступаем?

— Я подумал, что, если это будет удобно вам, мы можем воспользоваться ночным поездом. Отправление в десять вечера. Если, конечно, у вас нет других планов…

Понимая, что он просто дразнит меня, я вскочила и приложила пальцы к его губам.

— Не надо! — сказала я. — Не надо портить впечатление своим поведением. Я так довольна всем, что вы успели совершить. Теперь процесс пришел в движение, и я не сомневаюсь в том, что нам суждено найти нечто важное.

Питер взял мои пальцы и задержал их в своей руке.

— Мне хотелось понять вас, — проговорил он каким-то странным тоном.

Высвободив руку, я рассмеялась.

— Слава богу, это вам не удалось! Не могу представить себе ничего более унылого, чем когда тебя понимает англичанин. Но я благодарна вам. Спасибо, Питер, вы открыли козырь.

Моя похвала действительно обрадовала его.

— А как насчет одежды?

— Я уже подумал об этом, — с гордостью произнес Питер. — Нам обоим предоставят фирменную одежду вместе с киоском.

— Вижу, все продумано до мелочей! Итак, поднимаюсь наверх и собираю вещи.

— Минуточку. Я не успел решить, что же нам сказать Сибил?

— А я уже подумала об этом. Вы скажете, что взялись отвезти меня в гости к моему деду.

— Это идея, но…

Мне так и не довелось услышать его возражения, ибо в этот самый момент в кабинет вошли Сибил и Вили. Вид мой, в домашнем халатике, явно изумил их обеих.

— Что случилось? — спросила Сибил.

Чтоб досадить ей, я изобразила на лице полную невозмутимость.

— Ничего. А почему вы спрашиваете?

Сибил явно была в недоумении.

— Увидев вас в таком виде, я просто не знала, что и подумать… — она запнулась, подбирая слова.

— Вас смутил мой халат? — поспешила я к ней на помощь. — Дело в том, что Питер пришел с важной для меня новостью, и я заторопилась вниз вот так — в чем была. Но Питеру халатик понравился — вы ведь только что хвалили его, правда, Питер?

Он явным образом смутился, но на лице Вили появилось совершенно убийственное выражение. Подойдя ко мне, она тронула меня за рукав.

— Ваш халат очарователен, — проговорила она. — Но вы, Памела, должны запомнить, что англичане очень консервативны. Бедняжка Сибил озабочена тем, что могут подумать слуги.

Сказано это было голосом бархатным, и только я одна ощущала таящуюся в нем опасность. Мне не оставалось ничего другого, кроме как улыбнуться Сибил и извиниться:

— Прошу прощения, я как-то не подумала. У нас дома не придают большого значения подобным вещам.

— Все хорошо, дорогое дитя, — ответила Сибил. — Только, как справедливо говорит Вили, мы всегда должны считаться с тем, что могут подумать слуги.

— Милая Мела забывает о подобных вещах, — проговорила Вили, — потому что у них в Канаде не слишком много слуг.

— У нас их нет вообще, — возразила я, быть может поступив не слишком разумно. — Мы демократичны, и считаем слово «слуга» унизительным. Впрочем, у нас есть домашние работники и работницы.

— Как мило, — рассеянно промолвила Сибил, но в глазах Вили вспыхнул злой огонек.

— Просто восхитительно, — проворковала она. — Нисколько не сомневаюсь в том, что это весьма точная формулировка. Например, у нас в Югославии в доме моего отца было тридцать или сорок домашних работников.

Она развлекалась, выставляя меня на посмешище, и я ощутила, что попала в неловкое положение. Я не сомневалась в том, что Питер считает ее восхитительной и что каждая ее фраза в его понимании блещет умом и добротой. И только мы двое понимали, что фехтуем и ждем возможности нанести, минуя защиту соперницы, разящий удар.

И хотя в словах ее не было никакого выпада в мою сторону, она тем не менее сумела представить меня неотесанной и невоспитанной провинциалкой, которой не место в лучших домах. Впрочем, возможно, она была права.

Но меня это не волновало. Высоко держа голову, я направилась к двери.

— Пойду собирать вещи. Питер, вероятно, сообщит вам, что мы сегодня вечером уезжаем.

Два изумленных лица обратились ко мне, а я выскользнула из комнаты с ощущением победы. Последнее слово осталось за мной!

Глава восьмая

В чем британцам нельзя отказать, так это в том, что их вывести из равновесия невозможно. Хотелось бы знать, что является этому причиной — выработанная столетиями привычка или отсутствие воображения.

Пока мы ехали в поезде, два раза прозвучал сигнал воздушной тревоги, и никто по этому поводу не выказал беспокойства, но едва мы прибыли в Глазго и вышли на станции, мечтая поскорее позавтракать и умыться — как делаешь всегда после долгой дороги, — как сирены завыли снова.

Вокзальный служитель остановил нас:

— Спуститесь в укрытие.

И тут взрыв сотряс здание с такой силой, что на какое-то мгновение земля заходила ходуном под моими ногами.

— Полагаю, что нам лучше спуститься в бомбоубежище, — невозмутимо проговорил Питер и возглавил путь с моим чемоданом в руках.

Спустившись под землю, мы оказались в просторном и ярко освещенном убежище, где сидели самые разные по виду и положению люди. Признаюсь честно, внутри царила неожиданная для меня обстановка.

Все говорили и обменивались мнениями, не обращая никакого внимания на доносящийся сверху грохот и сотрясения, все продолжавшиеся над головой. Питер также удивил меня.

Рядом с нами расположилась бойкая женщина, по виду прислуга или уборщица, и она стала оживленно переговариваться с Питером. Оставив свою чопорность и корректность, присутствующие в общении со мной, он показался мне в этот момент куда более симпатичным, чем когда-либо прежде. Вокруг взрослых сновали дети; один мальчик сломал свою заводную машинку и попросил Питера починить ее, a когда тот выполнил его просьбу, с радостным криком присоединился к стайке ровесников.

— Ну, эти ни о чем не беспокоятся, правда? — улыбнулся мне Питер.

— Как и все остальные здесь, — ответила я.

Потом, осмотревшись по сторонам, я поняла, что окружает нас в основном рабочий люд — в основном немолодые женщины в платках — и сказала:

— Для вас это, может, и совсем неплохо — возможно, при таком положении дел ваша страна станет по-настоящему демократической…

— Мы всегда становимся демократичными, как вы изволили выразиться, во время опасности, — строго ответил Питер. — Те, кто никогда не был на передовой, не могут понять, каким великим уравнивающим всех фактором является война.

Он произнес эти слова очень серьезным тоном, и я вдруг ощутила, насколько дешевой была моя попытка поддеть его. Забавно, конечно, но, находясь среди этих англичан, начинаешь понимать, что уж в чем-то важном и главном-то они разбираются превосходно.

Конечно, манеры их способны взбесить кого угодно… Впрочем, хватит об англичанах, ведь я находилась уже в Шотландии, хотя Шотландия эта оказалась совсем не такой, как я ее себе представляла.

Глазго вселяет в меня страх своими длинными улицами, вдоль которых выстроились угрюмые дома, так контрастирующие с более богатыми кварталами. Тем не менее даже самые благополучные районы этого города кажутся мне унылыми. Не знаю, как объяснить, что я имею в виду, но мне кажется, что этот город поколение за поколением строили люди, знавшие в своей жизни только страдания и жертвы. Быть может, я ошибаюсь, но именно такое впечатление сложилось у меня от Глазго.

Когда прозвучал отбой — достаточно скоро, очевидно, этот налет не относился к тем, которые здесь называют серьезными, — мы покинули бомбоубежище и направились к гостинице, где Питер забронировал номер, в котором мы могли оставить свои вещи и привести себя в порядок прежде, чем отправиться за киоском.

После того как мы взяли носильщика и двинулись в гостиницу, Питер как-то притих.

— В чем дело? — поинтересовалась я.

— Я беспокоюсь за вас, — ответил он. — Мела, вы совершенно уверены в том, что мы все делаем правильно?

— О господи! — воскликнула я. — Что за страхи, Питер?! Вам следовало бы родиться женщиной.

Не обращая внимания на выпад, он спокойным тоном продолжил:

— Лучше, чтобы вы передумали. Мне по-прежнему кажется, что вы просто не представляете, с чем имеете дело, и, если нас не ждет неожиданная опасность, вы найдете наше занятие скучным и глупым.

— Да будет вам! — возмутилась я. — Мы уже касались этой темы, и не однажды. Я уже говорила вам, что именно собираюсь делать, и если кто-то способен помочь мне — так только вы. Я намереваюсь во что бы то ни стало реализовать свой замысел.

— Да будет так, — послушно промолвил Питер, входя следом за мной в здание гостиницы.

Оставив там мой багаж и оплатив мой номер, он распорядился, чтобы портье вызвал ему такси.

— Но зачем? — удивилась я. — Куда это вы собрались?

— В другой отель.

— Какой абсурд! Мы вполне можем остановиться здесь вместе, я вполне доверяю вам. — сказала я, усмехнувшись, и на сей раз смутился Питер.

— Дело не в этом. Мне приходится думать о вашей репутации, а если честно, и о моей собственной. Помимо общепринятых приличий, мне приходится учитывать и возможную реакцию избирателей.

После небольшой паузы он продолжил:

— Видите ли, нам, британцам, до сих пор приходится придерживаться пуританских представлений о том, что прилично, а что нет, и мой более чем респектабельный электорат не сможет понять причин, заставивших столь красивую незамужнюю девушку остановиться в одной гостинице с таким закоренелым холостяком, как я.

Заканчивал он свою сентенцию уже с улыбкой на губах, однако я могла видеть, что говорит он вполне серьезно.

— Ну ладно, — сказала я, — раз уж у вас такие нравы. Но, с моей точки зрения, это все очень уныло и глупо.

А что еще могла я сказать в подобной ситуации? И в легкой задумчивости по растянувшимся на целую милю коридорам я направилась к выбранному для меня Питером номеру.

По счастью, мой номер располагал гостиной, что, по словам Питера, означало, что он имеет право подняться ко мне наверх — иначе нам пришлось бы встречаться в общей гостиной.

Итак, я распаковала вещи, переоделась в самую простую и удобную одежду и стала ждать Питера. Он явился за мной очень скоро, a затем мы на такси доехали до находящейся недалеко от гавани небольшой улочки, где нас ожидал киоск.

По дороге мы видели много разбомбленных домов, и это горестное зрелище, вид этих людей, копавшихся в груде развалин в поисках своих скромных вещей, едва не довели меня до слез.

Какая-то девочка безутешно рыдала над сломанной куклой, и мне захотелось немедленно остановить машину, чтобы купить ей новую, однако Питер строгим тоном напомнил мне о том, что у нас есть куда более важное дело.

— К тому же, — сказал он, — не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Пока вы здесь являетесь всего лишь молодой женщиной, помогающей своей стране во время войны, и, кстати, вам не стоит говорить слишком много, ибо акцент с головой выдает вас.

— Мой акцент! — возмутилась я. — Слышали бы вы себя самого!

В глазах Питера вспыхнула искорка.

— Что было раньше, — вопросил он, — яйцо или курица?

Однако я не позволила вовлечь себя в спор.

— Всем известно, что англичане говорят с акцентом, — с уверенностью проговорила я, — так что обсуждать этот вопрос бесполезно.

— Говоря «всем», вы, вероятно, имеете в виду канадских и американских сыновей и дочерей Англии, покинувших родину? Я не ошибся? Что ж, буду теперь знать!

Я, разумеется, понимала, что продолжение дискуссии обрекает меня на поражение, и потому перевела разговор на другую тему, впрочем, мы уже скоро оказались на месте.

Одетая в униформу пожилая женщина передала нам автолавку, предложила расписаться в нескольких разных бумагах и сказала Питеру, что в конторе его ждет особый пакет. В пакете оказалась наша спецодежда. Удивительно, но комбинезон оказался мне к лицу, а вот Питер в новом образе потерял существенную долю присущего ему достоинства и важности.

Мы запаслись бензином, согласно рекомендации проверили товар в кузове, после чего отъехали. Питер, как я и ожидала, ехал уверенно, однако не без осторожности.

Странно, насколько характер человека проявляется в том, как он ведет машину. Тим, например, всегда устремлялся вперед, как мы с ним говорили «на миллионе миль в час», лихо срезал углы, а уж на прямых участках дороги, где не было дорожных полицейских, не ограничивал себя в скорости.

А Питер продвигался вперед неспешно, и, хотя я понимала, что тяжелому фургону такая скорость больше подходит, этот темп скоро начал раздражать меня. Я спешила скорее попасть на место, однако Питер никак не реагировал на мои попытки поторопить его.

— У меня была старая няня, — сказал он, — которая говаривала: «лучше опоздать на тридцать минут в этой временной жизни, чем оказаться в вечности на тридцать лет раньше срока». Мудрая была женщина, и чем старше я становлюсь, тем более обнаруживаю в себе согласия с этой и другими ее максимами.

— А у нас в Канаде у детей нянь, как правило, не бывает, их воспитывают собственные родители, — перешла я в нападение.

— Подозреваю, что именно потому они настолько избалованы.

— Мы совсем не избалованы, — возразила я. И задумалась: а ведь он прав. Должно быть, меня баловали всю жизнь. Я всегда получала то, что хотела; папа и мама ни в чем не отказывали мне. И то, что я не сумела заполучить Тима, стало, должно быть, первым неосуществленным желанием в моей жизни.

— А разве так уж плохо быть избалованной? — спросила я.

— Я и сам часто задавал себе этот вопрос, — произнес Питер. — Быть может, ответ содержится здесь… и здесь.

Он показал мне на два разрушенных дома, на руины, мрачно указующие в небо.

— Вы хотите сказать, что избалованный человек не сможет пережить вот это? — спросила я.

— Именно, — подтвердил Питер. — A простые люди ведут себя гораздо мужественнее — и это не газетная болтовня. Однажды вечером во время налета я оказался в Ист-энде и скажу, что я нигде не видел такой отваги, такого мужества, такого желания выстоять вопреки всему.

— Вот уж не сказала бы, что, глядя на эти дома, можно предположить нечто подобное.

— При всем своем неказистом виде они были для кого-то домом.

Его благородный ответ заставил меня устыдиться. И я подумала о том, как много значит для каждого человека дом — любовно спланированный, продуманный до последней мелочи, да хотя бы просто купленный на свои кровные деньги.

Увидеть свой дом обращенным в груду щебенки и битого кирпича, должно быть, так же больно, как если бы рухнули все надежды и вас ожидало бы будущее, полное лишь горьких воспоминаний. На мгновение горло мое перехватило, и очертания дороги впереди как бы расплылись.

— Приехали, — вдруг сказал Питер.

Мне пришлось прокашляться и проморгаться, прежде чем я сумела разглядеть, куда он показывает; внизу, в долине, дорога огибала холм, возле которого я увидела крыши и навесы какого-то кочевого на вид городка.

Мы отъехали от Глазго на несколько миль, не более, но городской пейзаж остался далеко позади, нас окружали невысокие пологие холмы и долины, где сосны сменялись вересковыми пустошами, разделенными каменными изгородями.

— Нас пустят на завод? — спросила я.

— Господи, ну конечно же нет! — воскликнул Питер. — Предприятие это секретное, мы остановимся у ворот. Я уже навел справки и узнал, что киоск женской добровольческой службы приезжает сюда два раза в неделю. Сегодня их не будет, поэтому мы не столкнемся с конкурентами.

Мы подъехали к закрытым воротам, возле которых стоял часовой. Питер удобно поставил машину и помог мне опустить борт и устроить нечто вроде прилавка. Мы едва успели приготовить все необходимое к двенадцати часам — времени обеденного перерыва, когда из ворот повалила толпа мужчин. Многие шли пешком, некоторые ехали на велосипедах.

И хотя вдоль дороги разместилось несколько кафе, а некоторые из рабочих жили поблизости и обедали дома, работы у нас оказалось хоть отбавляй.

Люди толпились у прилавка, спрашивали чай, сигареты и шоколад, пирожки с мясом и булочки улетали как на крыльях.

И только когда поток покупателей схлынул, я поняла, что мы не получили даже мимолетной возможности с кем-то заговорить; единственное, на что я оказалась способна, так это понять, что просят эти мужчины со своим странным акцентом.

Когда возле прилавка уже никого не осталось, я сказала Питеру о том, что мы ни на йоту не приблизились к осуществлению нашего плана. Он недоуменно уставился на меня.

— Боже милостивый, Мела, неужели вы рассчитывали на скорые результаты? Мы здесь — новые люди, с такими откровенничать никто не будет. Вот когда они немного привыкнут к нам, когда будут останавливаться, чтобы поболтать или скоротать время, тогда только мы получим шанс.

— Но на это могут уйти недели или даже месяцы! — простонала я.

— Возможно, — согласился Питер. — Ход событий нельзя торопить. И вы поймете это, когда пробудете здесь достаточно времени.

— Я не жалуюсь, я всего только хочу разрешить эту тайну.

— Для этого нужно терпение.

— Терпение! Терпение! Боже, меня уже тошнит от этого слова! Мне уже начинает казаться, что терпение является самой главной добродетелью.

— Возможно, так и есть — для вас, — ответил Питер.

Но прежде, чем я сумела придумать какой-нибудь остроумный ответ, появился еще один клиент и заказал чашку чая.

Мы проработали до половины второго, люди вернулись на свои рабочие места, и только тогда я позволила себе чашечку чая и пирожок с мясом. Чай был хорош, да и пирожок оказался вкусным, хотя мы брали за него всего лишь пенни.

— И что мы теперь будем делать? — спросила я.

— Будем ждать, пока люди не пойдут с работы. Они начинают уходить с половины шестого, но так как на заводе работают посменно, я договорился, что мы будем дежурить до темноты. Теперь нам нужно съездить в деревню и взять очередную партию пирожков и булочек.

— Вы предусмотрительны до мелочей, — проговорила я ворчливо.

— Я всегда работаю эффективно, — уточнил Питер.

— Но не производите подобного впечатления.

— Естественно. Нас, бриттов, с детства учат не выставлять свои эмоции напоказ. И знаете, это совсем неплохо; вам и самой было бы неприятно, если бы мы тут махали руками и трещали без умолку, словно французы или какие-нибудь другие представители романских народов.

Не понимая, дразнит он меня или говорит серьезно, я сказала:

— Как я уже говорила вам, ваше непоколебимое британское чувство собственного достоинства переварить невозможно.

— Когда привыкнете, оно, надеюсь, понравится вам…

Последние слова Питер произнес негромко, и каким-то образом я поняла, что для него они очень важны. Повинуясь порыву, я прикоснулась к его руке.

— Я не ворчу, — сказала я. — Вы великолепны. Я ценю все, что вы делаете, особенно потому, что делаете это против собственного желания.

— Вы и в самом деле так считаете?

— Что считаю?

— Что я не хочу вам помочь! Однажды, Мела, я расскажу вам, сколь много значит для меня это наше предприятие.

— Лучше расскажите прямо сейчас, — потребовала я, но в этот самый момент мы остановились у ресторана и не смогли продолжить разговор.

К семи часам вечера я совершенно лишилась сил. И когда мы возвращались назад в Глазго, я, как мне кажется, даже ненадолго заснула, припав головой к плечу Питера. Помню только, что проснулась от жуткого толчка возле склада, к которому была приписана наша автолавка. Питер взял такси и отвез меня назад в отель.

— А когда выедем завтра? — спросила я.

— Не слишком рано, — ответил он, — около половины одиннадцатого.

— Слава богу! За всю мою жизнь мне еще ни разу не приходилось так основательно потрудиться.

— Привыкнете, — улыбнулся он, — я полагаю, мы проведем здесь несколько недель.

Подумав о том, как горят мои ступни после проведенных на ногах часов и ноют плечи, утомленные неловкой позой над прилавком, я застонала, а Питер усмехнулся:

— Сама напросилась.

— Я не забыла об этом, — огрызнулась я. — Но у меня все тело онемело так, я не чувствую ни рук ни ног.

— Ну, вам нужно хорошенько выспаться — это помогает. Я, например, буду спать без задних ног.

Возле гостиницы он протянул мне руку:

— Спокойной ночи, Мела.

— Спокойной ночи, Питер. Если бы я не засыпала на ходу, то поблагодарила бы вас более воодушевленно.

— Не стоит утруждать себя такими пустяками.

Какое-то мгновение мы молча глядели друг на друга. Под козырьком над входом в гостиницу было темно, и на всей улице не было ни души, только ожидавшее Питера такси. Мне вдруг показалось, что Питер собирается что-то сказать, но он лишь молча пожал мне руку и повернулся к машине. Не знаю почему, но, проходя по большому и безлюдному холлу гостиницы, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, и чувство это только окрепло, пока я ожидала лифта, чтобы подняться в свой унылый номер.

Глава девятая

Уже через три дня я почувствовала, что с меня довольно.

Конечно, торговля с киоска была делом утомительным и монотонным, но еще больше угнетала меня перспектива одиноких вечеров в гостиничном номере, так как Питер, поужинав со мной, всякий раз торопился убраться восвояси, утверждая, что мы никоим образом не должны подавать повод для сплетен.

Кто бы мог о нас сплетничать, я понять не могла, потому что гостиница была полна серьезных деловых людей, а также армейских и флотских офицеров; однако я уже успела понять, что при определенных обстоятельствах Питер может вести себя как ужасный упрямец, и любые мои слова не способны изменить его решения.

Посему, когда через три дня кое-что произошло, я не просто обрадовалась тому, что вышла на след, но и обрадовалась тому, что скуке моей и одиночеству приходит конец.

Мы как раз обслуживали уже собравшихся у киоска к двенадцати часам дня людей, активно торгуя пирожками, когда я обратила внимание на невысокого человека, который пил чай, прислонившись к борту фургона. Не знаю, почему мне пришло в голову как-то выделить его из собравшейся вокруг толпы. Может быть, потому, что он показался мне очень уж несимпатичным — у него на носу сидела огромная бородавка, придававшая ему комический облик и делавший этого человека похожим на гнома из сказки про Белоснежку.

Я раздавала чашки с чаем, сэндвичи и сигареты, когда услышала, как он обратился к подошедшему к нему мужчине. Голос его оказался в точности таким, как я и представляла — низким, хрипловатым и, как ни странно, певучим.

— А я тя заждался, Джим, — сказал он.

Джим — мужчина рослый и грубый на вид, к тому же с перебитым носом, — произнес несколько слов, которых я не разобрала, а потом коротышка с бородавкой на носу проговорил:

— Нат Грю ждет сегодня вечером Преподобного, может, подвалишь к нему в полдевятого?

Слова эти отпечатались в моей памяти, пока я повторяла вслух:

— С вас два пенса… Вам какие сигареты?.. Нет, простите, шоколад уже разобрали…

И вдруг, ослепительной вспышкой, явилось озарение!

Нат! Именно этого имени мы и ждали.

Мое открытие настолько потрясло меня, что я выронила чашку, но при этом успела бросить взгляд на то место, где только что стоял коротышка с бородавкой на носу, и увидела, что он вместе с Джимом уже шел к заводским воротам.

Кто-то из стоявших перед прилавком мужчин, сказал: «Вот неудача!», другой воскликнул: «Весь доход разбился!», но до меня не сразу дошло, что говорят они о разбившейся чашке, после чего я наполнила другую и принялась раздавать еду.

Только обслужив последнего человека, я смогла повернуться к Питеру и сказать:

— Питер, я догадалась! Его зовут Нат! Вы поняли меня? Рози сказала, что его звали вроде как Москито — она просто перепутала эти два слова — на самом деле его зовут Нат[6]!

Я была настолько взволнована, что слова сами собой вырывались из моего рта. После того как я несколько раз пересказала подслушанный короткий разговор, Питер наконец понял, о чем я говорю, и проговорил:

— Возможно, вы и правы. Исключить этого нельзя.

— Как это, возможно?! Конечно же я права! — настаивала я на своем. — Но Питер, как нам теперь узнать остальное — где живет Нат Грю и кто такой Преподобный?

— На эти вопросы должна ответить полиция, — ответил Питер.

— Полиция! — воскликнула я. — И что они смогут узнать? Вторгнутся в это дело и распугают преступников прежде, чем мы сумеем что-то узнать.

— Возможно, они ничего и не узнают, — невозмутимо ответил Питер. — Ваша догадка вообще может оказаться случайным совпадением. Но ваше предположение, что имя Нат в подсознании Рози было связано со словом «москит», мне кажется разумным.

— Наконец-то вы со мной согласились! Похоже, мы действительно получили ключ к разгадке! — воскликнула я. — Ах, Питер, неужели мы оказались на верном пути?

— Не надо так волноваться, — с возмутительным спокойствием ответил Питер. — Мела, вы должны с большей выдержкой относиться к этому делу.

— Боже, Питер! А как по-вашему, с чем еще я сидела последние три дня в этом мрачном городе?

— Вам было так скучно?

— До омерзения. А вам?

Помедлив немного, Питер проговорил:

— Ну, я бы так не сказал. Это были в чем-то необычные, в чем-то интересные дни, и потом мне нравится быть с вами.

— Ах, Питер, — ответила я, — вы заставляете меня чувствовать себя грубой и безответственной особой. Вы были так милы со мной, но дело в том, что я ужасно нетерпелива и всегда спешу.

— Действительно, я никогда еще не встречал человека, живущего в такой спешке. Вам придется научиться спешить медленно, такова старинная английская традиция.

— Но мне претит всякое промедление. Я хочу спешить — упрямо, быстро, настойчиво. Мне хотелось бы уколоть булавкой всех вас, устроить фейерверк под вашими любимыми креслами, расшевелить вас тем или иным образом.

Питер рассмеялся.

— Прямо небольшой ураган! А знаете, мне начинает нравиться, когда меня вдруг подхватывает этот вихрь.

— Вот и не надо смотреть на меня сверху вниз, — возразила я, — и будет лучше, если мы прибавим скорости.

Мы уже возвращались в Глазго, и мне казалось, что Питер ведет машину с той же возмутительной осторожностью, что и утром, когда перед нами был еще целый день.

— У нас еще много времени, — умиротворяющим тоном проговорил Питер. — К тому же я хочу довезти вас до гостиницы в целости и сохранности.

— Ох, — воскликнула я, топая ногой, — ей-богу, я вот-вот закричу!

— Ну и кричите! Серьезно, Мела, к этому делу следует отнестись с осторожностью. Не стоит лезть на рожон и делать из себя дураков.

— Я не боюсь ни того ни другого, — пренебрежительно заметила я.

— А я, напротив, постарался бы избежать и того и другого, и, как мне ни жаль, вам придется смириться с тем, что я буду следовать собственной тактике.

Мне хотелось высмеять его, восстать против его власти, и тем не менее, не знаю по какой причине, я не смогла этого сделать.

Я только бросила взгляд на его внимательное, обращенное к дороге лицо, увидела на нем весьма решительное выражение и поняла, что он в любом случае поступит так, как считает нужным, что бы там я ни сказала. И в этот самый момент, неосознанно, против собственной воли, я обрела уважение к Питеру Флактону.

Вопреки всем моим протестам, он высадил меня возле гостиницы.

— К шефу полиции я отправлюсь без вас, а после заеду к вам и сообщу все новости.

Конечно же я хотела поехать вместе с ним, но это было бесполезно: Питер направился в полицию, а мне пришлось томиться в ожидании в гостинице.

И когда он наконец вернулся, в то же мгновение, как он открыл дверь, я поняла, что прибыл он с хорошими вестями. Лицо Питера нельзя назвать выразительным, однако в глазах его иногда вспыхивает такой забавный огонек и по всему его поведению нетрудно понять, рад он, опечален или раздосадован.

— Ну, говорите! — воскликнула я, вскакивая на ноги. — Говорите скорей! Я не переживу еще одного мгновения.

Питер прикрыл за собой дверь, а затем негромким голосом произнес:

— Вы оказались правы, Мела. Возможно, Нат Грю и есть тот самый человек, которого мы ищем.

— Что вам сказали в полиции?

— Он здесь известен как абсолютно нежелательный субъект, и власти не будут удивлены, если он окажется замешанным в какую-нибудь грязную историю. Он ирландец, а не шотландец и до войны несколько раз попадал за решетку. В основном за мелкие преступления, и хотя полиция два или три раза подозревала его в участии в политических волнениях, они так и не сумели уличить его ни в чем подобном. А вот о так называемом Преподобном им ничего не известно, они полагают, что это прозвище.

— Какая завидная проницательность! Но что теперь делать нам? — спросила я.

— Перехожу к этому, — продолжил Питер. — Нат Грю и кое-кто из его друзей снимают жилье возле порта. Полиция считает, что если у них и происходят какие-либо сходки, то собираются они при закрытых дверях у него дома — он со своими друзьями настолько печально известен, что устраивать сборище на людях, где они, безусловно, попадут под наблюдение полиции, было бы рискованно.

Питер умолк и испытующе посмотрел на меня.

— Хочу прямо спросить вас: хватит ли у вас духу проникнуть в его жилье? Конечно, может, вам и не удастся что-то увидеть или услышать. Ну а вдруг нам повезет? По крайней мере, мы сможем увидеть и запомнить их лица.

— Конечно, хватит.

— Лично я, — проговорил Питер, — протестовал против вашего участия, однако шеф полиции настаивает на том, что будет много лучше и куда менее подозрительно, если мы отправимся туда вместе. Откровенно говоря, он считает, что у меня не будет ни малейшего шанса проникнуть туда в одиночестве. Миссис Маллиган, хозяйка этих меблированных комнат, женщина непростая, и он сомневается, что нам вообще удастся туда попасть, однако попробовать стоит. Он считает, что бессмысленно даже пытаться посылать туда кого-нибудь из его собственных людей. В этом районе, как он выразился, «легавого» чуют за версту.

— Но мы, конечно, попробуем, правда?

— Хорошо, тогда слушайте дальше, — продолжил Питер. — Вам рекомендовано усилить собственный акцент.

Он сделал паузу, словно бы дожидаясь протестов с моей стороны, но я слишком внимательно слушала его, чтобы отвлекаться сейчас на споры.

— Он назвал мне имя известного американского коммуниста, приезжавшего сюда несколько лет назад, и посоветовал сказать миссис Маллиган, что ее адрес вы получили как раз от него.

— A как насчет вас?

— Я буду исполнять роль вашего брата, — ответил Питер, — и помалкивать при этом.

На этих его словах в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

В комнату вошел мальчишка-посыльный с внушительным чемоданом.

— Это прислали для вас, мисс.

— Интересно, что это такое… — начала было я, но осеклась, когда поймала на себе взгляд Питера.

— Да, конечно, я ожидала, — сбивчиво произнесла я, наделяя мальчишку шестипенсовиком.

Как только он вышел, я повернулась к Питеру за объяснениями.

— Одежда, — коротко пояснил он. — Уж не думаете ли вы явиться в портовый район в таком виде?

Переодевшись в присланные полицией вещи, мы оба совершенно преобразились. Питер облачился в отвратительное американское пальто в крупную крикливую клетку с поясом и суконной кепкой, придавшими ему совершенно бесподобный облик.

Я получила костюм из шотландки и меховое пальто из искусственного котика, в таком наряде я стала выглядеть как типичная обитательница нью-йоркского Вест-сайда. Должна признать, что если британская полиция что-то делает, то делает это основательно. Среди вещей были даже два дешевых складных чемодана с американскими наклейками и запиской для Питера, в которой говорилось, что утром из Штатов прибыл пароход, пассажирами которого мы можем назваться.

Выйдя из гостиницы через запасной выход, мы на такси отправились из богатой части города, а затем, расплатившись с водителем, пересели на трамвай.

Наверное, мне еще не приходилось так стыдиться себя, как тогда, когда я сидела в трамвае в этой жуткой одежде, однако, к моему облегчению, на нас с Питером никто не обращал никакого внимания. Наконец, с чемоданчиками в руках мы вышли из трамвая и направились по мрачной и грязной улочке, именуемой Хорсферри-роу.

— Волнуетесь? — спросил меня Питер.

— Ну, нет, наслаждаюсь собой. Чувствую себя в точности как героиня какого-нибудь шпионского романа.

Я не намеревалась признаваться ему в том, что сердце мое отчаянно колотилось, а в горле пересохло, как случается в ожидании события, когда заранее неизвестно, каким для тебя будет его исход.

Добравшись до дома номер шестьдесят пять, мы постучали в дверь. Реакции никакой не последовало, и через минуту я постучала снова. Тут же дверь отворилась настежь, и на пороге появилась рыжеволосая, агрессивная на вид тетка. Тощая, она казалась составленной из острых углов, а лицо ее пересекал странного вида рубец, протянувшийся от щеки к подбородку. Шрам этот словно притягивал мой взгляд, и, разговаривая с этой особой, я никак не могла отвести от него глаз.

— Добрый день! — проговорила я, не забывая об акценте. — Не вы ли миссис Маллиган?

— А если и я, что с того? — весьма нелюбезно ответила она.

— Тогда я рада встрече, — сказала я, и, обернувшись к Питеру, сказала: — Значит, мы с тобой пришли в нужное место, малыш.

Потом я объяснила, что мне рекомендовали остановиться здесь, когда мы прибудем в Глазго и упомянула имя неведомого мне американского коммуниста.

— Мы прибыли только сегодня, — пояснила я. — Устроите нас, о’кей?

Она с подозрением окинула нас взглядом, а потом неторопливо, как бы в нерешительности сказала:

— Ну, есть у меня комната на двоих на третьем этаже. Хотите, снимайте ее, не хотите — отваливайте.

Я почувствовала, как напрягся Питер, и торопливо, пока он не успел открыть рот, ответила:

— Конечно, нам подойдет. Мы с мужем будем очень рады.

Теперь Питер лишился возможности к отступлению, и миссис Маллиган пропустила нас в прихожую, приказав самым резким тоном хорошенько вытереть ноги.

Во всем доме ощущался отвратительный запах. Позже Питер сказал мне, что это от сырости, но мне кажется и что, скорее, это из-за недостатка должного ухода. Во всяком случае, пока мы поднимались наверх, меня уже мутило от перспективы надолго застрять в подобном месте.

— Вот, пришли, — буркнула миссис Маллиган, распахивая дверь.

Комната оказалась жуткой, из мебели там была только медная кровать, комод с ящиками и треснувшим зеркалом над ним, умывальник и вешалка с крючками.

— Семь шиллингов шесть пенсов за ночь, деньги вперед.

Питер расплатился с ней, изобразив легкую неуверенность в отношении того, правильно ли отсчитал положенную сумму — весьма естественно, на мой взгляд.

Наконец, после того, как она предупредила, что есть в этом доме не дают и если мы желаем пообедать, то должны позаботиться о себе сами, и протопала по лестнице вниз, мы с Питером остались наедине.

— Это очень неблагоразумно, — произнес Питер.

— Что именно? — спросила я, изображая недоумение, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду.

— То, что вы отрекомендовали нас как мужа и жену, — проговорил Питер. — Мела, вы то и дело совершаете ужасные поступки, нисколько не думая о последствиях.

Опустившись на кровать, я расхохоталась.

— Если уж ваши приличия обязывают, мы можем и на самом деле пожениться.

— Дело нешуточное. Если нас узнают…

— Не узнают, — перебила я его. — Не будьте таким мрачным, Питер. Здесь мы можем познакомиться разве что с Натом и его компанией, а эти люди не особенно заботятся о приличиях. Скорее всего, здесь предпочитают улаживать сложные вопросы посредством ножа в спину.

— Не надо так говорить. Какая жалость, что я позволил вам вмешаться в это дело! К тому же, занимая одну комнату, мы уменьшаем свои шансы что-то узнать. На мой взгляд, мы проторчим здесь всю ночь, но так ничего не увидим и не услышим.

— Предоставьте это мне, — проговорила я. — Первым делом нам надо узнать, где находится комната Ната.

— Скорее всего, на три этажа ниже, — буркнул Питер.

— Вы прямо солнечный лучик! — взяв сумочку, я направилась к двери.

— Куда это вы? — спросил Питер.

— Не спрашивайте, — ответила я бодрым тоном. — На разведку.

Оставив его в сомнениях и тревоге, я сбежала вниз по лестнице, чтобы найти миссис Маллиган. Я обнаружила ее на кухне, где тоже витали густые, отнюдь не аппетитные ароматы. Нельзя сказать, чтобы мое появление доставило ей радость.

— И чево еще вам от меня нужно? — отрезала она.

— Ах, миссис Маллиган, — произнесла я самым сахарным тоном, — а нет ли у вас чем подымить, или это можно купить где-то поблизости? Муж просто умирает, и я тоже.

— Могу дать десяток, — сказала она. — Они обойдутся тебе в шиллинг и шесть пенсов.

— Хорошо! — согласилась я.

Изобразив, что не понимаю, насколько она надувает меня, я достала деньги из сумочки и положила на стол.

— Не расскажете ли мне о Глазго, — спросила я. — Я в этом городе в первый раз.

Но подвинуть миссис Маллиган к разговору было нелегко.

— Тута нет ничево такова, чего бы ты сама не узнала со временем. А если хошь знать мое мнение, скажу: лучше бы сидела с мужиком у себя дома вместо того, чтобы шастать по морям во время войны.

— Наше путешествие прошло спокойно, — проговорила я. — Я, признаюсь, очень боялась, но с нами ничего не случилось.

— Кому как повезет, — буркнула миссис Маллиган.

Говорить было не о чем, и в тот самый миг, когда я повернулась, чтобы выйти из кухни, хлопнула входная дверь и послышался чей-то громкий голос.

— Я вернулся, Малли. Принеси нам наверх чего-нибудь пожрать, когда приготовишь.

— Ладно, — отозвалась миссис Маллиган. — Но ты, Нат, сегодня явился чертовски рано.

Услышав именно то, что хотела, я вылетела из кухни как молния. Впереди меня поднимался по лестнице мужчина. Темноволосый, коренастый и очень широкий в плечах. Он миновал второй этаж и поднялся на этаж, где была и наша комната. Я услышала, как он открыл дверь на противоположной от нас стороне коридора и захлопнул ее за собой.

Тут и я поторопилась к Питеру.

— Я видела его, — шепнула я.

— Кого? — спросил Питер.

— Ната Грю, кого же еще! — ответила я. — И как, по-вашему, где он проживает? На нашем этаже! Мы сможем увидеть, кто приходит к нему.

— Вот это удача, — проговорил Питер, — а вы уверены, что это был именно он?

— Без сомнения, — ответила я и пересказала ему короткий подслушанный мной разговор.

— Итак, теперь будем ждать и подсматривать, — подытожил Питер. — Но придется соблюдать осторожность.

Шторы были уже задернуты, и комнату освещал один-единственный газовый рожок, прикрытый для светомаскировки прикрепленной к стене картонкой.

— Лучше посидим в темноте, — предложила я, — тогда дверь можно чуточку приоткрыть.

Мы привернули свет, а потом я взяла свой чемодан и выставила его перед дверью в коридоре.

— Зачем вы это сделали? — спросил Питер.

— Если кто-то пойдет по лестнице, — ответила я, — я выйду за ним.

— Вы должны быть осторожной. Я сам сделаю это.

— Нет! Женщина не насторожит их в отличие от мужчины.

И, приоткрыв дверь, мы стали ждать, усевшись рядом на краешек кровати. Все происходящее казалось мне каким-то нереальным, и я не могла поверить в то, что это происходит со мной. Наконец входная дверь снова хлопнула, и на лестнице раздались шаги.

— Интересно, кто бы это мог быть? — прошептал Питер.

Мы вслушивались: вот этот некто миновал второй этаж…

— Поднимаются сюда, — проговорила я, встала и направилась к двери.

Глава десятая

Едва мужчина поднялся на наш этаж, я отважно распахнула дверь и выскочила наружу.

Лестница была неярко освещена газовыми рожками — по одному на каждой площадке, — но света оказалось достаточно, чтобы, выглянув из комнаты, я смогла разглядеть того самого коротышку с бородавкой на носу, которого я приметила возле нашей автолавки.

Он тоже заметил меня, но я быстро отвернулась и нырнула обратно в номер, закрыв за собой дверь. Припав к ней ухом, я услышала, что он в нерешительности топчется на площадке. Но спустя мгновение шаги послышались снова, и в коридоре хлопнула дверь номера напротив.

— Кто это? — шепнул Питер, и я сказала ему, что это тот человек, от которого я узнала о Нате.

— Интересно, запомнил ли он вас? Надеюсь, что нет. Малейшая наша оплошность может вызвать у них подозрения, и последствия могут оказаться чрезвычайно неприятными для нас.

— Но что они могут нам сделать? — спросила я.

— Для начала… впрочем, надеюсь, что нет. Я заручился поддержкой расположившегося неподалеку полисмена, — сказал Питер.

— Что вы имеете в виду?

Вместо ответа он извлек из своего кармана некий предмет и вложил его в мою руку. Это был полицейский свисток.

— На улице дежурят два полисмена в штатском. Услышав свисток, они немедленно окажутся здесь.

Хотя мы и так говорили очень тихо, я произнесла:

— Ш-ш-ш, — и снова приоткрыла дверь. После чего мы сели на кровать и стали ждать.

— Теперь выйду я, — сказал Питер. — Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки, и если ваш знакомый с бородавкой на носу откроет дверь в тот самый миг, когда кто-то станет подниматься по лестнице, а вы вновь станете заниматься своим чемоданом, он наверняка сочтет это подозрительным.

— Отлично, но я думала, что вы нервничаете…

Слова замерли у меня на губах — дверь противоположной комнаты оказалась открытой. Очень тихо я закрыла нашу дверь, надеясь на то, что никто не заметил, что она была приоткрыта. Мы услышали, как кто-то спускается по лестнице.

— Ставлю любую сумму, — шепнул мне Питер, — пошли спрашивать, кто мы такие.

— Не придаете ли вы нам излишнее значение в их глазах? В конце концов, здесь же обыкновенные меблированные комнаты, так ведь?

— Якобы, — ответил Питер. — Тем не менее я не верю в то, что Нат Грю, если мы принимаем его за того, кого ищем, станет рисковать. В подобной ситуации я начал бы с вопросов, а вы?

Мне хотелось открыть дверь и выглянуть наружу, однако я поняла, что это неразумно. Затем, по прошествии нескольких минут, мы снова услышали приближающиеся шаги.

— Будем надеяться, что миссис Маллиган дала нам подходящую характеристику, — бодрым тоном произнес Питер, но я видела, что он встревожен.

Шаги замерли напротив нашего номера, и дверь закрылась. Я очень осторожно, на щелочку приоткрыла дверь: в коридоре никого не было.

— Интересно, что они планируют, — проговорила я. — A кстати, интересно, тот ли это человек, которого мы ищем. Зачем бы Нату Грю при всей его репутации понадобилось убивать дядю Эдварда?

— Он может и не нести за это персональной ответственности, — ответил Питер, — но вполне способен сотрудничать с какой-нибудь крупной организацией, занимающейся подобными вещами по всей стране.

— То есть убийством людей? — спросила я с ужасом.

— В основном саботажем, — ответил Питер. — Уста мои запечатаны подпиской, многого вам рассказать я не имею права, так что ограничусь тем, что власти одно время были серьезно озабочены масштабами происходящего саботажа и придерживались того мнения, что диверсии были частью хорошо продуманного плана, разработанного в некоем центре, быть может, одним человеком.

— Ох, Питер, надеюсь, мы его поймаем!

— Я тоже надеюсь. — Питер протянул руку и прикоснулся к моим пальцам. — Вы держитесь просто великолепно в такой ситуации. Я восхищен вашей храбростью, Мела.

Слышать это мне было столь же приятно, как если бы он вручил мне медаль.

— Спасибо, Питер, — шепнула я и вдруг тихонько рассмеялась.

— Почему вы смеетесь? — спросил Питер.

— Разве вы не видите комической стороны нашего положения? Мы с вами, по сути дела, едва знакомые люди, сидим рядышком в этой убогой комнате, в этой жалкой одежде и ведем вежливый разговор, как в светской гостиной. Мне приятны ваши комплименты — в самом деле приятны, Питер. И в то же самое время я не могу не чувствовать того, что в этой обстановке они не очень-то к месту.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Но при этом не отрекусь ни от единого произнесенного мной слова. Я восхищен вами.

— Но не с первых дней нашего знакомства, — бросила я вызов.

Питер усмехнулся.

— Вы правы. Поначалу я пришел в ужас. Так всегда бывает, когда я попадаю в общество людей, которые стремятся заставить меня что-то делать, не дав времени на раздумья.

— Я всегда была нетерпеливой и настойчивой, — проговорила я.

— Готов возненавидеть эти качества. Они характерны для тех бесполых женщин в жакетах мужского покроя, в блузах с отложным воротником и галстуком, тиранящих своих подчиненных.

— Ко мне это описание неприменимо.

— Безусловно, — согласился Питер.

Я почувствовала, что он собирается сказать что-то еще, и мне стало досадно, оттого что в темноте я не могла разглядеть выражения его лица.

— А скажите, как вы на самом деле ко мне относитесь? Темнота скроет краску на моих щеках.

— Неужели вы и впрямь умеете краснеть? — спросил он, искренне удивляясь.

— Не только умею, но и краснею. Неужели вы действительно считаете, что я настолько непробиваемая особа?

— Не точнее ли будет «испорченная малышка»?

— Не будьте таким несносным, — рассмеялась я. — Когда война закончится, приезжайте к нам в Канаду погостить. Вы увидите, что разговариваем мы совсем не так, как во второразрядных голливудских фильмах.

— Я напомню вам об этом приглашении.

— Не надо уклоняться от темы, — укорила я. — Вернемся к началу. Вы намеревались рассказать мне о том, как именно ко мне относитесь. Выкладывайте все — и не трусьте — потому что я нахожусь в невыгодном положении. Я не смогу на вас рассердиться, потому что не смею повысить голос.

— А вам действительно хочется это узнать? — спросил Питер серьезно.

Я почувствовала, что разговор принимает нешуточный оборот.

В голосе Питера появилось нечто особенное, что передалось и мне, сидевшей рядом с ним. Непонятно, по какой причине, но я вдруг ощутила, что хочу услышать то, что он намеревается мне сказать, и одновременно боюсь этого. Странное чувство, какое-то девичье смущение, абсурдное в нашем положении.

Тут, пока я пыталась разобраться в себе, он заговорил:

— Мела…

Но что он хотел сказать, я так и не узнала, ибо в этот самый миг хлопнула входная дверь.

Оба мы напряглись, и пальцы Питера крепко сжали мою руку. Мы услышали, как внизу кто-то разговаривал с миссис Маллиган. Низкий голос принадлежал мужчине, но мы не могли расслышать, что он говорил. А потом на лестнице послышались уверенные шаги.

— Подождите, пока он не окажется на площадке, — посоветовала я, — иначе вы увидите только его макушку.

— Хорошо.

Шаги приближались, а потом, когда я уже испугалась, что он медлит с выходом, Питер открыл дверь и шагнул вперед. И вдруг вздрогнул и отступил назад в комнату, едва не сбив меня с ног, и с резким стуком захлопнул дверь.

— В чем дело? — спросила я.

Питер не ответил мне, и тогда я взяла спичечный коробок, который мы оставили в удобном месте на умывальнике, чиркнула спичкой и зажгла газовый рожок.

— В чем дело? — снова спросила я и, повернувшись, увидела, что он стоит спиной к двери.

— Нам надо немедленно убираться отсюда, — едва слышно проговорил Питер.

— Но почему?

— Я знаю этого человека, — ответил он, — того, кто поднимался по лестнице.

— Кто он?

— Один из моих избирателей, — ответил Питер.

Тон, которым он произнес эти слова, дал мне понять, насколько серьезна ситуация.

— Это тот, кого называют Преподобным, и я знаю, почему он получил такую кличку. Он является светским проповедником и пылким пацифистом. Уже несколько лет он докучает властям в той части страны, которую я представляю. После начала войны он сотрудничает с группой пацифистов, которых следовало бы просто пересажать.

— Пацифизм! — проговорила я. — Значит, его насаждают и у вас?

— Да, — согласился Питер. — Но это не то, что сейчас может помочь стране, и, что бы ни произошло, он не должен видеть нас здесь. Он хорошо знает меня и терпеть не может — так же, как и я его. Нам приходилось не раз скрещивать шпаги по разным поводам. Мела, собирайтесь!

— A вы уверены, что он не узнал вас?

— Едва ли, — проговорил Питер. — Он смотрел в другую сторону, а я увидел его в профиль и успел вовремя отступить. Во всяком случае, мне так кажется, а уверенным ни в чем нельзя быть.

— O Питер, какая досада! — вздохнула я, влезая в пальто. — Если это всего лишь организация пацифистов, значит, мы потратили время зря.

— Едва ли, — ответил Питер. — Здесь может обнаружиться и двойное дно. Этот самый Дурбин — известный смутьян. Полиции будет полезно узнать о нем.

— Но если он пацифист, то вряд ли имеет отношение к убийству, — предположила я.

— Действительно, не похоже, — согласился Питер.

Я начала надевать шляпку перед зеркалом.

— Поторопитесь, Мела! — нетерпеливо проговорил он.

— Сейчас, — ответила я, — только забавно, что это вы советуете мне поторопиться — сапожок обычно бывает на другой ноге.

Мы взяли чемоданы, аккуратно закрыли за собой дверь и начали спускаться по лестнице. Когда мы оказались на втором этаже, я остановилась.

— Но что мы скажем миссис Маллиган?

— Боже милостивый! — воскликнул Питер. — Об этом я не подумал. Что вы предлагаете?

— Что решили отправиться в Лондон немедленно, не дожидаясь завтрашнего утра. Поезд уходит около одиннадцати часов.

— Кажется, так, — проговорил Питер. — Неплохая идея, Мела. Говорить будете вы. Может, мы сумеем незаметно ускользнуть из дома?

— Давайте попытаемся, — поддержала я его.

Правда, особой надежды на это у меня не было. Кухня выходила в коридор, и, как только мы спустились вниз, неприветливая, меченная шрамом физиономия миссис Маллиган показалась в приоткрытой двери.

— Кто здесь? — спросила она, a когда увидела нас, на лице ее появилось мрачное выражение.

— У нас изменились планы, миссис Маллиган, — начала я. — Надеюсь, это не причинит вам никаких неудобств, но мы решили не дожидаться утра, чтобы добраться до Лондона, а отправиться туда ночным поездом. Конечно, если с нас положена какая-то доплата…

Я успела добраться только до этого места, прежде чем миссис Маллиган приступила к действиям. Какое-то мгновение я просто не могла понять, что она говорит. Выйдя в коридор, она уперла руки в бока и заголосила:

— Ага, вот оно што, здеся респектабельный дом, а я почтенная женщина, а вы этого не знали, выходит. Никогда и никому не сдавала комнат на час и не собираюся этого делать. Явились сюда со своей сказкой и выдуманными именами! И что же получается, а ведь я могла бы и сразу догадаться, чево это вы задумали, сразу, как только вас обоих увидела.

Слова лились и лились, и нам было невозможно вставить хотя бы слово. Кроме того, она заняла позицию между нами и дверью, и выйти мы могли, только сдвинув ее с места.

— Позвольте же мне объяснить, — вновь и вновь повторяла я.

Но она ничего не желала слышать, а только трещала и трещала, называя нас по-всякому, откровенно говоря, я и слов-то таких в жизни своей не слыхала и, честно признаюсь, едва понимала услышанное.

Когда она наконец смолкла, чтобы перевести дух, Питер всерьез разозлился. Не обращая внимания на пожатие моей руки, которую во время монолога этой особы я положила на его руку, желая сдержать его, Питер проговорил:

— Ну, с нас довольно, добрая женщина. Мы заплатили вам все, что с нас причитается, а теперь нам пора идти.

Тут миссис Маллиган снова взвилась.

— Что это вы называете меня «доброй женщиной», — выпалила она, — оскорбить, что ли, хотите…

После чего из ее уст снова полился поток ругательств. Крик она подняла такой, что мы оба даже не услышали шаги на лестнице до тех пор, пока в нескольких ярдах от нас не прозвучал невозмутимый голос:

— Не могу ли я чем-то помочь вам, мистер Флактон?

На лице Питера не отражалось никаких чувств, но я прекрасно понимала его. Вступивший в разговор человек оказался темноволосым и мертвенно-бледным, седые волосы неопрятными клоками обрамляли его лицо. На нем был темный костюм, в петлице которого был заметен какой-то значок.

Столь неприятной физиономии, признаюсь, я еще не видала: на лице его было, казалось бы, благообразное выражение, но одновременно и циничное, и насмешливое, — словом, человек с таким лицом не заслуживал бы моего доверия. И тем не менее у меня возникло впечатление, что он стремится выглядеть праведником.

Мистера Дурбина я возненавидела с первой же минуты и сразу поняла, в какую неприятность попал Питер.

Однако Питер не получил времени на ответ, который дала за него миссис Маллиган.

— Можете спросить у меня, в чем дело, мистер Дурбин, — заголосила она и завела свою повесть о том, как мы прикинулись мужем и женой, завершив ее определением того, кем мы, по ее мнению, на самом деле являемся.

— Быть может, вы сможете уговорить миссис Маллиган производить поменьше шума и позволить нам удалиться, — спокойно проговорил Питер. — Я уже заплатил ей то, что она просила, могу и добавить, если она будет настаивать.

— Полагаю, что миссис Маллиган все же будет огорчена потерей такого важного постояльца, — проговорил мистер Дурбин с тенью улыбки на устах.

Было видно, что он наслаждается ситуацией, полагая, что Питер полностью находится в его руках.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но я понимала, что он думает обо мне… В конце концов, этому едва ли можно было удивиться. Видок у меня был еще тот — в клетчатом костюме и пальто из искусственного котика.

— Миссис Маллиган весьма гордится своими комнатами, — продолжил мистер Дурбин, поскольку Питер молчал. — Надеюсь, они не показались вам неуютными?

— Полагаю, что ни здесь, ни в другом месте… — начал было Питер, но мистер Дурбин перебил его:

— Напротив, мистер Флактон, репутация в этих краях ценится очень высоко. Быть может, подобный предмет и безразличен вам, но для миссис Маллиган он представляет серьезную ценность. И если, как она утверждает, комната была предоставлена вам как семейной паре, то естественным образом обман с вашей стороны весьма удручает ее.

Питер нахмурился, и я поняла, что могу сделать только одно. Шагнув вперед, я взяла его под руку и подняла на него глаза.

— Не представишь ли ты меня этому джентльмену, дорогой? — проговорила я чарующим голосом. После чего, глядя прямо в лицо мистеру Дурбину, произнесла: — Боюсь, что мы пребываем в браке еще недостаточно долго, чтобы я успела познакомиться со всеми друзьями моего мужа.

— В браке? — воскликнул мистер Дурбин. Какое-то мгновение он казался совершенно обескураженным.

— Да, — с притворной скромностью проговорила я, — однако мы придерживаем эту новость в тайне по семейным соображениям. И я не сомневаюсь, что мы можем положиться на вас, мистер Дурбин, в том, что известие о нашем браке не попадет в прессу.

— Ну, конечно, конечно, — проговорил мистер Дурбин. И, повернувшись к Питеру, обескураженно проговорил: — Мои поздравления!

— Благодарю вас, — улыбнулся Питер. — A сейчас, быть может, нам позволят уйти. Мы планировали провести здесь всю ночь, но жена моя передумала и хочет поскорее вернуться в Лондон.

— Все в порядке, миссис Маллиган, — проговорил мистер Дурбин, — этому джентльмену можно верить.

Миссис Маллиган неохотно отступила от двери.

— Ладноть, но вот что скажу, — проговорила она, — странно мне это. Люди так делов не ведут, не передумывают то исть.

— Совершенно согласен с вами, — проговорил Питер, — вина исключительно ложится на нас.

Достав из кармана банкноту достоинством в один фунт, он передал ее миссис Маллиган. — Быть может, вы примете это в качестве извинения.

Едва ли не вырвав деньги у него из руки, она нырнула в кухню и захлопнула за собой дверь.

— Наша лендледи не может похвастать хорошими манерами, — ухмыльнулся Дурбин, — но на что еще можно рассчитывать в подобных местах?! Вот уж не рассчитывал встретиться с вами в подобном месте, мистер Флактон.

— В самом деле? — рассеянно промолвил Питер. — И я, между прочим, тоже, Дурбин. Итак, доброй ночи.

Нетрудно было заметить, что мистер Дурбин никак не желает отпускать нас, и тем не менее ему уже нечего было ни сказать, ни спросить. Став на пороге, он провожал нас взглядом. Я понимала, что любопытство снедает его.

Оба мы молчали, пока не дошли до угла улицы. Там, где нас никто не мог более видеть, Питер достал платок и промокнул лоб.

— Ну, — проговорил он, — мы и влипли!

— Что он сделает?

— Распространит новость повсюду, где только сумеет. Я имею возможность отрицать этот факт, так я и поступлю — в конце концов, что значит его слово против моего, — однако степень ущерба еще предстоит выяснить. Люди скорее поверят в худшее.

— Вам придется уйти в отставку?

— Это опять же зависит от того, насколько люди поверят Дурбину и каким количеством грязи он сумеет облить меня.

— Так, значит, вы будете все отрицать? — с любопытством спросила я.

— Наверно, — усталым голосом проговорил Питер. — Однако есть один человек, которому мне придется рассказать всю правду.

— Кому же?

— Премьер-министру.

— Но почему? Зачем вам это?

— Сегодня утром я получил письмо с просьбой посетить его сразу же после моего возвращения в Лондон.

— Чтобы предложить место в правительстве?

Питер кивнул:

— Полагаю, что так… И я не смогу отказать ему без достаточного на то основания.

— Так не отказывайтесь, — убежденно сказала я.

— Министры Короны не должны быть замешаны ни в каких скандалах, — с горечью произнес Питер. — Скандальная известность не красит ни их самих, ни правительство в целом.

— То есть участие в каком-нибудь скандале недопустимо для вас?

— Недопустимо! — Промолвил Питер с безрадостным смешком. — А я по горло увяз в скандале, Мела. Уверяю вас, Дурбин опасен, он самый откровенный мой враг. И будет безумием недооценивать тот ущерб, который он в состоянии нанести мне.

— Вот почему ему нельзя позволить причинить вам этот вред.

— Что вы хотите сказать? — спросил Питер, в голосе его слышалось раздражение. Остановившись под уличным фонарем, он опустил чемодан на тротуар. — Подождите минутку, я должен закурить.

Он предложил сигарету и мне, но я отрицательно качнула головой, а когда он зажигал свою, я заметила, что рука его дрожит. В этом было нечто трагическое.

Я подумала о том, что Питеру пришлось пережить, о ране, полученной им под Дюнкерком, о планах, которые он строил на будущее, и о том, как, несмотря на его сопротивление, я навлекла на него эти неприятности.

— Питер, — проговорила я. — Мне кажется, вы не совсем понимаете то, что я пытаюсь сказать вам.

— Простите меня, Мела, — ответил он, стараясь, чтобы голос не выдал его огорчения. — Неужели я стал такой бестолковый? Должно быть, случившееся просто выбило меня из колеи. Наверно, мне следовало предвидеть нечто подобное, однако после драки кулаками не машут.

Он бросил спичку в придорожную канаву, и она, зашипев, погасла.

— Итак, что вы пытаетесь сказать мне? — спросил он голосом, в котором не было ни капельки интереса.

— Я предлагаю выход, который позволит вам избежать любого скандала, и вы не будете думать о вреде, который может вам нанести этот ваш Дурбин.

— Вы говорите загадками. Согласен, и что же это за выход?

Ощущая, что слова просто застревают у меня в горле, я не произнесла, а скорее выдавила их:

— Ответ прост: я действительно должна стать вашей женой.

Глава одиннадцатая

Питер молчал, и мне показалось, что он ошеломлен подобной идеей. А потом спросил странным, незнакомым мне голосом:

— Вы это серьезно?

— Вполне, — ответила я. И тут только заметила, что сердце мое колотится с отчаянной быстротой. Мной владело странное чувство — не то чтобы испуг, но как если бы я прыгнула куда-то в непроглядную тьму, будучи не уверенной в том, где приземлюсь.

— Но вы, конечно, осознаете, что делаете? — произнес Питер голосом тихим и серьезным, и я заметила, что он чрезвычайно растроган.

— Конечно, — ответила я, глядя ему в глаза.

Он казался мне совершенно нелепым в своем жутком пальто и кепи, однако на лицо его уже вернулось обычное непроницаемое выражение, и я подумала, что, должно быть, я ошиблась и он воспринимает мое предложение как вполне естественное в этой ситуации.

Но мной владело все то же неприятное чувство — мне хотелось если не быть, то хотя бы казаться застенчивой, наивной и неопытной. Волнение заставило меня заговорить:

— Понимаете, Питер, я отдаю себе отчет в том, что вовлекла вас в эту дурацкую историю. Я понимаю, как много значит для вас политическая карьера — Сибил рассказывала мне о вашем отце и о том, что от вас ожидают подобного блеска. И вот, явилась я и все испортила.

Я думала, что он что-то скажет, но Питер промолчал, и я продолжила:

— Если бы не я, вы никогда не отправились бы на эту охоту за дикими гусями. Вы оставались бы в Лондоне, предоставив возможность полиции делать свое дело. Я ошибалась — теперь я это понимаю, — дело оказалось не по моим силам. Посему, если я могу что-то исправить тем, что выйду замуж за вас, почему бы и нет?

— Но надо же учитывать и ваши чувства, — заметил Питер. Голос его был полон спокойствия, как если бы мы обсуждали пару незнакомцев, а не собственную судьбу.

— Я уже учла их, — отозвалась я. — Понимаете, Питер, дело обстоит следующим образом. Я люблю другого человека, который не хочет жениться на мне, потому-то я и приехала в Англию: чтобы забыть его. Мне безразлично, что будет теперь со мной — будущее представляется мне пустым, — и поэтому, если я могу стать полезной и исправить содеянное, мне остается только радоваться.

Питер не ответил, так как в этот момент на улице показалось такси.

— Не можем же мы вести такой важный разговор, стоя на улице, — проговорил он.

Питер остановил машину. Взяв свои чемоданы, мы сели в такси.

— Итак? — спросила я после того, как мы отъехали.

— Нам следует хорошенько подумать, — ответил Питер. — Нельзя же так бросаться очертя голову, пусть и спасения ради…

— Я никуда не бросаюсь, — сказала я нетерпеливо. — В самом деле, Питер, какие сложности вы придумываете! Если вы не хотите жениться на мне, скажите прямо. Но, если вы этого не сделаете, вам придется встретиться лицом к лицу со всеми последствиями. A, судя по физиономии этого Дурбина, они будут нешуточными.

— Видите ли, Мела, — проговорил Питер и повернулся лицом ко мне. — На мой взгляд, более восхитительное предложение получить невозможно, но я не уверен, что могу воспользоваться вашей щедростью.

— Не говорите глупостей! Разве вы не поняли, что я имела в виду, когда сказала, что будущее мое пусто. Оставляя Канаду, я давала себе обет в том, что никогда и ни за кого не выйду замуж. Я любила этого человека всей душой и сердцем и буду всегда любить его, на ком бы он ни женился и будь у него два десятка жен, так что какая разница, что мне делать? Ну а вместо того, чтобы сидеть и горевать, я могу помочь вам и выйти за вас.

После затянувшейся паузы Питер произнес:

— Ваши слова кажутся мне достаточно убедительными, Мела, однако, мне кажется, что вы еще не достигли того возраста, когда осознанно принимают такие важные решения. Вы можете полюбить кого-то еще, какого-нибудь хорошего парня.

— Никогда! — возмущенно воскликнула я. — Никогда! Никогда! Я уже сказала это, и выполню свое слово. Если я не выйду за вас, то не выйду больше ни за кого.

Питер вдруг взял меня за руку. С нежностью сжав мои пальцы, он медленно проговорил:

— Но вы понимаете, что если выйдете за меня замуж, то уже навсегда? Разрушенный брак причинит мне такой же политический ущерб, как и возможный скандал. Даже если вы станете сожалеть о своем решении, назад пути уже не будет.

Голос его прозвучал торжественно, и я вновь ощутила в нем непонятное мне волнение, до глубины тронувшее меня. Слова Питера будто задели во мне неведомые прежде струны. И я быстро, так, чтобы он не решил, что я колеблюсь, произнесла:

— Я по-прежнему готова выйти за вас, если вы хотите этого.

— Если я хочу этого! — повторил Питер за мной. — Спасибо вам, Мела. Итак, ловлю вас на слове.

— Отлично, — решительно проговорила я. — И как мы это устроим?

Выпустив мою руку, Питер закурил сигарету.

— Брак придется заключить без промедления и по возможности тайно. А это сделать чрезвычайно сложно, пресса повсюду сует свой нос. — И тут же он воскликнул: — Придумал! Придумал, как разрешить эту проблему!

— Что же?

— Вот что, — проговорил он. — По британским законам заключить брак тайно, чтобы об этом не узнали газеты, чрезвычайно сложно даже при наличии особого разрешения[7]. Существует всего несколько частных капелл, где позволено исполнять этот обряд. Одна из них как раз принадлежит вашему деду.

— Мы не можем поехать к нему!

— Почему, собственно, нет? — спросил удивленно Питер. — Я хорошо знаком с сэром Торквилом; пора и ему познакомиться с собственной внучкой.

— А знаете, это и в самом деле неплохая мысль, — проговорила я. — В ней есть некая справедливость, но как, по-вашему, он ко всему этому отнесется?

— Я расскажу ему всю правду, и нисколько не сомневаюсь в том, что он постарается избежать скандала, связанного с его родной внучкой.

— Итак, когда мы едем? — спросила я.

— Сегодня ночью, если это возможно, — ответил Питер.

Такси подъехало к гостинице. Питер попросил водителя подвезти нас к боковому входу, так что мы незаметно для посторонних проскользнули внутрь и поднялись в мой номер, где спешно избавились от выданной нам одежды.

На переодевание у меня ушло некоторое время, и, когда я вернулась в гостиную, Питер уже разговаривал по телефону. Закончив разговор, он положил трубку.

— Мы можем считать, что нам не повезло столкнуться с Дурбином, — сказал он, — но шеф полиции чрезвычайно заинтересовался моим сообщением. Он сказал, что в последнее время в Глазго наблюдается оживление пацифистской пропаганды. И они как раз пытались понять, откуда она идет. Они будут впредь следить за Дурбином. У них пока еще на него ничего нет, но кто-то же оплачивает литературу и все прочие расходы, связанные с пропагандой.

— Значит, Дурбин — человек обеспеченный?

— Нет, но он вполне может оказаться агентом куда более значительной персоны или даже организации. В любом случае наше сообщение было небесполезным. Они выделят людей для слежки за Дурбином и Натом Грю.

— Надеюсь, они их не упустят! — горячо воскликнула я.

— Полагаю, они свое дело знают. Но эта встреча с Дурбином сослужила нам добрую службу. Нет худа без добра, Мела.

Вид у Питера был оживленный, и я посмотрела на него с удивлением.

— Что вас удивляет! — воскликнул он. — У вас глаза как плошки. Я счастлив — вы что, недовольны этим? В конце концов, жениху положено быть счастливым.

Теперь, переодевшись и находясь рядом с ним в освещенной комнате, я ощущала все по-другому. Нет, я не жалела о своем предложении и в то же время чувствовала, что и со мной и вокруг меня происходит что-то особенное, но самым странным было то, как Питер говорил о предстоящем событии.

И словно почувствовав мое настроение, он переменил тему.

— Итак, Мела, я посмотрел расписание поездов. В полночь отходит только один, он отвезет нас до станции, находящейся в сорока милях от замка Макфиллан, завтра к девяти утра. Остальную часть пути мы можем проделать на автомобиле. Я уже телеграфировал вашему деду, предупредив его о нашем прибытии, и заказал спальные места. Начальник вокзала обещал их нам обеспечить.

— А как насчет разрешения?

— Я подумал и об этом. Кстати говоря, архиепископ Кентерберийский — мой дальний родственник, я отослал запрос его личному капеллану. Я встречусь с ним и расскажу, что мне надо, а потом, как только познакомлю вас с дедом, оставлю вас у него, а сам слетаю на юг за разрешением.

— O боже! Вам придется брать на себя такие хлопоты!

— Увы, но это так. Как я вижу, предстоящая встреча с родственником не особо волнует вас, так?

— С какой стати мне волноваться, — сказала я. — Это пусть дед волнуется, когда я закончу свою речь. Сколько же лет я копила в своей душе все, что думаю о нем, дожидаясь этого самого дня!

— Ну-ну… Вряд ли сейчас стоит слишком раздражать старика. Помните о том, какое неоценимое преимущество дает нам возможность венчаться в капелле его замка.

— Не забуду, — пообещала я, приступая в уме к сочинению обвинительной речи против деда.

Как же мне хотелось поговорить сперва с мамочкой! Впрочем, подозреваю, что она ограничилась бы просьбой не грубить и произвести хорошее впечатление.

А меня хорошее впечатление нимало не заботило. Гораздо важнее для меня было доказать моему деду, какой чудесный человек мой отец, как любит его мама и как ошибался старик в его отношении.

Однако времени на долгие разговоры с Питером уже не оставалось. Мне нужно было собрать свои вещи, а до отхода поезда оставался один час. Питер помчался в свою гостиницу, но и при этом все равно опередил меня. Выйдя через какое-то время в гостиную, я обнаружила, что он успел заказать сэндвичи и бутылку шампанского.

— Какое сумасбродство! — воскликнула я при виде шампанского.

— Я подумал, что мы не только заслуживаем его, но просто обязаны выпить за здоровье друг друга.

— Вы правы, отличная мысль! К тому же я уже успела проголодаться.

Я взяла сэндвич, a Питер откупорил бутылку шампанского, наполнил мой бокал, а после, подняв свой, сказал:

— За наше будущее, Мела, — мое и ваше — чтобы мы были счастливы вместе!

Я поднесла свой бокал к его бокалу и тут обнаружила, что почему-то не смею посмотреть ему в глаза. Быть может, это было глупо с моей стороны — но мне вдруг сделалось стыдно, словно я обводила Питера вокруг пальца, а не оказывала ему услугу.

Не знаю, почему мной овладело подобное чувство, в конце концов, я не могла поступить более благородно, чем пообещав выйти за него, чтобы исправить то трудное положение, в которое я его поставила. Но, по правде сказать, я тогда казалась себе пошлой и лукавой.

Питер отпил из своего бокала.

— Пейте, Мела, — предложил он, потому что я забыла о том, что должна была сделать, и застыла на месте, обдумывая его слова.

Я выпила и попыталась улыбнуться.

— Не могу придумать оригинальный тост, — сказала я, — остается только добавить «аминь» к вашему. Сойдет?

— Прекраснейшим образом, — одобрил Питер.

Оба мы умолкли.

Я ощущала некоторую неловкость, Питер, по моему мнению, тоже, но по прошествии нескольких мгновений мы вновь завели вполне естественный разговор, и постепенно — смею сказать, не без помощи шампанского — я ощутила в себе вновь вспыхнувший огонек волнения и дух приключения.

В конце концов, было восхитительно — да и забавно — представить себе, что мы надуем этого мерзкого Дурбина.

И только оказавшись в своем спальном купе и оставшись в одиночестве, меня начал точить червь сомнений. Итак, я начинаю новую жизнь с практически незнакомым мне человеком, выхожу за него замуж — и это после того, как я дала себе клятву не выходить за кого бы то ни было, кроме Тима.

Интересно, а что скажет Тим, когда узнает об этом. Я не сомневалась, что газеты на моей родине обязательно напишут о бракосочетании. Питер — человек известный, и в глазах света он может считаться в сто раз более важной и лучшей «партией» — как выразились бы мамины знакомые, — чем скромный Тим.

Я сказала себе, что за исключением ближайших родственников никогда и никому не открою истинные причины моего брака с Питером. Пусть они думают, что нас осенила любовь с первого взгляда, лично я никогда и никому не скажу правды.

С другой стороны, я понимала, что Питером нетрудно будет управлять. Он будет со мной добр и позволит мне идти собственным путем, и вдруг мое будущее показалось мне совсем не таким мрачным и безрадостным, как совсем недавно представлялось мне.

«Я буду ему хорошей женой, — думала я, засыпая. — Буду работать в его избирательном округе, но, что еще важнее, не позволю Сибил и всем остальным паразитировать на нем». Я нисколько не сомневалась в том, что Питер не способен отказать своей родне и каждый год они вытягивают из его кармана тысячи фунтов.

Мне вдруг стало интересно, о чем думает сейчас Питер, в частности думает ли он сейчас в своем купе обо мне. Влюблялся ли он когда-нибудь? Встретил ли раньше девушку, на которой хотел бы жениться, и если да, то почему так и не женился? Я вспомнила о Вили и ее кокетстве с ним и с искренним удовольствием представила себе ее досаду и разочарование, когда она узнает о наших планах. Конечно, с моей стороны не стоило бы проявлять столь низкое злорадство, однако, если я хочу оставаться честной с самой собой, мне следует признаться в нем. Вили неприятна мне, и вообще ни одна девушка не должна демонстрировать свои намерения столь очевидным образом.

И все же, пришла я к выводу, в жизни Питера должны были существовать другие женщины. Я вспомнила, что перед нашей помолвкой с Тимом я знала о нем все. Я была знакома с девушками, за которыми он ухаживал, кроме того, он был абсолютно откровенен со мной, рассказывал, как мало или много они значили для него.

О Питере я не знала абсолютно ничего. И тут я подумала, что ведь и он ничего не знает обо мне. Впрочем, это было даже неплохо — во всяком случае, будет о чем поговорить и что выяснить после заключения брака.

Я решила, что пора уже и заснуть, однако в два часа ночи еще лежала с открытыми глазами, слушая, как поезд во тьме мерно стучит колесами.

И тут я испугалась — испугалась того, что делаю. Я почувствовала, что жизнь моя как раз похожа на этот поезд, мчащийся в ночи и освещавший перед собой лишь несколько впереди лежащих ярдов дороги.

«Ну хорошо, — сказала я себе, — ты вызвалась спасти карьеру Питера, но что, если ты будешь несчастной в браке с ним, что ты будешь делать тогда? К тому же отныне тебе придется жить в Англии».

Как я могла забыть об этом — забыть, что всю свою жизнь мне придется провести вдали от родины, от своего дома, от близких — здесь, в Англии.

«Нет, на это я не способна, — решила я. — Это мое предложение было просто безумием. Надо немедленно сказать Питеру, тогда мы сойдем на следующей же станции и первым поездом вернемся назад, в Глазго».

Я встала, надела халат и тапочки, но, едва я включила свет, будущее предстало передо мной не таким уж мрачным. Никто не тянул меня за язык, я дала слово. К тому же Питер был мне симпатичен, и я не могла его подвести.

Мне вспомнилось полное издевки, торжествующее выражение на лице Дурбина, когда мы стояли посреди прихожей миссис Маллиган; пришли на память слова, которые она бросала нам своим громким вульгарным голосом; вспомнилось лицо Питера, побелевшее и напряженное, вспомнила его жесткий профиль.

— Нет, все уже решено, — вслух сказала я сама себе и, сняв халат, снова забралась под одеяло.

Должно быть, сразу после этого я заснула, так как потом помню только стук в дверь принесшего мне чай проводника. Я встала и подняла шторку.

Первый увиденный мною за окном пейзаж привел меня в такой восторг, как ни одно другое место — я имею в виду подлинную Шотландию, а не Глазго с его окрестностями. Равнину освещали неяркие лучи весеннего солнца, а вершины далеких гор были покрыты снегом.

Там и сям кристально чистые ручейки куда-то спешили по серым камням, время от времени вдали проглядывало изумрудно-зеленое море.

Не могу описать, насколько прекрасной показалась мне эта картина, и я вновь ощутила радостное волнение от того, что ждало меня впереди.

«Во всяком случае, смерть от скуки мне не грозит, — подумала я, — что угодно, но не это».

Я как раз начала одеваться, когда Питер постучал в дверь между нашими купе и спросил, проснулась ли я.

— Уже встаю, — ответила я.

— Прибытие через двадцать минут, — напомнил он мне.

Я заторопилась и вскоре была готова. Пришлось приложить все усилия, чтобы выглядеть привлекательной. Я намеревалась явиться в замок моего деда не растрепанной и усталой с дороги, но бодрой и привлекательной.

«Я покажу ему, как игнорировать моих родителей», — думала я.

Когда я привела себя в порядок, Питер открыл дверь.

— Ну как спалось? — спросила я его.

Он помедлил с ответом, и я заметила, что у него усталый вид.

— Похоже, вы так и не сомкнули глаз! — укорила я его. — И что же беспокоит вас — прошлое или будущее?

— И то и другое, — произнес Питер.

Покачнувшись вместе с вагоном, он спросил:

— А вы точно не передумали, Мела? Мы можем успеть и на поезд, возвращающийся в Глазго.

У меня было такое чувство, будто он каким-то образом подслушал мои ночные сомнения и колебания.

— Я приняла решение, Питер, — ответила я, — и не имею привычки менять их.

— Благослови вас Господь!

В голосе его вроде бы послышалась нотка облегчения, но, прежде чем я успела убедиться в этом, он нагнулся к моему чемодану.

— Прибываем, — заметил он.

Надев шубку, я вышла за ним в коридор. Проводник помог нам спуститься на перрон полустанка. Было очень холодно, но морозный воздух бодрил и напоминал мне о чудесной погоде, которая обычно стоит у нас осенью.

Поезд остановился всего на пару минут и тронулся с места, еще когда мы шли по платформе.

Я проводила его взглядом, подумав, а не следует ли увидеть в этих вагонах последнее звено, связывающее меня с прошлым, однако не стала этого делать. В то мгновение я не ощущала никаких сожалений, в волнении предвкушая предстоящие события.

Нас ожидало старое, даже дряхлое на вид такси.

— Я телеграфировал в местный гараж, — проговорил Питер. — Боюсь, что ничего лучшего у них просто нет.

— Хорошо, если доедем до места.

Водитель ухмыльнулся.

— Можете не беспокоиться, мисс, в этом моторе еще есть силища.

Мы уселись, и машина, громыхая, двинулась с места. Именно громыхая, потому что и окна, и двери, и всякое сочленение этого автомобиля пищало и скрипело по-своему. Дорога оказалась ужасной, Питер объяснил мне, что недавние снега попортили полотно и что его скоро, еще весной, поправят.

Впрочем, я не обращала особого внимания на дорогу, так захватили меня окрестные виды. Мы ехали вдоль побережья, и отвесные скалы спускались к песчаному пляжу, на который накатывал морской прибой.

Питер вдруг прикоснулся к моей руке и сказал:

— Смотрите, вот и замок.

Я посмотрела вперед и увидела над пустошами, в центре большой долины внушительные серые стены, за которые сражались и гибли мои предки.

Глава двенадцатая

Никогда не забуду своих первых впечатлений от замка.

По мере того как мы подъезжали ближе, стены замка как бы становились все выше и выше, все суровее и мрачнее, пока наконец не воцарились над всем ландшафтом, и я не видела ничего, кроме серого камня, узких, похожих на щели окон и огромной арки над входом.

Ворота были открыты, и машина въехала на просторный квадратный двор. Нас никто не встречал, но я услышала лай собак.

Я вышла из машины, и тут, впервые, разволновалась. А потом вспомнила, что это родной дом моей мамочки, вспомнила, как она любила его, и оттого почувствовала себя отважнее, как если бы она стояла рядом со мной.

В двери показался ветхий старик. На нем был килт, и на какое-то мгновение я приняла его за своего деда и только потом сообразила, что вижу дворецкого или как он там называется у шотландцев. Питер взял меня за руку.

— Думаю, что лэрд ожидает нас.

Старик повел нас по темному коридору. Я увидела обшитые дубовыми панелями стены, старинную винтовую лестницу, a затем перед нами распахнулась дверь, и мы вступили в огромный баронский зал.

Потолок парил где-то высоко над белыми стенами, почти полностью увешанными разного рода оружием: ружьями, пиками, щитами и кинжалами, которые, как я узнала впоследствии, делились на две категории: дирк и скинду.

Я все еще оглядывалась по сторонам, но Питер уже повел меня вперед, и в дальнем конце зала у огромного камина я увидела человека, сидевшего в кресле с высокой спинкой. Мы сделали еще несколько шагов вперед, и я увидела своего деда.

Это был великолепно сохранившийся старец, не могу найти для него более подходящего слова. Несмотря на то что возраст его приближался к восьмидесяти годам, держался он столь же прямо — если не прямее, чем я, — и высоко нес голову. Волосы его поседели, однако брови над глубоко посаженными, на удивление пронзительными глазами оставались черными.

Он также был одет в килт; возле его ног расположились два черных ретривера, которые при нашем приближении сели и зарычали. Он что-то сказал им низким своим голосом, и псы улеглись обратно, с подозрением поглядывая на нас.

Неторопливо, с неописуемым достоинством, он поднялся на ноги и протянул руку Питеру.

— Вы получили мою телеграмму, сэр? — спросил Питер.

— Я ждал вас, — ответил мой дед. — Приветствую.

Потом он повернулся ко мне. И, не знаю почему, под его внимательным взором колени мои обратились в вязкую массу, а сердце забилось часто-часто. Но Питер оставался невозмутимым.

— Разрешите вам представить, сэр, мою будущую жену и вашу внучку, Памелу Макдональд.

— Памелу Макдональд, — неспешно повторил дед.

— Мы приехали просить вашей помощи, — продолжил Питер. После чего вкратце, без подробностей, рассказал обо всем, что произошло после моего прибытия в Англию.

На мой взгляд, он очень точно подбирал слова. Он рассказал о моей привязанности к дяде Эдварду и о том, насколько решительно я стремилась найти его убийц, после чего перешел к описанию событий вчерашнего вечера.

Все это время старик смотрел на него, но иногда переводил взгляд и на меня. Наконец Питер окончил свой рассказ.

— Если вы нам поможете, сэр, — проговорил он, — мы будем чрезвычайно вам благодарны.

Без единого слова дед отвернулся от нас и по лежавшему перед камином ковру подошел к длинному красному шнуру звонка, свисавшему со стены. Через несколько минут дверь отворилась, и в ней возник также одетый в килт слуга.

— Пригласите сюда священника!

Слуга исчез, а лэрд поманил нас за собой. Неспешным шагом он направился в дальний конец зала, к стене, увешанной портретами мужчин и женщин.

Он остановился перед одной из них, a когда мы подошли поближе, повернулся ко мне и положил руку на мое плечо. Следуя его указанию, мы посмотрели наверх.

На картине была изображена женщина в платье восемнадцатого столетия, однако я сразу заметила сходство. Мы с ней были очень похожи. У женщины на портрете были и волосы, и глаза того же цвета, что и мои, тот же овал лица, что у меня — ну то есть у меня, как у нее.

— Удивительно! — воскликнул Питер.

— Она из рода Макфилланов, — строгим голосом промолвил дед, и я поняла, что он имеет в виду именно меня, а не изображенную на картине женщину.

Я вдруг ощутила, как потяжелела его рука, лежавшая на моем плече, и почему-то в этот самый миг существенная доля моей задиристости и решительности оставила меня. Все, что я собиралась сказать деду, вылетело из моей головы.

Может, это и кажется забавным, но я всерьез полагаю, что это сработал зов столетий, зов родной для меня крови.

Мы неторопливо вернулись к камину, но теперь я знала, что дед принял меня, признал во мне свою плоть и кровь. Мы вспоминали дядю Эдварда, когда дверь открылась и в зал вошел священник. Впоследствии я узнала, что его дом находился недалеко от замка. Он тоже был старик; невысокий, с весело поблескивавшими глазами на добродушном лице капеллан сразу понравился мне.

Оказалось, что и он хорошо знаком с Питером, и, едва обменявшись рукопожатиями, они сразу же заговорили о рыбной ловле и охоте.

Я уже думала, что они никогда не доберутся до причины нашего визита и не поймут, как важно не терять времени напрасно.

Наконец дед потребовал, чтобы Питер перешел к делу. Изложив суть дела, Питер добавил, что надеется вернуться с необходимой лицензией завтра утром.

— Я знаю, что неподалеку отсюда есть аэродром, — сказал Питер.

— На землях поместья, — уточнил священник.

— Отлично. Я сейчас же отправлюсь туда и переговорю с дежурным офицером. Надеюсь, сумею договориться, чтобы меня переправили на юг. Это одно из немногих преимуществ, которое дает мой статус члена парламента.

Питер повернулся к моему деду:

— Полагаю, сэр, что вы позаботитесь о Памеле до моего возвращения.

— Мы приглядим за ней, — ответил дед.

Питер обменялся рукопожатиями с ним и пожал руку мне.

— Спасибо, — сказала я. — До свидания, Питер, и удачи.

— Я провожу вас, — сказал священник, — а потом вернусь и поговорю с вами, мисс Памела.

Питер ушел, а я вдруг ощутила желание вернуть его и попросить взять меня с собой. Мне было страшно остаться здесь одной, без его поддержки и, если угодно, без защиты.

Я ощущала себя такой уязвимой в этом замке в обществе деда. Я словно превращалась в мелкое и незначительное создание в его присутствии, и я впервые осознала, почему родные всегда так боялись его, а еще я поняла, какая колоссальная отвага потребовалась моей матери, чтобы покинуть дом, а точнее, просто сбежать.

Замок был пропитан атмосферой власти и значительности. Казалось, что это минувшие века оставили память о себе, слившуюся в единое целое с переживаниями живших здесь раньше людей. Даже царивший здесь теперь покой был полон необъяснимого величия. Я чувствовала себя незначительной и ничтожной — капелькой воды в большой реке.

Когда Питер ушел, я спросила деда:

— Можно мне еще раз посмотреть портреты?

Кивнув, он опустился в кресло, а я направилась в дальний конец зала.

Удивительно было видеть узнаваемые фамильные черты на таком множестве лиц, однако лица всех Макфилланов мужского и женского пола, от начала рода и до наших дней, обнаруживали несомненное семейное сходство. Рассмотрев портреты, я подошла к витрине с миниатюрами, и в этих лицах угадывались похожие черты; в женских портретах я словно узнавала себя — тот же овал, линия носа, разлет бровей, даже манера зачесывать назад со лба волосы.

Должно быть, процесс узнавания оказался куда более волнующим для меня, чем для большинства коренных британцев, живших на родине в своих домах, где жива память о предках — картины, книги, мебель и прочие вещи, собранные ушедшими поколениями.

Однако моя мать приехала в Канаду с пустыми руками, а мой отец, не старший среди наследников, немногое получил от своих родителей, которым, собственно, и нечего было ему завещать.

Закончив осматривать картины, я вернулась к деду. Возле его кресла стоял деревянный табурет, и я села на него.

— Они заинтересовали тебя? — спросил он.

Я кивнула головой в знак согласия.

— Ужасно! И мне хотелось бы узнать побольше о них, узнать об их жизни и делах.

Ответ явно понравился старику.

— Мама кое-что рассказывала мне, — продолжила я, — но понимаете, она всегда грустит, когда рассказывает о доме.

Лицо деда словно окаменело, и на какое-то мгновение мне показалось, что он запретит мне упоминать о его дочери. Однако он спросил:

— Как там она?

— Благополучна и счастлива, — ответила я, — но скучает по своим родным. А вы не тосковали о ней все эти годы?

И только произнеся эти слова, я ощутила всю их дерзость и решила, что получу резкий ответ. Он ответил не сразу, сперва нагнулся и погладил по голове одного из своих ретриверов.

— М-да, — отозвался он наконец. — Нам тоже не хватало ее.

— А почему вы так возненавидели моего отца? — рискнула спросить я. — Потому что он был канадцем или Макдональдом?

Дед неотрывно смотрел на огонь в камине, на языки пламени, лизавшие большое полено, уложенное на стальные опоры. А потом, выждав немного, заговорил.

Не могу вспомнить в точности его слов, однако рассказанная им повесть показалась мне правдивой, живой и настолько берущей за душу, что невозможно было подумать, что он рассказывает не о событиях наших дней, но о делах минувших столетий.

Дед рассказал мне о том, что некогда клан Макфилланов был довольно многочисленным. Они построили замок, в котором жил их вождь, а сами поселились в долине. Предки мои не занимались кражей овец или грабежами, как многие шотландские кланы, ими правил благородный вождь, давший им законы, научившие уважать помимо своей собственности и собственность других людей. Это был процветающий род, у них были стада скота и отары овец, поэтому они ни в чем не нуждались.

А однажды к ним обратился за помощью попавший в опасное положение соседний клан, занимавший земли в тридцати-сорока милях отсюда. Не ответить на призыв о помощи было невозможно, поэтому все, кто мог сражаться, двинулись к соседям, оставив в замке только женщин, детей и подростков и стариков.

Но пока мужчины отсутствовали, из-за гор нагрянули Макдональды; они похитили все, до чего смогли добраться; перебили юношей и стариков, увели с собой стада, молодых женщин и детей. Они сожгли фермы и пытались поджечь замок.

Вернувшись, мужчины клана Макфилланов обнаружили, что от родного дома остались только курящиеся руины да нагая земля на месте того, что приносило им благополучие и довольство.

Конечно же, охваченные горем и яростью, они немедленно отправились в погоню за Макдональдами, дав клятву отмщения. Прошло несколько месяцев, прежде чем им удалось сойтись в бою, но ход сражения обратился против Макфилланов. Они оказались окруженными превосходящим в числе противником в незнакомой им местности. Лишь немногие уцелевшие сумели вернуться в свою долину. Среди них был и младший сын того вождя. Он унаследовал замок и стал главой клана, ибо отец его и братья погибли в бою. От него мы и ведем свой род…

Дед неспешно рассказывал мне эту историю, и я начинала понимать, что жестокость и коварство Макдональдов оставили по себе не зажившую за прошедшие века рану: отмщение не совершилось, воздаяние не было получено.

Услышав эту историю в Канаде, я восприняла бы ее как древнюю легенду, не имеющую никакого отношения к ныне живущим людям. Но, услышав ее из уст собственного деда, в огромном, полном старинного оружия зале, я поняла то, что прежде оставалось за пределами моего понимания.

Его голос выдавал глубокую боль, которая им владела. С его точки зрения, Макдональды во все времена были коварными и жестокими ворами и насильниками.

И то, что любимая и единственная его дочь убежала с Макдональдом, было для него горем и позором.

Да, теперь я осознавала это, и мне уже трудно было понять, как моя мать смогла влюбиться в Макдональда. Ведь она-то должна была знать с малых лет эту горькую повесть. Мне казалось, если бы я была на ее месте, я бы едва ли не в ужасе отшатывалась от всякого мужчины, носящего это имя.

Когда дед завершил свой рассказ, я будто вернулась в сегодняшний мир из дальней дали. Протянув руку, я прикоснулась к его руке.

— Спасибо за этот рассказ, — проговорила я. — Я услышала вас и впервые поняла. Все эти годы я считала вас злым и жестоким человеком. Но теперь, по-прежнему сочувствуя матери, я понимаю и ваши чувства.

A потом я стала рассказывать ему о моем отце. О том, как родителям его пришлось переселиться в Канаду, как еще мальчишкой он был вынужден помогать отцу и старшим братьям на лесопилке. Я рассказала о том, как собственным усердным трудом он продвигался наверх и теперь возглавлял правительственный департамент лесной промышленности; рассказала я и о том, сколько счастья он принес моей матери.

Дед не прерывал меня. Когда я умолкла, не задал мне ни одного вопроса. После долгого молчания он поднялся на ноги и сказал:

— Пойдем. Я хочу показать тебе наш замок.

Так началось мое знакомство с исторической достопримечательностью — одно из самых замечательных в моей жизни. Дед показал мне древние стены; показал полуразрушенные башенки, в которые приходилось подниматься по узким винтовым лесенкам, приводившим в крошечные круглые комнатушки, откуда в узкие просветы можно было наблюдать всю окрестность. Он провел меня по стенам и руинам старой крепости.

Я обнаружила, что ныне обитаемая часть замка очень мала по сравнению с той, какой она была когда-то, но, отмечая прочность древних стен, я заметила кое-что еще: очевидные повсюду знаки бедности — вытертые ковры, выцветшие занавеси, нигде не было видно тех современных удобств, без которых мы теперь уже не можем обойтись.

Свет давали масляные лампы и свечи; в кухне готовили на открытом огне, а возраст старинных печей перевалил за сотню лет. В жилой части замка не было ни ванн, ни водопровода. Воду носили из глубокого колодца во дворе, вырытого еще во времена постройки старого замка и некогда позволившего моим предкам выдержать осаду войска герцога Камберлендского.

Заметила я и то, что слуг было очень немного. Открывший нам дверь дворецкий — его звали Роберт Манро — провел рядом с дедом всю свою жизнь. Готовила его жена, такая же старая, как и он сам, ей иногда помогала приходящая пожилая женщина. Звали ее Джинни Росс, и я узнала, что она нянчила мою мать, когда та была совсем маленькой. Узнав, кто я такая, она заплакала, взяла меня за руки, благословила и рассказала, что любила маму всю свою жизнь и никогда не забывала ее.

Наконец, мы остановились наверху стены, откуда открывался вид на равнины, а дед показывал мне вершины далеких гор и перечислял их названия. Пока мы стояли там, над нашей головой пролетел небольшой самолет, снизился, описал дугу и начал заходить на посадку.

— Забавно, — заметила я, — видеть в этом краю нечто современное.

Дед не ответил, он все глядел на свою землю, и я подумала, что старик едва ли представляет, насколько изменился мир с дней его юности. Он показал мне богатую лососем речку, которая, серебрясь под солнечными лучами, неспешно змеилась в долине; показал и стайку молодых куропаток, купавшихся в пыли на подъездной дороге. Наконец он извлек свое, как он выразился, «увеличительное стекло», на мой взгляд скорее похожее на телескоп, и показал мне оленя, залегшего на осенней гари.

Заметить его было непросто, и я потратила на это некоторое время, но, когда увидела, пришла в полный восторг.

«Будет что рассказать маме», — подумала я, вспомнив, что она не раз рассказывала мне, как следила за оленями из окна собственной спальни, а потом пыталась выслеживать их без помощи егеря.

Подошло время обеда, и мы спустились вниз, чтобы сесть друг напротив друга за длинным обеденным столом в просторной столовой. К обеду пришел священник, и дед попросил его остаться и отобедать с нами.

Священник задавал мне вопросы о Питере, и признаюсь, я с трудом находила ответы на них. Старый священник казался мне таким добрым, и я нисколько не сомневалась в том, что он решил, будто мы безумно влюбились друг в друга с первого взгляда. Он полагал очень романтичным, что мы решили пожениться в такой тайне и спешке.

Но раз или два я ловила на себе взгляд деда и гадала, не понял ли он, зная нашу историю, настоящую причину моего скоропалительного брака с Питером.

Тем не менее я ощущала, что Питеру помогает явная симпатия деда. В этом не могло быть никаких сомнений, и я понимала, что Питер считает, что своим согласием дед оказывает ему честь. А еще я очень жалела, что кое-кто из моих канадских подружек не может видеть меня в этом замке, более того, не может видеть сам замок. Он производил внушительное впечатление, уж в этом ему невозможно было отказать, и хотя обед оказался скромным и не слишком вкусным, блюда к столу подавали на огромных серебряных блюдах с выгравированным фамильным гербом. Когда мы отобедали, священник сказал:

— Кстати, мисс Памела, когда мы с Питером Флактоном пришли на аэродром, там мы встретили нескольких канадцев. Не хотели бы вы ближе к вечеру сходить туда и побеседовать с ними. Они недавно появились в наших краях и, как мне кажется, скучают по дому. С вашей стороны это было бы весьма любезно.

Я уже было собралась согласиться, но потом поняла, что встреча с кем бы то ни было до тех пор, пока я не стану женой Питера, будет ошибкой. В конце концов, кто знает, как связаны эти встречи, и если Дурбин настолько опасен, как полагает Питер, то чем меньше людей будут знакомы сейчас со мной как с Памелой Макдональд, тем лучше.

— Едва ли я готова отправиться куда бы то ни было сегодня, — проговорила я.

Я посмотрела на деда, и, словно подслушав мои мысли, он сказал:

— Нет, пусть девочка останется здесь, она еще много чего не видела в самом замке.

Я улыбнулась ему, и дед впервые ответил мне улыбкой.

«А ведь он очень даже милый старик», — умильно подумала я.

Глава тринадцатая

Должно быть, все ощущают себя как-то по-особенному в день собственного венчания. Так было и со мной, однако я понимала и то, что моему браку суждено быть весьма необычным, если не сказать — странным. Я превзошла даже собственную матушку, которая, после бегства с отцом, смогла вступить в брак, только уже приехав в Канаду.

Питер вернулся в замок лишь к пяти часам — как раз к чаю. Мы ожидали его с самого утра, однако дела его задержали.

Когда он наконец появился, я была уже настолько встревожена, что забыла буквально обо всем, увидев его целым и невредимым. Я уже успела перебрать в уме все возможные варианты того, что могло случиться с ним — авария по пути или встреча с вражеским самолетом, — и, должно быть, мое воображение вырвалось из-под контроля, ибо меня уже буквально трясло от напряжения.

Я чувствовала себя заточенной в замке, несчастной принцессой из сказки, ожидавшей своего спасителя — рыцаря Питера.

Глупая, конечно, и старомодная мысль, однако от этих древних стен веяло драмой и романтикой — и не проникнуться этой атмосферой было просто невозможно.

Проведя в замке целые сутки, все двадцать четыре часа, я поняла, почему мама убежала с любимым. Родившись и живя в самом обычном сельском доме, она бы, наверное, поступила более разумно; но здесь, в этом старинном замке, сами стены требовали от нее решительности, отваги и изобретательности.

Все Макфилланы были людьми отважными, все готовы были блеснуть личной храбростью. Я понимала теперь и дядю Эдварда, наперекор светским условностям разделившего свою жизнь с Рози Хьюитт.

Как я уже говорила Питеру, подобные поступки требуют такой же отваги, как сражение с врагом на поле брани, и дядя Эдвард, вне сомнения, унаследовал бесстрашие своих предков. Мамочка и та не была исключением из семейных традиций, и, как мне кажется, та же отвага является одной из главных черт моего характера.

Тем не менее это не умалило моей тревоги за Питера и ощущения того, что ответственность за его сегодняшний риск лежит на мне.

Словом, когда он появился, я искренне обрадовалась. Я сидела рядом с дедом в большой гостиной, когда он вошел в дверь.

Мы оба поднялись на ноги.

— Питер! — воскликнула я. — Что случилось? Я так волновалась!

— Мне очень жаль, Мела, — ответил он.

Но, похоже, он скорее радовался, чем сожалел, на мгновение он крепко сжал мои руки, потом он подошел к деду.

— Надеюсь, что я не доставил вам беспокойства, сэр.

— Отсутствие новостей уже хорошая новость, — ответил дед. — Но вот эта самая молодая особа всячески старалась нажить первую седину.

— Я польщен, — проговорил Питер, посмотрев на меня.

— Вы получили брачную лицензию? — спросил дед.

— Она у меня, — ответил Питер.

— Тогда чем скорее состоится венчание, тем лучше.

С этими словами старик поднялся, пересек гостиную и позвонил в колокольчик. Появившемуся в двери Манро было приказано привести священника. Мы с Питером молчали.

Он смотрел на меня, и на какой-то момент я ощутила внезапный страх, сердце мое словно стиснуло. Неужели настал миг моего с ним бракосочетания?

Однако мне нашлось чем его удивить. Узнав в то утро, что я выхожу замуж, Джинни Росс извлекла из старого сундучка с приданым такую чудесную кружевную накидку, какой мне в жизни своей видеть не приходилось. Она рассказала мне, что вещь эта существует в семье не одно поколение и что девушки рода Макфилланов шли в ней к венцу, а каждого новорожденного Макфиллана при крещении накрывали ею. Конечно же она хотела, чтобы я надела ее, и сначала я решила было отказаться, потому что у меня не было подходящего к кружевной накидке платья, но на лице старушки отразилось такое огорчение, что я поняла, что нарушение традиции расстроит не только ее, но и деда.

Тогда я принялась рыться в своих чемоданах и обнаружила, что среди прочих вещей захватила с собой, как говорят американцы, «платье хозяйки»[8]. Его привезли мне из Нью-Йорка, белое платье из атласа с вышитым узором из синих и серебряных листьев. Я часто носила его дома, но могла и выйти в нем к обеду.

Забавно было идти к венцу в таком наряде, но кружевная накидка будет смотреться на нем отлично. За прошедшие годы она приобрела пергаментный оттенок, так что снежно-белое платье никак не сочеталось с ней.

Пока священник разговаривал с Питером, я скользнула наверх. Там меня уже ждала Джинни, платье лежало на постели, а кружевную накидку она держала в руках. Пока я переодевалась, она что-то твердила мне мягким шотландским говорком, потом со слезами на глазах приколола накидку и отступила, бормоча благие пожелания и благословения.

Спускаясь по дубовой лестнице, я ощущала смущение и неловкость. Дед с Питером ждали меня в зале и, как только я появилась на лестнице, устремили на меня взгляды. Я спускалась неторопливо, держа в руке молитвенник, по словам Джинни принадлежавший моей матери. До слуха моего донесся голос деда:

— Наша порода! Макфиллановская!

Понятно было, что лучшего комплимента от него получить невозможно. На Питера я не смотрела, хотя чувствовала, что он смотрит на меня. Я вдруг почувствовала себя маленькой застенчивой девочкой, и мне вдруг захотелось убежать из замка… Мы шли длинными коридорами, они вели из замка к часовне. Когда мы оказались у двери, дед повернулся ко мне и предложил свою руку, и так, вдвоем, мы неспешно прошествовали к алтарю по проходу между сиденьями.

Древняя часовня встроена в сам замок; но так как единственная церковь в округе сгорела около десяти лет назад, ее посещают и местные жители, многим из которых, по словам священника, приходится преодолевать несколько миль по вересковым пустошам, чтобы посетить воскресную службу.

Сегодня здесь никого не было, только мы с Питером, дед, Манро и Джинни Росс, они были свидетелями нашего бракосочетания.

Я видела часовню при дневном свете, но теперь шторы затемнения на окнах были задернуты, и свет давали только свечи, стоявшие на алтаре и в большом канделябре из кованого железа, подвешенном к потолку. Такое освещение создавало ощущение таинственности, и я почти физически ощутила, что это крошечное помещение окутывает удивительная и чудесная атмосфера, освященная верой людей, когда-либо молившихся здесь.

Священник начал венчальную службу. Я взглянула на Питера и увидела на его лице строгое выражение и уже знакомую мне решительность, но, когда настало время брать меня за руку, я ощутила в его прикосновении волнение.

Тем не менее свои обеты он произносил ровным голосом, в то время как я говорила их негромко и взволнованно.

Священник благословил нас, и мы отправились в ризницу, чтобы сделать официальную запись. Когда следом за нами в ризницу вошла Джинни, я поцеловала ее и познакомила с Питером. Он говорил с нею очень ласково, а она все рассказывала о том, какой красавицей была моя мама и как всем им не хватало ее.

Потом мы вышли из ризницы, обменялись рукопожатиями с семейством Манро, и на сем церемония завершилась. Возвращаясь из часовни, я все вертела кольцо на пальце. Меня удивило уже то, что Питер вспомнил о нем и нашел время купить.

Казалось, что говорить не о чем, и потому я молчала, хотя мне так хотелось узнать, что думает Питер и не испытывает ли он те же самые чувства, что и я, — волнение и какое-то ощущение нереальности происходящего, как будто все происходит не со мной, а с другой особой, испытывающей странные и незнакомые чувства.

Когда мы вернулись в гостиную, дед распорядился, чтобы Манро принес нам бутылку портвейна, дабы выпить за наше здоровье. Дворецкий, надо думать, ожидал подобного распоряжения, так как почти немедленно явился с подносом, на котором стояли две бутылки — виски и старинного портвейна, какого, по словам Питера, в наши дни нельзя купить ни за какие деньги.

В гостиную вошел священник, и вместе с дедом они выпили за наше здоровье, а потом мы выпили друг за друга, на чем маленькая церемония завершилась, и разговор пошел более естественным образом.

Питер красочно рассказал о своем полете в Лондон, происходившем при весьма неблагоприятной погоде.

Затем я сказала, что мне надо подняться наверх и переодеться.

— Я просто боюсь испортить эту чудесную кружевную накидку, дедушка, — сказала я. — Более очаровательной вещи мне еще не приходилось видеть. Носить такую — особая честь.

К моему удивлению, дед обнял меня за плечи и сказал:

— Сегодня ты еще больше украсила ее, но смотри не подведи тех, кто надевал ее до тебя.

Он нагнулся и поцеловал меня в лоб. Слезы уже наполняли мои глаза, и не задумываясь я произнесла:

— Жаль только, что мамы нет сегодня с нами.

К моему удивлению, он ответил:

— Да, ей следовало бы находиться здесь.

Я ощущала, что одержала огромную победу, и, взбегая по лестнице в свою спальню, радовалась тому, что эти слова доставят мамочке больше радости, чем что-то еще.

Я не успела провести в своей комнате и минуты и как раз снимала с головы накидку, как в дверь постучали.

— Входите, — сказала я, решив, что это Джинни, но это был Питер.

Войдя, он притворил за собой дверь.

— У меня есть подарок для тебя, Мела, и я хочу немедленно вручить его.

— Подарок! — воскликнула я. — Как это мило! И что же это?

Вместо ответа он вложил в мою руку небольшой розовый футляр. Открыв его, я увидела внутри очаровательное кольцо с огромным синим сапфиром посреди россыпи мелких бриллиантов.

— Ох, Питер! Какое чудо!

— Это, если можно так выразиться, подарок задним числом — кольцо как символ нашей помолвки, хотя она и оказалась столь невозможно краткой.

Я надела кольцо на палец и подняла руку, чтобы полюбоваться им.

— Минуточку! — проговорил Питер. — Ты нарушаешь мои права.

— То есть?

— Право надеть это кольцо на твой палец.

Взяв меня за руку, он снял с пальца кольцо.

— Значит, я опять поступила неправильно? — спросила я шутливо.

— Неправильно, — согласился он.

Питер поднес мою руку к губам, поцеловал палец, на котором уже красовалось обручальное кольцо, и надел на него кольцо с сапфиром.

Я молчала, восхищенно глядя на кольцо. И вдруг Питер обнял меня и привлек к себе.

— Ты и представить себе не можешь, — проговорил он негромким голосом, — как ты была хороша, когда, одевшись к венчанию, спускалась по лестнице?

— В самом деле? Приятно слышать.

Ответ мой прозвучал совершенно невыразительно. Я была пленена кольцом рук Питера, переполнена близостью его лица, его тела.

— Мела, а ты понимаешь, что стала моей женой?

Я хотела ответить ему, но огонь страсти в его глазах, его жаркие объятия, его ищущие губы парализовали меня.

Внезапная паника охватила меня, но я уже не могла ничего поделать.

Объятия Питера едва не раздавили меня — я и не думала, что он так силен. Он поцеловал меня, и я впервые поняла, что его невозмутимое спокойствие является не более чем привычной маской. Он обнимал меня яростно, властно, и только в этот самый момент я поняла, что он страстно любит меня.

Но ничего поделать я не могла. Ничего из того, что мне хотелось. Мной овладело нечто неизмеримо более сильное, чем я сама; мне казалось, что меня уносит всесильное, пламенное, всепоглощающее желание.

Внезапно Питер выпустил меня — настолько неожиданно, что, не устояв на ногах, я упала бы, если бы не схватилась рукой за туалетный столик.

— Прости меня, Мела, — проговорил он внезапно охрипшим голосом, — я не хотел торопить тебя подобным образом. Я намеревался сделать это постепенно, но не смог сдержать себя. Дорогая моя, я очень люблю тебя — я полюбил тебя с самого первого взгляда.

— Но, Питер! — в голосе моем помимо моей воли прозвучало разочарование.

— Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — прервал меня Питер. — Что это не было условием сделки. Но Мела — буду вполне откровенен с тобой. Когда ты предложила мне жениться на тебе, это было воплощением моей самой смелой мечты. Я так хотел тебя, я всей душой стремился к тебе, a ты ничего не замечала.

Я попыталась открыть рот, но он продолжил:

— Твое сердце отдано не мне, и поэтому я не мог принять столь щедрого дара. Но когда ты сказала, что не выйдешь ни за кого другого, кроме меня, я решил, что Бог ответил на мои молитвы. Я люблю тебя, Мела, и сделаю все, чтобы и ты полюбила меня, — только заранее прошу о прощении, если буду слишком спешить.

Говоря эти слова, он сделал шаг в сторону, но тут же шагнул обратно и вновь заключил меня в объятия, осыпая голодными, почти безумными поцелуями, как если бы не мог более сдерживать себя. Мне казалось, что на меня обрушилась буря.

Он целовал мои глаза и волосы, шею, вновь впился в губы и наконец победно посмотрел мне в лицо, раскрасневшееся и испуганное.

— Скажи же, что любишь меня, — проговорил он. — Скажи! Я хочу слышать, как ты произнесешь эти слова.

— Не получается, Питер… — с трудом выдавила я.

Лицо его помрачнело, губы сжались. Резким движением он отстранился от меня.

— Прости! Я был несдержан, мне нет прощения.

Пытаясь взять себя в руки, он отошел от меня.

— Ты не сердишься на меня, Мела?

— Нет, конечно нет… просто все это так странно… Я и не представляла…

— Да, конечно, но у меня не было возможности открыться тебе до сегодняшнего дня.

Я опустилась в кресло перед туалетным столиком и откинула волосы со лба. Я была невероятно взволнована, и тут Питер опустился на колени передо мной и нежно обнял меня.

— Тебе будет хорошо со мной, Мела, — проговорил он. — Я сделаю все, что ты захочешь, моя дорогая, только постарайся хоть немного полюбить меня.

«Он как ребенок, — подумала я. — Охваченный страстью самец исчез, уступив место одинокому мальчугану». Повинуясь порыву, я обняла его.

— Буду стараться.

— Ты обещаешь?

Опять эта грустная нотка!

— Обещаю.

Голова его, крупная и тяжелая, лежала на моей груди, и я ощущала ее бремя, ощущала его обнявшие меня руки, теперь сделавшиеся нежными. Я чувствовала, как лихорадочно колотится его сердце, как шумно вырывается из его груди дыхание, но я больше не боялась его близости. Нас словно охватил великий покой.

Не знаю, как долго мы так просидели, наконец Питер встал и, взяв меня за подбородок, чуть запрокинул мою голову назад, так чтобы получить возможность снова поцеловать меня в губы — нежно, с любовью, совсем не так, как те прежние страстные поцелуи, перевернувшие все во мне.

— Переоденься и спускайся вниз. Твой дед будет тревожиться, не случилось ли что с тобой.

— Сейчас спущусь, — пообещала я.

Но, когда Питер вышел из комнаты, я замерла на месте, вглядываясь в свое отражение в зеркале. Мысли в беспорядке кружили в моей голове. Я и подумать не могла, что Питер может влюбиться в меня. Я понимала, что нравлюсь ему, и даже самонадеянно рассчитывала на восхищение с его стороны, однако создавшееся положение никак не входило в мои планы.

Я могла лишь с некоторым разочарованием думать, что вышла за странного, совершенно незнакомого мне человека.

Тот Питер, который заключал меня в объятия, который осыпал поцелуями мой рот и лицо, ничем не напоминал Питера-политика, Питера-друга или даже симпатичного мне Питера-спутника, на которого я уже привыкла полагаться в последние, проведенные в Шотландии дни. А теперь передо мной был новый Питер, и этот человек, честно говоря, пугал меня.

Я до этого дня полагала, что мне известно многое о том, как мужчинам положено любить девушку, но теперь я чувствовала себя совершенно неопытной, как если бы неосознанно выпустила на свободу нечто слишком огромное и неведомое мне, чтобы я могла понять это нечто или управлять им.

Однако, какие бы чувства мной ни владели, я понимала, что не могу бесконечно долго оставаться в своей комнате. Я должна была снова спуститься вниз. Питер уже сказал мне, что мы не сможем уехать до завтрашнего утра, поскольку единственный дневной поезд уходил сразу после ланча.

Я попробовала представить себе предстоящую ночь, и щеки мои вспыхнули румянцем. Вся моя затея с замужеством приобретала совершенно непредвиденный мной оборот. Ведь до этого дня я наивно полагала, что Питера вполне устроит фиктивный брак или что мы, хотя бы какое-то время, будем добрыми друзьями, постепенно привыкнем друг к другу и станем добрыми спутниками, по-прежнему сохраняя формальный характер нашего союза. Но теперь все изменилось, и меня переполняли сомнения.

Поспешно переодевшись, я спустилась вниз. Коридоры замка освещались очень скупо, и мне пришлось пробираться по ним едва ли не на ощупь. Я отворила дверь большой гостиной, однако там никого не оказалось.

В камине горел яркий огонь, а перед ним лежал один из ретриверов, который, увидев меня, приветливо помахал хвостом.

— Ну, и где же все остальные? — спросила я, но, естественно, не получила ответа.

А потом я услышала доносящиеся из библиотеки голоса и решила, что дед показывает Питеру те самые редкие книги, которые я уже видела вчера.

Я села перед огнем, поглаживая ретривера, и принялась размышлять о себе.

«Итак, Памела Макдональд, — думала я, — несколько слов и росчерк пера преобразили тебя в Памелу Флактон. Ты почти ничего не знаешь о своем муже, а он знает о тебе еще меньше того. Во что ты превратила свое будущее? Во что ты превращаешь собственную жизнь?»

Я встала, пересекла комнату и остановилась перед портретами своих предков. Я смотрела в их спокойные, равнодушные лица, пытаясь представить, задавался ли кто-нибудь из них подобными вопросами и находил ли ответы.

— Скорее всего, — вслух произнесла я, — мне посоветовали бы исполнять свой долг. Что ж, попытаюсь сделать это.

Честно говоря, я бы предпочла в реальности услышать полезный совет. Меня настолько увлекли мои фантазии, что я подумала: неплохо было бы, если дух одного из моих предков явился и наделил меня либо своим благословением, либо проклятием…

— Пора уходить отсюда, — произнесла я, рассмеявшись нелепой выдумке.

Я вернулась к камину, однако душой моей владело беспокойство, и в библиотеку мне идти не хотелось. Дело в том, что я стеснялась Питера.

То, что произошло в моей комнате, теперь казалось мне чем-то нереальным, происшедшим словно во сне.

Я просто поверить не могла в то, что Питер, которого я считала таким бесстрастным и ожидала и впредь видеть его покорным и кротким, взволнует и смутит меня, обрушив на меня огонь и страсть своей любви!

«Надо как-то отвлечься, — решила я. — Почитать или чем-то заняться, чтобы заглушить бесплодные сомнения».

Я вышла из гостиной и по коридору направилась к лестнице. И тут я услышала, как кто-то стучит в большую входную дверь.

«Могли бы дернуть за колокольчик», — подумала я.

Но тут я вспомнила, что и старинный колокольчик, и цепочку возле двери, на которой он висел, в темноте заметить было трудно.

Я окинула взглядом пустой коридор и, решив, что могу оказаться полезной, подошла к двери и подняла тяжелый засов. Передо мной стоял мужчина.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Могу я видеть сэра Торквила Макфиллана?

Я уже собиралась ответить ему, когда сердце мое на мгновение остановилось… Я открыла дверь пошире, и свет лампы осветил сперва летный мундир, а потом и лицо мужчины…

— Тим! — вскрикнула я, и в то же самое мгновение и он узнал меня.

Глава четырнадцатая

— Мела! Клянусь всем святым!

Тим шагнул вперед и схватил меня за руку. Я закрыла за ним дверь, а потом повернулась к нему лицом к лицу. Думаю, мы оба имели бледный вид. Он был ошеломлен, словно увидел призрак, меня била дрожь.

— Тим… Ох, Тим, откуда ты взялся здесь? — пролепетала я.

— Не могу поверить в то, что ты реальна, — проговорил он, игнорируя мой вопрос.

Сделав шаг ко мне, он обнял меня за плечи.

— Мне так не хватало тебя, Мела! Ты получила мое письмо?

— Какое письмо? — удивилась я.

— Которое я отправил тебе несколько дней назад. Впрочем, едва ли ты могла получить его. Я послал его в Лондон.

— Конечно же нет. Или ты думаешь, что, получив его, я бы смогла так изумиться, увидев тебя здесь?

— Но ты ведь рада мне, правда?

Я уже собралась ответить ему, но вдруг вспомнила — Питер! Я отшатнулась от Тима, пытаясь собраться с мыслями, вопреки отчаянно колотящемуся сердцу, которое стремилось выпрыгнуть из груди.

— Подожди-ка, Тим, — сказала я. — Давай начнем сначала.

— Отлично, только, Мела, мне нужно столько рассказать тебе. Пойдем, сядем где-нибудь и облегчим наши души. Но ты ведь рада видеть меня, правда?

— Я удивлена.

— Я спрашивал тебя не об этом. Так как ты не получила моего письма, то не знаешь, что в нем. Но, я вижу, ты все злишься на меня, так ведь?

— Злюсь? Я и не думала на тебя злиться.

— Так что же тогда, — продолжал настаивать Тим, несколько смутившись. — Понимаешь, Мела, со всей этой глупостью… с Виннипегом, покончено раз и навсегда.

— Ты имеешь в виду эту Одри Герман? — спросила я ледяным голосом, отметив про себя, что имя его девицы мне удалось произнести с трудом.

— Конечно же! Я был таким дураком — и прекрасно понимаю это — и, когда узнал, что ты уехала, готов был задать себе настоящую трепку за то, что был таким идиотом. Я люблю тебя, Мела, и всегда любил.

Я молча взирала на него, не очень понимая, о чем он говорит, не в силах поверить в то, что я вижу все это не в каком-то фантастическом сне, готовая в любой момент пробудиться. Тим говорит мне такие слова! Те самые, которые я так хотела услышать, о которых в слезах ночь за ночью молилась. И вот наконец я услышала их теперь, когда я уже целый час замужем за другим человеком!

Вероятно, я должна была ощутить всю сладость отмщения — теперь, когда я могла причинить ему такую же боль, какую сама испытала в Монреале, когда я выслушивала слова, рушившие мое счастье, мою жизнь, мое будущее. Теперь настал мой черед… Но слова почему-то не хотели сходить с моих губ. Я была способна только стоять и смотреть на Тима, ощущая себя беспомощной дурой — словно девчонка, забывшая свою роль на школьном концерте.

— После нашей последней встречи произошло столько всего, — говорил Тим. — Но, Мела, я никогда не поверю в то, что ты могла подумать, что я забыл о тебе, что ты мне безразлична. Ах, дорогая, прости меня! Это была всего лишь ошибка, глупая, нелепая ошибка. И когда я понял, каким дураком оказался, было уже слишком поздно. Ты отправилась в Англию, а я готовился к погрузке. Но мне нужно рассказать тебе все. Пойдем же… пойдем куда-нибудь, где можно поговорить в этом мрачном доме!

Он взял меня за руку, и тут наконец я смогла стряхнуть с себя оцепенение.

— Подожди! Сперва мне нужно кое-что сказать тебе.

— Тебе не нужно ничего говорить, — перебил меня Тим, — кроме единственной вещи, которую я хочу слышать, — что ты все еще любишь меня и что я прощен. O Мела, моя дорогая! Глупо было подумать, что кто-то может стать между нами! Мы с тобой всегда были друзьями, друзьями с самого детства, правда?

Он вновь обнял меня за плечи и страстным, но грубоватым движением склонил мою голову на свое плечо. Привычный наш жест — я всегда таким образом дразнила его, утверждая, что он неуклюж, как медведь. Иногда мы даже ссорились из-за этого — если я только что уложила волосы и была готова выйти из дома.

Но сейчас не было ни гнева, ни смеха, мои глаза наполнились слезами.

— Не надо, Тим, не надо!

— В чем дело, милая? — воскликнул он. — Ты сама на себя не похожа! И не надо смотреть на меня такими печальными глазами. Какая невероятная, немыслимая удача привела меня сюда! А я-то прикидывал, как скоро смогу попасть в Лондон, выпросив увольнительную у своего начальства — я все потом расскажу тебе. И вот я нахожу тебя здесь, совсем рядом с нашим аэродромом.

Он вдруг умолк.

— Господи, ну конечно! Какой же я тупица! Твой дядя носил фамилию Макфиллан, так ведь? Этот замок, должно быть, принадлежит ему или твоему деду?

— Деду, — пробормотала я, едва сдерживая слезы.

— Ну и ну, — продолжал Тим. — Правильно говорят: мир тесен. Случилось же попасть именно в эту точку Британских островов! Просто божественная удача! A я-то думал, что ты сейчас в Лондоне, за сотню миль отсюда! Итак, все хорошо, что хорошо кончается, — не так ли?

Он пылко обнял меня, и тут я наконец смогла проговорить:

— Тим, я вышла замуж.

Он не проронил ни слова, но я ощутила, как он напрягся и медленно убрал руки с моих плеч. Слова полились с моих губ торопливым и сбивчивым потоком. После первого взгляда на потрясенное лицо Тима я просто не могла найти в себе силы посмотреть ему в глаза.

— И как, по-твоему, я могла догадаться, что вообще когда-нибудь увижу тебя? — спросила я. — Ты объяснился со мной так решительно и уверенно. Тогда, в Монреале, ты разбил мое сердце, Тим. Я пришла в отчаяние, едва не сошла с ума от горя. Вот почему я отправилась в Англию.

Я расплакалась и продолжила сквозь слезы:

— Мама решила, что мне лучше уехать; она телеграфировала дяде, и он пригласил меня к себе. Я послала тебе телеграмму. Я подумала, что, если я все-таки небезразлична тебе, ты не отпустишь меня, приедешь за мной и увезешь домой. Ох, Тим, почему ты этого не сделал?

Голос мой дрогнул, какое-то мгновение я не могла говорить. Слезы струились по моим щекам, но я даже не пыталась вытереть их.

— Именно тогда, получив твою телеграмму, я окончательно понял, как сильно люблю тебя и как боюсь тебя потерять, — проговорил Тим. — Ее вручили мне как раз тогда, когда мы поднимались на борт. Я не имел никакой возможности что-нибудь предпринять, а ты уже отплыла. Ты послала телеграмму в лагерь, и я получил с опозданием на целые сутки.

— Что ж, теперь слишком поздно.

— Кто этот человек? — спросил Тим дрогнувшим голосом. — Давно ли ты познакомилась с ним и зачем тебе понадобилось выходить за него в такой спешке?

— У меня было много причин, — только и сказала я. — Впрочем, что толку теперь говорить об этом?

— Что ж, видно, я это заслужил. Сам виноват — отказался от собственного счастья… Ну а теперь, полагаю, мне остается лишь одно — вести себя пристойно и пожелать тебе счастья.

Я молчала, и Тим вдруг схватил меня за руку, так что мне стало больно.

— А ты любишь этого человека? — спросил он. — Действительно любишь?

Должно быть, ему хватило одного взгляда на мое лицо, чтобы понять ответ, чтобы увидеть слезы, туманившие мои глаза, прочитать смятение, гнездящееся в сердце.

— Ты не любишь его! — произнес он торжествующе. — Не любишь! Ты, как и прежде, любишь меня.

В этот самый момент я услышала чьи-то шаги. Меня охватила паника; не следовало попадаться кому бы то ни было на глаза в эту минуту, и я обернулась в поисках убежища. Увидев дверь в ружейную кладовую, я бросилась к ней. Тим последовал за мной. Мы закрыли за собой дверь и замерли во тьме, прислушиваясь к шагам проследовавшим в большую гостиную.

— Что нам теперь делать? — чуть слышно спросил Тим.

— Мне надо поговорить с тобой, — в отчаянии проговорила я.

Тут, в полной темноте, Тим протянул руку и привлек меня к себе — так близко, что я слышала, как бьется его сердце, и ощущала на щеке его прывистое дыхание.

— O Мела! — шепнул он, полным волнения низким голосом, — разве я могу расстаться с тобой?

Я понимала, что обязана сопротивляться ему, и тем не менее не могла этого сделать. И пока я собирала силы для сопротивления, губы мои ощутили прикосновение его губ. Сопротивляться было невозможно. Я понимала только одно: что снова счастлива, что Тим целует меня и что — выйди я замуж за сотню мужчин — все равно буду любить Тима.

«Именно этого мне и не хватало», — подумала я.

Однако я была слишком потрясена, чтобы ощущать радость и слишком возбуждена, чтобы чувствовать свою вину. Я знала лишь то, что нахожусь во власти неизбежности, что Тим вновь вернулся в мою жизнь и что у меня нет сил бороться с собственным сердцем.

— Мела! Мела! — вновь и вновь повторял он мое имя в промежутках между поцелуями; а потом мы снова услыхали шаги и замерли, щека к щеке, ожидая, когда они снова затихнут.

— Нам надо обсудить все это, — сказала я, едва осмелившись заговорить.

— Какой в этом смысл? — воскликнул Тим. — Я хочу забыть обо всем, кроме того, что нашел тебя и что ты любишь меня.

— Не говори так! — сказала я и, уже произнося эти слова, подумала, что едва ли вообще есть смысл в разговорах. Какой в них толк, что могли они изменить? Я вышла замуж за Питера, вышла окончательно и бесповоротно, и факта этого не мог отменить никто — даже Тим.

— Мы не можем оставаться здесь так долго, — в отчаянии проговорила я. — Меня, наверно, уже ищут.

Я услышала, что Тим вздохнул, почувствовала, как он провел рукой по лицу, и приняла решение.

— Слушай, Тим. Мы должны держать втайне наше знакомство.

— Почему?

— Потому что я хочу видеть тебя. Потому что, ох, не могу тебе этого объяснить, но это станет невозможным, если Питер — мой муж — узнает все о тебе. Понимаешь, я сказала ему, что люблю другого. И если он узнает, что ты оказался здесь, то сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать нашим встречам. Мы не сможем ни на что надеяться, ни теперь, ни в будущем, если он поймет… — я умолкла. — Как ни ужасно это звучит, но я не могу не видеть тебя, Тим, просто не могу! И не могу объяснить это кому-то еще.

— Я понимаю тебя, конечно же понимаю. Послушай, дорогая, никто не знает о том, что я здесь. Я выскользну за дверь и объявлюсь уже официально.

— Тебе надо позвонить в колокольчик, — посоветовала я. — Там сбоку нащупаешь длинную висячую цепочку.

— Хорошо. Но вот что… тебе придется придумать, как мы сможем встречаться с тобой. Впрочем, это будет нетрудно — я ведь пришел сюда попроситься на постой.

— Завтра мы с Питером уезжаем, но, как мне кажется, я сумею изменить планы.

— Постарайся, дорогая. Но если я сейчас уйду, мне все равно придется переговорить с тобой с глазу на глаз сегодня же ночью, чтобы рассказать тебе все, что произошло со мной.

— Попробую, — пообещала я, — но, Тим, будь внимателен при следующей встрече. Помни — мы с тобой не знакомы.

— Не забуду. До свидания, дорогая.

Он привлек меня к себе, но на сей раз я позволила ему поцеловать себя только в щеку. Крепко обняв меня, он осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу.

— Все чисто.

Тим на цыпочках пересек коридор и выскользнул во входную дверь наружу. Тяжелая задвижка лязгнула, опускаясь за ним. Наступила долгая пауза, должно быть, это Тим пытался нащупать в темноте цепочку дверного звонка. Наконец я услышала далекий звон.

Я бегом бросилась вверх по лестнице в свою спальню. Вбежав к себе, я заперла за собой дверь и бросилась лицом вниз на кровать, пытаясь отдышаться и усмирить свое отчаянно колотившееся сердце.

— Тим! Тим! — повторяла я снова и снова.

Мне казалось, что мир вокруг меня неторопливо вращается — Тим и Питер бесконечно кружили вокруг меня, то пропадая вдали, то снова представая перед глазами.

«Это какое-то безумие! — думала я. — Это слишком невероятно, чтобы быть правдой!»

Тем не менее я понимала, что спасения нет и что я оказалась в ситуации куда более опасной и тревожной, чем все те, в которые я попадала прежде.

Я любила Тима — и не могла усомниться в этом даже на мгновение — и тем не менее мне приходилось считаться с Питером. С моим собственным мужем, а винить в том, что он стал им, следовало скорее меня, чем его.

«Если бы я только знала! — негодовала я. — Если бы только я могла заглянуть в будущее и узнать, что такое может случиться!»

Я вдруг вспомнила, что священник рассказывал вчера о канадцах, встреченных им на аэродроме. Предположим, я отправилась бы туда и встретила там Тима… Отказалась бы я в этом случае выйти замуж за Питера, вернувшегося сегодня с брачной лицензией? Ответа на этот вопрос у меня не было. Я не знала, как поступила бы в подобном случае.

Совесть и честь соединяли меня с Питером, однако мое сердце принадлежало Тиму, моему любимому, человеку, которого я всегда любила.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. Собственный вид привел меня в ужас. Я была бледна, как смерть, волосы мои были растрепаны, глаза покраснели, припухли от слез.

— И что же мне теперь делать? — спросила я у своего отражения. Не честнее ли пойти немедленно к Питеру, сказать ему, что Тим был в замке и что я по-прежнему люблю его.

«Вчера, — подумала я, — это можно было бы сделать. Сегодня — после всего того, как Питер признался мне в своих чувствах, — я не могу этого сделать».

Память о его признании в любви пугала меня, странным образом пугало и его возможное презрение.

Я не могла разобраться в себе, не могла решить, что же мне делать. Но я понимала, что мы с Тимом ведем себя не совсем благородным образом. И еще мне казалось, что будь Питер на месте Тима, он бы не стал так поспешно отказываться от этой Одри Герман и клясться в вечной любви ко мне. Впрочем, сравнивать Тима с Питером было невозможно. Тим — человек порывистый, увлекающийся. Подобно мне самой он способен вспыхнуть, воспламениться идеей, а в следующий момент назвать ее скучной. Общность душ и сулила нам, как казалось мне, счастье в будущем.

Да, Питер, несомненно, был другим, но что было мне известно о Питере? Я могла испытывать уверенность лишь в одном: в том, что этот новый, открывшийся мне пылкий мужчина, за которого я вышла замуж, был не из тех, кому можно легко признаться в любви к другому.

«Нет, — сказала я себе. — Буду мудрее. Единственное, что мне остается делать, — это скрывать свое отношение к Тиму, по крайней мере до тех пор, пока я не найду какой-либо выход из ситуации».

Приняв такое решение, я причесалась, напудрилась, чтобы скрыть следы своих слез, a потом медленно спустилась вниз — в зал и услышала голоса, доносившиеся из большой гостиной. Я узнала голос Тима — как же хорошо мне были знакомы все его интонации и звонкий мальчишеский смех. Его сменил спокойный басок Питера — я не разобрала его слов. Наконец раздался еще более густой, резонирующий голос деда. Я открыла дверь.

Какое-то мгновение мне казалось, что я вышла на сцену, ибо все трое мужчин повернулись ко мне, которой предстояло еще преодолеть то расстояние, что отделяло меня от них, стоявших возле камина.

— А, вот и ты, моя дорогая, — проговорил дед. — Позволь тебе представить — это офицер ВВС мистер Грант… моя внучка миссис Флактон.

— Здравствуйте! — одновременно выпалили мы с Тимом.

— Моя внучка тоже родом из Канады. Может, вы даже встречались прежде?

— Едва ли, — поспешила я с ответом, — но, возможно, у нас найдутся общие знакомые.

— Я в этом уверен, — согласился Тим, улыбнувшись мне.

— Господин Грант интересуется, не можем ли мы взять на постой шестерых офицеров, — пояснил дед, — и я предложил, чтобы он вернулся и отобедал с нами. Жаль, что я не могу пригласить остальных, но нас в нашем захолустье снабжают строго по карточкам.

— Вполне понимаю вас, сэр, — ответил Тим, — и с вашей стороны было очень любезно пригласить меня. С восхищением принимаю ваше приглашение. A теперь, если вы простите, я должен вернуться обратно и сообщить командиру о вашем согласии. Он будет вам весьма благодарен. В настоящее время наш лагерь переполнен — здесь не ожидали такого количества гостей из-за океана.

— Что ж, мы рады приветствовать вас, — проговорил Питер. — Вы прибыли с одним из учебных авиационных подразделений, не так ли?

— Верно, — ответил Тим, а затем сказал: — Быть может, вы найдете среди моих сослуживцев знакомых, миссис Флактон. А вы сами откуда родом?

Глаза его блеснули при этих словах, и мне трудно было удержаться от смеха, когда я с притворной скромностью ответила:

— Из Монреаля. A вы?

— Очень странно! Я тоже из Монреаля. И как это мы с вами не встретились на родине?!

— Быть может, вы принадлежали к числу отчаянных и шумных мальчишек, которых я еще в школе терпеть не могла и старательно избегаю с тех пор.

— Видимо, эти мальчишки изрядно досаждали вам. А какую фамилию вы носили до брака?

— Макдональд. Памела Макдональд.

— Похоже, я где-то слыхал ваше имя, — проговорил Тим, старательно морща лоб.

Он с таким мастерством играл свою роль, что я пообещала себе однажды как-нибудь поквитаться с ним за то, что он выставил меня такой дурой своими вопросами.

— Ну, Макдональдов в мире немало, — невозмутимо заметил Питер.

Его слова напомнили нам обоим о том, какую опасную игру мы затеяли. Тим торопливо протянул мне руку.

— Итак, до свидания, миссис Флактон. Надеюсь, вечером мы с вами продолжим обмен воспоминаниями о родине.

— До свидания, — ответила я, как мне казалось, безразличным голосом.

Тим обменялся рукопожатиями с дедом и направился к двери, Питер пошел его проводить. Тим показался мне необычайно привлекательным, когда повернулся к нам с последним прощанием. Я ощутила на себе его выразительный взгляд и вновь захотела посоветовать ему вести себя осторожно.

Я направилась к камину и протянула руки к огню.

— Хороший мальчик, — сказал дед. — Всегда рад им помочь. Здесь у меня стояли какие-то ребята, когда сооружался аэродром, но во всем остальном я ничем не мог быть им полезен.

Вернулся Питер.

— Холодает, — заметил он, присоединяясь к нам, a потом заботливо взял меня под руку. — Ты кажешься мне встревоженной, Мела. Что-то случилось?

Я покачала головой и в то же время удивилась тому, что Питер оказался настолько проницательным.

— Ничего. А сколько сейчас времени?

— Самое время выпить перед обедом. Могу ли я попросить Манро подать нам хереса, сэр? — спросил он у деда.

— Конечно, — последовал ответ.

Питер позвонил в колокольчик.

Дед ушел в библиотеку, и мы остались вдвоем. Я чувствовала себя ужасно. Питер закурил сигарету.

— Какой симпатичный молодой канадец. Ты о нем ничего не знаешь?

Не знаю почему, но я ощутила, что вопрос этот задан не просто так.

— В Монреале Грантов не сосчитать. Надо будет расспросить о нем отца в следующем письме.

— Меня удивляет то, что он не знает тебя. Неужели в вашем городе много таких красавиц, как ты?

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, а правда.

Тут появился с хересом Манро. Он опустил поднос на стол, и Питер наполнил мой бокал.

— Мне нравится здесь, — проговорила я. — Зачем нам уезжать непременно завтра? Нельзя ли погостить у деда еще сутки?

— А я думал, что ты хочешь поскорее вернуться в Лондон.

Я наклонилась к камину, чтобы Питер не мог увидеть мое лицо.

— Возможно, ты сочтешь меня непоследовательной, — проговорила я, — но я начинаю терять надежду на то, что мы вдвоем сможем отыскать убийцу дяди Эдварда. Я понимаю, что это именно я уговорила тебя принять участие в охоте, заставила тебя поверить в то, что мы можем преуспеть там, где потерпела неудачу полиция, но теперь я не настолько уверена в этом. События последних дней лишили меня такой уверенности.

— Это были самые лучшие дни моей жизни, — проговорил Питер негромко.

— Но почему? — не подумав, спросила я.

— Они подарили мне тебя.

Слова эти раздосадовали меня.

— А я не была бы настолько уверена в этом, — вызывающе проговорила я.

— Неужели я слишком самонадеян? — спросил Питер. — Как тебе известно, я не напрашивался. Я обещал себе, что буду самым благородным образом относиться к тебе, что не стану торопить и дождусь того, что ты полюбишь меня. Теперь я обещаю то же самое тебе и постараюсь выполнить свое обещание.

Он говорил так искренне, что в этот миг я устыдилась себя, потому что обманывала его. Тем не менее сказать ему правду было немыслимо! Я боялась — боялась не только Питера, но и того, что больше не смогу увидеться с Тимом.

И тут я решила, что раз и навсегда должна взять ситуацию в свои руки — что должна объяснить Питеру, чего жду от нашего брака, и не позволить страху или трусости сбить меня с ног.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, Питер, — проговорила я. — Настоящими друзьями. И я полагаю, что в той ситуации, в которой мы оказались, дружба будет наилучшим основанием для построения наших отношений.

Питер понял, что я имею в виду. Какое-то мгновение он колебался, и я поняла, что, с его точки зрения, я требую от него слишком многого. Он взял мои руки в свои.

— Что ж, будем друзьями, Мела, — вздохнул он и, наклонившись, поцеловал меня в лоб. — До тех пор пока я не заставлю тебя полюбить меня, — добавил он с решимостью в голосе.

Глава пятнадцатая

Более странную первую брачную ночь, вероятно, трудно себе представить. Начать с того, что чем больше я размышляла о ситуации, в которой оказалась, тем больше ощущала не тревогу и волнение, а собственную вину. Я понимала, как низко поступаю, обманывая Питера, и тем не менее мне не хватало духа рассказать ему всю правду, как, впрочем, и отваги для того, чтобы отказаться от встреч с Тимом. Наверно, будь я человеком сильным духом и истинно благородным, человеком той породы, о которой пишут в книгах, я сказала бы Тиму, что отныне у нас нет ничего общего; что он ни в коем случае не должен оставаться в замке; что долг обязывает меня как можно скорее покинуть этот дом и что теперь, когда я вышла замуж за другого, он должен забыть меня.

Но я не героиня романа, а обыкновенная и ужасно несчастная девушка, и я не сделала ничего подобного. Одеваясь в тот вечер к обеду, я ненавидела себя. Я всегда была прямым и откровенным человеком — во всяком случае, считала, что являюсь такой. Должно быть, правда заключается в том, что прямой и открытой очень легко быть, когда тебе нечего скрывать. Я всегда презирала людей, которые лгали, обманывали и интриговали безо всякой серьезной причины — развлечения ради. Я была знакома с девушками, заводившими тайные любовные интрижки просто из интереса. Их увлекала перспектива выскользнуть ночью из дома на свидание с женатым мужчиной, им было приятно наплести матерям, что они идут в кино, когда на самом деле направлялись в какой-нибудь пользующийся дурной славой ночной клуб. Должно быть, такие поступки часто порождаются жаждой приключений, однако сама я никогда не хотела для себя развлечений подобного рода. Я хотела только одного: чтобы мои любовные дела были честными и открытыми, но тем не менее попасть в более затруднительное положение, чем то, в котором я находилась сейчас, было попросту невозможно.

— Что же мне теперь делать? — спрашивала я себя, снова и снова повторяя эти слова. — Что делать? Что делать? Что же мне делать?

Простого выхода из лабиринта не было, однако, будучи женщиной, я не могла не попробовать извлечь определенную выгоду для себя из этого сложного положения. Я привезла с собой платье из черного бархата, сшитое не по нынешней моде, с широкой юбкой и с воротником из настоящего кружева на плечах.

В тот вечер, спускаясь по лестнице, я ощущала себя собственной прабабушкой, однако я не заметила неодобрения в обращенных на меня глазах Тима и Питера. Конечно, о том, что бракосочетание состоялось всего несколько часов назад, приходилось помалкивать, поэтому Тим не имел ни малейшего представления о том, что является четвертым присутствующим на брачном пиру. Питер сказал мне, что разослал в газеты объявления о нашем браке, не указывая дату бракосочетания.

— Послезавтра, — сказал он, — первое апреля. И если люди будут спрашивать нас о том, когда мы поженились, мы можем совершенно спокойно отвечать: «O, в прошлом месяце». Так они решат, что это было достаточно давно, и врать нам не придется.

— Ты предусматриваешь все! — воскликнула я. — Но как быть с мистером Дурбином? Что, если он попытается затеять расследование?

— Сделать это ему будет сложно, — ответил Питер, — если только журналистам не удастся выяснить дату и место совершения бракосочетания. Едва ли им это удастся без нашей помощи. Тебе придется разрешить им несколько раз сфотографировать тебя и дать несколько аккуратненьких интервью относительно того, что ты думаешь об Англии.

— Ты говоришь так, как будто это может доставить мне удовольствие, — вздохнула я.

— А разве не так? Подобные вещи приятны любой женщине. Лично я отказываюсь от любых фотосъемок и любых высказываний личного характера.

— Ах, вот как, — рассмеялась я. — Значит, ты хочешь взвалить на меня всю грязную работу.

— Ну, а вдруг тебе понравится это занятие, — ответил Питер.

Разговор этот происходил перед обедом и прервался он только, когда дед вместе с Тимом вернулись в столовую. Дед показал Тиму свою библиотеку, которая, как я заметила, была предметом особой гордости старика, и всем гостям рано или поздно приходилось знакомиться с ней.

Питер сказал мне, что некоторые раритетные издания старых книг стоят тысячи фунтов. Я вполне невинным образом предположила, что некоторые из них можно продать, а вырученные деньги пустить на приведение в порядок замка, устройство освещения, отопления и водопровода. Питер посмотрел на меня так, будто я предлагала совершить святотатство.

— Ты не понимаешь, — проговорил он терпеливо. — Библиотека Макфилланов известна всему свету. Она уникальна, и продажа даже части ее разобьет сердце твоего деда.

— По-моему, ему было бы удобнее здесь жить при электрическом освещении.

Питер вздохнул.

— Похоже, мне придется долго объяснять тебе правильный английский, а точнее шотландский взгляд в отношении древностей, фамильных ценностей и той гордости, которую приносит обладание ими.

Он поддразнивал меня, однако в его словах скрывалась и укоризна, однако прежде, чем я успела ответить, Тим вернулся из библиотеки, и по выражению на его лице я поняла, что знакомство с книгами утомило моего любимого. Тим не очень любит читать — по правде говоря, я часто сердилась на него из-за того, что он никогда не прочитывал самые новые и широко обсуждаемые романы до того, как они выходили из моды.

— У меня не хватает на это времени, Мела, — возражал он. — Это тебе хорошо читать, но, когда я возвращаюсь домой из офиса, мне совершенно не хочется садиться за книгу; мне хочется куда-нибудь пойти, потанцевать, сыграть во что-нибудь, размяться. «По одной газете в день» — такова моя норма чтения.

И я смирялась с его точкой зрения, хотя временами ощущала досаду от того, что едва захочешь обсудить какой-нибудь животрепещущий вопрос, как оказывается, что Тим ничего не знает о нем и, более того, не имеет желания узнать. Питер, напротив, много читал — я обнаружила это во время совместного пребывания в Глазго, кроме того, он превосходно разбирался в иностранной литературе.

Занимаясь иностранными языками, я поняла, как много дает чтение художественной литературы на языке первоисточника, и потому читала французские романы, немецких философов, итальянские оперные либретто, так что в известной мере вправе считать себя, так сказать, начитанной — во всяком случае, с канадской точки зрения. Канадцы — люди деловые, и по большей части им приходится усердно трудиться, чтобы заработать на жизнь, поэтому у них нет времени на чтение. Таким и было главное оправдание Тима. А с Питером мне было интересно поговорить о книгах и писателях. Мне еще не приходилось встречать мужчину, с которым можно было бы поговорить о своих литературных вкусах. И тем не менее я не обладаю такой любовью к книгам, чтобы отказаться ради них от собственного уюта, особенно в том случае, если бы меня, как у собственного деда, ожидали тысячи фунтов, способных превратиться в удобства и роскошь.

Однако, судя по выражению, появившемуся на лице Питера, когда я предложила продать библиотеку Макфилланов, подобные идеи характеризуют меня как самую типичную обывательницу. Бедный Питер! Представляю себе, сколько ударов в моем отношении ему придется перенести в самые ближайшие дни нашего брака, а он тем не менее добр со мной. Поэтому, наверное, мне так и стыдно, когда я думаю о том, что обманываю его. Во время обеда я поймала на себе его взгляд, и он поднял свой бокал, давая понять, что пьет за мое здоровье. Я улыбнулась в ответ, а потом заметила, что Тим смотрит на меня с совершенно убийственным выражением и почувствовала, что виновата и перед ним.

Боже мой! Ну почему в моей жизни все оказалось так запутанно? Иногда мне кажется, что лучшее, что я могу сделать, — это сбежать от них обоих и начать где-нибудь далеко-далеко новую жизнь под другим именем.

Но это конечно же невозможно, и мне придется приложить все свои силы, чтобы обрести спасение.

Когда обед закончился, мы вернулись в большую гостиную, и, воспользовавшись мгновением, когда Питер клал полено в очаг, Тим шепнул мне на ухо:

— Мне нужно поговорить с тобой, не могла бы ты спуститься сюда, после того как все уснут?

Времени на ответ у меня не было, Питер как раз повернулся и сел возле меня, и весь вечер я ловила на себе вопросительный взгляд Тима.

Он казался настолько жалким, что спустя некоторое время я уже не могла выносить этого и кивнула ему головой лишь ради того, чтобы он почувствовал облегчение, чтобы принести ему радость.

Я подумала, что каким-нибудь образом сумею устроить это, однако перспектива была рискованна для нас обоих. Впрочем, никакой иной возможности объясниться не было.

Мы просидели за разговором перед огнем почти до одиннадцати часов; тут я поднялась на ноги и сказала, что всем пора ложиться спать. Мы распрощались, и дед попросил привернуть свет на лестнице.

Одеваясь к обеду, я слышала, как люди возятся в коридоре, и спросила помогавшую мне Джинни о том, что происходит. Она ответила, что Манро переносит вещи Питера в комнату, расположенную напротив моей.

— Зачем? — спросила я.

Когда Джинни сообщила мне, что комната эта является будуаром по отношению к той, которую я занимаю, лицо мое окрасилось румянцем. Только тут я поняла, что моя спальня предназначалась для супружеской пары. Она была очень большой, и в ней стояла широкая кровать под балдахином на четырех столбиках.

Поднимаясь по лестнице, я пыталась понять, каким образом сумею спуститься вниз, на свидание с Тимом, и что произойдет, если он будет ждать меня час за часом, но я так и не приду.

«Бедный Тим!» — подумала я, понимая, что должна как-то ухитриться и пробраться к нему.

Нам нужно было столько сказать друг другу, столько обсудить, столь многое мне хотелось услышать.

Я не намеревалась раздеваться, но решила снять обеденное платье и надеть то, в котором днем ходила к венцу. И, переодевшись, я как раз убирала платье в шкаф, когда в дверь мою постучали.

«Это Питер! — подумала я. — И что же мне теперь делать?»

Я все еще стояла в нерешительности, когда стук повторился, и ручка двери повернулась. В мою комнату вошел Питер.

— Разрешишь войти и пожелать спокойной ночи?

— Конечно.

В камине горел жаркий огонь, и, пройдя по комнате, я села на пол перед ним.

— Ты получил разрешение деда остаться еще на одну ночь? — спросила я.

Опустившись в уютное кресло, Питер протянул руки к огню.

— На мой взгляд, нам следовало бы придерживаться первоначального плана. Мне пора вернуться к работе.

Мне хотелось вступить в спор, настоять на своем — из-за Тима, однако я вдруг поняла, что лучше не делать этого. Тим говорил о том, что собирается отпроситься в Лондон — так что я могла встретиться с ним и позже. Но в данный момент я чувствовала, что пока не способна справиться со сложностями, возникшими из-за появления Тима.

«Вернуться сюда будет несложно, — подумала я. — Всегда можно сослаться на желание повидать деда, и как знать, может, я сумею приехать сюда и одна».

— Пусть будет по-твоему, — проговорила я вслух, — если тебе кажется, что так будет лучше.

— Не очень-то похоже на медовый месяц, правда? — задумчиво проговорил Питер. — Быть может, впоследствии мы сумеем устроить его себе уже по-настоящему.

Последние два слова он произнес с многозначительной интонацией, я поняла, что он имеет в виду, и покачала головой.

— Я все еще хочу, чтобы мы пока оставались друзьями.

Питер взял мою руку.

— И я, Мела, хочу быть другом тебе, но все же помни, что я люблю тебя!

— Конечно же я этого не забуду.

На мгновение мы оба примолкли.

— Боюсь, что из меня получится очень ревнивый муж.

Я внутренне напряглась, но, постаравшись говорить как можно непринужденнее, спросила:

— Почему ты так думаешь?

Пальцы Питера дрогнули на моей руке.

— Потому что я уже ревную тебя. Я не могу спокойно видеть, как на тебя смотрят другие мужчины. О, я понимаю: ты настолько очаровательна, что они не могут воспротивиться собственной природе, но ты принадлежишь мне, и я хочу удостовериться в том, что ни ты, ни кто-то еще не забудет об этом.

Я испугалась. В голосе Питера слышались угрожающие нотки.

— Ты спешишь и торопишь меня, — проговорила я. — И это человек, который всегда советовал мне не торопиться?! А теперь вдруг все наоборот.

— Но это ты сказала мне, что хочешь «торопиться со страстью». Помнишь, Мела, как ты сказала мне эти слова, когда мы возвращались в Глазго?

— Но я не имела в виду это, — попыталась вывернуться я.

— А я имею в виду именно это, — проговорил Питер.

Он наклонился ко мне и, обвив рукой, привлек к себе, так что я оказалась на коленях возле его кресла.

— Мела, — шепнул он, — неужели мне придется ждать так долго?

— Ну, пожалуйста, Питер!

Внезапно выпустив меня, он поднялся на ноги и застыл, повернувшись ко мне спиной и глядя на огонь.

— Пожалуй, я пойду спать. Доброй ночи!

Он направился к двери. Не думая о последствиях, я воскликнула:

— Только не уходи подобным образом!

— Если я не уйду сейчас, то не уйду никогда, — мрачно ответил Питер.

Вернувшись ко мне от двери, он поднял меня на ноги и прижал к себе.

— Не надо дразнить меня, Мела. Если рискнешь на это — предупреждаю: ты играешь с огнем. Я люблю тебя и безумно хочу тобой обладать. Я хочу быть с тобой благородным, хочу быть ласковым, но, если ты зайдешь слишком далеко, потеряю контроль над собой. И наделаю такого, о чем мы оба будем впоследствии сожалеть. Спокойной ночи.

Склонив голову, он поцеловал меня. Поцелуй его был полон обжигающей страсти. Вопреки всему, что я чувствовала к Тиму, поцелуй Питера взволновал меня. Нечто в глубинах моего естества откликнулось на этот поцелуй. Остаться равнодушной было выше моих сил.

На мгновение я припала к Питеру, возвращая ему поцелуй, однако резким, едва ли не грубым движением он оторвался от меня и не оглянувшись вышел из комнаты.

Я замерла на том месте, где стояла, приложив пальцы к губам, щеки мои горели. Я еще раз убедилась в том, что человек, за которого я вышла замуж, оказался не тем, кем я его себе представляла и которому симпатизировала. В глубине души я уже понимала, что такому Питеру — человеку, ставшему моим мужем, — нельзя симпатизировать: его можно только любить или ненавидеть, полумеры невозможны.

И, сделав над собой усилие, я постаралась обратить свои мысли не к Питеру, а к Тиму. Дорогому Тиму, которого я любила так долго — который был для меня буквально всем… «И остается всем», — напомнила я себе.

Я вспомнила проведенные вместе годы, те счастливые времена, когда мы использовали любой предлог, чтобы встретиться, вспомнила жаркие летние дни, когда, окунувшись в Дорвале, мы отправлялись дальше, в Сент-Эндрюз: купаться, ходить под парусом и играть в теннис; годы, приносившие нам бесконечную радость, беспечное веселье и безоблачное счастье просто потому, что мы были вместе.

«Неужели кто-то или что-то, — спрашивала я себя, — может повлиять на мои чувства к Тиму?»

Тим был моей половинкой. Жизнь без него казалась мне невозможной. Разве я не поняла этого, когда оставила родной дом, где все вокруг напоминало мне о его присутствии, когда, мечтая о смерти, плыла через Атлантический океан?

Я вспоминала все наши забавы, разговоры о нашем общем жилище, о котором мы так часто мечтали вместе, — об уютной квартирке на Шербрук-стрит[9], или, если мы сможем позволить его себе, — о домике на Кот-де-Нэж[10], откуда открывается такой прекрасный вид и где можно завтракать на балконе над кронами деревьев. «Комната с видом…» — как часто вспоминала я слова этой популярной песни, казалось, созданной специально для нас с Тимом. Да, Тим стал частью меня самой, а вот Питеру никогда не стать моей половинкой. Я чувствовала, что Тим принадлежит мне, а я ему, точно так же, как дети неразрывно связаны со своими родителями.

Милый Тим! Мне вспомнилось его изумление при нашей нежданной встрече, как сперва побледнело, а потом раскраснелось его лицо, как целовал он меня во тьме оружейной комнаты… И все же, оставшись в своей спальне в одиночестве, я чувствовала, что поцелуй Питера становится между Тимом и мной.

Прежде меня так никто не целовал. И я испугалась того, что сделал со мной этот поцелуй, того, что он пробудил во мне.

Часы на каминной полке показывали половину двенадцатого.

«Ждать еще долго», — подумала я и принялась беспокойно ходить по комнате. Интересно, когда заснет Питер. Что, если он тоже не может уснуть и, услышав мои шаги, последует за мной вниз по лестнице? Дом этот стар, половицы скрипят под ногами, но, с другой стороны, — стены-то толстые.

Несмотря на страх и волнение, ничто в тот момент не могло повлиять на мою решимость встретиться с Тимом, снова увидеть его, поговорить с ним. Дело было не в том, что я хотела этого, скорее, мной двигало чувство долга. Я ощущала, что в долгу перед ним. Но с другой стороны: с какой стати — ведь, в конце концов, это Тим скверно обошелся со мной. И тут я поняла, что случилось.

Должно быть, эта девица, эта самая Одри Герман, кем бы она там ни была, приворожила его к себе. Он попал в новые для себя условия, он усердно работал и столь же усердно играл — как требует его природа. В отличие от Питера, он никогда не умел осторожничать — посмотреть, куда прыгаешь, сосчитать до десяти прежде, чем открывать рот — словом, делать все так, как нам советуют еще в детстве.

Тим горяч и порывист. И, повинуясь минутному влечению к этой Одри Герман, он решил, что пришла к нему новая большая любовь. И он, увлеченный ею, разорвал нашу помолвку.

Теперь я могла понять, какое отчаяние он ощутил, когда пришло отрезвление и он понял, что подлинные чувства его остались неизменными и что он по-прежнему любит меня.

Я решила, что смогла правильно разобраться в его ситуации, однако это никак не помогло мне разрешить мою ситуацию. Расхаживая по своей спальне, я пришла к выводу, что трудности моего положения не уменьшаются, а напротив — увеличиваются.

Наконец часы пробили двенадцать, потом стрелка неторопливо подползла к четверти первого. Я привернула лампу, стоявшую на моем умывальном столике, взяла электрический фонарик и очень осторожно приоткрыла дверь своей спальни. Дверь скрипнула, и, задержав дыхание, я застыла на месте, а потом заметила, что под дверью напротив нет светлой полоски.

Тихо, на цыпочках, я начала красться к лестнице.

Глава шестнадцатая

Едва ли мне удастся когда-либо забыть, каким длинным показалось мне расстояние между моей спальней и большой гостиной замка. Каждый скрип лестницы под ногой, каждый шаг казались мне пистолетным выстрелом, и к тому времени, когда я наконец добралась до двери гостиной, мне уже казалось, что я успела поседеть от напряжения и страха. Я осторожно повернула ручку двери и увидела, что Тим уже ожидает меня у камина. Дед, конечно, уже по привычке привернул все огни, отправляясь спать, однако языки пламени, все еще плясавшие на углях, кое-как освещали пространство перед камином.

Сама же комната были погружена во тьму, так что казалось, будто Тим ожидает меня на золотом острове.

— Дорогая! — воскликнул он, пока я шла к нему. — Я боялся, что ты не придешь.

— Тихо! — приказала я.

Хотя Тим говорил негромко, сам звук его голоса испугал меня.

— Никто нас здесь не услышит, — ответил он и добавил, прикоснувшись к моей руке: — Что это? Ты дрожишь? Так нервничать не в твоем характере, Мела.

— Я потрясена, — призналась я. — Неужели вся эта ситуация нисколько не смущает тебя? Я и в самом деле не понимаю, как у тебя хватило смелости или, лучше сказать, наглости добиваться встречи со мной… после того, как ты узнал, что я теперь замужняя женщина.

Тим ухмыльнулся в самой обычной манере. Эта ухмылка, как мне было хорошо известно, означала, что он особенно доволен собой.

— Я удачно воспользовался возможностью, — сказал он, заговорщически улыбнувшись.

— Какой возможностью?

— Той, что ты не спишь со своим мужем. В конце концов, англичан всегда считали холодными в постели, но в твоем браке есть нечто более интригующее — он какой-то поддельный.

— Не знаю, почему ты так решил, — проговорила я, ощущая, что ответ мой неубедителен и лишен нужной убедительности. Мне следовало бы рассердиться на Тима за эти слова, но я не могла этого сделать.

— Разве я неправ? — настаивал на своем Тим.

— Давай-ка выслушаем сперва твою историю, — предложила я. — Нам обоим есть что рассказать друг другу.

— Нет уж, дам положено пропускать вперед, — проговорил Тим, и я заметила, что тон его изменился.

— Мела, дорогая моя, какое это имеет значение? — проговорил он. — Разве ты не понимаешь, что для меня все это было как удар под дых? Когда ты сказала мне, что вышла замуж, я подумал что сплю или сошел с ума… даже сейчас я не могу этого осознать. К тому же невозможно, чтобы ты влюбилась так быстро — ведь ты совсем недолго пробыла в Англии, что-то должно за этим стоять.

— Много всего, — ответила я. — Так много на самом деле, что я не знаю, с чего начать не только рассказывать тебе, но даже просто понять самой. Но, Тим, давай начнем с самого начала. Расскажи мне, что ты все это время делал. Как давно все это было.

До сих пор мы разговаривали стоя, но теперь Тим взял с дивана пару подушек и положил их перед камином.

— Устроим себе уют, — предложил он, а потом добавил: — Скажу тебе, Мела, в этом наряде ты выглядишь просто потрясающе.

И хотя я не произнесла их, слова «мое венчальное платье» затрепетали на моих губах. Они будто пронзили меня. Странное венчальное платье и еще более странное венчание! Однако я молчала, и Тим торопливо заговорил. Он рассказал мне, как после нашего объяснения вернулся домой в Виннипег, как пытался убедить себя в том, что поступил правильно, хотя воспоминания о моем убитом горем лице, а также память обо всех проведенных вместе днях то и дело вставала преградой между ним и его влечением к Одри Герман.

— Она вдруг показалась мне какой-то дешевой, — признался он. — Должно быть, потому, что я снова увидел тебя, а ты всегда была на голову выше всех других девчонок.

Однако Тиму не пришлось долго размышлять об Одри Герман и собственных чувствах, поскольку после возвращения в летную школу его известили о том, что со следующей группой летчиков ему надлежит отправиться в Англию.

Тим еще не прошел полный курс подготовки, и такой оборот оказался для него неожиданным, однако во время проведенных в Виннипеге месяцев он предложил какое-то усовершенствование бомбардировочного прицела, которое стали использовать на учебных аэропланах. Чертежи его послали в Лондон, в министерство ВВС, а оттуда командиру части Тима прислали предписание с приказом немедленно отправить его в Англию, так как изобретение заинтересовало специалистов. Конечно же, Тим был в восторге, и, зная его, я вполне могла представить, что день-другой мысли обо мне или другой девушке просто не приходили ему в голову.

Тим был целиком поглощен своими занятиями и предстоящим отправлением за море, и тут, практически уже находясь на борту корабля в Галифаксе, он получил мою телеграмму.

— И я понял, Мела, — сказал Тим, — именно тогда понял, насколько ты дорога мне, и то, что Одри Герман была для меня всего лишь объектом недолгого флирта, ничего не значащим эпизодом, глупой выходкой, из числа тех, которые мужчины затевают со скуки. — Он умолк, но и я ничего не говорила, а потому он продолжил: — Я хотел телеграфировать тебе, сказать, что между нами все осталось по-прежнему, но не смог этого сделать. Ты была в открытом море, а нас перед отплытием уже не отпускали на берег, и мне оставалось только представлять себе, что я скажу тебе при встрече — что я сожалею о случившемся и считаю себя полным идиотом.

— И тогда ты написал мне?

— Я написал тебе сразу, как только улучил удобный момент. Мы долго болтались в море, как тебе, может, известно, конвои эти никуда не спешат. Когда мы высадились в Ливерпуле, нас сначала направили на аэродром в Ланкашире и только потом уже переправили сюда. Меня могли в любой момент отправить в Лондон. И я знал, что непременно найду тебя, как только окажусь в этом городе.

Я сидела, глядя в огонь и раздумывая над тем, как все могло бы сложиться, если Тим появился там прежде, чем я уехала на север с Питером. Наверное, я тут же пообещала бы ему выйти за него замуж, задержалась бы еще на какое-то время в Англии, стремясь как можно чаще видеться с ним, a потом вернулась бы домой, в Канаду, и стала бы ждать окончания войны — того времени, когда мы сможем вновь взять в свои руки вырванные из них нити собственных судеб.

Но теперь было уже поздно думать о том, как бы все случилось, если бы… Вот она я — мужняя жена; и хотя мне хотелось выложить Тиму все до последней крохи, я понимала, что причина моего брака является не только моей тайной, но и Питера тоже.

Тем не менее я должна была что-то сказать. Тим был прав, называя мой брак поддельным. Зная меня лучше всех на свете, он просто не мог обмануться, хотя я сама надеялась обмануть целый мир.

— Теперь твоя очередь, — проговорил Тим, завершив свой рассказ. — Мела, расскажи мне подробно обо всем, что с тобой случилось.

— Едва ли я смогу это сделать, — ответила я, — моя история слишком запутана. Но ты должен знать, что, когда ты бросил меня, все в этой жизни потеряло для меня смысл. Я приехала сюда, потому что так решила мама. А приехав, узнала, что дядя Эдвард погиб. Я была слишком несчастна, чтобы в таком состоянии возвращаться в Канаду, и потому осталась здесь и вышла замуж за Питера.

— В чем я вынужден винить только себя самого! — с горечью воскликнул Тим. — Ах, Мела! Ну, почему ты так поспешила? Ты могла бы догадаться, что я все равно вернусь к тебе.

Я почувствовала некоторое облегчение, услышав, что Тим берет всю вину за мой брак на себя.

В конце концов, разве можно было усомниться в том, что, если бы не Тим, я не оказалась бы сейчас в Англии, и если бы я не ощущала такую невозможную тоску и пустоту без него, то никогда не подумала бы прибегнуть к столь радикальному методу спасения репутации Питера.

Поэтому я не стала более просвещать его, а лишь ответила на его вопрос:

— А как мне могло прийти в голову, что ты передумаешь? Я решила, что ты обручился с Одри Герман, думала, что ты собираешься жениться на ней!

— Я был дураком, безумцем! Но, Мела, я люблю тебя! Ты не можешь выбросить меня из своей жизни!

— Но что же мне делать?

— Продолжать встречаться со мной и любить меня. Ты же любишь меня и знаешь об этом, Мела, разве не так?

— А как же Питер?

— А что — Питер? Эти англичане все похожи друг на друга. Мне стоило только посмотреть на него, чтобы увидеть, что он не герой твоего романа. Холодный, сдержанный — ты не будешь счастлива с таким парнем.

«Ну да, если б ты знал!» — подумала я про себя, вспоминая те пламенные, обжигающие поцелуи, которыми потряс меня Питер, когда я отправилась переодеваться. А как всего какой-то час назад он сжимал меня в своих страстных объятиях, а потом ушел, опасаясь потерять власть над собой.

Нет, Питер, если знать его, не был холодным, но ведь и я была обманута его сдержанностью и меня обманула это его невозмутимое спокойствие.

— А как ты собираешься приспособиться к этой жизни? — спросил Тим. — Тебе не понравится здесь, Мела, кругом одни снобы. Они не похожи на нас, эти люди, они увязли в своей чопорности и настолько убеждены в собственном превосходстве, что порой пытаешься понять, а что в них, собственно, человеческого.

— Откуда ты знаешь все это? — удивилась я. — Ты ведь в Англии совсем недолго пробыл.

— Ну нет, я вижу их насквозь, — уверенно ответил Тим. — Ты же знаешь, я всегда к ним так относился. Твоя мать, конечно, дело другое; но ведь и ты находила их такими же скучными.

— Помню, — ответила я, — но сейчас мы находимся на их земле. Подожди говорить, пока не увидишь Лондон! Когда увидишь, как они мужественно держатся во время бомбардировок — ими можно только восхищаться! Да и со многими из них очень легко и просто общаться.

— Умолкни! Хватит о них! — вдруг довольно резко перебил меня Тим. — Я ревную тебя, Мела, ревную к тому, что ты находишься здесь, ревную к твоему англичанину-мужу, ревную к тому, что ты принадлежишь другому, а не мне!

— Ах вот оно что, — проговорила я со вздохом. — Увы, ни твоя ревность, ни любые слова не изменят того положения, в котором мы оказались.

— Но ведь должен найтись какой-нибудь выход.

— Какой?

— Ну, не знаю. Наверно, если бы не война, мы с тобой могли бы бежать. Сейчас побег невозможен — меня поймают и расстреляют как дезертира.

— Ну и что же ты предлагаешь?

— Что-нибудь придумаем, — успокоил меня Тим. — В Лондоне мы сможем, я полагаю, встречаться.

— A если нет?

— Черт побери, все должно как-то устроиться! Не волнуйся, Мела, все будет хорошо, потому что просто не может быть иначе.

Я не могла не улыбнуться легкомысленным рассуждениям Тима. Он всегда был таким: верил, что все сложится само собой и самым удобным образом; что все неприятности, если их убрать подальше, каким-то образом перестанут существовать. Тим всегда готов был верить в то, что все сложится к лучшему в лучшем из миров. Он не мог быть несчастным, расстроенным или жалким дольше нескольких минут.

При всей убедительности его рассказа я не могла не заметить в нем временной пробел. Примерно неделя разделяла тот день, когда он понял, что Одри Герман ему безразлична, и дату прихода моей телеграммы. Он вполне мог успеть написать мне письмо, прислать хотя бы слово ободрения и надежды. Потом, он пробыл в Англии два или три дня, прежде чем собрался написать мне. Если бы он написал мне на борту пересекавшего Атлантику корабля и отправил письмо сразу, как только сошел на берег, я могла бы получить его до того, как вышла за Питера. Впрочем, что теперь думать о том, что могло бы быть; нам надо было найти какое-то решение на будущее.

Я посмотрела на Тима, и сердце мое кольнуло: такой он был молодой, энергичный, привлекательный. Я вдруг почувствовала себя гораздо старше, чем он. Похоже было, что все переживания и горести последнего месяца состарили меня, в то время как Тим остался прежним, столь же очаровательным и — хотя мне было горько признавать это — столь же безответственным.

Теперь, обратившись взглядом в прошлое, я видела, что практические вопросы всегда ложились на мои плечи; я планировала будущую свадьбу, наш будущий дом, все, чем мы собирались заняться. Тим жил текущим мгновением, радостью быть со мной, желая также бодро идти по жизни дальше. Вот и теперь найти выход из положения должна была я. Ясно, что от Тима помощи будет немного, если будет вообще. И все же я спросила себя, что я могу сделать? Я вышла замуж за Питера и, во всяком случае, в данный момент не могла его подвести. Потом, как справедливо сказал Тим, даже если бы я захотела убежать с ним, это было бы невозможно.

— Тим, — проговорила я, — а ведь на самом деле нам следовало бы с тобой поступить согласно требованиям чести — мы не должны больше встречаться друг с другом.

Тим ухмыльнулся.

— Звучит неплохо, но не сомневаюсь в том, что ты не станешь выполнять подобное требование.

— Мне придется его выполнять, — сказала я жестким тоном.

— Есть много такого, Мела, что мы должны бы делать, а не делаем, и наша история тому примером. Не надо этого ложного благородства, Мела, оно не идет тебе. К тому же мы любим друг друга. И никаким требованиям этого факта не отменить.

— И меня ничто не заставит разорвать свой брак с этим человеком, — ответила я резким тоном.

— К черту его! Я до сих пор не могу понять, каким образом могла ты сделать такую глупость, Мела.

— Как бы то ни было, — устало промолвила я, — обсуждать это теперь бесполезно. Я, пожалуй, отправлюсь спать — уже очень поздно.

В ответ Тим раскрыл свои объятия и привлек меня к себе.

— Не уходи! Мы проговорили все это время, но я не успел рассказать тебе, как мне не хватало тебя, как я хотел поскорее обнять и поцеловать тебя.

— Не говори мне сейчас об этом.

В словах моих на самом деле не было искренности — одно прикосновение Тима сделало меня безвольной и податливой — моя голова припала к его плечу. Меня всегда волновало прикосновение его теплой щеки, крепких и сильных, обхвативших меня рук.

— Ах, Тим! — прошептала я. — Если бы только мы могли пустить стрелки часов назад — чтобы не было войны, а были только мы с тобой, радостные и счастливые как всегда.

— Помнишь, как мы ходили на танцы в «Норманди-Руф»? Веселые были вечера, правда? Интересно, кого бы мы могли встретить там этим вечером? Не так уж много наших, я думаю.

— А в Виннипеге ты думал о нашем будущем маленьком доме, — спросила я, — или ты планировал создать будущий дом с Одри?

— O, она никогда не заговаривала о подобных вещах. Хорошая, веселая такая девчонка, мы с ней все время смеялись. Иногда разговорчики ее могли показаться несколько рискованными — не очень приличными для деревенской швейки, — но вообще-то она была и в самом деле отличной девчонкой. Она понравилась бы тебе, Мела.

— Не сомневаюсь, — едко сказала я.

Усмехнувшись, Тим покрепче обнял меня.

— Мне нравится, когда ты меня ревнуешь.

— Я не ревную, во всяком случае сейчас. Эта отличная девчонка причинила мне самое большое зло. Самое лучшее, что мы оба можем сделать, — это забыть о ней.

— Но обо мне-то ты не забыла?

— Ты же знаешь, что нет и вряд ли смогу. O, Тим, дорогой мой, это какой-то ад, но я люблю тебя.

— O милая!

Он начал целовать меня, и хотя мне казалось, что большего восторга я еще никогда не испытывала, под ним таились раздор, несчастье, боль, которую ничто не могло утишить или облегчить. Наконец, я отстранилась от Тима, и глаза мои наполнились слезами.

— Спокойной ночи, Тим, — прошептала я, — и пока до свиданья.

— Ты сама накручиваешь себя. Не переживай, пройдет время, и все как-нибудь устроится.

— Хотелось бы верить, — проговорила я сквозь слезы.

— Ты должна верить, — настаивал Тим. Он вновь крепко обнял меня. — Ты слишком очаровательна, чтобы быть несчастной. К тому же я люблю, когда ты улыбаешься.

— Постараюсь не забыть об этом, — проговорила я и прижалась щекой к его щеке, такому милому и родному. — Береги себя, Тим!

— Поберегу, не сомневайся в этом, — ответил он и, еще крепче прижав меня к себе, вдруг сказал: — Не уходи, Мела, не оставляй меня!

— Приходится, — ответила я, посмотрев на часы над каминной полкой. — Боже мой! Уже половина третьего. А у тебя завтра подъем в шесть — я слышала, как ты говорил об этом деду.

— Пустяки, — возразил Тим, — даже если бы я устал, это ничего не значило бы. Теперь мы, наверное, нескоро увидим друг друга. O Мела! Не уходи.

Он подхватил меня на руки и понес. Бесшумно ступая по ковру, он пересек комнату и положил меня на подушки крытого дамастом широкого дивана.

Свет пламени не освещал эту часть гостиной, и в бархатной темноте я увидела склонившегося ко мне Тима.

— Мне пора идти, — слабым голосом произнесла я.

А потом притихла в объятиях Тима, ощутив на своих губах его губы.

— Я люблю тебя, Мела. Я люблю тебя! Я не могу отказаться от тебя! — его изменившийся голос звучал требовательно; в пылких поцелуях был незнакомый прежде огонь. И я испугалась — не за Тима, за нас обоих.

Я ощутила его ладонь в свободном вырезе моего платья и ощутила наконец в себе новую силу — силу для того, чтобы воспротивиться искушению.

— Прошу тебя, Тим, — проговорила я, — пожалуйста, не надо!

Я оттолкнула его от себя и вскочила на ноги. Дыхание рвалось из моей груди, я остановилась напротив него, прижимая руки к груди.

— Нет, Тим, — прошептала я. И, не говоря более ни слова, бросилась бежать от него. У двери я оглянулась, бросив последний взгляд на его едва различимую застывшую фигуру. А потом оказалась в холодной тьме зала, на ощупь находя путь к лестнице.

Глава семнадцатая

— Я вижу, тебе жаль расставаться с этими краями, — проговорил Питер, когда поезд медленно тронулся, увозя нас от платформы полустанка.

— Действительно жаль, — призналась я, глядя назад, на серый шотландский туман, легший на вересковую пустошь.

Мне и вправду не хотелось уезжать из замка, о котором всю свою жизнь я думала с пренебрежением и даже с презрением.

За то короткое время, которое я провела под кровом моего деда, я прочувствовала и сам дух этих мест, и атмосферу замка и поняла, как много все это значило и для моих предков, и до сих пор значило для сурового старика, по-прежнему живущего в нем.

Я не могла облечь свою мысль в точные слова, но мне казалось, что замок этот символизирует всю гордость, стойкость и верность предшествовавших нам поколений. Научилась я также и любить своего деда. Я вполне понимала теперь, почему глаза моей мамы так часто затуманивались, когда она принималась рассказывать о родных ей местах. Мы были связаны с ними, связаны плотью и кровью — о чем невозможно было забыть.

Я восхищалась собственным дедом и в известном смысле почитала его. Он словно бы сошел со страниц исторического романа, и, хотя можно было сказать, что воззрениям его присущи некоторые предрассудки, я оценила целостность и силу его характера, поддерживавшего в нем веру в собственные нормы и правила.

Прежде чем проститься с дедом, я расцеловалась с Джинни Росс, которая сказала мне:

— Скажи своей матери, что пора ей вернуться домой. У лэрда впереди осталось не так уж много лет, и хотя он слишком горд, чтобы попросить ее об этом, твою мать ждет здесь самый теплый прием, едва она переступит порог родного дома.

— Я все скажу маме, — пообещала я.

А потом Джинни, взяв мою руку обеими своими старыми морщинистыми ладонями, негромко произнесла:

— Да благословит тебя Господь, детка, и дарует однажды все то счастье, которого ты ищешь.

Я была слишком растеряна, чтобы найти какой-то ответ, но потом удивлялась тому, каким образом Джинни узнала, что я несчастна. Как могла она заметить, что наш тихий и в известной мере романтический брак с Питером нельзя отнести к числу тех идеальных любовных историй, о которых мечтает любая девушка?

Джинни почувствовала правду; только одна она во всем замке заметила, как было мне горько… заметила, что весь остаток ночи я прорыдала — до той самой поры, когда бледный рассвет забрезжил над равнинами и горами. Должно быть, слезы мои были вызваны не одним расставанием с Тимом, но стали следствием всех переживаний и волнений прошедших дней. Как бы то ни было, вернувшись в постель, я не могла сдержать слез — только скулила как школьница, слышащая только звуки собственных рыданий.

По прошествии, как мне показалось, многих часов я встала, умылась холодной водой, протерла лоб одеколоном и отодвинула шторы, чтобы посмотреть на рассвет. Странный покой царил в это утро над всеми окрестностями, замок покоился в такой тишине, словно весь мир затаил дыхание и ждал — а потом, когда небо просветлело, когда земля словно бы зашевелилась, зевнула и села в своей постели, пробудившись к новому дню, я ощутила, что в меня вливается новая сила.

Горечь и тяжесть событий прошедшей ночи рассеялись, и я услышала, как поет мое сердце — столь же чистым голосом, как залетная пташка. Я жива… молода… впереди у меня еще столько всего! Зачем… о чем сожалеть и горевать?

Вчерашний день миновал… что бы я ни ощущала, что бы ни случилось со мной, ничего нельзя было переделать или изменить. Остается идти вперед.

Заря неторопливо и все же заметно для глаза набирала силу. Закудахтала куропатка, сорвавшаяся со своего места в долине; защебетали скворцы, пробудившиеся в кустах под моим окном; со стоном курлыкнула чайка, залетевшая с моря на сушу; вдалеке пропел петух.

— А ведь ты счастлива! — вдруг обратилась я к себе самой, удивившись справедливости собственного утверждения.

Оспорить его было невозможно — я действительно была счастлива. Под всеми стоявшими передо мной трудностями и проблемами угадывалась основа основ, радость бытия, которой никому и ничему невозможно было уничтожить или отменить.

«Все будет хорошо», — подумала я с радостью.

Вернувшись в постель, я крепко, без сновидений заснула — пока меня не подняла старая Джинни, явившаяся с чашкой утреннего чая.

Когда я оделась и спустилась к завтраку, вернуть себе полностью то настроение, которое овладело мной на рассвете, оказалось невозможным, и все же остатки его таились в глубинах моей души — маленькое пятнышко удовлетворения, полностью рассеять которое не могла даже мысль о расставании с Тимом.

Я понимала, что новая встреча с ним сейчас невозможна, и тем не менее как-то глупо надеялась на то, что он вдруг появится или пришлет мне записку — маленький знак того, что он думает обо мне и все еще любит меня.

Но рядом со мной был только Питер, помогавший мне подняться в вагон, столь же любезный и внимательный, как обычно, и совершенно не представлявший того, как отчаянно я томлюсь по другому мужчине.

Скучная поездка до Глазго не таила в себе никаких событий. Мы немного поговорили, но я всегда терпеть не могла разговаривать в поезде, а потом после обеда я поспала, и Питер предложил, чтобы я вытянулась на сиденье, и укрыл меня пледом.

Мы вернулись в Глазго как раз к вечернему чаю. Мы отвезли наш багаж в отель, и Питер сказал, что съездит на вокзал, чтобы взять нам спальные места на ночной поезд.

— Я буду ожидать тебя в холле, — сказала я.

— Хорошо, — ответил он, — Надолго я не задержусь. Больше тебе ничего не нужно, моя дорогая?

Я покачала головой, и он отправился прочь.

Когда он ушел, я решила, что надо бы сходить и вымыть руки в гостиничном туалете. Я взяла свою сумочку, но оставила в номере пальто, пледы и разные газеты. Дамская комната находилась внизу, возле лестницы располагался ряд телефонов-автоматов. Неторопливо спускаясь вниз, я праздным взглядом окинула будки и заметила, что занята только одна из них. Звонил мужчина. Я не сразу узнала его, однако черты этого человека показались мне знакомыми.

И тут я вспомнила.

Когда человеку приходится действовать очень быстро, трудно сказать: «я подумал об этом, а потом поступил следующим образом» — мысль и действие происходят одновременно. Не помню, чтобы я думала. Знаю одно: я быстро сбежала по двум или трем последним ступенькам, открыла дверь соседней с занятой будки, нырнула внутрь и моментально закрыла дверь за собой.

Здесь я вполне отчетливо слышала то, что говорил Преподобный.

Автоматически взяв телефонный справочник, я начала перелистывать страницы. Со стороны могло показаться, что я отыскиваю нужный номер, однако на самом деле я слушала… старательно вслушивалась в звуки этого неторопливого, едкого голоса.

— Да, он сделает все возможное… — говорил он. — Я уже передал ему, что тебе нужна четверть тонны для новых памфлетов… Он говорит, что они ужесточили правила… Ну, хорошо… на месяц в любом случае нам хватит с головой… тебе, конечно, придется заплатить — я передам тебе банкноты… да… да, деньги со мной… ну, выхожу… скажи ему: угол Сильвер-стрит… мы не можем быть слишком осторожными… прямо сейчас… Пока.

Я услышала, как он положил трубку, а потом открыл дверь телефонной будки. Когда он выходил, я сняла трубку с рычага аппарата, повернувшись спиной к стеклянной двери; потом, очень осторожно, чуточку повернула голову, чтобы понять, что он делает в данный момент. Проповедник поднимался наверх.

Когда он оказался на самом верху лестничного пролета, я положила трубку и поспешила за ним.

Преподобный нес на руке пальто и шляпу. Прямо через фойе он проследовал к выходящим на улицу большим вращающимся дверям. У меня не было времени на раздумья о том, что теперь делать… я была вынуждена или последовать за ним, или упустить его из виду.

Я последовала за ним, по двум причинам радуясь тому, что на плечах моих оказалась лисья горжетка; во-первых, снаружи было очень холодно, а свою шубку я оставила в холле. Вторая причина была более значимой: меховой воротник наполовину скрывал мое лицо, уменьшая вероятность того, что меня узнают.

Я последовала за «Его преподобием» на оживленную улицу, не упуская из глаз его фигуру, пролагавшую себе путь между рабочими, шедшими со смены, и покупателями, спешившими домой перед началом затемнения.

Очень скоро он свернул с главной улицы в один из переулков. Здесь меня легче было заметить, поэтому я отстала, стараясь при этом не упустить его из виду.

Меня несколько смущало то, что скажет Питер, когда вернется в номер и не найдет меня там; и все же я ощущала, что делаю благое дело.

Было очевидно, что Преподобный шел на встречу с кем-то — быть может, человеком, которого мы искали.

Спустя некоторое время улица сделалась уже и грязнее; по обе стороны ее появились трущобные дома, серые и неприглядные, многие из окон, растрескавшихся и полопавшихся во время недавних налетов, были залатаны картонками или просто бумагой.

Затем, в дальнем конце улочки, где Преподобный должен был свернуть или направо или налево, я заметила стоявшего человека. Нетрудно было понять, что именно он и ждал Преподобного. Последний не обнаруживал никаких признаков знакомства, пока не столкнулся с ожидавшим лицом к лицу. Тут Преподобный произнес пару или тройку слов — так, как обычно спрашивают о пути у незнакомца, но, поскольку я подобралась к ним поближе, мне удалось заметить, как какой-то пакет быстро перекочевал из его кармана в руку незнакомца.

И тут он неожиданно повернулся и направился в мою сторону.

На мгновение мной овладела полная паника — секунду-другую мне хотелось одного: повернуть назад и бежать — однако, собрав воедино всю свою волю, я упрямо направилась вперед.

Едва ли не сверхчеловеческим усилием я заставила себя не смотреть на Преподобного. Я старательно смотрела перед собой, пока мы почти не поравнялись. Тут я открыла сумочку и склонилась над ней в поисках носового платка. Голова моя была обращена вниз, лицо пряталось в лисьей горжетке.

Мы прошли так близко друг от друга, что плечи наши едва не соприкоснулись, и — как ни было бы это невероятно, все сошло мне с рук — он меня не заметил.

Вдали передо мной маячила спина торопившегося вперед человека, которому Преподобный передал пакет. Он показался мне высоким, и я представила его себе молодым — в кепке и тяжелом твидовом пальто. Я поглядела в ту сторону, откуда пришла.

Преподобный шел по улице, но теперь более медленно, словно бы завершив свое дело.

Тогда я приняла решение и заторопилась следом за получившим пакет мужчиной. Мне потребовалось немного времени, чтобы нагнать его. Я не стала бежать, чтобы не привлечь к себе чужое внимание, но скоро нас разделяло всего ярдов тридцать, и я подумала, что теперь уж он от меня не уйдет.

Мы шли и шли, кружили по извилистым узким улочкам, где возле дверей играли грязные дети, пересекали оживленные улицы, где мне приходилось посматривать на трамваи, вилять среди велосипедов и грузовиков, стараясь при этом не упустить из вида собственную добычу.

Пару раз я начинала задумываться о том, разумно ли продолжать это преследование, не лучше ли вернуться, рассказать все увиденное Питеру, чтобы он обратился в полицию; однако, затеяв охоту, я уже не могла отказаться от нее. Я ощущала, что мне представилась возможность выяснить кое-что важное.

Почему, пыталась я понять, Преподобный передал этот сверток посреди улицы? Не тому ли самому человеку, с которым говорил по телефону? И какие это памфлеты он упоминал? Если речь идет об обыкновенной пацифистской пропаганде, зачем окружать ее такой тайной?

Шедший впереди меня мужчина внезапно повернул направо и исчез. Я поспешила за ним.

Поворотов никаких не было, темный и узкий проход привел меня во двор, окруженный мрачными и грязными домами. Охваченная волнением, я огляделась, а потом в дальнем конце двора заметила открытую дверь, однако все остальные дома во дворе были нежилыми; редкие застекленные панели окон смотрели на меня пустыми незрячими глазами. Некоторые из дверей были заколочены, одна или две оказались запертыми на замок; вокруг царило запустение.

Я невозмутимо шагнула к открытой двери в конце двора… я дошла до нее… и, как только я оказалась рядом, наружу выскочил человек, преградивший мне путь.

— Чего тебе надо? — спросил он угрожающе.

Какое-то мгновение откровенный страх не позволял мне открыть рот. Грубые черты его небритой физиономии, злобный взгляд могли бы устрашить самого отважного мужчину. На шее верзилы был повязан засаленный платок, кепка съехала на один глаз.

— Ну? — промолвил он, поскольку я молчала. — Язык проглотила?

— А… а мистер Браун здесь проживает?

К моему ужасу, мужчина шагнул вперед и схватил меня за руку.

— Выкладывай все как есть, — грубым тоном проговорил он. — Кто ты такая? Одна из наших новых полисменш?

— Отпустите меня, я уже сказала вам — я ищу мистера Брауна, который, как мне сказали, живет где-то здесь.

На ведущих из подвала ступеньках появился молодой человек, получивший пакет.

— Что здесь творится, Кристи? — спросил он, но, увидев меня, добавил испуганным голосом: — А эта что здесь делает?

— Именно это я и хочу узнать, — ответил мужчина, отозвавшийся на имя Кристи. — По-моему, она шла за тобой.

Глаза молодого человека округлились.

— Будьте любезны, отпустите меня, — вмешалась я в разговор, пытаясь выдернуть руку из хватких сильных пальцев Кристи, причинявших мне боль.

— Не так быстро, не так быстро, — проговорил Кристи. — Тут надобно разобраться.

— Если вы немедленно не отпустите меня, — проговорила я, — мне придется позвать полисмена.

— Ой, да ну да? — восхитился Кристи. — Хотелось бы мне знать, как ты сделаешь это.

И, обратившись к стоявшему рядом молодому человеку, приказал:

— Сходи и попроси Папашу подняться.

Ботинки молодого человека застучали по лестнице, а я осталась на месте, объятая полнейшим ужасом. Облик Кристи не внушал мне никакого доверия, кроме того, в наползающем сумраке страх вселял сам этот тихий заброшенный двор и дом с пустыми незрячими окнами.

— Ну, пустите же меня, — снова взмолилась я.

A потом сделала абсолютно глупую вещь: я завизжала.

Огромная ладонь Кристи немедленно зажала мой рот. Я едва могла дышать и на мгновение, подчинилась чисто судорожной панике и попыталась изо всех сил вырваться из хватки его другой руки, обхватившей меня. Но сопротивление было бесполезно. Сильные и грубые руки удерживали меня, а я не могла даже пошевелиться, зажатая ими.

А спустя несколько мгновений верзила поднял меня на воздух и понес вниз, в зиявшую тьму. Когда мы оказались у подножия лестницы, я еще сопротивлялась, хотя и не столь бурно.

Стараясь высвободиться, я уже боялась, что он бросит меня вниз, во тьму, кроме того, рука Кристи почти душила меня. Он ругался на чем свет стоит, когда дверь распахнулась и в ней появился мужчина и сердито спросил:

— Какого черта ты здесь разорался?

— Девка тут из полиции, — ответил Кристи. — Выследили нас они, Папаша.

Он остановился, удерживая меня так, что я могла видеть того, с кем он говорил. Этот человек был невысоким и смуглым, совсем не англичанином с виду, и даже я уловила некий иностранный акцент в его речи, хотя не решусь утверждать наверняка.

Кристи и тот молодой человек с пакетом, похоже, разговаривали на некой смеси шотландского и ирландского наречий, однако этот явно было образованнее обоих.

— А если и так, — сказал он недовольно, — за каким чертом ты притащил ее вниз?

— Да она визжала на всю округу.

Грозные нотки в голосе Кристи, с которыми он обращался ко мне, сменились подобострастными. Хватка его ослабла, и, как только рука его, зажимавшая мой рот, расслабилась, я изловчилась и укусила его. Он взвыл от боли, и мне удалось вырваться из его рук.

Освободившись, я обратилась к так и стоявшему в дверях мужчине:

— Не проявите ли любезность и не объясните ли мне причины этой выходки?

Он недоуменно посмотрел на меня, но, когда Кристи дернулся, намереваясь снова схватить меня, сказал:

— Оставь ее в покое.

А потом, резко повернувшись ко мне, добавил:

— Ну и что вы здесь делаете?

— Разыскиваю человека по имени Браун.

Нетрудно было заметить, что он не поверил мне.

— Ну что же, к вашему великому несчастью, — проговорил он негромким зловещим голосом, — такой здесь не обретается. Боюсь, что в течение нескольких ближайших часов вам придется разделить наше общество.

— Что вы хотите этим сказать?

— Скоро увидите.

Направившись по коридору, он открыл другую дверь. Когда он сошел с места, я успела заглянуть в комнату, из которой он только что вышел. В ней горел свет, я заметила какие-то станки и большие стопки бумаги.

Я успела бросить туда только самый поверхностный взгляд, поскольку Папаша обратился ко мне полным вежливой иронии голосом:

— Будьте любезны, пройдите сюда.

Он открыл дверь, пропуская меня в маленькую мрачную комнатушку. Я повернулась, чтобы посмотреть, последует ли он за мной, но дверь захлопнулась прямо перед моим носом, и я услышала, как повернулся в замке ключ.

— Что вы делаете? — закричала я в панике. — Выпустите меня!

Я дернула ручку, но конечно же без успеха; дверь оказалась довольно тяжелой, и справиться с ней мне было не по силам. Тут я услышала голос Папаши.

— Немедленно ступай к Чарли и пригони его фургон, — приказал он кому-то. — Скажи ему, что дело срочное, и возьми его большую машину. Она нам понадобится. Переезжаем.

Я услышала, как кто-то прогрохал по ступенькам, а потом до меня донеслись звуки поспешных сборов.

«Понятно, чем они заняты, — решила я. — Решили смыться отсюда, вот почему меня здесь заперли».

Я оглядела комнату, ставшую моей тюрьмой. Когда этот дом построили, она, должно быть, служила кладовкой, но теперь помещение пустовало, если не считать ряда отвратительно грязных полок возле одной стены.

Под самым потолком было небольшое окошко. Сквозь него проходило так мало света, что я решила, что оно находится ниже уровня земли. Грязный пол был забросан соломой и бумагой. Сочившаяся по стене влага оставляла темные потеки на некогда белой штукатурке.

В подземелье воняло, и я чувствовала, что если долго пробуду здесь, то задохнусь в такой атмосфере. Я захотела достать платок, чтобы вытереть лицо. Прикосновение грязной ладони Кристи было омерзительным и оставило гадливое ощущение. И только тут я поняла, что выронила сумочку и перчатки, — должно быть, когда сопротивлялась ему. Оставалось только сожалеть, что со мной нет ни пудреницы, ни помады — если бы я смогла привести в порядок свое лицо, это помогло бы мне приободриться. Тем не менее я поправила одежду и надела на голову шляпку. Прическа моя была в полнейшем беспорядке, я ощущала испуг и очень хотела знать: сколько меня здесь продержат и что, интересно, сделал Питер, когда, вернувшись в отель, обнаружил, что я исчезла.

Я слышала, как за дверью двигаются люди; каждые несколько минут кто-то поднимался или спускался по лестнице, и по тому, как медленно и неловко они поднимались наверх, и быстро и легко сбегали вниз, можно было понять, что они выносят тяжелые предметы. Я решила, что все тяжести выносят наверх для погрузки на грузовик.

Однако, пробыв в заточении примерно полчаса, я начала ощущать настоящий страх.

«Что, если, — думала я, — что, если они уедут и оставят меня взаперти?! Что, если эти мерзкие люди уже решили избавиться от меня?!»

Я попыталась утешить себя тем, что они вроде бы пацифисты и потому идея физического насилия должна бы вселять в них отвращение. И в то же самое время в этом Папаше ощущалась некая беспощадность, заставлявшая меня предполагать, что он не из тех, кто будет разборчив в средствах не только в отношении меня, но и кого бы то ни было.

«Питер прав, — пришла я к выводу. — Дело здесь не ограничивается одной пацифистской пропагандой. Саботаж — вот главное дело этих людей».

Чуть погодя я услышала, как во двор въезжает грузовик. Я удивилась тому, что он вообще проехал сюда, поскольку узкий проулок, которым я шла, явно был мал для проезда, по нему едва ли можно было провезти большую детскую коляску.

Вверху и внизу лестницы началась бурная деятельность. Я слышала, как Папаша отдает распоряжения пыхтящим и бормочущим людям:

— Туда… Полегче…

«Должно быть, таскают станки наверх, — подумала я. — Неудивительно, что они обозлились на меня! Им приходится таскать все эти тяжелые штуковины, поскольку я обнаружила их».

Мне уже надоело стоять, и тем не менее я не могла заставить себя усесться на грязный пол или прислониться к сырым и запятнанным стенам.

Раз или два я уже собиралась забарабанить в дверь и попросить какой-нибудь стул, но не стала этого делать — не только потому, что достойнее было соблюдать молчание, но и потому, что я боялась снова увидеть этих людей. Руки Кристи оставили синяки на моем теле, кроме того, он разбил мне нижнюю губу.

«Что, если они оставят меня здесь? — Только эта мысль вертелась у меня в голове. — Что, если меня не выпустят?»

Наконец, словно бы со стороны наблюдая за собой, я осознала, что прихожу во все больший ужас, впадаю в клаустрофобию, что не могу больше дышать, что тесные стены смыкаются вокруг меня.

Стало совсем темно, последние отблески света покинули окошко над моей головой, я основательно замерзла. И вдруг поняла, что не в силах больше терпеть. Бросившись к двери, я начала барабанить в нее кулаками и закричала.

— Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!

Я услышала, как мужской голос рыкнул:

— Скажи этой суке, чтобы она заткнулась.

Кто-то добавил к этим словам какую-то реплику, вызвавшую вспышку общего грубого веселья.

К этому времени я впала в полнейший ужас, непреодолимый, безмерный страх завладел мной. Мной овладело присущее разве что попавшему в ловушку животному слепое безумие, панический страх подобно злому духу терзал меня.

— Выпустите меня! — отчаянно закричала я, и тут за дверью послышался новый голос:

— Что тут у вас творится?

Сердце мое забилось быстрее в надежде на спасение. Появился кто-то новый! Я снова закричала:

— Помогите, помогите! Выпустите меня!

Тут началось полное столпотворение. Я слышала мужские голоса, некоторые были ровными и спокойными, в других возгласах отчетливо были слышны истерические нотки… Наконец дверь распахнулась настежь настолько внезапно, что я едва не полетела на пол, так как стояла перед ней. В комнатушку брызнул свет, и какое-то мгновение я могла только моргать, так как после полной тьмы фонарь ослепил меня. Наконец — о счастье! — я увидела полисмена и двоих штатских, которые надевали наручники на руки Папаши, Кристи и парня, принявшего сверток.

— Ох, как я рада, что вы наконец пришли! — воскликнула я.

Один из штатских подошел ко мне.

— Миссис Флактон, не так ли?

— Да, я — миссис Флактон, — ответила я, — но как вы узнали?

— К нашему сожалению, вам, конечно, пришлось поволноваться, мэм, но быстрее мы не могли управиться. Нам пришлось дождаться помощи, а теперь, — обратился он к остальным, глазевшим на меня, — этих троих наверх. Фургон их ждет.

Я проводила взглядом Папашу, Кристи и их помощника, поднявшихся по лестнице, после чего мужчина в штатском повернулся ко мне с улыбкой.

— Сегодня вы очень помогли нам, миссис Флактон.

— Не понимаю чем.

Улыбка детектива стала еще более широкой.

— Ну конечно, — проговорил он. — Дело в том, что когда вы последовали за Преподобным из гостиницы, наш человек, который следил за ним, находился недалеко от вас. Мы следили за ним с того самого момента, когда вы с мистером Флактоном сообщили нам о том, кто он такой, но так ничего и не выяснили.

— К счастью, человек, работавший с ним сегодня, видел вас с мистером Флактоном и знал, кто вы такая, и, когда Преподобный повернул назад с Силвер-стрит, ему хватило сообразительности оставить своего подопечного и проследить за вами. Он догадался, что вас могло заинтересовать нечто неведомое ему. И поэтому он решил не терять вас из виду.

— Должен сказать, миссис Флактон, то, что вы в одиночку направились по этим улочкам, я считаю поступком, требовавшим незаурядного мужества. Ну, не то чтобы вас обязательно ждали какие-то неприятности, однако вы вполне могли встретиться с ними.

— Жаль, что я не знала о том, что он следует за мной, — проговорила я. — Это могло бы избавить меня от неприятных минут, после того как я попала сюда.

— Это было, конечно, весьма неприятно, но когда он понял, что вы попали в беду, то принял вполне разумное решение и не стал в одиночку предпринимать какие-либо шаги, а вернулся в участок, и мы немедленно поспешили сюда.

— Я очень признательна вам за это. A сейчас мне нужно вернуться в отель — боюсь, что муж обеспокоен моим отсутствием.

— Шеф позвонит ему, — сказал детектив. — Мы полагали, что ваш муж не знал о вашем поступке, так как наш человек доложил нам о том, что вы вышли из гостиницы в одиночестве.

Я объяснила, как случилось, что мне удалось подслушать разговор Преподобного из соседней телефонной будки.

— Действительно мужественный поступок, — прокомментировал детектив с восхищением.

Я уже чувствовала себя настоящей героиней.

Но героиня или нет, я понимала, что представляю собой жалкое зрелище после сопротивления Кристи и своего заточения в жутком подвале, и потому была рада увидеть свою сумочку, валявшуюся под лестницей. Все в ней оказалось целым, кроме раздавленного маленького зеркальца.

— Плохая примета — семь лет неудач, — со вздохом сказала я.

— Не для вас, миссис Флактон, а вот столько лет неудач ожидает, скорее, этих джентльменов.

— Значит, у вас есть веские основания для обвинения? — спросила я.

— Думаю, да, — ответил он. — Вот посмотрите.

И он отвел меня в ту комнату, в которой я видела станки. Они исчезли, и теперь полисмен изучал и паковал большие стопки листовок. Он подал мне одну из них. Она начиналась так:

«Не стреляй! Немецкий солдат — брат тебе. И убить его ты хочешь не больше, чем лишить жизни члена твоей собственной семьи».

— Предназначается к распространению в наших войсках, — сказал детектив. — Уже за одно это полагается суровое наказание; однако здесь нашлось и еще кое-что.

Он похлопал по лежавшей на столе стопке гроссбухов.

— Просто подарок для нас — имена и адреса людей, активно сотрудничавших с этой публикой.

— А кто этот тип, которого они звали Папашей? — поинтересовалась я.

— Пока не установлена его личность, но, будь моя воля, я бы поставил его к стенке.

— Ну, это слишком легкая смерть для подобных ему, — вступил в разговор полисмен, разбиравший листовки.

Я поежилась при мысли о том, в лапах каких людей находилась, вспомнила весь тот ужас, в котором пребывала, когда услышала шаги на лестнице, и тут в комнату вошел Питер, за которым следовал еще один мужчина.

— Мела! — воскликнул он. — С тобой все в порядке, моя дорогая?

Он бросился ко мне и, не обращая внимания на полисмена и детектива, обнял меня за плечи. Я с удивлением заметила, что на лице Питера бушевала настоящая буря, смесь неподдельной тревоги и откровенного волнения.

— Теперь вроде да.

— Увы, миссис Флактон пришлось пережить весьма неприятное для нее время, сэр, — проговорил детектив. — Я как раз рассказывал ей о том, какую большую услуга она нам оказала.

— К черту это! — с жаром воскликнул Питер. — Ты и в самом деле цела и невредима?

— Невредима, — ответила я. — Только заработала несколько синяков, у меня разбита губа и, если говорить честно, едва жива после этого ужаса и страха.

Питер взял меня за руки.

— Никогда больше не делай таких вещей. Никогда! Это просто безумие какое-то!

— Но я, во всяком случае, разоблачила заговорщиков, разве не так?

Я повернулась к улыбавшемуся детективу, почтительно отступившему в сторонку, и увидела, что следом за Питером в комнату вошел шеф полиции. Он взял одну из листовок, пробежал глазами текст и передал ее Питеру. А затем обратился ко мне:

— Вы и в самом деле разоблачили заговорщиков, миссис Флактон, думаю, страна должна быть благодарна вам за это. Не удивлюсь, если эти люди несут ответственность и за творящийся саботаж.

Питер едва глянул на листовку, он смотрел только на меня. Пристальный взгляд его смутил меня, и я опустила голову.

— А не пора ли нам вернуться в гостиницу? — предложила я. — Я даже не знаю, когда отходит наш поезд.

— O, у нас еще есть уйма времени, — ответил Питер, — но нам действительно пора возвращаться. Нужно ли вам еще что-нибудь, шеф?

— Боюсь, что да, — был ответ. — Я хотел бы получить от миссис Флактон заявление с описанием всего, что случилось с ней. Не зайдете ли вы в полицейский участок перед тем, как отправиться в гостиницу?

— Разве это необходимо — упоминать имя моей жены в связи с этой историей?

— Особой необходимости нет, если угодно, — ответил шеф полиции, — но я обязан получить от нее заявление. Впрочем, если мы извлечем достаточное количество улик из всего, что обнаружено здесь — что, на мой взгляд, весьма вероятно, — причин упоминать в деле имя миссис Флактон не будет.

— Буду весьма вам благодарен, если вы избавите мою жену от этих хлопот, — проговорил Питер. — В конце концов, пребывание здесь едва ли было приятным для нее.

С этими словами он легко сжал мою руку.

— Это был настоящий кошмар! — воскликнула я. — Пойдем, посмотришь, где они меня заперли.

Я показала Питеру грязную комнатушку, служившую местом моего заточения, а потом мы поднялись по лестнице и вышли на свежий воздух.

Полицейская машина ожидала нас на углу улицы посреди собравшейся толпы, рассчитывавшей на развлечение. Я не сомневалась в том, что они считают меня арестованной, но Питер только усмехнулся, когда я сказала, что чувствую себя преступницей.

— А что будет с этими людьми? — спросила я.

— С ними? Ну, пока их увезли в полицейском фургоне, — сказал Питер. — Сейчас, полагаю, они уже сидят за решеткой.

Шеф отдал еще несколько распоряжений, и я увидела, что листовки и все прочее содержимое подвальной комнаты грузят в другую машину.

Как только мы отъехали, Питер взял меня под руку, притянул к себе и сказал:

— Слава Богу, что все закончилось хорошо!

Он говорил негромко — так, чтобы не услышал шеф, сидевший впереди рядом с водителем.

— Ты волновался?

— Сперва я просто не мог понять, что случилось. Твоя шубка осталась на кресле, и я решил, что ты отправилась в ванную, но время шло, ты не возвращалась, и я встревожился. Я расспросил персонал, находившийся в холле, но никто не видел, как ты вышла. И как раз, когда я решал, что можно предпринять в подобной ситуации, мне позвонил шеф полиции. Он сообщил мне о поступившем от его сотрудников донесении и о том, что на выручку к тебе уже отправлены люди. Только представь, что я почувствовал, Мела. Я только и думал о том, что с тобой происходит, что эти негодяи тебя бьют, унижают.

Он еще крепче обнял меня.

— Я поехал в полицейский участок, и мы сразу же отправились сюда. Я не помню в своей жизни более ужасного времени, я был в отчаянии…

Забавно было слышать в голосе Питера такое волнение, понимать, насколько он на самом деле переволновался. Я так привыкла к его спокойному голосу, к сдержанности и умению владеть собой в любой ситуации. И против желания рассмеялась.

— Ах, Питер! — воскликнула я. — Мне приятно, что ты так искренне волнуешься за меня.

— A я люблю тебя, — ответил он и до боли стиснул мою руку.

После того как мы приехали в полицейский участок, я написала нужное заявление, поставила под ним подпись, обменялась рукопожатиями со своими спасителями, выслушала слова благодарности и восхищения моей находчивостью, и мы вернулись в гостиницу.

Мы пообедали в ресторане. Питер обращался со мной очень ласково и внимательно, и мне начало казаться, что я действительно совершила нечто героическое.

Интересно, как отреагирует Тим, когда я обо всем расскажу ему. И кстати, интересно, стал бы он так волноваться, как волновался за меня Питер. Я просто не могла представить себе Тима в подобном состоянии. Тим любит рисковать, потому что не знает, что такое опасность, он никогда не думает о том, что ситуация может пойти не так, как он предполагает, и, как мне кажется, эта беззаботность в отношении себя самого распространяется также и на меня. Помню, как однажды мы с ним перевернулись на парусной лодке и едва не утонули. Нам пришлось преодолеть очень сильное течение, чтобы добраться до берега. Я знала, как это опасно, потому что накануне здесь утонули два человека, но Тима это, казалось, ничуть не волновало. Он шутил, говорил что-то ободряющее. Я достаточно хорошо знала его и понимала, что он делает это не для того, чтобы подбодрить меня, а просто потому, что ему и в голову не могла прийти мысль о том, что мы можем не выплыть и погибнуть. Словом, могу представить себе, что, оказавшись на месте Питера, после подобного моего приключения Тим ограничился бы тем, что сказал: «Повезло же тебе, моя милая», и перешел бы на другую тему.

Однако на самом деле мне было ужасно приятно, что Питер так доволен и горд мной и до сих пор волнуется, представляя, что обстоятельства могли сложиться не так удачно и я могла бы не уцелеть в этой истории.

После того как мы сели на поезд в девять часов вечера, Питер открыл дверь между нашими купе и спросил, не может ли сделать что-либо для меня.

— Наверное, отправлюсь прямо в постель. Я очень устала, да и времени уже много. — С этими словами я сняла шляпку и провела пальцами по волосам.

— Ну, как тут не устать, — сочувственно проговорил он. — Но ты действительно уверена, что все и в самом деле в порядке?

— Конечно, уверена, — ответила я, должно быть в сотый раз успокаивая его.

Крепко обняв, он привлек меня к себе.

— Если бы с тобой сегодня что-то случилось, я бы, наверное, умер. Я люблю тебя, Мела, — отчаянно люблю. До сегодняшнего вечера я даже не подозревал, насколько ты дорога мне.

Глава восемнадцатая

Пока мы ехали по улице к дому Питера — а точнее к нашему дому, как я должна была его теперь называть, — оказавшись возле почерневших и разрушенных стен дома, в котором погиб дядя Эдвард, я устыдилась себя самой.

Вся моя привязанность к нему разом ожила в моем сердце. И я устыдилась того, насколько эгоистичной оказалась я и неверной его памяти.

Я очень любила дядю Эдварда и теперь с горечью думала о том, что, выйдя замуж за Питера и обнаружив, что Тим все еще любит меня, смогла пренебречь памятью дяди и погрузиться исключительно в собственные дела и интересы. Я напомнила себе, что, узнав о его гибели, горячо поклялась непременно найти его убийц. Вспомнила, что обещала себе отомстить им; осторожный и куда менее эмоциональный подход Питера к разрешению этой проблемы злил меня. Но именно я, вопреки своему нетерпению, первой сдалась, первой позволила угаснуть пламени своего энтузиазма. Начинать разговор с Питером до того, как машина остановится перед зеленой входной дверью, явно не стоило. Но как давно, казалось мне, пересекла я этот порог в обществе инспектора полиции! Насколько другой я теперь себя ощущала.

Однако ситуация не располагала к подобным откровениям, ибо нам предстояло шокирующее признание: надо было рассказать Сибил и Вили о нашем браке.

Было слишком рано, и обе они еще спали. Наш поезд прибыл в Лондон в семь утра.

Мы устроились в кабинете Питера, где в очаге пылало яркое пламя, и дворецкий Бейтс сказал нам, что завтрак будет готов уже через несколько минут.

— А я вправду проголодалась, — призналась я.

— Как спала, хорошо? — спросил Питер.

— Прекрасно! Я-то боялась, что не смогу уснуть из-за пережитого вчерашнего дня, но, к счастью, вышло наоборот: я уснула сразу, как только моя голова прикоснулась к подушке. Провалилась в сон и проснулась, только когда проводник разбудил меня в половине седьмого.

— Хотелось бы и мне сказать то же самое. А я думал о тебе всю ночь, представляя себе все ужасы, какие могли приключиться с тобой.

— Но ведь не приключились же, правда, так зачем волноваться? Питер, а как ты думаешь, эти люди, Папаша и все прочие, кто работал на него, имели какое-то отношение к убийству дяди Эдварда?

— Не знаю, — ответил Питер. — По-моему, это маловероятно. Конечно, мы можем обнаружить бумаги, украденные из сейфа твоего дяди, и в таком случае у нас не будет оснований сомневаться в том, что имеем дело с его убийцами, однако мне кажется, что их специальность — промышленный саботаж и на убийство они не пошли бы.

— Так, значит, мы ничуть не продвинулись вперед, — вздохнула я.

— Узнаем по прошествии нескольких дней. Шеф полиции обещал связаться со мной, если откроется что-нибудь важное.

Я протянула руки к огню.

— Я чувствую себя виноватой.

— Почему?

Я сказала Питеру о том, что тяготило меня, сказала о тех чувствах, которые нахлынули на меня, когда мы проезжали мимо дома дяди Эдварда.

Питер обнял меня.

— Сделать больше, чем ты, не смог бы никто. Да, специальные службы пока не вышли на след этих преступников, но их обязательно поймают и отдадут под суд.

— Ты и в самом деле так считаешь? — спросила я.

— Не сомневаюсь в этом.

В этот момент появившийся Бейтс сообщил нам, что завтрак готов, и мы перешли в столовую. Позавтракав, Питер сказал, что у него уйма работы, а я отправилась наверх, проследить за служанкой, разбиравшей мои чемоданы.

Я провела в своей комнате не более нескольких минут, когда дверь открылась и в комнату вошел Питер.

— Что случилось? — удивилась я. — У тебя какое-то дело?

— Разве это обязательно? — спросил меня Питер с улыбкой. — И не стоит так уж удивляться тому, что я здесь, — это не слишком любезно с твоей стороны.

— Прости, — смутилась я.

— А я вот зачем к тебе шел, — начал он. — Как ты думаешь, нам следует объяснить причину нашего скоропалительного брака Сибил?

— Предоставляю право объясняться тебе.

— Я не хочу… — начал Питер.

Однако чего он не хочет, мне так и не довелось узнать, так как за дверью послышался бодрый голос.

— Можно войти?

Облаченная в домашнее платье Сибил вошла в комнату, не дожидаясь моего ответа.

— Как поживаете, дорогое дитя? — спросила она и тут лишь заметила Питера. — Дорогой мой, рада видеть тебя дома. Прости, что не спустилась вниз, но я и представления не имела о том, что твой поезд прибывает так рано.

Пока она несколько экспансивно целовала нас, я услышала за дверью другой голосок. Это была Вили. В своем халате из бледно-розового атласа, отороченного лебяжьим пухом, она выглядела невероятно обворожительно, это пришлось признать даже мне.

— Я решила, что весь шум и гам поднялись ради возвращения Питэйра, — воскликнула она. — Питэйр, дорогой, такая радость вновь видеть вас дома!

Она пылко расцеловала его в обе щеки и повернулась ко мне.

— Так же и вас, Мела. Нам так не хватало вашего общества. Нам было так одиноко, не правда ли, Сибил?

— В самом деле, — согласилась Сибил. — И чем вы там занимались? Рассказывайте нам все новости… Что захватывающего было на севере?

— Занимались мы там многим, — ответил Питер.

Хотя голос его звучал очень спокойно, мне было понятно, что он волнуется.

— Ну, самое главное, у нас с Мелой есть действительно потрясающая новость для вас.

— Какая же? — спросила Сибил, переводя взгляд с меня на него и обратно, в то время как Вили метнула в мою сторону подозрительный взгляд.

— Мы с Мелой поженились.

На мгновение наступила оглушительная тишина — я даже слышала собственное дыхание, — а потом Сибил воскликнула:

— Мои дорогие, я и подумать не могла! Когда это произошло? Я…

Она в растерянности смолкла, и Питер рассмеялся.

— Понимаю, что для вас это потрясение, но в то же время надеюсь, что вы поздравите нас.

— Конечно же… поздравляю, — проговорила Сибил, — и надеюсь, что вы будете счастливы.

Со слезами на глазах она вновь расцеловала Питера и меня. И хотя мне, несомненно, было небезразлично, что думает и чувствует Сибил, мое внимание было обращено главным образом на Вили. Мне еще не приходилось видеть, чтобы у кого-нибудь на лице эмоции столь стремительно сменяли одна другую. Гнев, подозрение, сожаление, негодование поочередно промелькнули менее чем за минуту — наконец с завидным энтузиазмом она воскликнула:

— Но это так волнительно! Как это чудесно! Надеюсь, вы будете счастливы!

— А теперь расскажите все по порядку, — потребовала Сибил. — Где же вы венчались и почему проделали все это в такой тайне?

Питер был готов к расспросам.

— Мела хотела, чтобы обряд был совершен в Шотландии, так чтобы мог присутствовать ее дед, — ответил он, — однако основной причиной стало наше обоюдное желание — вполне понятное при сложившихся трагических обстоятельствах — избежать гласности и всех пересудов, обычно сопровождающих светский брак.

— С вашей стороны это весьма непростительно лишить нас такой радости! — несколько театрально воскликнула Сибил.

Я заметила под наигранным оживлением ее тревогу и поняла, что она обеспокоилась собственным будущим и тем, как возможные перемены отразятся на ней самой.

Какое-то время мы еще поговорили, a потом Питер удалился, сказав, что ему нужно заняться работой, a Сибил отправилась переодеться. Я осталась с глазу на глаз с Вили. Она прошла по комнате и взяла сигарету из стеклянной сигаретницы, стоявшей на столе.

Закурив, она бросила на меня пронзительный взгляд из-под темных ресниц, а потом бесцеремонно села на кровать, накинув на ноги полы халата.

— Какая ты умница, Мела, — сказала она медовым голосом, в котором я легко распознала ядовитые нотки.

— Умница? — подняла я удивленно брови.

— Именно! Ты не потратила напрасно ни одной секунды, чтобы добиться своей цели.

— Ты под целью имеешь в виду Питера?

— Ну, конечно. И вы с ним так ужасно счастливы?

Я тут же вспомнила, как быстро Тим понял, что мое замужество, как он выразился, поддельное, и решила не давать Вили оснований прийти к такому же заключению.

— Очень и очень счастлива, — проговорила я торжественно.

— Тебе повезло! — признала Вили, после чего поднялась с кровати и подошла к камину. — Тем не менее, — проговорила она негромко, — полагаю, что Питэйр очень плохо обошелся со мной.

— Вот как?

— Мне сложно объяснить это тебе. Не сомневаюсь в том, что Питэйр ничего не сказал тебе о нас. У англичан не принято говорить о женщинах, которым они симпатизируют, но Питэйр и я… ну… как бы это сказать? Мы так много значили друг для друга — и вот теперь…

Она в недоумении пожала плечами и выразительно развела руками.

— Ты хочешь сказать, — спросила я без церемоний, — что вы с Питером были любовниками?

Вили посмотрела на меня круглыми глазами.

— Как ты догадалась? — спросила она едва слышно.

— Я не верю тебе.

— Конечно, тебе неприятно слышать подобные вещи, — проговорила Вили.

— Не важно, что мне приятно, а что нет. Но я неплохо знаю Питера и не сомневаюсь в том, что он не позволит себе любовную интрижку с девушкой, живущей под его кровом и пользующейся его покровительством. Не знаю, чего ты хочешь добиться, рассказывая мне подобные сказки, но готова держать пари на любую сумму в том, что в них нет ни единого правдивого слова.

Если когда-либо женщина хотела бы убить женщину, так это Вили меня в тот самый момент — на самом деле, будь у нее тогда в руках какое-нибудь оружие, у меня были бы все основания для испуга. Но на деле гнев просто лишил ее дара речи, и, не произнеся ни слова, она выскочила из комнаты. Когда я осталась одна, то попыталась понять, что именно убедило меня в том, что эта особа лжет, и пришла к выводу, что основанием послужил сам Питер. Достаточно было просто побыть в его обществе, чтобы ощутить цельность его натуры, его принципы и порядочность. Я интуитивно понимала, что он просто не мог запятнать себя тайной близостью с Вили, пока она живет в его доме на попечении Сибил.

Однако мне не было отпущено время на дальнейшие размышления — в дверь снова постучали.

— Войдите, — ответила я.

На пороге стоял Макс.

— Питер все рассказал мне! — воскликнул он. — Я в гневе на вас!

— В гневе? На меня? — изумленно повторила я.

Макс взял меня за руки и поднес обе мои руки к своим губам.

— Вы изменили мне! Вы же знаете, что я первым полюбил вас, еще до того, как эта идея осенила Питера! — патетически воскликнул он.

— Какой вы забавный! — воскликнула я со смехом.

Макс даже о собственных переживаниях говорил так весело и легко, что его слова невозможно было воспринимать всерьез.

— Вам бы все смеяться, — проговорил он с укоризной. — А я страдаю, при мысли о том, что я потерял вас, меня одолевает депрессия.

— Не стоит так переживать.

— Вы хотите сказать, что оставляете мне каплю надежды?

— Ничего подобного, — ответила я с деланой строгостью, однако, похоже, не преуспела в своем намерении.

Макс был таким забавным и очень симпатичным. Его густые темные волосы, ослепительно белые зубы — он казался персонажем, вышедшим из волшебной сказки.

— Я не надеялась застать вас здесь, — сказала я, чуть помедлив.

— Казарма ждет меня только через неделю, поэтому у меня еще есть шанс отбить вас у пылкого, как оказалось, Питера.

— Постарайтесь только, чтобы Питер не услышал подобных слов, — посоветовала я, и в этот самый момент в комнату вошел Питер.

— И что это я не должен услышать? — спросил он, и я сразу поняла, что он разъярен присутствием Макса в моей спальне.

— Мы просто шутили, — поторопилась я с ответом, однако взгляд Питера оставался мрачным.

— Мела, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз, — произнес он, выразительно глядя на Макса, который немедленно направился к двери.

Когда он закрыл ее за собой, Питер, едва сдерживая ярость, обратился ко мне:

— И что это он наговорил тебе и почему оказался здесь?

— Он пришел поздравить меня, — ответила я, — и мы всего лишь шутили.

— Я не признаю подобного рода шуток, — проговорил Питер.

Я поняла, что сейчас не стоит ни смеяться над его ревностью, ни относиться к ней пренебрежительно.

— Прости, — смиренно сказала я, — но это всего лишь Макс.

— Что это значит… «всего лишь Макс»? — потребовал ответа Питер. — Этот молодой человек позволяет себе недопустимые вольности в твоем отношении.

Дух противоречия овладел мной в этот момент. Меня раздосадовало то, что Питер, являющийся моим мужем чисто номинально, подобным образом устанавливает свои порядки. К тому же Макс был симпатичен мне, и было просто нелепо, что Питер раздувает из нескольких слов целую историю.

— Не стоит делать из мухи слона, — проговорила я твердо. — Макс славный веселый парень, и я не думаю, что вела себя с ним — или он со мной — недолжным образом, способным обеспокоить тебя.

— И тем не менее твое поведение меня беспокоит, — возразил Питер. — Не забывай, что я застал тебя целующейся с ним всего через несколько часов после появления в моем доме. И я не одобряю подобное поведение своей жены.

— A какое поведение своей жены ты одобряешь?

— Моя жена должна вести себя так, как подобает леди, — ответил Питер, и тут я поняла, что он и впрямь разгневан.

Я также была возмущена. Мне казалось, что он унижает меня, намекает на то, что я веду себя недостойно, кроме того, я чувствовала, что он просто несправедлив. Макс еще совсем мальчишка, просто абсурдно, что Питер может воспринимать его всерьез.

— Я всегда подозревала, что англичане ужасно старомодны, — произнесла я самым саркастическим тоном, — а теперь уверена в этом. Мы, канадки, — женщины вполне современные и считаем, что жена не является собственностью своего мужа и, следовательно, должна исполнять все его желания.

— Этого я не ожидаю, — возразил Питер. — Однако я не потерплю в твоем окружении мужчин, пристающих к моей жене. Будь любезна, запомни это.

Я подумала: а что сказал бы Питер, знай он про Тима, — и впервые почувствовала, что боюсь Питера. Что-то подсказывало мне, что дразнить его опасно.

— Не сердись, Питер, — проговорила я. — У тебя нет никаких оснований беспокоиться, и вообще не стоит начинать с размолвки совместную жизнь.

Он, казалось, успокоился, взял меня за руку и поцеловал ее.

— Прости, Мела, но я предупреждал, что буду ревновать тебя.

— Предупреждал, но я рассчитываю на то, что ты будешь разумным.

— Прости, — снова проговорил Питер, а потом обнял и поцеловал меня. — Какое счастье, что этот юный шимпанзе отправится вон из моего дома на следующей неделе! Потом придется переговорить с Сибил и предложить ей произвести кое-какие изменения. Быть может, я сумею уговорить ее взять Вили к себе.

— Чтобы мы могли остаться «наедине со своей славой»?

— Ну, знаешь ли… Я хочу, чтобы между нами никто не вставал, я хочу находиться в своем доме наедине со своей женой.

Хотя он не задал свой вопрос впрямую и я понимала, что он ждет моего ответа, но тем не менее не могла произнести тех слов, которые он от меня ожидал. Я не могла притвориться, что мечтаю остаться с ним наедине, когда на самом деле надеялась увидеть Тима, дождаться его приезда в Лондон.

Наступило неловкое молчание, наконец Питер сказал:

— Я поднялся наверх затем, чтобы сказать тебе, что мне звонили из Глазго. Звонил сам шеф. Он сообщил мне, что они просмотрели все захваченные в типографии материалы и взяли показания у всех арестованных, однако, насколько он может судить, никакой связи между этими людьми и убийством твоего дядя не замечено.

— То есть мы вернулись к самому началу, — удрученно сказала я. — Столько всего произошло, а мы ни на шаг не приблизились к цели.

— Увы, ты права, — согласился Питер.

Но я-то видела, что он как раз считает, что мы-то сами продвинулись довольно далеко. Я отошла к окну.

— И что же нам теперь делать?

— Днем наведаюсь в Скотленд-Ярд. Нам остается только надеяться на то, что у них уже есть зацепка, a если нет, тогда нам придется ждать и надеяться на то, что обстоятельства могут выясниться с течением времени.

— Я по-прежнему хочу отомстить за дядю Эдварда, — решительно проговорила я, глядя в окно на улицу.

— Я тоже. Можешь выбрать время и сходить к миссис Хьюитт… А вдруг она вспомнила что-нибудь еще.

— Она уже и так невольно вовлекла нас в расследование, — заметила я.

— Оно того стоило, — уверенным тоном отозвался Питер и открыл дверь. — А теперь, Мела, пока.

— Пока.

Он помедлил.

— Ты не сердишься на меня?

— А разве тебе не все равно?

Питер вернулся в комнату, неожиданно громко захлопнув за собой дверь. Он приблизился ко мне и, взяв меня под подбородок, запрокинул мою голову назад.

— Ты плохо действуешь на меня, — проговорил он недовольным тоном. — Я никак не могу сконцентрироваться на работе. Любое мое дело заканчивается тем, что я начинаю думать о тебе, ты просто околдовала меня. Живи мы в средневековье, я бы приказал сжечь тебя на костре!

Я через силу рассмеялась — стоять с запрокинутой назад головой было весьма неудобно, и все же мне нравилось ощущать силу Питера, его затаенный темперамент.

— Я должна точно соблюдать все требования к жене политика и помогать ему в достижении его целей — я все поняла. Иди и работай, Питер.

Вместо ответа он с жадностью припал к моим губам. В его поцелуе не было свирепости, лишь властность, притягивавшая меня к нему, лишавшая меня собственной воли и сил, делавшая меня вялой и податливой в его руках.

И когда я с полузакрытыми глазами припала к его плечу, он выпустил меня. Ничего не говоря, чуть прихрамывая, неровной походкой он направился к двери и вышел из комнаты.

«Надо бы разобраться и понять, что же я чувствую на самом деле?» — спросила я себя, но и после размышлений по этому поводу ответа у меня не было.

Мне нравится, как Питер целует меня, я не могу этого отрицать, пусть и оказываюсь в какой-то мере изменницей в отношении Тима. Можно ли любить одновременно двух мужчин? Я усмехнулась собственному вопросу.

Питера я не люблю, об этом не может быть речи, но он симпатичен мне. Он хороший человек, его поведение безупречно, и, несомненно, это честь — быть его женой. Я до сих пор с трудом осознавала, что более не являюсь Памелой Макдональд. Дома меня ожидали две телеграммы, и Бейтс подал их мне во время завтрака.

Одна была от мамы, другая от папы. Увидев на конвертах мое собственное имя, я вдруг усомнилась в том, что они предназначены мне… миссис Питер Флактон.

Как странно! Но еще более странными выглядели поздравления мамы и папы по поводу моего бракосочетания. Хотелось бы знать их мнение о Питере, и я вдруг с полной уверенностью поняла, что он им понравился бы, особенно маме. От подобного зятя не отказалась бы ни одна теща — уравновешенного, надежного, честного и богатого.

О чем еще могут мечтать родители для своей дочери?

Страдая из-за Тима, я поняла, что мама и папа в отличие от меня отнюдь не пылали энтузиазмом в отношении нашего брака, как мне прежде казалось. Они считали его слишком безрассудным и, хотя женитьба должна была заставить его стать серьезнее, предпочли бы видеть мужем своей дочери человека постарше.

«А вот Питер старше, — думала я теперь, — и он бесспорно куда более серьезен и уравновешен».

Интересно, а компенсирует ли это в их глазах тот факт, что мне придется жить в Англии, вдали от них.

Оставшись в одиночестве в своей спальне после ухода Питера, я вдруг ощутила, как на меня накатила волна тоски по дому. Мне вдруг захотелось немедленно вернуться в Монреаль, оказаться рядом с папой и мамой. И не важно, будет там Тим или нет, я просто хотела быть дома в окружении людей, любивших меня, заботившихся обо мне и ценивших меня.

В эти минуты я ощущала себя такой незащищенной и ранимой — «пришельцем в чужой земле». Все теперь было так запутано — гибель дяди Эдварда, Тим и Питер, а еще Вили и Макс, все смешалось, как части головоломки, не желающие соединяться в единое целое.

«Что же мне делать?» — подумала я и впервые в жизни поняла, что на этот раз не знаю, что предпринять.

Я попалась! Оказалась замужем за мужчиной, который любил меня, хотя я его не любила. Я стала одним из предметов, принадлежащих ему. Я со страхом думала о будущем, и уверенность по капле оставляла меня, и я уже испытывала почти нестерпимое желание сбежать домой под крыло к маме.

— Дурочка ты, вот что! — сообщила я собственному отражению в зеркале, однако легче мне от этого не стало.

Пребывая в прежнем волнении, я напудрила нос и переоделась, а потом спустилась в гостиную, где Сибил и Вили сидели рядышком на софе перед камином. Как только я вошла, они сразу умолкли, и я поняла, что разговор шел обо мне. Сибил поднялась и, взяв меня под руку, с чувством произнесла:

— Мы с Вили как раз говорили о том, можем ли мы вообще оставаться в этом доме, а если да, то на каких условиях.

— Об этом вам следует говорить с Питером, — с осторожностью заметила я.

— Но Питер, полагаю, исполнит любое ваше желание, — промолвила Сибил.

— Я предпочту оставить этот вопрос на его усмотрение. Будет так, как решит он.

— Мела, да ты просто образцовая жена, — язвительно заметила Вили.

— Так и есть, — согласилась я. — Не понимаю, почему тебя это удивляет?

Обмен фразами выглядел невинно на посторонний взгляд, однако в нем угадывался обмен колкостями и напряженность в наших взаимоотношениях, которую почувствовала даже Сибил. Она растерянно смотрела то на Вили, то на меня, a потом сказала со вздохом:

— Конечно, Мела права — нам придется поговорить с Питером. Может быть, это можно сделать прямо сейчас?

— Его, вероятно, уже нет дома, — проговорила Вили. — Он сказал мне, что у него назначено какое-то важное свидание.

При этом она окинула меня таким уничтожающим взглядом, что я поняла — она преднамеренно пытается пробудить во мне любопытство. Надо сказать, отчасти ей это удалось, и я задумалась о том, когда же она виделась с Питером и что они сказали друг другу.

Глава девятнадцатая

Как только я спустилась вниз, Питер, который, вопреки утверждению Вили, был дома, позвал меня в свой кабинет:

— Не хочу волновать тебя, моя дорогая, но, выйдя на улицу, ты можешь заметить, что за домом приглядывает человек в штатском.

— Зачем?

— Это может показаться смешным, но в Скотленд-Ярде считают, что может быть предпринята попытка проникновения в наш дом.

— Проникновения в дом?! — изумилась я. — Но зачем?

— Ну, они предполагают, что люди, вскрывшие сейф дяди Эдварда, не нашли того, что им было нужно. Идея принадлежит главному инспектору. Возможно, он ошибается, но пока нас не было, возле дома видели подозрительного вида личностей, и потому главный принял решение выставить у дома двоих людей — одного у парадного входа, другого у заднего.

Питер явно преуменьшал масштаб происходящего, чтобы не волновать меня.

— Но что им может быть нужно? — спросила я. — Скорее всего, нужные документы в их руках.

Питер пожал плечами.

— Как знать! Если орудуют агенты нацистов, можно не сомневаться в том, что они не успокоятся. Ведь существует много других интересных для них документов, которые твой дядя, по счастью, оставил в своем рабочем кабинете.

— Видимо, это были очень важные и секретные документы…

— Представить себе не могу, потому что не держу в доме никаких важных бумаг. На мой взгляд, те люди, которых видели возле дома, были самыми обыкновенными грабителями, а может, просто случайными прохожими, которым не было до меня никакого дела.

— Не нравится мне это, — проговорила я. Признаюсь, мысль о том, что за нашим домом следят, встревожила меня.

Питер также выглядел озабоченным.

— Вот что, Мела, может быть, тебе лучше уехать? Мне известно, что твой дед с радостью примет тебя, да и у меня есть родственники в сельской местности, которые с радостью примут тебя.

— Не говори глупостей! Ты же не думаешь, что я боюсь за себя? В первую очередь я беспокоюсь о тебе.

Мне еще не доводилось видеть на лице Питера столь блаженного выражения.

— Ничего более приятного я от тебя еще не слышал! Иногда мне кажется, что тебя вообще не интересует, что со мной будет… даже если я взлечу на воздух.

— Не выдумывай. Раз существует опасность, хорошо, что дом охраняет полиция, — жаль только, что охрана такая малочисленная.

— Это потому, что я еще не столь значительная фигура. Но, Мела, не сомневаюсь, что я стану ею, если ты будешь добра ко мне.

Я взяла свою сумочку под мышку и принялась застегивать перчатки.

— Тогда поспеши — мне хотелось бы быть женой видного государственного деятеля.

Питер приблизился ко мне и спросил:

— Не хочешь поцеловать меня на прощание?

— Я всего только на час, — ответила я, — неужели это настолько необходимо?

Я поддразнивала его, однако на какой-то момент он решил, что я говорю серьезно; а потом, когда я шаловливо улыбнулась ему, заключил меня в свои объятия и привлек к себе.

— Ты очаровательна. И кого же ты намереваешься ослепить своей красотой?

— Только агента по найму жилья. Я намереваюсь помочь Сибил подыскать ей уютную квартирку, где она смогла бы поселиться за твой счет.

— Кто тебе сказал, что плачу я? — удивился Питер.

— Никто, — ответила я. — Но, чтобы понять это, не требуется никакой интуиции. Когда Сибил заговорила о переезде, речь шла о комнатке в Бэттерси или Хэмпстеде — но теперь мы рыщем по Мэйфер[11] в поисках квартирки, по меньшей мере, с шестью обращенными на юг комнатами.

— Только не упоминай о том, что знаешь, что я помогаю ей, — проговорил Питер.

— Почему нет?

— Она стесняется этого.

— Ерунда! — возразила я. — Ты, Питер, слишком добр. Вот Сибил и Вили и пользуются твоей добротой. Тебе надо подумать хотя бы о себе, если не обо мне.

— Ты получишь все, что захочешь, если только это будет мне по силам на этом свете.

— Спасибо. Возможно, однажды я напомню тебе об этом. А теперь мне пора идти.

Я подставила ему щеку, однако он предпочел поцеловать меня в губы. Властный поцелуй заставил меня ощутить острый восторг.

— До свидания, моя дорогая, и побереги себя, — проговорил он, отпуская меня.

— Это я должна говорить тебе эти слова! — ответила я.

Когда я вышла из комнаты, по лестнице уже спускалась Сибил.

— Ты готова, Памела? — спросила она. — Если мы не поспешим, то до ланча не успеем ничего сделать.

— Я готова.

Бейтс заторопился вперед, чтобы открыть перед нами дверь. В это самое время в комнатах слуг раздался звонок. Бейтс открыл дверь. На пороге стоял Тим.

— Тим! — воскликнула я. — Какая неожиданность!

— Приехал сегодня утром. Как поживаешь, Мела?

Я представила его Сибил, после чего я пригласила его разделить наше общество.

— Мы едем к агенту по аренде недвижимости на Ганновер-сквер, — сказала я.

Мы сели в такси. Вести разговор было непросто. Когда мы добрались до офиса, Сибил вышла первой, и Тим едва слышно пробормотал, что ему надо спешить. Воспользовавшись возможностью, я сказала Сибил:

— Я пройдусь по улице вместе с офицером ВВС Грантом. Я недолго. А вы, Сибил, пока посмотрите, что они могут нам предложить.

Сибил направилась в контору, и мы с Тимом наконец остались наедине.

— Я должен был увидеть тебя, — сказал он. — А ты не можешь избавиться от старой перечницы?

Я рассмеялась, понимая, что подобная характеристика могла бы всерьез раздосадовать Сибил, с девичьей игривостью кокетничавшей с Тимом в машине.

— Мне надо было увидеть тебя, — повторил он. — Утром я побывал в министерстве ВВС, а днем мне необходимо туда вернуться. Не знаю, сколько именно времени я пробуду в Лондоне, — скорее, день или два, не более.

— Не знаю, что предложить, — сказала я. — Устроить встречу так трудно. Может быть, придешь к нам сегодня вечером на обед?

— Мне это не нужно: я хочу увидеться с тобой наедине. Что ты делаешь завтра?

— Завтра я свободна.

— Тогда отобедай со мной. Постарайся найти убедительный предлог, чтобы уйти из дома.

— Попытаюсь, однако сделать это будет непросто, ведь Питеру известно, что в Лондоне у меня нет подруг.

— Но ему ты можешь сказать правду? Я — твой соотечественник и, если можно так выразиться, разве я тебе не друг?

— Ты не понимаешь, — проговорила я. — Питер ужасно ревнив.

— Вот еще новость! Я, кстати, тоже, — воскликнул Тим. — Что-то я не узнаю тебя, Мела. Раньше ты легко справлялась с трудностями, а не создавала их.

— Ну хорошо, что-нибудь придумаю. Так или иначе, сегодня приходи к нам обедать.

— А может быть, потом мы сумеем сбежать куда-нибудь и потанцевать?

— Не говори глупостей, Тим, — сказала я. — Питер не восьмидесятилетний старик, чтобы отпускать молодую жену танцевать с молодыми людьми ее возраста. Он вряд ли позволит мне подобные поступки.

— К черту его! Ох, Мела, и зачем, скажи на милость, тебе понадобилось выходить замуж?

Я отвернулась от него.

— Мне надо идти. Сибил удивится, если я буду отсутствовать так долго.

— Ну, так увидимся вечером, — проговорил Тим. — В котором часу вы обедаете?

— В половине девятого.

— Я приду в восемь. Может быть, нам представится возможность поговорить перед обедом.

Я попрощалась с Тимом и поспешила в контору агента.

Однако нашим планам не суждено было исполниться. Сначала, перед обедом, Питер занимал меня разговорами, а потом, уже полностью одетая, я наводила последние штрихи, стремясь предстать в наилучшем виде, и опрокинула пузырек с лаком для ногтей на платье.

Конечно же, пришлось срочно переодеваться, и только в двадцать минут восьмого мне удалось наконец спуститься в гостиную. К собственному удивлению, я услышала там голоса, a открыв дверь, обнаружила, что Тим сидит на диване, непринужденно беседуя с Вили. Насколько же навязчивыми и бесцеремонными бывают некоторые женщины! Просто не могу представить себе более неприятную женщину! На Вили было белое платье с прозрачными кружевами, придававшее ей вид хрупкий и, надо сказать, весьма привлекательный.

Я не настолько глупа и наивна, чтобы не заметить, что Тим был ничуть не озабочен моим опозданием. Было очевидно, что Вили откровенно флиртовала с ним, так как, когда я вошла, Тим в смущении вскочил с дивана со словами:

— Добрый вечер, Мела, — и по его голосу я поняла, что он чувствует свою вину.

— Привет, — холодно ответила я и обратилась к Вили. — Как это мило с вашей стороны, вам пришлось заменить меня и развлекать офицера Гранта.

— О, это было даже приятно, — возразила Вили, ничуть не смущенная моим сарказмом. — Он такой интересный человек.

Тим улыбнулся ей, и я была готова отвесить по пощечине им обоим, хотя к концу вечера чувства мои требовали более жесткого отмщения. Даже теперь не могу вспомнить этот обед без жаркого гнева.

Вили вела себя самым отвратительным образом, и не могло быть и тени сомнения в том, что Тим поощрял ее. Конечно, он всегда был идиотом, когда дело касалось обращения с женщинами — кому же еще знать это, как не мне. И потом я считаю, что воспитанный молодой человек не должен был одобрить недопустимую развязность Вили.

Однако Тиму ее поведение, похоже, нравилось, более того, Питер поощрял их. Он явно придерживался того мнения, что мы с ним, как люди семейные, должны снисходительно отнестись к невинному флирту этих двоих. К тому времени, когда мы оставили столовую, чтобы выпить кофе наверху, я почти лишилась дара речи от злости.

Но худшее ждало меня впереди. Вили своим сладким воркующим голоском, в который, как мне всегда казалось, переложили кленовой патоки, произнесла:

— O боже! Как мрачны военные новости! Как я хочу, чтобы мы смогли забыть их хотя бы на короткое время, как хочется просто потанцевать, порадоваться жизни и забыть о том, что в мире творятся такие ужасные вещи.

Тим тут же клюнул на наживку.

— Почему бы и нет? Не сомневаюсь, что вы сможете познакомить меня с самыми веселыми местами Лондона.

Питер вопросительно посмотрел на меня.

— А тебе не хотелось бы отправиться куда-нибудь потанцевать, Мела? — предложил он.

— Ни в коем случае, — бросила я. — Давайте лучше посидим дома и поговорим.

Я ни за что не хотела отпускать Тима и Вили вдвоем на танцы — если бы это зависело от меня, но я не учла сообразительности Вили.

— Ну, конечно! — воскликнула она, всплеснув руками. — Как я могла не догадаться?! Насколько же мы бестактны! У Мелы с Питером медовый месяц, и мы испытываем их терпение. Нам давно пора оставить их наедине.

Она повела глазами на Тима, и он попался в силки как глупый молодой кролик. Словом, прежде чем я успела сообразить, что происходит, Вили и Тим отправились на такси в какой-то ночной клуб, а я осталась дома с Питером.

Сибил обедала в гостях, и, насколько я могла судить, Питер, вернувшийся в столовую, проводив эту парочку, уже представлял нас сидящими по обе стороны камина — я с вязанием в руках, а он за чтением «Таймс».

Величайшим усилием воли я заставила себя сдержаться и не зареветь.

— Похоже, что Вили его поймала, — проговорил Питер и, так как я не ответила, продолжил: — Возможно, это решение проблемы, заставлявшей меня думать о том, что делать с моей подопечной, хотя я представить себе не могу, чтобы Вили решилась осесть в Канаде после войны.

— Не сомневаюсь в том, что ты не хочешь, чтобы она уезжала в такую даль, — сделала я выпад.

— Мне все равно, где она будет жить; главное, чтобы была счастливой и в безопасности.

— Не думай, что я поверю в твое безразличие, тем более что Вили рассказывает совершенно другую историю.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Питер.

— А как давно появилась здесь Вили?

— Ты не ответила на мой вопрос, — строго сказал Питер. — Что ты хотела этим сказать, Мела?

Я уже решила, что не буду повторять слов, сказанных Вили в моей спальне, однако гнев на Тима заставил меня забыть о собственном решении.

— Вили сказала мне, что вы с ней были любовниками, — ответила я. — Как ты понимаешь, эта новость не может радовать меня.

Питер подошел ко мне вплотную.

— Это ложь, — провозгласил он.

— Ну конечно! Я и не ожидала услышать от тебя разоблачение вашей тайны, — проговорила я, отчасти повторяя слова Вили.

— Я сказал тебе правду, — невозмутимо сказал Питер. — Это ложь, и ты прекрасно знаешь, что это ложь.

— Откуда мне знать? — удивилась я, сделав круглые глаза.

Питер положил свои руки мне на плечи и до боли стиснул их.

— Я говорю тебе правду и рассчитываю на то, что ты поверишь мне.

— В таком случае имею ли я право сказать твоей гостье, что она — лгунья?

— Всякий, кто расскажет тебе подобную небылицу, является лжецом, и ты можешь открыто сказать ему об этом. Но я сомневаюсь в том, что Вили могла сказать подобную вещь.

— То есть ты считаешь лгуньей меня? — с горечью проговорила я. — Еще бы! С мужской точки зрения Вили — само совершенство, нетрудно понять. Мила, юна, невинна и обойдена судьбой! Лично я ни капли не сомневаюсь в том, что она совсем не такая, и ты сам мог бы заметить это, если бы не был таким простаком.

Говорила я бурно и агрессивно. Питер, все еще державший меня за плечи, чуть встряхнул меня.

— Не надо, Мела. Терпеть не могу, когда ты говоришь такое о другой женщине. Вили прошла через очень суровые испытания, не будем забывать об этом. Подумай, как бы ты себя чувствовала, потеряв родной дом, отца, и мать, и всех своих близких.

— Именно это я и потеряла, выйдя за тебя замуж, — выпалила я. — И чувства Вили я понимаю куда лучше, чем ты думаешь, а еще — я очень жалею, что вышла за тебя!

Увидев выражение лица Питера, я повернулась и бросилась вон из комнаты. Захлопнув за собой дверь, я взбежала по лестнице в свою спальню.

И лишь оказавшись в одиночестве в своей постели, ощущая, как успокаиваются волны горячего гнева, уступая место обиде и злости, призналась себе в том, что вела себя несправедливо. Свой гнев на Тима и Вили я обрушила на Питера, нанесла ему жестокую рану… Я в эту минуту ненавидела себя за то, что оказалась такой несдержанной.

И тем не менее, вспоминая про Тима и Вили, я ощущала, что всякое мое действие будет оправданным. Конечно, я обвиняла ее, а какая бы женщина думала иначе на моем месте? В конце концов, кто такой Тим — глупый мальчишка, клюнувший на хорошенькую мордашку и очарование ее заграничных манер.

— К черту их обоих! К черту! — говорила я своей подушке, колотя пятками по кровати, как бывало в детстве во время моих «буйных припадков», как называла их мама.

Я пробыла в одиночестве около получаса, когда в дверь мою постучали. Я не стала отвечать, но стук повторился, и я услышала голос Питера:

— Впусти меня, Мела.

— Уходи, — сказала я. — Я устала и хочу спать.

После недолгой паузы он спросил:

— Ну, можно хотя бы войти и пожелать тебе спокойной ночи?

— Нет! Я хочу побыть одна.

Я услышала, как он вздохнул и направился прочь. Но когда он ушел, я ощутила себя ужасно одинокой, я жалела себя и злилась на Питера за то, что он повиновался мне. Мне уже хотелось, чтобы он не послушал меня и ворвался в комнату.

Мне хотелось, чтобы меня утешили, и тем не менее я топорщила шерстку, готова была огрызнуться, цапнуть любого, кто проявит ко мне доброту. Мне представлялись жуткие кары, которые я готова была обрушить на Вили; я даже представляла ее шпионкой, ответственной за смерть дяди Эдварда.

Я ненавидела ее так, что была готова на все, а потом мне стало стыдно.

По природе я очень вспыльчива, но и отходчива в той же мере. Встав с постели, я посмотрела на себя в зеркало. Лицо мое было мокрым от слез, волосы растрепаны, платье помялось. Я сняла его, влезла в домашнее платье, которое было на мне во время венчания, а потом поработала над лицом, чуть припудрила нос, причесалась и спустилась вниз.

В гостиной было темно, и я решила, что Питер должен быть в кабинете. Стараясь не шуметь, я открыла дверь, намереваясь сделать ему сюрприз, однако и в кабинете было темно, только угли рдели в камине. Войдя, я включила верхний свет и позвонила в колокольчик. Когда появился Бейтс, я спросила его:

— Мистер Флактон вышел из дома?

— Да, мэм, всего лишь несколько минут назад.

— А вам неизвестно, куда он направился?

— Не имею ни малейшего представления, мэм.

Меня сразу оставил прежний пыл, и я расстроилась. Пришел конец и моему гневу, и надеждам на примирение.

«Питер скоро вернется», — сказала я себе, взяла с полки какую-то книгу и устроилась возле огня в большом кожаном кресле.

Волнения утомляют, спустя некоторое время, я начала клевать носом, а потом погрузилась в сон, от которого пробудилась, увидев перед собой Питера.

— Привет, — проговорила я сонным голосом.

— Ты уснула, Мела.

— Я спустилась, чтобы извиниться, а ты, как оказалось, вышел.

Я еще не совсем пришла в себя, но сумела заметить, что на лице Питера появилось радостное выражение, а в глазах вспыхнул огонек.

— Милая моя, — пробормотал он.

Опустившись возле меня на колени, он прижал мою голову к своей груди.

— Я вела себя непростительно, и мне стыдно, — прошептала я.

Он поцеловал меня, и я сразу ощутила уют, безопасность и покой. Что может вообще иметь значение, пока Питер находится рядом со мной, чтобы беречь меня… заботиться обо мне, чтобы любить меня, что бы ни происходило?

— Я люблю тебя, Мела, — повторял он, целуя мой лоб, мои волосы, мои губы…

Глава двадцатая

Телефон возле моей кровати зазвонил прежде, чем я по-настоящему проснулась. Служанка окликнула меня, и лившийся из окна солнечный свет ослепил мои глаза, едва я открыла их. Я взяла трубку.

Звонил Тим:

— Доброе утро, Мела, дорогая моя, ты одна?

— Да. Твой звонок меня разбудил.

— Боже мой! — воскликнул он. — А я уже не первый час на ногах. Ленишься, я вижу, ты совсем здесь обленилась. А помнишь те дни, когда мы успевали искупаться до завтрака?

— Надеюсь, ты не собираешься предложить мне окунуться в воды Серпентинки[12]? — спросила я.

— Нет, у меня есть план получше, слушай! — проговорил он бодрым голосом. Прикрыв глаза, я вспомнила веселые предвоенные дни, когда Тим по утрам будил меня своим звонком и начинал:

— А давай-ка, Мела… — и предлагал план развлечений на предстоящий день.

— Мне предоставили автомобиль, — говорил он. — Парень из министерства посоветовал мне поездить по сельской Англии. Он назвал мне веселые местечки, которые можно посетить. Я приеду за тобой примерно через час.

— Не говори глупостей! — ответила я. — Не могу же я так вот сразу сорваться с места.

— Почему, собственно, нет? — вопросил Тим. — Конечно, если твой муж не настолько занят, как ему следует быть… Сегодня в газетах достаточно скверных новостей, от которых у любого политика голова может лопнуть.

— Но что я скажу ему?

— Скажи ему правду. Боже милостивый, он же не какой-нибудь турок?! Надеюсь, что в Англии уже слышали об эмансипации.

Я хотела было сказать, что всякий влюбленный мужчина стремится скрывать свою возлюбленную под чадрами и вуалями от прочих мужчин, однако, зная, что Тиму подобное объяснение едва ли придется по вкусу, я ограничилась тем, что сказала:

— Такое дело надо обдумать. Не надо пороть горячку.

— Ох, да не могу я рассуждать все утро! — ответил он нетерпеливо. — Я звоню из автомата. Будь человеком, Мела, придумай что-нибудь, если не хочешь сказать ему правду.

Выпад не заставил меня взвиться, как, вне сомнения, рассчитывал Тим, напротив, я пребывала в нерешительности.

— Ну, не знаю, что и сказать.

— Соглашайся же, Мела, — просил меня Тим, — ты же знаешь, как весело нам будет, потом меня, скорее всего, очень скоро отправят на север — возможно, другой возможности повидаться нам не представится.

Этому доводу я противостоять не смогла. Тиму хватило ума воспользоваться единственным аргументом, против которого, как ему было прекрасно известно, возразить я была не в силах: мы с ним и в самом деле могли никогда больше не встретиться.

— Хорошо, договорились, только не надо заезжать сюда за мной. Через полтора часа я буду возле Вестминстерского аббатства.

— Не опаздывай и возьми с собой теплое пальто. Я запланировал удивительный тур по Сассексу и Суррею.

— В таком случае мне придется взять с собой чемодан, — рассмеялась я.

— Неплохая идея, — прокомментировал он.

Едва мы распрощались, я выскочила из постели. Принимая ванну, я пыталась придумать, что сказать Питеру. На самом деле, когда я спустилась к завтраку, избежать разговора на эту тему оказалось не слишком сложно — Питер был занят объемистой почтой и газетными новостями.

— А что ты собираешься делать сегодня, Мела? — спросил он и, прежде чем я успела открыть рот, добавил: — Похоже, у меня сегодня напряженный график: собрание комитета и завтрак, потом заседание палаты общин. Не представляю, когда я освобожусь. Прости, дорогая, тебя ждет скучный день, однако мы можем выяснить, что будут делать Сибил и Вили, когда они спустятся вниз.

— Не беспокойся, — сказала я торопливо, — что-нибудь да придумаю.

Оставалось только благодарить Сибил и Вили за опоздание к завтраку. Когда они наконец спустились, Питер уже выходил из комнаты и не стал задерживаться, чтобы спросить об их планах на день. Дела Питера неожиданно предоставили мне предлог, в котором я нуждалась.

Я взбежала наверх, быстро переоделась и спустилась, чтобы попрощаться с Питером.

— Куда ты собралась так рано? — спросил он.

— Я подумала, не заглянуть ли мне к Рози Хьюитт.

Питер кивнул.

— Неплохая идея, но если ты чуть задержишься, я могу подвезти тебя.

— O, мне хотелось бы пройтись пешком, — поспешно ответила я. — До свидания, Питер. Наверно, тебя уже не будет дома, когда я вернусь?

— Боюсь, что так. Береги себя, дорогая.

— Постараюсь, — я улыбнулась и, все еще ощущая себя виноватой, повернулась к двери.

Не знаю, что было причиной тому, спешка, с которой я покидала комнату, или судьба, но я зацепилась рукой за спинку высокого кресла и выронила из руки свою коричневую сумочку.

Она раскрылась, и содержимое рассыпалось по всему полу: губная помада закатилась под кресло, пудреница раскрылась, платок, карандаш и деньги разлетелись во все стороны.

— Какая незадача! — воскликнула я.

Опустившись на четвереньки, мы с Питером стали собирать мои пожитки. Тут часы на каминной доске прозвонили час, и я поняла, что Тим уже ждет меня. Я поспешно затолкала вещи в сумочку и защелкнула ее. Питер открыл небольшую серебряную коробочку, которую заметил под диваном.

— Румяна? — удивился он. — Ты в них не нуждаешься, Мела, ты прекрасна и без них, а раскрашивать розу — дело пустое.

— Это ты так считаешь. Увидел бы ты меня неприбранную с утра.

— Надеюсь, что однажды увижу, — многозначительно ответил Питер, пока я забирала у него коробочку.

— До свиданья, — проговорила я и выскользнула наружу, оставив Питера стоящим посреди кабинета и провожавшим меня взглядом.

Я бежала всю дорогу до Вестминстерского аббатства. Тим встретил меня с выражением явного нетерпения на лице.

— Я уже думал, что ты так и не придешь, — сказал он с укоризной.

— Я не могла выбраться из дома раньше, — пропыхтела я, садясь в небольшую двухместную машину, — ты и не представляешь, каких трудов мне это стоило.

— Тебе надо сразу установить свои правила. В первые недели брака тебе следует отстоять свою независимость, и она останется с тобой до конца жизни.

— А ты-то что знаешь о браке? — с иронической усмешкой спросила я Тима. — Ты ведь никогда не был женат.

— В этом моей вины нет, — кротко возразил Тим.

Он осторожно лавировал между машинами и ехал непривычно медленно, потому что, по его словам, никак не мог привыкнуть к особенностям местного движения. Скоро людные улицы и дома остались позади. Теперь мы ехали по широкому шоссе, и Тим мог гнать сколько душе угодно. Кругом были зеленые поля и живописные деревеньки, и всякий раз я вскрикивала от восторга, когда мы проезжали по ним.

День выдался чудесный. Кажется, был один английский поэт, который писал о счастье жить в апрельской Англии — воздух, безусловно, был полон особой магии, золотое солнце слепило, почки на деревьях и зеленых изгородях начинали раскрываться, a в одном месте, проезжая мимо леска, мы заметили под деревьями целый ковер из ослепительно-синих пролесок.

Но еще прежде чем мы выехали из города, я велела Тиму остановиться, а сама направилась в телефонную будку и позвонила домой. Мне ответил Бейтс.

— Это вы, Бейтс? Говорит миссис Флактон. Я не вернусь к ланчу.

— Хорошо, мэм. Что-нибудь передать мистеру Флактону?

— Нет, спасибо, — ответила я торопливо, — не стоит отвлекать его от дел.

Спешно повесив трубку, чтобы Бейтс не спросил что-нибудь еще, я вернулась в машину к Тиму.

— Я не собираюсь осложнять себе жизнь последствиями нашей поездки, — сухо сказала я, — мне просто хочется насладиться поездкой.

— Что ж, — произнес Тим. — А вообще-то могла бы и обо мне подумать.

Я хотела возразить, что волнуюсь не за себя, а из-за Питера, но, конечно, подобная реплика не была бы встречена с пониманием. Мы ехали вперед, и Тим снял левую руку с руля и положил на мое колено вверх ладонью.

Я хорошо помнила этот жест, давно уже ставший привычным, напоминавший о прежних проведенных вместе счастливых временах. Я положила руку на его ладонь, и Тим стиснул мои пальцы.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Ужасно.

Этот вопрос и ответ были для нас почти что паролем и отзывом.

Мы ехали вперед, сворачивали с главных дорог, проезжали по узким аллеям, видели поросшие соснами холмы, озера с серебряной, игравшей на солнце водой, a однажды за пологими холмами и долинами я даже сумела разглядеть лоскуток моря.

— Теперь мне понятно, — сказала я, — почему люди так и не могут забыть Англию, почему память об этой земле они, например моя мама, сохраняют даже после долгих лет разлуки.

— Симпатичная свалка, — ворчливо признал и Тим, но я-то знала, что он испытывает такой же восторг, как и я.

Мы пообедали в крошечной деревушке, где все дома были крыты соломой, а панели окон были составлены из мелких ромбов; пожилой мужчина — местный житель — сообщил нам, что они сохранились со времени правления королевы Елизаветы. Возможно, он просто прихвастнул, но вся деревня и вправду словно сохранилась с тех времен. На лужайке даже нашлись старинные колодки.

Обед в местном пабе оказался неплохим — жареная курица, яблочный пирог и местный сыр. Тим пил пиво, я — сидр, пахнувший яблоками.

— Как здесь хорошо! — воскликнула я, когда мы уже выпили кофе и сидели на высоких деревянных сидениях возле камина перед огнем.

— Правда хорошо.

— А здорово бы было, если бы это был наш медовый месяц, если бы мы могли объехать на машине всю Англию, останавливаться в таких вот уютных местечках, знакомиться с разными новыми местами и быть совершенно счастливыми вдвоем?

— Тебе хотелось бы этого? — спросил Тим.

— Ты знаешь, что да.

Тим ничего не сказал, но по его лицу я могла угадать, что он не меньше, чем я, сожалеет о том, что разделило нас и привело к моему браку с другим человеком. Однако долго быть несчастным или унылым Тим не умел, и скоро мы уже отправились навстречу новым впечатлениям.

Мы ехали все дальше и дальше. Выпили чаю уже в другой деревне, на этот раз не настолько привлекательной, и хотя само заведение называлось по-староанглийски — «Ye Olde Grey Gables Tea Roome»[13] — было вполне очевидно, что оно является очень дорогой подделкой. Вспомнив наш добрый обед, мы не стали здесь задерживаться и скоро продолжили путь.

Лишь в шесть часов я взглянула на часы и сказала:

— Пора возвращаться в Лондон, Тим.

— Нет, еще рано, — сказал он. — Давай поужинаем вместе.

Я затрясла головой.

— Я не могу, как ты не понимаешь! Мне и так предстоит трудное объяснение по поводу того, где я провела весь день. К тому же, Питер вернется домой к вечеру; заседания парламента теперь заканчиваются не очень поздно.

— Я не собираюсь портить прекрасный день ради того, чтобы вовремя вернуть тебя твоему мужу, — упрямился Тим.

— Но ты должен это сделать.

— Я отказываюсь. К тому же тебе известно, как далеко от Лондона мы находимся?

— Не имею малейшего представления.

— Около восьмидесяти миль.

— Ох, Тим! Ты сошел с ума! Ты ставишь меня в ужасное положение.

— А ты помнишь, что я сказал тебе по телефону сегодня утром? Это может оказаться нашей последней возможностью побыть вместе.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, это секрет, но поговаривают, что нас переведут на восток.

— Ох, Тим!

Я просто не могла выразить свои чувства в этот момент. Тима ждет опасность… Тим отправляется в какую-то неведомую страну, откуда может никогда не вернуться…

— Так ты поужинаешь со мной, согласна? — спросил он с надеждой.

— Хорошо.

Тим улыбнулся мне, и, прекрасно зная его, я поняла, что радость эта оттого, что он добился своего.

— Тим, скажи, — потребовала я, — ты и в самом деле отправляешься за границу или придумал это лишь для того, чтобы я не торопила тебя с возвращением в Лондон?

Не глядя мне в глаза, Тим уставился куда-то в пространство и, помедлив секунду, проговорил:

— Ну, вообще-то поговаривают об этом.

— Ах, Тим, — попыталась я возмутиться, — так нечестно! Ты и в самом деле готов на все, чтобы добиться своего.

— А что, нельзя? — спросил он смиренно.

Я рассмеялась, глядя на его поникшее лицо. Как это похоже на Тима! В его отношении к жизни главным было стремление удовлетворить собственные желания, получить свою выгоду, в чем бы она ни состояла.

— Ты же не нарушишь свое обещание? — спросил он меня.

— Не нарушу, но я должна позвонить домой еще раз, иначе Питер будет волноваться.

Примерно через полчаса мы наткнулись на совершенно очаровательную гостиницу в крохотной деревушке. Под потолком — дубовые балки, а древесную муку на полу в баре, должно быть, здесь специально копили не один век.

Постояльцев не было видно, крошечная столовая оказалась предоставленной нам одним. За каминной решеткой пылал жаркий огонь, на стенах были развешаны старые забавные фотографии, на которых были мужчины, занимающиеся бегом с препятствиями в ночных рубашках. Они смешили меня, пока я дожидалась соединения с Лондоном.

Наконец телефон зазвонил, и с бьющимся сердцем я сняла телефонную трубку. Ответил Бейтс.

— Мистер Флактон дома? — спросила я.

— Это вы, мэм? Мистер Флактон вернулся домой около часа назад. Он очень волновался за вас.

— Но сейчас он дома?

— По-моему, он отправился к миссис Хьюитт, — ответил Бейтс. — Я слышал, что он говорил о чем-то подобном леди Сибил.

— Хорошо, когда он вернется домой, Бейтс, скажите ему, что у меня все в порядке, я вернусь позже. Я нахожусь за городом в компании друзей.

— Я передам ему, мэм. Не сомневаюсь, он будет рад это услышать.

— Благодарю вас, Бейтс.

— Меня поймали на лжи номер один, — сказала я Тиму. — Единственное, что я могу сделать теперь, это признаться. Сказать, что встретила тебя на улице, и ты уговорил меня поехать с собой.

— Моя спина вынесет и это, — усмехнулся Тим. — И не надо так волноваться — беспокойство тебе не идет. Это не твой стиль!

— К черту мой стиль! — рассердилась я. — Мне предстоит ужасно трудное объяснение.

Посмотрев на меня, Тим опустил руки на мои плечи.

— А знаешь, Мела, я готов поверить в то, что ты любишь своего мужа.

— Конечно нет, — горячо возразила я.

— Ну а если нет, почему ты так боишься рассердить или обеспокоить его?

— Ну, потому, что он всегда обходился со мной самым вежливым и благородным образом. Зачем же огорчать тех, кто так к тебе относится, правда?

— Конечно, но лучше перестань расстраивать себя, Мела. Ты ведь по-прежнему любишь меня, так ведь?

— Да, и ты это знаешь.

— Я хочу, чтобы ты и дальше любила меня.

— А тебя действительно волнует, что я думаю или чувствую? — спросила я. И тут вопреки всем стараниям моей гордости вопрос, который я хотела задать в течение всего дня, сам собой слетел с моих губ: — Почему же ты вчера отправился развлекаться с Вили?

— Ну а как я мог отделаться от нее, скажи на милость? — ответил Тим, однако снял при этом руки с моих плеч и вынул портсигар из кармана.

— Не знаю. Просто мне показалось, что ты не оказал ей особого сопротивления.

Тим ухмыльнулся.

— Натиск врага оказался неудержимым.

— Она так ведет себя со всеми мужчинами, — сказала я с презрением. — В самый первый день, проведенный мной в Англии, она привела меня в полный ужас тем, что буквально вешалась Питеру на шею. Но мужчинам, похоже, это нравится.

— Умная лесть всегда приятна. Но тебе же это безразлично, правда?

Я не намеревалась признаваться в истинных чувствах — в том, что мне это не просто небезразлично, но небезразлично в высшей степени. Вместо этого я ответила на его вопрос собственным:

— А когда вы вчера вернулись домой?

— O, уже утром. Мы заглянули в два или три места — там было весело и приятно, однако дорого! Скажу честно: к рассвету у меня в карманах было пусто.

— Приятно слышать, что ты развлекся.

Тим рассмеялся.

— Ну да, ревнуй. Люблю, когда красотки ссорятся из-за меня.

Я промолчала, и он понял, что обидел меня.

— Мела, дорогая! Я нисколько не хотел тебя задеть, но, в конце концов, я просто не мог отказаться от вчерашней вылазки с ней — ты-то все равно не пошла бы со мной. Знаешь, как одиноко человеку в городе, где у него нет ни друзей, ни даже знакомых.

— Ну, конечно, — сочувственно проговорила я, понимая, что была к нему несправедлива. — Но, Тим, я терпеть не могу Вили. Она ужасна, и я представить себе не могу, как ты этого не замечаешь.

— Ну, она забавна. A, кроме того, хорошенькая — этого нельзя отрицать.

— A значит, все остальное можно простить, так, по-твоему?

— Ну а почему, собственно, нет? — удивился Тим. — На нее приятно посмотреть, ее приятно послушать, а танцует она изумительно! Что еще нужно, чтобы весело провести вечерок? Тем более если не собираешься провести с этой девушкой остаток жизни. К тому же, если хочешь знать, половину вечера мы с ней говорили о твоем муже. — Тим засмеялся. — Тебе придется потрудиться, милая, если ты не хочешь потерять его.

Я вдруг поняла, что по горло сыта этим разговором.

Хотя мысль о вечере, проведенном Тимом и Вили, все время вертелась у меня в голове, теперь разговор на эту тему приобрел иные, мрачные краски.

— Пойду, умоюсь, — сказала я, — смою дорожную пыль.

Я поднялась наверх, где обнаружила вполне современную ванную комнату, хотя потолок и подпирали дубовые балки; крошечное зарешеченное окошко выходило в сад и поля. Проходя мимо, я заглянула в одну из спален и увидела там занятные старинные деревянные кровати и туалетный столик, покрытый белой кружевной салфеткой.

Я вымыла руки, причесалась и почувствовала себя несколько лучше.

«Возвращаться в Лондон надо сразу после ужина», — подумала я. И решила, что надо рассказать Питеру полную правду о событиях сегодняшнего дня. Ему это не понравится, однако, в конце концов, ничего плохого я же не сделала.

Спустившись вниз, я обнаружила, что Тим заказал два бокала хереса. Мы неторопливо распили херес, сидя перед огнем. Не знаю сама почему, но я спросила у Тима:

— А что именно говорила Вили о Питере?

— O, она просто воспевала его добродетели. Судя по тому, что она наговорила, это просто сверхчеловек. Я даже подумал, что здесь что-то нечисто.

— Надеюсь, что ты дал мне не худшую характеристику?

— Ну, конечно же! Понимаешь, хотя ты так скверно относишься к ней, она говорила о тебе хорошо и с пониманием отнеслась к нашей ситуации.

— Тим! — в ужасе воскликнула я. — Ты хочешь сказать, что Вили узнала от тебя о том, что мы с тобой давно знакомы?

Тим смутился.

— Ну, так прямо я ей ничего не рассказывал, она, похоже, сама догадалась об этом. Не знаю, как это произошло, к этому времени мы уже изрядно подвыпили и, откровенно говоря, Мела, я просто не помню в точности, что говорил ей.

— Тим, ты сошел с ума! Разве ты не понимаешь, что теперь она явится к Питеру, все расскажет ему, и он никогда не простит меня за ложь и за ту нашу первую встречу в замке деда.

— Что ты, она не сделает ничего подобного, — попытался успокоить меня Тим. — Я сказал ей, что это большой секрет, что о нем не должна проведать ни одна душа… Она обещала мне держать язык за зубами.

— Обещания Вили стоят недорого. Но как ты мог совершить такое безумство? Тим, ты ведь знал, чего мне может стоить твоя откровенность.

Тим помрачнел. Он всегда раздражался, когда оказывался неправым.

— Идея изображать невесть что была мне неприятна с самого начала, — вопреки всякому здравому смыслу признался он. — Нам надо было прямо признаться в том, что мы знакомы и являемся друзьями.

— Теперь я согласна с тобой, но мы этого не сделали, и нет ничего более отвратительного, чем оказаться пойманной на лжи.

— Не волнуйся, Вили тебя не выдаст.

Спорить с ним не было смысла. Можно подумать, что все мужчины очарованы этой милой доброй Вили, хотя сама я не доверила бы ей не только своей репутации, но и вообще ничего.

— Вижу, мне тебя не переубедить, — обреченно промолвила я. — Но мы, похоже, натворили дел. Давай-ка быстренько поедим и вернемся в Лондон.

— Подобная перспектива неутешительна для меня. И все же я надеюсь, что мое общество приятно тебе. В конце концов, Мела, во всей этой истории реальный ущерб понес только я.

Сердце мое растаяло, несмотря на то что причиной всей ситуации стала его собственная доверчивость и наивность.

— Если бы ты только не разоткровенничался с Вили, — печально сказала я.

— Сделанного не вернешь. И давай не будем портить последние проведенные вместе часы, Мела. Для начала выпьем еще хереса.

Он подозвал официанта, сделал заказ и попросил принести карту вин. Чтобы переменить тему, я завела речь о гостинице, рассказала Тиму о том, как очаровательно все сделали наверху и с каким вкусом смогли сочетать современность со стариной. Когда официант вернулся с хересом и картой вин, Тим перелистал страницы и радостно воскликнул:

— Нам повезло! У них есть шампанское. Официант, принесите нам бутылку под номером двадцать один.

— Я выпью за твое здоровье, Тим, — сказала я.

— Ну а я выпью за куда более интересную перспективу, — заметил он. — К тому же у меня есть идея.

— Что за идея?

— Я открою ее тебе, только когда мы поужинаем, — проговорил он таинственным голосом, — а пока скажу только, что идея эта очень хороша собой.

Глава двадцать первая

Кормили здесь превосходно — еда была простой, но очень вкусной.

Тим шутил, поддразнивал меня, вел себя самым непринужденным образом. И хотя я получала удовольствие от разговора, от всей обстановки, противный голосок, приютившийся на задворках моего сознания, все твердил о том, что я должна быть в другом месте. Конечно, я понимала, что мне следовало вернуться домой, к Питеру. Кроме того, я хорошо представляла себе, каким будет мое возвращение. На мой взгляд, нет ничего более неприятного, чем оказаться пойманной на лжи. Как я жалела о том, что сказала, будто хочу повидаться с Рози Хьюитт! Но дело сделано, и остается только гадать, что подумает и как поведет себя Питер.

Господи! А я-то так старалась наилучшим образом зарекомендовать себя в его глазах, заставить его видеть во мне достойную пару. Должно быть, если мужчина искренне любит женщину, она всегда хочет выглядеть как можно лучше рядом с этим мужчиной.

Мне было приятно, что Тим восхищается мной, но я легко могла бы признаться ему в любой своей оплошности, а вот признаться Питеру было намного труднее. Наверно, потому, что грехи Тима мне прекрасно известны, в то время как Питер был безупречен.

Если не считать некоторого снобизма, который, с моей точки зрения, на самом деле является своего рода национальной чертой и элементом чисто английского внешнего образа, порожденного, скорее, средой, чем особенностями личности, Питер кажется мне неправдоподобно идеальным. Может, это покажется странным, но я полагаю, что со временем обнаружу в Питере и недостатки, и досадные привычки, которые сейчас надежно скрыты — во всяком случае, от меня.

Я все думала о том, как предстану перед Питером и что скажу ему в объяснение своих действий. В конце концов, он мой муж… а кроме того, он всегда внимателен и ласков со мной.

Хорошо было Тиму говорить «ерунда все это» и со смехом уверять меня в том, что я могу построить жизнь с Питером на своих условиях. Нет, пренебречь Питером я не могла даже ради Тима.

Должна признаться, что за этот вечер мне не раз приходило в голову, что Тим не принадлежит к тем мужчинам, за которых следует выходить замуж. Как бы ни объяснял он свое вчерашнее поведение в компании Вили, факт оставался фактом и — мне хватало ума видеть это — он был вполне доволен собой. Ему, видите ли, было весело. На всем свете не существовало причины, способной заставить его отказаться от веселого времяпрепровождения и прочих радостей бытия. Вполне очевидно, что если он не переменится, то, скорее всего, может разбить сердце той женщины, которая рискнет выйти за него замуж. Я и раньше думала о том, что неплохо бы знать, а правда ли то, что Одри Герман была без памяти влюблена в него и не разбил ли он ее сердце столь же безжалостно, как и мое, покинув Виннипег, даже не простившись с ней.

Однако в обществе Тима легко было забыть о его пороках. Подобно ребенку он наслаждался каждым мгновением настоящего, вливая всю свою живость и энергию в наслаждение мгновением. Подобное жизнелюбие заразительно, и трудно не ответить на него тем же.

Признаюсь честно, что после нескольких бокалов шампанского мне стало еще легче находить Тима занимательным. Присущий ему юмор импонировал мне. Мне нравились его шутки, я много смеялась. Возможно, если бы наш разговор был записан на бумагу или на пластинку, мы и сами не нашли бы в нем ничего забавного, но в тот вечер он казался мне чрезвычайно забавным.

Но время неслось, и, посмотрев наконец на часы, я в ужасе воскликнула:

— Тим! Уже почти девять!

— И что с того? — спросил он. — Хочешь послушать вечерние новости?

— Не говори глупостей! До Лондона нам ехать почти три часа. Надо выезжать немедленно!

Я встала из-за стола и начала собирать свои вещи, оставленные мной в кресле у камина.

— Подожди минутку, — сказал Тим, — дай докурить сигарету.

Обслуживавший нас старик-официант забрал пустые кофейные чашки и вышел. Когда он ушел, Тим швырнул сигарету в огонь и, подойдя ко мне, негромко спросил:

— А надо ли нам куда-то ехать, Мела?

— Конечно, надо, — с нетерпением ответила я, — и без промедления. Надевай пальто, Тим. Мы напрасно приехали сюда, я даже представить себе не могу, что скажет Питер, если я вернусь домой после полуночи.

— Тогда зачем тебе возвращаться?

— Что ты хочешь этим сказать? — повернувшись, я посмотрела на него изумленными глазами.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Не надо тебе возвращаться домой, Мела, — проведи эту ночь со мной.

— Ты сошел с ума!

— Отнюдь, напротив, я влюблен и действую разумно. Какая польза в твоем самоотречении? Ты не любишь своего мужа и никогда не любила, ты любишь меня. Так почему бы нам с тобой не обрести здесь свое счастье?

— Ты и сам не понимаешь, что говоришь, Тим!

— Ошибаешься. Я уже давно думаю об этом. Мы молоды, однако в наши дни никто не может поручиться за свое будущее. Так почему же нам не воспользоваться счастьем, раз оно само валится нам в руки?

— Тебе не следует так говорить…

— Но я говорю. Слушай, любимая, я служу в авиации, я люблю жизнь, но и тебе, и мне известно, насколько зыбки наши перспективы. В этот самый момент, возможно, по радио говорят: «два наших самолета не вернулись на базу». Что, если я окажусь в одной из таких машин?

— Не надо, Тим! — воскликнула я. — Это нечестный аргумент, и ты знаешь это.

— «В любви и на войне все дозволено», знаешь такое выражение? — Тим улыбнулся.

Именно его улыбка и разорвала те чары, которые связывали меня, пока я слушала его слова. Усмехнувшись, я взяла свое пальто.

— Послушай, Тим, это просто смешно! На какое-то мгновение мне даже показалось, что ты говоришь серьезно.

— Я и говорю совершенно серьезно, готов подписаться под каждым своим словом. Не такое уж ты дитя, чтобы поверить в то, что честный человек не станет предлагать подобные вещи девице, пока на ее пальце не появится его обручальное кольцо. Все подобные предрассудки канули в прошлое вместе с викторианской эпохой.

Голос его изменился, стал глухим:

— Я люблю тебя и хочу тебя. Я предпочел бы, чтобы ты стала моей женой, но, увы, ты предпочла стать женой другого мужчины! Я по-прежнему хочу тебя, хотя кольцо на твой палец надел не я.

— Об этом не может быть и речи, — сказала я. — Пошли, пора ехать.

— Что ж, и вправду спорить не о чем. А поэтому, Мела, сладкая моя, я никуда не еду.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал, — ответил Тим, направляясь к огню. — Сегодня я намереваюсь переночевать в этой гостинице, и ты намереваешься разделить мое общество; и мы с тобой намереваемся быть очень и очень счастливыми.

— Ну, как ты можешь говорить такое?!

— А почему бы нет — просто я честен с тобой. Я беру в расчет наши с тобой чувства и желания, а не те прописные стандарты, завещанные нам стариками, разучившимися любить.

Я не верила своим ушам. Я вполне могла допустить, что Тим шутит, и все же нечто подсказывало мне, что он говорит вполне серьезно.

— Ну и как, по-твоему, мы объясним все это Питеру?

— Это сделать несложно. Через час или два я позвоню твоему мужу и сообщу ему, что наша машина сломалась. Еще скажу, что по счастливой случайности это произошло неподалеку от дома моих друзей и что мы надеемся пешком дойти до них и заночевать. Он поверит в это.

— Похоже, что ты действительно все обдумал, — едко проговорила я.

— Все. По сути дела тебе не придется ничего делать… придется только сесть обратно и быть ласковой со мной. Эта ночь станет нашей медовой ночью… твоей и моей.

— У меня еще не было медового месяца, — сказала я, — но если ты считаешь, что я проведу его вот так — воруя у собственного мужа это время и прикрываясь сказками, в которые и пятилетнее дитя не поверит, то поверь — ты ошибаешься! Я возвращаюсь в Лондон вне зависимости от того, везешь ты меня или я иду пешком.

Тим рассмеялся.

— Ходьба скоро утомит тебя в том случае, если ты знаешь дорогу, а она тебе неизвестна. Нет уж, дорогая моя, идти пешком ты не сможешь. Так что будь умницей и сдавайся на милость победителя.

Я бросила на кресло пальто и подошла к Тиму.

— Послушай, — произнесла я как можно убедительнее. — Твоя шутка зашла слишком далеко. Уже очень поздно, прекрати дразнить меня и едем домой.

Тим схватил меня за руку и притянул к себе так, что мне пришлось присесть на подлокотник его кресла.

— Послушай милая, я понимаю, что честь требует, чтобы ты протестовала и все такое, но со мной этот номер не пройдет. Я хочу тебя, а ты меня — все прочее не имеет значения.

— Но это не так, Тим. Неужели ты не понимаешь, что существует множество других не менее важных вещей? И если бы в каких-то обстоятельствах мы повели себя так, как хочешь этого ты, то оказались не просто прелюбодеями, но и вульгарными, пошлыми людьми. Мы совершили бы такой проступок, который ну… словом, это не крикет.

— Боже мой! Как быстро мы набрались английских привычек, — поддразнил меня Тим и уже серьезным голосом спросил: — Или ты не любишь меня, Мела?

— Ты знаешь, что люблю, — ответила я. — Люблю и всегда любила, но не буду любить, если мы поступим подобным образом и потеряем право уважать себя.

— Чистейшее ханжество и ерунда. Когда я овладею тобой, ты будешь любить меня всем своим существом. А сейчас ты не понимаешь самого значения слова «любовь». Откуда тебе знать ее?

— Если любовь означает нечто бесчестное, жестокое и порочное, — ответила я, — тогда я знать не хочу ее значения и смысла. Прости меня, Тим, но ты должен понять, что просишь невозможного.

— Не просто возможного, но неизбежного, — проговорил Тим, играя желваками, как делал в прежние времена, упрямо настаивая на своем, вне зависимости от того, насколько неразумной оказывалась его идея.

— Прошу тебя, Тим, — взмолилась я. — Пожалуйста, не порть чудесный наш день.

— Вот почему я не собираюсь везти тебя домой. Можешь ли ты представить себе нечто более унылое, чем возвращение любимой женщины ее мужу?

— Тем не менее это то, что тебе предстоит сделать. Поехали! Если ты никуда не собираешься, я сама поведу автомобиль и оставлю тебя здесь.

Тим поднялся с кресла:

— Ладно. Подожди здесь, а я подам машину к передней двери.

Накинув пальто, он вышел из комнаты.

Оставшись одна, я почувствовала, что меня буквально трясет от пережитого в последние минуты напряжения. Надев пальто и перчатки, я со страхом посмотрела на часы. Надо ли мне позвонить домой еще раз? Сначала я решила, что надо, а потом испугалась, подумав, что к телефону может подойти Питер. Я вышла в прихожую. Людей в гостинице было немного, хотя из бара доносились голоса. Я открыла входную дверь.

Небо было темным и безлунным, на улице было прохладно. Я прислушалась, однако звука мотора не было слышно. Спустя какое-то мгновение я вернулась в помещение и принялась нервно расхаживать по холлу.

Я провела там минут пять, прежде чем дверь бара наконец отворилась, из нее донеслись звуки смеха, и на пороге показался Тим.

— Как ты долго, — сказала я, — и где машина?

— С машиной все в порядке.

— Где она? — резким тоном спросила я. — Ты сказал, что подгонишь ее к входу.

— Не будь дурой, — оборвал меня Тим. — Я вышел только для того, чтобы проверить, не уедешь ли ты без меня. Теперь ты не сможешь стронуть машину с места.

На какое-то мгновение я подумала, что он перебрал виски в баре. Нельзя сказать, чтобы у Тима была крепкая голова; в отличие от большей части моих соотечественников, пребывающих в согласии с виски, с Тимом оно всегда конфликтует. Однако опасения мои оказались безосновательными — Тим просто показывал свой характер и свою власть. Мне оставалось вести себя кротко — гнев не поможет мне в этой ситуации.

— Не дразни меня, Тим, дорогой мой, — пропела я самым сладким голосом. — Что ты сделал с машиной? Скажи мне, и поехали домой, мы можем поговорить в дороге.

— Тебе не обмануть меня, пошли.

Взяв меня за руку, он практически затащил меня обратно в столовую, заключил в объятия и стал целовать. Я была в ярости. Отбросив всякую дипломатию, я попыталась вырваться из его объятий. Сделать это было нелегко, потому что Тим очень силен.

— Прекрати! — вспыхнула я. — Мне не до твоих поцелуев! Мы должны немедленно ехать домой. Ты слышишь меня?

— Мы не будем делать ничего подобного. Я хочу целовать тебя, и ты поцелуй меня, дорогая.

Я наконец вырвалась и выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь. После чего направилась на задний двор, где Тим оставил машину. Она и сейчас стояла там. Я бросилась к машине и попыталась открыть дверцу, но она была заперта. Итак, уехать отсюда у меня не получится.

Что он сделал с машиной, я не знала, но автомобиль был полностью обездвижен. Я в бессильной ярости топталась около машины, когда из гостиницы вышел мужчина и начал ручкой заводить грузовик. Заметив меня около автомобиля, он спросил:

— Что случилось, мисс? Не нужна ли помощь?

— А я как раз хотела спросить, — неторопливо проговорила я, — вы случайно не в Лондон едете?

— В Лондон, — подтвердил он, — только не в сам город, а в Патни[14]. Мне нужно доставить туда груз.

— А не будете ли вы любезны подождать минутку-другую? — торопливо проговорила я. — Может быть, я попрошу вас подвезти меня, но сперва мне нужно кое-что уточнить.

Я понимала, что выражаюсь туманно, но в данный момент просто не знала, что говорить.

— Можно и подождать, мисс, — проговорил водитель. — Но не дольше пары минут.

Я вбежала в гостиницу и в столовой увидела Тима, невозмутимо сидевшего в кресле, вытянув перед собой ноги.

— Вот что, Тим, — проговорила я. — Слушай мой ультиматум. Либо мы с тобой едем прямо сейчас, либо я уезжаю на грузовике, который уже прогревает мотор.

Тим впился в меня злым взглядом, а потом поднялся на ноги.

— Ладно, — ответил он, — будь по-твоему. Все женщины одинаковы — при первой возможности надуют тебя.

Я не стала отвечать на эти слова, однако Тим последовал за мной, и я заторопилась вперед, слыша его шаги за спиной. Водитель грузовика дожидался меня во дворе.

— Спасибо вам большое, — обратилась я к водителю, — однако я сумела договориться о более удобной поездке в Лондон. Но очень благодарна вам за то, что вы меня подождали.

— Все в порядке, мисс.

Я услышала, что Тим завел двигатель. Я поспешила в машину.

— Если не знаешь дороги, — сказала я, — можешь последовать за грузовиком. Он едет до самого Патни.

Тим ничего не ответил. Мы ехали в полном молчании, не теряя из виду грузовик, пока не выбрались на широкое бетонное шоссе, тут Тим надавил ногой на акселератор, и мы понеслись.

Тим кое в чем похож на меня; как и я, он отходчив. Не успели мы провести в дороге и часа, как я ощутила на своем колене его руку. Я вложила в нее свои пальцы.

— Ты счастлива?

Я не стала отвечать на этот пароль отзывом.

— Не слишком.

— Прости меня, Мела, но ты сама виновата в этом.

— Возможно, — пробормотала я.

— Ты — девушка весьма соблазнительная, а тут еще этот Питер. Не надо тебе было выходить за чужого мужчину!

— Это не может служить оправданием твоему скверному поведению, — сказала я сдержанно.

— Это я понимаю, — ухмыльнулся Тим, — но в оправданиях не нуждаюсь.

Я попыталась рассердиться на него, но не смогла этого сделать. Через какое-то время мы уже хохотали. Мы шутили и разговаривали до самого Лондона, а когда оказались почти возле дома, Тим остановил машину на тихой улочке.

— Хочу поцеловать тебя на прощание, Мела. Можно?

— Да, конечно.

Он обнял меня и привлек к себе.

— Чертовски жаль, что мы не остались там. Как по-твоему?

Я покачала головой.

— Мы не получили бы никакой радости от нашей близости, устыдились бы своего поведения.

— Ну это ты зря!

Он долго и страстно целовал меня, однако я не могла ответить ему тем же. Разыгравшаяся вечером сцена что-то подорвала в наших отношениях. Я ощущала себя старше и мудрее Тима. Я не сомневалась: Тим искренне не мог понять, почему я не осталась с ним и не воспользовалась представившейся возможностью, пренебрегая последствиями. Тим оставался ребенком — я выросла.

Тим поцеловал меня еще раз, и тут часы пробили час ночи.

Лишь оказавшись на пороге дома, я ощутила весь ужас своего положения. Я боялась входить и с трепетом искала на ощупь ключ от двери в своей сумочке.

— До свиданья, моя милая, — сказал Тим, когда я открыла дверь. — Удачи тебе!

Через силу улыбнувшись, я махнула ему рукой. «Как это похоже на Тима», — с горечью подумала я, — втравив меня в такую историю, бодро попрощаться, в то время как я в ужасе ожидала предстоящего объяснения. Тим не предложил проводить меня, и, хотя я, несомненно, отказалась бы, мне все же хотелось, чтобы он хоть как-то попытался помочь мне. Господи, и зачем мне все это?

Бесспорно, я превращалась в настоящую новообращенную викторианку — англичаночку, дрожащую под осуждающим взглядом своего хозяина и господина!

Я еще могла бы представить себе, если бы моя бабушка, возвратившись за полночь домой, давала бы объяснения деду, но сейчас другие времена! Хотя надо признать, что у Питера есть все основания для недовольства. Я глянула на себя в висевшее в холле зеркало, нашла, что выгляжу весьма привлекательно, и бодрым пружинистым шагом направилась к кабинету Питера и открыла дверь.

Как я и думала, Питер ждал моего возвращения. Он сидел за столом и, как только я вошла, отложил ручку и поднялся с кресла.

— А вот и я, — сказала я бодрым тоном. — Надеюсь, ты не слишком волновался.

— Мне передали, что ты звонила, — ответил Питер, — но я не рассчитывал, что ты явишься так поздно.

— Я была за городом, a ты знаешь, как мешает езде затемнение.

— С кем ты была?

Я не стала вилять.

— С офицером Грантом.

— Со старым другом… Как мило!

Интонация его голоса встревожила меня.

— Я встретила его сегодня утром, когда вышла из дома, и он пригласил меня покататься с ним. Кто-то из министерства ВВС предоставил ему автомобиль. Мы не намеревались возвращаться так поздно, но сам понимаешь, как бывает, когда ездишь по неизвестным краям.

— Надо же, как вам повезло, какая удивительная встреча, — проговорил Питер. — Почти столь же необычайная, как его появление в доме твоего деда.

Слова его еще больше встревожили меня, я внутренне напряглась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что в будущем тебе не следует обманывать меня.

Питер вынул что-то из своего кармана и протянул мне.

— Сегодня днем я нашел этот предмет здесь на полу. Должно быть, это фото выпало из твоей сумочки, a когда Вили увидела его, она сказала мне, что вы с Грантом — старинные друзья. Возможно, это покажется тебе странным, но я испытываю глубокое отвращение к интрижкам, которые моя жена проворачивает за моей спиной.

Голос его, спокойный и ровный, хлестнул меня как удар кнута.

Я посмотрела на снимок. С него на меня глядело лицо Тима. Я всегда носила это фото с собой после нашей помолвки, a через всю фотографию шла надпись: «Любимой от Тима».

Глава двадцать вторая

Нет, все-таки я самая несчастная девушка на всем белом свете. Вся моя жизнь пошла наперекосяк, а я даже не могу представить, каким образом можно изменить положение дел. Вили, бесспорно, воспользовалась возможностью отомстить — не думаю, чтобы ей удалось придумать более изощренный способ, даже если бы ей удалось подсыпать мне в еду настоящий яд, то она все равно не сумела бы так отравить мою жизнь — по крайней мере жизнь в этом доме.

Атмосфера в доме кардинально изменилась, мне горько было ощущать болезненные уколы, наносимые холодной вежливостью Питера, пожалуй граничащей с жестокостью. И все же мне не на что было жаловаться.

Питер обращался со мной с подчеркнутой вежливостью и отстраненностью, как будто я для него посторонняя женщина, которую он впервые видит. Он держится сверхофициально; я даже не представляла, что Питер может оказаться таким неприступным, далеким и холодным.

Не думаю, что сумею забыть то унижение, которое испытала, взяв у него фотографию Тима.

Я все пыталась придумать какие-то объяснения, но дар речи оставил меня, и я могла только тупо разглядывать надпись и симпатичное лицо Тима, глядевшее на меня со снимка.

Пока я собиралась открыть рот и заговорить, Питер нарушил воцарившееся молчание.

— Не трудись давать объяснения, — произнес он ледяным, бесстрастным голосом, с которым я теперь знакома.

— Но я хочу все объяснить, Питер, — сказала я торопливо. — Я расскажу все, что было сегодня со мной.

— Уверяю тебя, в этом нет никакой необходимости, — ответил он.

И прежде чем я успела заговорить, он подошел к двери и настежь распахнул ее передо мной.

— Полагаю, что проведенный тобой за городом день утомил тебя. Спокойной ночи, Мела.

Словно зачарованная я двинулась к двери. Я вышла из кабинета, и дверь захлопнулась за мной. Только оказавшись снаружи, я глубоко вздохнула, мне казалось, что меня только что окатили ведром холодной воды. Я повернулась, решив вернуться обратно, но ноги не слушались меня — я не смогла этого сделать.

Я даже не представляла себе, что Питер может быть таким сильным и жестким, возможно, нам следовало объясниться прямо тогда, но вместо этого, униженная и пристыженная, я поднялась в свою спальню. Первое, что я увидела на моем туалетном столике, была ваза с орхидеями. Питер вчера принес мне эти цветы, и, глядя на них, я поняла, что вела себя как сущая дура или и того хуже — как предательница.

Привязанность ко мне Питера, вернее, его любовь в последнее время стала значить для меня все больше, и вот я сама оттолкнула его. Я не имела представления о том, какой ширины пропасть разделила нас, однако накопившихся во мне горечи и раскаяния хватило на то, чтобы разорвать фото Тима в мелкие клочки и швырнуть их в огонь.

Мне было стыдно за себя, за свое легкомыслие, стыдно за Тима. Я прекрасно понимала, что мы поступили недостойно, обманывая Питера. Я вдруг почувствовала — как, должно быть, многие люди до меня, — что очутилась в такой грязи, что единственным выходом из этого ужасного положения может быть только бегство, новое начало, и принялась обдумывать побег.

Как тосковала я тогда по папе и маме, по своей Канаде, в которой остались все мои подруги, по всему, что было знакомо и дорого мне с детства! Но вопреки этим моим чувствам что-то подсказывало мне, что возвращение в прошлое не принесет облегчения. Я хотела не того, что уже было, я хотела, чтобы меня любили и мной восхищались… Питер и мой дед. Я представила себе, насколько потрясен и расстроен был бы дед моим поведением, и еще острее ощутила собственную низость.

Этот день, проведенный за городом с Тимом, не стоил всех неприятностей, которые я навлекла на себя. И о масштабе ожидавших меня неприятностей я не имела представления до следующего дня. Мне потребовалось почти двадцать четыре часа, чтобы в точности осознать высоту того барьера, который воздвиг между нами Питер, и только тогда я начала понимать его намерения. Мы больше не оставались с ним наедине. Каким-то образом он умудрялся устраивать так, чтобы мы встречались только в присутствии Сибил, Вили или Макса.

Он держался с той холодной вежливостью, которая казалась мне столь же губительной и ледяной, как ветер, завывающий над сибирскими заснеженными просторами. Но манеры его оставались безупречными, я даже уверена, что Сибил не подозревала, что происходит между нами.

Вили же, несомненно, все прекрасно знала, я не раз замечала злорадство в ее глазах, однако мне хватало благоразумия не доставлять ей удовольствия своими расстроенными чувствами. Я весело трещала на публике; я оживленно разговаривала с Питером, понимая при этом, что именно он обо мне думает. Он никогда не смотрел мне в глаза, он даже смотрел в мою сторону только во время разговора, но и тогда в его серых глазах блистала сталь.

Иногда мне представлялось, что я угадываю в них разочарование и презрение, и пару раз в такие моменты мне едва удалось сдержать слезы.

Питер по справедливости наказывал меня, и наконец я ощутила, что не могу более переносить такое его отношение.

Вскоре после нашей размолвки с Питером мне позвонил Тим и сообщил, что изобретение его заинтересовало специалистов. Он был взволнован, как мальчишка, и уже бурлил планами.

Конечно, я поздравила его, я и в самом деле была за него рада. Это был его блестящий успех, и конечно же Тим ликовал.

— Вот теперь я долечу до Берлина и задам перца этим проклятым фрицам! — сказал он.

Я вполне могла в это поверить. Меня нисколько не удивит, если Тим даже заслужит высшие награды. Он человек отважный и не страшится ничего — ни людей, ни опасности.

Может быть, поэтому ему были непонятны мои переживания. Впрочем, на самом деле я и не стала делиться с ним своими бедами. Какой в этом смысл? Он виноват не больше, чем я сама. Мне не стоило уезжать с ним; не стоило поддаваться на его уговоры. Я ведь хорошо знала Тима — человека гордого, самолюбивого, не привыкшего к отказам. Тим никогда не сомневался в том, что все его желания должны исполняться.

Возвращаясь памятью к тому, что говорил он мне в тот вечер, я не сомневаюсь в том, что он не стал бы любить меня меньше, а может быть полюбил бы еще сильнее, если бы я стала не его женой, а любовницей. Светские церемонии и церковные обряды ничего не значили в глазах Тима.

Он хотел меня, и все прочее было для него не важно. И все же я не могла не спрашивать себя, а хотел бы он обладать мною так же, если бы мы поженились? По прошествии нескольких лет, когда он привыкнет ко мне и очарование влюбленности потускнеет?

Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Меня волновал только Питер.

Рассказав мне о своем прицеле, Тим сказал, что сегодня же утром улетает на север. Ему надлежало завершить летную подготовку, а в министерство ВВС его могли снова вызвать, если появится такая необходимость.

— Боюсь, что мне не представится возможности повидаться сегодня с тобой, моя дорогая, — добавил он.

Признаюсь, что весть эта позволила мне облегченно вздохнуть. Представить себе не могу, что могло бы произойти, если бы Тим явился в наш дом и столкнулся с Питером.

— Тогда до свиданья, — сказала я, — и пусть Господь бережет тебя.

— Я буду навещать тебя, — пообещал в ответ Тим. — Я обязательно еще раз приеду в Лондон. Едва ли эти министерские спецы сумеют правильно собрать устройство без моей помощи.

Обменявшись еще несколькими словами, мы попрощались. Вешая трубку, я отчетливо осознала, что один длительный и важный этап моей жизни завершился. В этот самый момент я поняла, что на самом деле я не любила Тима так, как навоображала себе. Осознание это пришло ко мне не вдруг, и мне хватило ума не сопротивляться ему. Тим, бывший для меня всем в жизни, перестал являться той осью, вокруг которой она вращалась. Теперь я видела его таким, каким он был на самом деле, — симпатичным, даже очаровательным, но недалеким и легкомысленным.

Я даже усомнилась в том, что мы с ним могли быть счастливы вместе, усомнилась в том, что он действительно поселился бы со мной в Монреале, в маленькой квартирке, которую я спланировала с таким тщанием. Раньше я была совершенно уверена в том, что мы созданы друг для друга, а теперь не была уверена в этом.

Быть может, мы бы прожили несколько счастливых лет, а потом в нашу жизнь вторглась бы какая-нибудь другая Одри Герман, и я потеряла бы Тима точно так же, как это случилось, когда он отправился в Виннипег.

Жалела я теперь только о пролитых слезах, о своих страданиях и о том, как по-глупому позволила увлечь себя розовым девичьим мечтам о беспредельном счастье.

Каким глупым казалось мне теперь мое поведение! Я замарала собственное будущее бессмысленной ложью и обманом.

«Надо рассказать Питеру все как есть, — решила я. — В конце концов, он любит меня, а любовь не может иссякнуть за одну ночь».

Но все еще пытаясь обнадежить себя этими словами, я уже засомневалась. Что, если я ошибаюсь? В конце концов, именно это случилось с моей любовью к Тиму. Она умерла… так почему же этого не может случиться с Питером?

Я спустилась по лестнице, намереваясь во что бы то ни стало объясниться с Питером, однако его не оказалось дома. Бейтс сообщил мне, что он отправился на завтрак к министру иностранных дел. Английские политики, как мне кажется, часто приглашают друг друга к завтраку — странный выбор, я бы сказала, для интеллектуальных бесед.

Посему я позавтракала с Вили, которая с видимым удовольствием сообщила мне, какой усталой я ей кажусь, что, на мой взгляд, является принятым среди женщин способом сообщить собеседнице, что выглядит она отвратительно. Я не стала говорить ей, что не спала полночи, волновалась и горевала, и потому сослалась на плохое самочувствие.

— Может быть, тебе стоит уехать домой? — поинтересовалась Вили.

— Домой? — переспросила я с недоуменным видом, словно бы не понимая, что она имеет в виду.

— В Канаду.

— С чего бы вдруг? Теперь мой дом в Лондоне — там, где мой муж.

— O, но Питер может пробыть здесь не слишком долго.

Я посмотрела на нее, ощущая, как наползает на меня ужас.

— Что ты хочешь этим сказать?

Вопрос сам собой сорвался с моих губ. Я лихорадочно пыталась понять, что может затевать Питер, чего он хочет: развестись со мной, уехать с Вили? Было, конечно, глупо показывать свою реакцию, но реплика ее оказалась такой неожиданной!

— Разве Питэйр ничего не сказал тебе? — удивленно спросила Вили.

По голосу и лицу Вили нетрудно было догадаться, что она прекрасно знает о моей неосведомленности. Но ей явно нравилось мучить меня.

— Его могут послать на восток. Правительство сейчас рассматривает кандидатуру посланника, и, по мнению Питэйра, он может получить это назначение.

Я замерла. Мне не хотелось, чтобы Вили заметила, насколько глубоко я поражена ее словами. Питер может уехать. Это означало только то, что передо мной останутся два варианта — возвращаться домой или остаться здесь, в чужой стране, где у меня нет друзей.

— Этот пост кажется мне достаточно важным, — сказала я как можно спокойнее. — Не сомневаюсь в том, что Питер будет рад получить его.

С этими словами я отодвинула от себя тарелку и встала из-за стола. Кусок не лез мне в горло. Тем не менее Вили не была обманута моей, как я считала, убедительной попыткой скрыть свои чувства.

— Бедная Мела! — проворковала она. — Тебе непременно нужно помириться с ним до его отъезда.

— Возможно, мне будет проще это сделать, если тебя не будет здесь, — собравшись с духом, проговорила я.

Вили всплеснула руками.

— Ах, Мела! — с трагическим пафосом воскликнула она. — Как ты можешь быть такой жестокой ко мне? Я понимаю, что ты не хочешь видеть меня в вашем доме, но, увы! Мне некуда деваться, я одна на всем белом свете, ограбленная сирота!

Она играла, я понимала это, но понимала и то, что по глупости подставила себя. Она перескажет мои слова Питеру, и можно представить, какую конструкцию сумеет Вили возвести на этом основании.

— Тогда, похоже, съехать отсюда придется мне, — опрометчиво сказала я.

Я не могла не заметить огонек, вспыхнувший в глазах Вили, и тень злорадной улыбки на ее губах. Я вышла из комнаты, хлопнув дверью. Недостойный, конечно, жест, но мне было все равно.

— Ненавижу эту Вили, — бормотала я себе под нос. — Ненавижу все, что рассорило меня с Питером.

Я поднялась наверх, надела пальто и под весенним солнышком отправилась к Рози Хьюитт.

И только когда она появилась в своей забитой вещами маленькой гостиной с приветливой улыбкой на лице, в жоржетовой блузке с кружевами и рядами бус из искусственного жемчуга на шее, я поняла, что она является единственным моим другом по эту сторону Атлантики.

— Я так хотела встретиться с тобой, дорогуша, — сказала она. — Надеялась, что ты забежишь, иначе послала бы тебе записку. Когда я прознала о твоем браке, то обрадовалась как за собственную дочь. Твой дядя был очень высокого мнения о молодом Флактоне. Сколько раз он говорил мне: «Рози, помяни мои слова, этот парень далеко пойдет». Правда, сама-то я не видела Питера Флактона до позавчерашнего дня, когда он пришел ко мне разузнать о тебе. Когда он сказал мне, кто он такой, я очень обрадовалась, а тут он и говорит мне, что вы повенчались в замке.

— Мистер Флактон, — говорю я ему, — будь бедный Эдвард жив, этот день стал бы самым счастливым в его жизни. Знаешь, Мела, как Питер был рад услышать эти слова, только он очень беспокоился о тебе.

— Я собиралась прийти к вам сразу после того, как мы вернулись в Лондон, — сказала я, — но…

— О, конечно, у тебя сейчас столько дел, — вмешалась Рози. — Оно и понятно — ожидать — у вас сейчас медовый месяц, откуда же взять время для посещения такой старухи. Но я всегда дома, приходи ко мне, когда сможешь, и не переживай, если у тебя найдется дело поинтереснее.

— Никаких дел поинтереснее у меня нет, — сказала я дрогнувшим голосом.

— Так в чем же дело? — спросила Рози. — Ты что-то невеселая, моя дорогая, и выглядишь неважно. Ну, у меня найдется рюмочка портвейна — он все и поправит.

— Ох, дело не в этом, — ответила я. — просто я ужасно расстроена. Все у меня плохо, честно говоря.

— Вот как! Неужели уже поссорились? — спросила Рози. — Но если и так, не стоит слишком уж волноваться. Нет на свете такой женщины — а кстати, и мужчины тоже, — которой на первых порах брак не покажется тесным. Приходится приноравливаться, приспосабливаться, привычки свои менять, гордость свою обуздывать. Надо полагать, что у вас с молодым Питером случилась небольшая размолвка и теперь…

— Увы, это не размолвка, — перебила я ее. — Я должна рассказать вам, я должна все кому-нибудь рассказать. Вы здесь мой единственный друг, единственный человек, который может понять меня и дать нужный совет, как сделал бы дядя Эдвард, будь он сейчас с нами.

— Правду говоришь, — сказала Рози. — Он никогда не отворачивался от тех, кто просил у него помощи; и будь он жив, тебе-то он бы точно сумел помочь, если б ты обратилась к нему за помощью.

— Если бы он был жив, — сказала я с горечью, — не было бы никаких бед.

И я рассказала Рози обо всем, что с нами случилось, за исключением действительной причины смерти дяди Эдварда. Поведала о том, как переживала в Монреале, когда я узнала, что Тим любит другую, и обо всем, что было после вплоть до сообщения Вили о том, что Питера могут отправить за границу.

Рози не перебивала меня — пока я говорила, она внимательно смотрела на меня с сочувствием на лице. Свет из окна падал прямо на нас, так что я видела и неокрашенные корни ее волос, и неаккуратно напудренное лицо, и безвкусные массивные кольца на ее пухлых пальцах, но все это было не важно. Отсутствие вкуса не имело никакого отношения к ее светлой душе, доброте и пониманию, исходившим от нее.

Наверное, в тот момент я поняла, почему любил ее дядя Эдвард и почему она значила для него много больше, чем напыщенные, благовоспитанные, ухоженные дамы высшего света.

Когда я закончила свою исповедь, Рози сказала:

— Отшлепать бы эту Вили! Вот уж настоящая «молодая мисс». Чем скорее ты выставишь ее из своего дома, дорогуша, тем лучше. Если она не сумеет расстроить твое счастье одним путем, то непременно попробует сделать это другим. Знаю я таких, как она. — Рози фыркнула. — Пусть твой муж даст ей столько денег, сколько сочтет нужным — у него их довольно, — но избавьтесь от нее. От таких женщин одни только неприятности. Мы с твоим дядей таких людей называли «людоедами». Я и сама их встречала. На разные хитрости пойдут, только б мужчину заполучить.

— Но что же теперь делать? — вздохнула я. — Вили уже испортила все, что могла.

— Ну, об этом не беспокойся, — проговорила Рози. — Я-то вижу, как ты задела чувства молодого Питера и ранила их. Мужчины — они как дети, гордость — их уязвимое место, но их можно успокоить лаской да лестью. Возвращайся к мужу, обними его, поцелуй и скажи, что только его и любишь. И все устроится.

— Я не могу этого сделать, — сказала я усталым голосом.

— Почему же?

— Потому что это неправильно. Тима я, кажется, больше не люблю, но и Питера тоже. Я, наверное, никого не люблю… Я чувствую себя такой несчастной, и больше всего на свете мне хочется сейчас оказаться дома.

Миссис Хьюитт как-то странно посмотрела на меня, и я ощутила, что она пытается решить, стоит ли мне что-то говорить или лучше промолчать. Так и не сказав ни слова, она подошла к буфету и извлекла оттуда графин с портвейном.

— Выпей немного, — проговорила она умиротворяюще. — Не будем говорить о том, что было, давай лучше подумаем, что делать дальше.

Миссис Хьюитт была права. Я взяла предложенный мне портвейн, а она отправилась на кухню и принесла оттуда блюдо с домашним пирогом.

— Угощайся, — предложила она, — а потом поговорим о планах.

И я послушно выпила портвейн, съела кусок вкуснейшего пирога и почувствовала себя несколько лучше.

— А теперь, послушай-ка меня, дорогуша, — сказала она, сев рядом со мной и также сделав глоток портвейна из своей рюмки. — Такие девушки, как ты, серьезно относятся к мужчинам, с которыми встречаются. Ты — очень привлекательная молодая женщина, и я легко могу предположить, что многие мужчины могут влюбиться в тебя, не все из них будут делать тебе предложение вступить в брак, кое-кто будет предлагать тебе кое-что другое. Что ж, такова «природа зверя». — Рози умолкла и, помолчав, решительно продолжила: — Но не стоит думать, что можно снимать сливки с молока, ничего не наливая в бутылку. Ты вышла за молодого Питера, потому что считала, что оказываешь ему услугу, но если ты совершенно честна с собой, скажи: вышла бы ты за него в другой ситуации — если бы он не был таким воспитанным и успешным молодым человеком, если бы он был небогат и если бы этот шаг действительно требовал жертвы с твоей стороны?

— Нет, вы, наверное, правы, — согласилась я. — Думаю, что не вышла бы.

— Значит, — продолжила Рози, — у тебя, по крайней мере, есть обязательства перед ним. Питер молод, у него не больше опыта семейной жизни, чем у тебя самой, и я нисколько не сомневаюсь, что он благословляет землю, по которой ты ходишь.

Улыбнувшись, она похлопала меня по руке.

— Все англичане — идеалисты, я объясняю это тем, что в каждом из них присутствует некий комплекс. Так говорил твой дядя. Каких женщин успевает повидать английский мальчишка из хорошей семьи? Свою мать и няню, ну сестру, может быть, не одну — а потом его запирают с другими мальчишками, до тех пор пока он не станет взрослым.

— Я не вполне понимаю, что вы хотите этим сказать, — проговорила я.

— Мне трудно подобрать нужные слова, поэтому скажу по-простому: Питер стесняется тебя.

— Стесняется?! — воскликнула я. — Видели бы вы, как он теперь со мной обращается!

— Что ж, застенчивость, бывает, принимает странные формы. Думаю, все же он стесняется, и еще, думаю, он обижен на тебя, но будет всячески скрывать свою обиду, пряча ее за свойственным ему достоинством и сдержанностью.

— Если это так, то он отлично справляется со своей ролью, — сказала я с горечью.

— Не позволяй ему играть эту роль, будь ласковой, нежной, страстной, а что касается его ревности, ну если ты не можешь справиться с этим, значит, надо учиться. Ревностью мужчин надо умело управлять, женщина должна владеть этим искусством.

— Нет, мне кажется, лучше будет, если я вернусь в Канаду. Я потерпела неудачу и готова признать это.

— Если бы ты и впрямь так думала, я бы почувствовала это и не стала бы дальше разговаривать с тобой, но я-то понимаю, что все это — пустые слова. Ты не собираешься сдаваться, ты — человек сильный. Твой дядя всегда получал то, что хотел, и я не сомневаюсь в том, что ты похожа на него.

Рози внимательно посмотрела на меня.

— Но чего же ты сама хочешь?

— Не знаю, — пробормотала я. — Чтобы Питер был внимателен ко мне, восхищался мной, чтобы…

— Чтобы любил тебя, как я понимаю? Что ж, есть способ, который заставит мужчину сказать, что он любит тебя.

— Какой же? — спросила я с любопытством.

— Просто скажи, что любишь его, — ответила Рози.

Глава двадцать третья

Я медленно шла домой, возвращаясь от Рози. Я думала. Я, пожалуй, не смогу облечь в слова свои переживания, но я чувствовала себя так, словно с моих эмоций сняли крышку, открыв затаившийся под ней пылающий вулкан.

День выдался чудесный; солнечные лучи играли на воде Сент-Джеймского парка и на оперении уток, купавшихся в водоеме и охорашивавшихся на траве; даль прикрывала синяя дымка, к которой в Лондоне я уже привыкла, шпили и башенки Уайтхолла четко вырисовывались на фоне прозрачного неба. Я откровенно любовалась городом, который совсем недавно казался мне чужим.

Повсюду видны были приметы скорой весны. Парки украсили желтые и алые цветы, на каштанах набухали почки, стаи сизых и белых голубей кружили над флагштоком Букингемского дворца.

«Вот он какой, Лондон!» — думала я с волнением. Теперь в моем отношении к этому городу было нечто личное и реальное. Видимо, то же чувствовала и мама, когда, приехав в Канаду, год за годом наблюдала, как на безлюдных просторах вырастают новые города.

Я видела в Англии и много такого, что мне совсем не нравилось, и все же я не могла не восхищаться этим городом и воздавала ему должное за верность традициям, пронесенную сквозь века, традициям, вошедшим и в повседневную жизнь каждого англичанина и англичанки.

Я вспомнила, какой приехала в Лондон — полной решимости все смести на своем пути, чтобы получить то, что я хотела, и идти своим собственным путем. Но теперь я научилась не спешить, действовать не с наскока, а взвешенно и обдуманно, веря — что свойственно англичанам, — что все в конечном счете сложится по справедливости.

Меня восхищала в англичанах одна национальная черта — их непоколебимая уверенность в том, что и в малом, и в великом правда всегда победит и что Англия никогда не может потерпеть поражения.

Должно быть, смирение стало следствием перемен, происшедших со мной за последнее время, ибо к приходу домой я была готова унизиться перед Питером и попросить у него прощения. Я должна была умолить его снова принять меня в число его друзей.

Но, как часто случается в жизни, после того как решение принято, приходится ждать удобного случая, когда можно будет претворить его в жизнь. Питера не было дома, и никто не знал, когда он вернется.

Я поднималась по лестнице, и тут услышала, что из своей спальни меня зовет Вили.

— Иди сюда, Мела! Помоги мне.

— Чем помочь? — спросила я и в удивлении застыла в дверях. Вили собирала свои вещи, на полу — два открытых чемодана, а кровать завалена платьями.

— Куда ты собралась? — удивилась я.

— Все сложилось самым замечательным образом! — воскликнула она. — Мой кузен… он только что приехал в Англию. Мы так давно ничего не слышали о нем, что уже решили, что его нет в живых, но нет! — он жив и здоров и гостит в Хэмпшире у старого друга. Забыла его имя, словом, какой-то лорд… Именно он предложил нам с Максом приехать погостить к нему вместе с нашим кузеном. Ах, Мела, я так счастлива!

Повинуясь порыву, Вили вскочила на ноги и поцеловала меня в щеку. Подобное проявление симпатии столь ошарашило меня, что я весьма невежливо даже не попыталась ответить на ее дружеский жест. Вместо этого я присела на подлокотник кресла и спросила:

— Так что, твой кузен молод?

Вили рассмеялась.

— Молод и красив!

Конечно же я могла и сама понять это! Вили не стала бы так волноваться ради незавидного и небогатого родственника.

— Жаль, что у меня нет фотографии, чтобы показать его тебе, — продолжила она. — Ты бы увидела, какими красавцами бывают мои соотечественники. Когда-нибудь, быть может, я привезу его сюда, но не сразу, а только после того, как он обновит данные мне обещания.

— Вы были помолвлены?

— Мы были обручены давным-давно, — произнесла Вили с легким пренебрежением. — Мой кузен — весьма значительный человек. Здесь его, может, и не сочтут богатым, но в нашей стране он считался человеком небедным и занимал очень важное положение.

— A теперь вы, должно быть, поженитесь, — сказала я. — Но я не стала бы волноваться из-за денег, Вили, главное, что он жив и вы можете быть вместе.

— И я тоже так считаю, — искренне ответила Вили.

— A ты любишь его?

Присев на корточки перед открытым чемоданом, Вили всплеснула руками.

— Еще как!

Любопытство подвигло меня выйти за рамки приличий.

— Тогда почему же… — начала было я и умолкла, не подобрав нужных слов.

— Тогда почему же я кокетничала с Питэйром? — сказала она, смеясь.

— Да, мне хотелось бы понять это.

Вили на мгновение примолкла, а потом улыбнулась мне в той кокетливо-вызывающей манере, которую мужчины находят неотразимой.

— Следует всегда быть готовой к любому повороту событий, — проговорила она.

Я улыбнулась. Невозможно было не отдать должное откровенности Вили и ее признанию в том, что она сама считает свое поведение плохим. Ее непосредственность, граничащая с самоуверенностью, обезоруживала.

— Я помогу тебе собраться.

Так что скоро и я на коленях складывала платья, убирала туфли в забавные клетчатые сумочки, перекладывала содержимое выдвижных ящиков комода в коробки. За короткое время пребывания в Англии Вили сумела накупить уйму всяких вещей. Закончив сборы, мы обе облегченно вздохнули.

— Спасибо тебе, Мела, — проговорила Вили, а потом добавила: — А теперь можешь порадоваться моему отъезду.

Я не стала переубеждать ее и лишь улыбнулась.

— О, я нисколько на тебя не обижаюсь, — проговорила она. — Я действительно и сама вела себя очень скверно по отношению к тебе, но ты даже представить себе не можешь, насколько досадным было для меня твое появление в этом доме. Вообрази, хорошенькая девица приезжает как раз тогда, когда Питэйр начинал проявлять признаки внимания ко мне.

— Что ж, прости, что помешала тебе, — извинилась я с долей иронии.

— O, теперь это ничего не значит, — совершенно серьезным тоном ответила Вили, — но в то время я посчитала твой приезд весьма неуместным. Конечно, я хотела отбить у тебя Питэйра, но, дорогая моя, откровенно говоря, у меня не было ни единого шанса. Он просто сходит с ума по тебе.

— Думаю, что ты ошибаешься.

— Я никогда не ошибаюсь в отношении мужчин. Питэйр любит тебя, любит настолько, что готов отправиться на восток и погибнуть там, потому что ему кажется, что ты не любишь его.

— Не сомневаюсь в том, что он не сделает подобной глупости, — сказала я холодно. Я не могла говорить о Питере с Вили даже теперь, когда она перестала быть моим врагом, подрывным элементом в моей жизни.

— Какая ты гордячка! — воскликнула Вили. — Но нисколько не сомневаюсь в том, что ты добьешься своего счастья, Мела. Однако скажу тебе: ты выбираешь тернистый путь.

Я попыталась понять, что именно имела в виду Вили, поскольку слова эти были произнесены непривычно серьезным для нее тоном. Но настроение ее изменилось, прежде чем я успела что-то сообразить. Она весело трещала, спрашивала моего совета относительно своей внешности и наконец примерно через четверть часа оставила дом обворожительно прекрасной и настолько лучащейся радостью, что я нимало не сомневалась в том, что кузен снова влюбится в нее с первого взгляда.

Когда Вили уехала, Бейтс сообщил мне, что Сибил отправилась за город и вернется домой поздно.

В опустевшем доме воцарилась тишина. Я уже начала представлять себе, как счастливо заживу здесь с Питером, когда никто, кроме нас, не будет маячить в доме. Вероятно, жить здесь с Питером будет чудесно, но, если он останется со мной таким, каким был в последнее время, жизнь в этом доме превратится в ад. Время тянулось неспешно, и вот наконец я услышала, что Питер вернулся — он вошел в дом и сразу направился в свой кабинет.

С моей стороны потребовалась немалая доля решимости, чтобы немедленно отправиться за ним, дабы застать медведя в его логове. Я открыла дверь. Питер стоял спиной к двери и смотрел в выходящее на задний двор французское окно.

В большое окно можно было видеть розовые тюльпаны, посаженные вокруг солнечных часов. Но не они, как видно, занимали мысли Питера, так как он не услышал, что я вошла, пока я не позвала его по имени.

Он быстро обернулся.

— Здравствуй, Мела, — сдержанно поздоровался Питер.

Я поняла, что он намеренно стер все чувства и тепло из голоса, что изменилось даже выражение его лица.

— Вили уехала, — проговорила я, пытаясь выгадать время и понять, каким образом можно перейти к тому, что тревожит меня.

— Да, я знаю, — ответил он. — Ее кузен звонил мне в палату. Обаятельный и умный человек. Я рад тому, что он сумел благополучно добраться сюда.

— A Сибил сегодня обедает вне дома, — продолжила я. — Похоже, нас ожидает обед вдвоем.

— Боюсь, что вдвоем не получится. Я пригласил сюда к половине десятого своего давнего друга, министра иностранных дел, а до этого я заеду пообедать в «Карлтон клаб».

Надеюсь, мне удалось скрыть свое разочарование.

— А что за причина этой встречи? — спросила я.

— Мне нужно обсудить с ним разные важные дела, например предложение премьер-министра занять пост посланника на Ближнем Востоке.

— А ты уже решил принять его?

— Пока нет, — ответил Питер. — Я намерен сегодня вечером обсудить это предложение с моим другом. Впрочем, я не вижу причин, по которым мне следовало бы отказаться.

Последние слова он проговорил с особой интонацией, и я поняла, что именно он хотел сказать. Что причина отказа не может быть во мне, поскольку на самом деле я не являюсь его женой, я всего лишь женщина, носящая его имя и обманувшая его на первой же неделе совместной жизни. Ситуация была безнадежной.

Питер был подобен ледяной глыбе, и мне нечем было растопить ее. И что могла я сказать ему? Пусть я внутренне и была готова просить и молить о прощении, последние остатки гордости еще сдерживали меня.

— Что ж, интересно было узнать о твоих планах, — проговорила я.

А потом торопливо, стараясь, чтобы он не заметил слез, затуманивших мои глаза, я вышла из комнаты. Кажется, Питер окликнул меня, но я не остановилась. Взбежав по лестнице наверх, я заперлась в спальне.

Как долго я проплакала, уткнувшись в подушку, не знаю. В дверь постучали. Я было подумала, что это Питер, но это был Бейтс, он спросил, что бы я хотела на обед.

— Пообедаю в городе, — решительно ответила я.

Я не имела ни малейшего представления о том, что буду делать и куда пойду. Я просто не могла представить себе, как буду сидеть в одиночестве в столовой, понимая, что прислуживающий мне Бейтс будет думать о странном браке своего хозяина, которому он столько лет служил.

Я поднялась с кровати, надела пальто и вышла из дома. Я долго бесцельно брела по улицам, как вдруг внимание мое привлек крошечный ресторанчик, втиснувшийся между двумя высокими зданиями. Войдя в него, я села за столик и заказала какую-то легкую закуску, оказавшуюся, вопреки ожиданиям, очень вкусной.

За небольшими столиками сидела публика странного вида, и спустя некоторое время я поняла, что меня окружают в основном художники и что я забрела в Челси. Не будь я настолько расстроена, подобное окружение заинтересовало бы меня; однако собственные неприятности настолько угнетали меня, что я ни на что не реагировала — отчаяние захлестнуло меня.

Что-то будет со мной? И что хорошего может произойти в моей жизни? Я оставалась в этом маленьком ресторанчике неприлично долго, стремясь убить время; мечтая о том, чтобы скорее кончился день и я бы смогла улечься в постель и на какое-то время забыть о ситуации, в которой оказалась.

Наконец почти все посетители разошлись, смолкли разговоры и смех, и мне пришлось расплатиться и уйти.

Я не сразу сумела найти такси, но вот я села в машину и назвала водителю адрес.

Открыв входную дверь, я заметила на кресле в прихожей черное пальто и шляпу и поняла, что Питер принимает у себя министра иностранных дел. Из кабинета до меня донеслись голоса, я тихонько прошла мимо двери к лестнице. Наверху царил мрак. Направляясь в темноте к своей спальне, я заметила слабый свет, проникавший из приоткрытой двери комнаты Питера и остановилась. Комната Питера выходила окнами на задний двор. Однажды, когда Питер показывал мне дом, я заходила в нее.

Теперь, стоя в дверях его комнаты, я видела, что шторы на окнах раздвинуты. Питер говорил мне, что терпеть не может спать с наглухо зашторенными окнами. И эти окна, открытые свету, каким-то необъяснимым образом связывались в моем сознании с образом самого Питера — открытого, свободного, непричастного ко тьме и к тому, что ждало меня впереди.

Я замерла, вдыхая запахи Питера, — аромат табака, лавандового мыла, его горьковатого лосьона. Запахи эти напомнили мне о том, как он обнимал меня, как ощущала я на своих губах его губы, как волновали меня его поцелуи, одновременно вселяя смирение вопреки моей собственной воле.

И тут я поняла! В ослепительной вспышке, столь же яркой и опаляющей, как вспышка молнии. Я люблю Питера! Конечно же я люблю его! Я влюбилась в него чуть ли ни с первого взгляда — почти тогда же, когда и он полюбил меня. Вот почему горе и печаль о гибели дяди Эдварда так скоро оставили меня; вот почему, когда Тим вновь появился в моей жизни, я словно впервые увидела в нем его ребячливость и безответственность; вот почему я возненавидела Вили, вот почему я так несчастна теперь, когда Питер гневается на меня.

Дура! Какая же я был дура, потому что не сумела понять этого раньше, оттолкнула Питера, не сумела распознать свою любовь, а когда осознала, это было уже поздно. Да, слишком поздно; мне не оставалось ничего другого, как признать это.

Я ходила по комнате, прикасаясь к вещам Питера — к подушке, на которую он опускал свою голову, к книгам, лежавшим на тумбочке возле кровати, украшениям, стоявшим на каминной полке. В комнате было темно, и я не могла рассмотреть их как следует, но само прикосновение к этим предметам приносило мне странное утешение.

«O Питер! — безмолвно взывала я. — Ну почему я была такой слепой!»

— Но что мне сказать Питеру? Как сделать так, чтобы он поверил, что я изменилась, что я люблю его.

И тут вдруг завыли сирены, предупреждавшие о воздушном налете. В их протяжном, то усиливающемся, то опадавшем стоне я слышала голос плакальщицы-банши, вмещавший в себя все мои несчастья и горести. Я внимала этому вою, чуть ли ни сливаясь с ним.

Где-то вдалеке прогремел взрыв бомбы, затрещали зенитки.

Приблизившись к окну, я выглянула наружу. Я знала, что нарушаю все правила, но это не остановило меня. Я хотела видеть происходящее, отвлечься мыслями от своих бед. И тут до меня донесся шум. Негромкий, но тем не менее заставивший меня вглядеться в полумрак за окном, чтобы понять, что там происходит. Я видела двор, солнечные часы, клумбы с тюльпанами, причудливо мощенную дорожку, ведущую к калитке, через которую можно было выйти на улицу. Насколько мне было известно, ее всегда держали закрытой.

В саду, как и всегда, было тихо и пусто, однако я вновь услышала негромкий звук и поняла, что доносится он из соседнего сада. Там, в кустах, что-то шевелилось, шуршали сухие листья. Сперва я подумала, что это, скорее всего, кошка, а потом вспомнила, что в соседнем доме никто не живет. Тогда я решила, что это грабитель, и вспомнила, как Питер говорил, что многие люди уехали из Лондона, оставив в домах ценные вещи, не озаботившись об их охране. Шелест вновь повторился, и сердце мое заколотилось, когда я увидела, что через стену, разделявшую оба дома, перелезает какой-то мужчина. Я неподвижно стояла и смотрела, как он преодолел стену, как спрыгнул вниз, во двор, и только в этот момент я осознала опасность.

Должно быть, именно так убийца дяди Эдварда подбирался к своей жертве, когда дядя работал в своем кабинете. Но теперь внизу, в выходящей окнами во двор комнате находились Питер и министр иностранных дел.

Но думала я только о Питере… Это Питер находился в опасности.

И я закричала. Закричала громко, изо всех сил, успев, однако, сообразить, что Питер может подумать, что кричат в саду, и подойдет к окну, возможно, навстречу собственной смерти.

Я бросилась вон из комнаты, продолжая кричать. Задела на ходу кресло, и оно со стуком упало на пол. Я выскочила на площадку лестницы, повторяя имя Питера.

Тут я вспомнила о детективах, дежуривших возле дома. Крик мой должен был встревожить находящегося позади дома, но услышит ли его тот, кто был у главного входа?

Но в голове билось только одно: Питер, не подходи к окну!

Я бросилась вниз, призывая его. A когда уже была внизу, услышала оглушительный грохот страшного взрыва, содрогнулся сам дом.

На мгновение меня парализовал ужас, мне даже показалось, что я сама ранена.

Но, придя в себя, я поняла, что невредима и не переставала твердить:

— Питер! Питер!

Глава двадцать четвертая

— Миссис Флактон, мы чрезвычайно благодарны вам, — проговорил министр внутренних дел, — я как раз сказал вашему мужу, насколько восхищен вашей отвагой.

Я бросила взгляд на Питера, сидевшего в стороне. Он не поднял на меня глаз, и с болезненным уколом я отметила, каким бледным был мой муж. На голове его была повязка, скрывавшая рану, которую зашили шестью стежками. Мне хотелось броситься к нему, обнять, приласкать, но приходилось слушать слова министра.

— Диверсант, которого мы поймали, признался во всем, — говорил он. — Этот тип явился фактическим исполнителем убийства вашего дяди, но большая часть ответственности лежит на тех, кто направлял его.

— Он — немец? — спросила я.

— Нет, ирландец, член Ирландской республиканской армии, однако преступление спланировали нацисты, подготовлено и совершено оно было на их деньги. Кстати, Флактон, — проговорил министр, поворачиваясь к Питеру, — в этой истории замешан германский консул в Дублине, и, на мой взгляд, ирландскому правительству придется потребовать, чтобы его отозвали.

— А нашли ли вы бумаги, которые были в сейфе моего дяди? — спросила я.

Министр внутренних дел покачал головой.

— Пока они еще не всплыли на поверхность, но мы надеемся, миссис Флактон, более того, очень надеемся, что они обнаружатся в самое ближайшее время.

— A вы уверены в том, что мы взяли всю подрывную группу? — подал голос Питер.

— Если верить тому человеку, которого мы задержали благодаря вашей жене, все, кто действовал в этой стране, уже взяты нашими спецслужбами. Но на смену им могут прийти другие диверсанты, ставшие оружием в германских лапах.

— Да, вполне возможно, — согласился Питер.

И министр продолжал:

— Однако быстрота, с которой мы отреагировали, и наказание, которое понесут эти люди за свои преступления, несомненно, послужат предостережением всем другим авантюристам, во всяком случае на какое-то время.

— Их расстреляют? — спросила я.

— Не вижу никаких оснований для милосердия, — ответил министр. — Ваш дядя погиб, и если бы не ваша бдительность и присутствие духа, последний печальный инцидент закончился бы столь же фатально.

— Вы хотите сказать…

— Что если бы вы не насторожились и не подняли тревогу, и ваш муж, и министр иностранных дел заплатили бы высшую цену за свою известность.

Я поежилась.

— Понимаете, — продолжал министр, — когда вы закричали, преступник запаниковал, включил детонатор принесенной с собой бомбы и бросил ее.

— Он намеревался покончить с ними обоими, так же как покончил с вашим дядей, — пистолет, который мы изъяли из его кармана, был снабжен глушителем, — и оставить в кабинете бомбу, чтобы она взорвалась после того, как он исчезнет с бумагами, найденными в кабинете. Думаю, он выжидал несколько дней, а налет предоставил ему благоприятную возможность.

— Звуки сирен помогли ему замаскировать шум собственного движения и остаться незамеченным, а организаторам преступления не было известно о том, что мы установили, что разрушения в доме сэра Эдварда были произведены отнюдь не упавшей с неба бомбой.

— Да, они неплохо все спланировали, — произнес Питер.

Голос его звучал как-то странно, спокойный и сдержанный, как обычно, он показался мне вялым и безжизненным.

А оставался бы он таким же безучастным, если бы знал, какая отчаянная ночь выпала на мою долю.

Когда я наконец по засыпанному осколками стекла полу влетела в кабинет, Питер был без сознания. Министр иностранных дел сказал мне тогда, что именно мои крики, мои призывы, доносившиеся сверху, побудили Питера отойти от окна перед самым взрывом. И тем не менее взрывной волной его отшвырнуло на пол, а осколок стекла оставил рваную рану на лбу.

Сам министр сидел в это время возле камина и отделался испугом и порезом на руке. Он настоял, чтобы Питера немедленно отвезли в Вестминстерский госпиталь.

Я поехала с ним и ждала, пока ему обрабатывали и зашивали рану, но врачи не пустили меня к нему. Они ввели Питеру обезболивающее и настояли на том, чтобы я не беспокоила его.

В конце концов я отправилась домой в одиночестве, чтобы застать дом, полный полицейских с блокнотами и близкую к истерике Сибил, только что вернувшуюся из-за города и увидевшую ужасную картину.

И только когда Сибил успокоилась и легла в постель, а я осталась одна в своей комнате, меня охватила паника.

«А если бы Питер погиб? — думала я. — Что… что было бы тогда со мной?»

И тут я поняла, что если бы Питер погиб, я бы на захотела бы жить. Да, так я любила его!

Как сожалела я о том, что мне не достало смелости объясниться с ним перед вечером, сказать все, что я хотела сказать, разрушить ту стену, что выросла между нами, — пусть высокую и на первый взгляд непреодолимую!

— Я люблю тебя, Питер, — говорила я в пустоту, и вновь, и вновь повторяя эти слова, подгоняла ими медленно тянувшиеся ночные часы.

Я шептала их в свою подушку, в овладевшую комнатой тьму, первым лучам зари, когда я стояла возле окна, наблюдая за тем, как медленно розовеет небо над кровлями домов и печными трубами.

Я уже одевалась, чтобы поехать в госпиталь и навестить Питера, каким бы ни оказалось сопротивление врачей, когда меня известили о том, что Питер хорошо себя чувствует и хочет встретиться со мной в десять утра в частном доме министра внутренних дел.

И я отправилась туда, мечтая — нет, всей душой стремясь броситься в объятия своего мужа, прижаться к нему, сказать, как я люблю его.

И все же, когда мы встретились, это оказалось невозможным. Я сумела лишь поздороваться с Питером, выслушать его уверения в том, что с ним все в полном порядке и вежливую надежду на то, что ночь, проведенная в поврежденном доме, никоим образом не повредила мне. И теперь наконец мне предоставлялась последняя возможность остаться с ним наедине.

Я знала, что министр торопится — возле дома его ждал автомобиль.

— Вам нужно заботливо ухаживать за мужем, миссис Флактон, — наставлял меня министр, — перед вашим появлением я как раз рекомендовал ему провести несколько дней на отдыхе и в покое — вдали от дел.

— Непременно исполню ваше пожелание, — бодрым голосом пообещала я. — A Питеру придется подумать над тем, куда перевезти меня, ведь во время ремонта в доме будет невозможно спокойно жить.

— О, этот вопрос мы решим, времени для ремонта будет достаточно, — сказал Питер и многозначительно добавил, обратившись к министру: — Я намеревался встретиться с премьер-министром прямо сейчас.

— Я все же полагаю, что в первую очередь вам следует отдохнуть, — ответил министр, и сердце мое упало.

Резиденция премьера на Даунинг-стрит находилась в нескольких минутах ходьбы от дома министра внутренних дел. Сейчас Питер отправится прямо туда, и я не смогу поговорить с ним до его встречи с премьер-министром. И, собрав все свое мужество, я вмешалась в разговор между Питером и министром внутренних дел.

— Прежде чем ты отправишься на встречу с премьер-министром, Питер, — обратилась я к нему, — мне необходимо поговорить с тобой, Питер. Простите, сэр, но я хотела бы это сделать наедине с мужем.

Мой взволнованный голос смолк, и министр любезно предложил:

— Если вам нужно поговорить с мужем, миссис Флактон, вы можете воспользоваться моей гостиной. В ней растоплен камин, и вам никто не помешает.

— Спасибо, — поблагодарила я, прежде чем успел ответить явно смутившийся Питер.

Министр провел нас через холл и открыл дверь. Он пропустил нас в небольшую уютную комнату, в которой на коврике перед камином грелся свернувшийся кот, а в клетке перед открытым окном посвистывала канарейка.

— Здесь вам никто не помешает, — сказал он, оставляя нас в одиночестве.

И я тут же ощутила напряженность, нет, настороженность Питера. Смутившись, я нагнулась и взяла на руки кота, прижав его на мгновение к щеке.

— Старый холостяк, но такой милый, — сказала я, имея в виду хозяина дома.

Питер молчал — казалось, он превратился в слух, ожидая моих слов. Кот спрыгнул у меня с рук.

— Питер, — начала я, и голос мой дрогнул. — Ты уже принял решение относительно твоего нового назначения? Ты намереваешься принять его?

— Да, и поэтому я собираюсь встретиться с премьер-министром.

Мне показалось в эту минуту, что острым ножом Питер пронзил мое сердце. Мной овладело безумное желание закричать, но я сдержалась и заставила себя проговорить:

— Прежде чем ты увидишься с ним, я кое-что хочу сказать тебе, нечто такое, что ты должен знать.

Я не могла поднять взгляд на Питера. Выставив вперед обе руки, я со всей силой уперлась в край каминной полки.

— Думаю, я уже знаю, что именно.

— Знаешь? Откуда? — воскликнула я в изумлении.

— Ты хочешь сказать, что решила расстаться со мной, что ты любишь Тима Гранта. Что ж, я вполне могу понять это, и, если ты скажешь мне, что тебе нужно, Мела, я постараюсь максимально облегчить для тебя весь процесс.

Мне хотелось смеяться и плакать. Я смело посмотрела в лицо Питера.

— Ты ошибаешься, как же ты ошибаешься! — воскликнула я. — Я не собиралась говорить тебе ничего подобного. Тим уехал в Шотландию, но еще до того, как он уехал, я поняла, что не люблю его, да, наверное, и никогда по-настоящему не любила его.

Выражение на лице Питера не изменилось, однако я почувствовала, что он напрягся, словно ожидая получить удар.

— Так, значит, ты хотела сообщить мне именно это? — спросил он.

Теперь мной овладела какая-то девичья застенчивость; дыхание мое прерывалось, слова не шли с языка, словно не в силах были пробиться сквозь преграду моих губ. Я попыталась заговорить, но не смогла выдавить из себя ни звука.

— Что с тобой, Мела? — смягчившись, спросил Питер.

И тут, голосом тихим и таким незнакомым, что я едва могла поверить в то, что это мой голос, я прошептала:

— Я… я… люблю т-тебя, Питер.

Я была не в силах посмотреть на него. Я не смела поднять глаза, чтобы увидеть результат моего признания.

Настала мгновенная пауза… пауза, столь глубокая и неловкая, что я слышала, как колотится мое сердце, a потом ладони Питера легли на мои плечи, со страстью, до боли стиснув их.

— Повтори! — приказал он. — Повтори эти слова!

Я не ответила, и, взяв меня под подбородок, он заставил меня посмотреть в его глаза. Мне пришлось посмотреть ему прямо в глаза. То, что я увидела в них, заставило меня забыть о своей нерешительности. Лицо Питера сияло счастьем.

Какое-то мгновение мы молча смотрели друг на друга, а потом я бросилась ему на шею и услышала собственный голос, сквозь рыдания твердивший:

— Я люблю тебя, Питер! Ужасно люблю! Ты не можешь, не можешь, не имеешь никакого права оставить меня сейчас…

Он целовал меня так бурно, что губы мои уже ничего не чувствовали. Я отвечала на его поцелуи, и весь мир вокруг вдруг стал таким светлым и чудесным, как если бы мы воспарили к солнцу.

— И я люблю тебя, моя дорогая, — будто ожившим голосом произнес Питер и, прижав меня к себе так крепко, что я едва могла дышать, попросил:

— Скажи мне это еще раз, дай поверить тебе, убедиться в том, что я не сплю.

— Я люблю тебя.

Всего три слова, но, произнося их, я чувствовала, что отдаю Питеру всю себя — свое тело, свое сердце и свою душу.

— Моя драгоценная, моя отважная, моя удивительная жена, — проговорил Питер, его голос предательски дрогнул.

По щекам моим текли слезы счастья, но Питер поцелуями высушил их.

— Не плачь, моя милая, — проговорил он.

— Я плачу… я плачу… потому что все так чудесно! А я-то думала, что ты больше не любишь меня.

— Это я считал, что ты хочешь бросить меня, и чувствовал себя настолько несчастным, что готов был погибнуть при взрыве этой бомбы.

— Питер, ну как ты мог? Я же кричала, чтобы предупредить тебя… Если бы ты погиб, то и мне жить было бы незачем.

— Дорогая моя, дорогая, дорогая!

От его слов сердце трепетало в моей груди, и каждый раз, когда он целовал меня, тело мое охватывал трепет, какого мне не приходилось испытывать прежде.

— Обожаю тебя, ты прекрасна, — говорил он между поцелуями, становившимися все более и более жаркими, и наконец я ощутила, что во мне вспыхнул огонь.

Я хотела его, хотела принадлежать ему навсегда, навсегда, навсегда…

Как долго продолжалось это умопомрачение, сказать не могу, впервые в своей жизни я открывала для себя настоящую любовь — такую, когда мужчина и женщина любят друг друга страстно, всем своим существом. Едва дверь открылась и министр заглянул в комнату, я с виноватым видом выскользнула из объятий Питера.

— Простите за вмешательство, — проговорил он с улыбкой, — но звонок от премьер-министра. Я сказал, что вы собираетесь прямо к нему, Флактон, но он говорит, что хочет сказать вам пару слов прямо сейчас.

— Скажи ему, дорогой, — напомнила я, когда Питер направился к двери.

— Скажу, — откликнулся он.

Оставшись одна, я прижала ладони к раскрасневшимся щекам и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в стоявшее на камине зеркало и поправить прическу.

До этого дня я и не представляла себе, как красит человека любовь. Если прежде меня называли хорошенькой, то теперь, как сказал Питер, я была прекрасной! Он вернулся в комнату с улыбкой на губах. Я бросилась навстречу ему, он обнял меня и привлек к себе.

— Все в порядке, моя дорогая, — проговорили он.

— И что он тебе сказал, когда ты…

— У меня не было времени что-либо говорить ему, — ответил Питер. — Премьер-министр изменил свое предложение относительно поста посланника на Ближнем Востоке.

— Слава богу! — воскликнула я.

— Он решил предложить мне нечто другое.

Затрепетав, я оторвала голову от плеча Питера.

— И что же это?

— Не волнуйся, — поспешил успокоить меня Питер, видя мое волнение. — Представь, я получил это предложение благодаря тебе.

— Благодаря мне? — удивилась я.

— Да. Премьер-министр сказал, что только что узнал о том, что я женат на канадке. Ему также наговорили уйму комплиментов в твой адрес, и это убедило его в том, что только что учрежденный кабинетом пост следует предложить мне.

— Какой же? — проговорила я, едва смея вздохнуть.

— Пост министра-координатора по связям с США и Канадой. Нам придется часто путешествовать за океан. По-моему, ты не будешь возражать против таких поездок, моя дорогая?

Отвечать не было необходимости. Я крепко обнимала его и снова плакала, уткнувшись мокрым от слез счастья лицом в его шею.

— Я выговорил себе только одно условие, — сказал Питер, когда я немного успокоилась.

— Что за условие?

— Чтобы мне предоставили отпуск на медовый месяц — и премьер-министр согласился. Я хочу увезти тебя отсюда, хочу, чтобы мы были только вдвоем. Думаю, поедем в Корнуолл; я знаю там одну крохотную рыбацкую деревушку, где нам никто не помешает, и я научу тебя любить меня.

— Думаю, эти уроки мне понравятся, — робко шепнула я.

— Отправимся сегодня же, не будем терять время. Я не хочу, чтобы что-то задержало нас. Ах, Мела, я обожаю тебя, моя дорогая, моя жена.

Когда, проезжая по Парламент-сквер, мы повернули в направлении дома, я вспомнила про миссис Хьюитт.

— Давай заедем к ней, — предложила я. — Мне хотелось бы сказать ей, как я счастлива. Много времени это не займет, а ей будет приятно. Не возражаешь?

— Не возражаю, что бы ты мне ни предложила! — посмотрел на меня влюбленными глазами Питер. — Теперь, когда ты рядом со мной.

Я подвинулась поближе к Питеру. В окна машины сверкало ослепительное солнце, словно старавшееся ради нас обоих. Мы подъехали к дому, где жила Рози, и рука об руку поднялись наверх.

Когда мы оказались на верхнем этаже, Питер надолго припал к моим губам, прежде чем открылась дверь, а у меня голова шла кругом от счастья.

Увидев нас вдвоем, Рози радостно заулыбалась.

— Входи, дорогуша, — обратилась она ко мне. — А я все время думала о тебе. Но все теперь в порядке, я и не сомневалась, что все у вас будет хорошо.

— Но как вы узнали? — спросила я, едва ли не разочарованная тем, что она разгадала наш секрет.

— О! Нужно было только посмотреть на ваши лица! Входите же! Закрепим радость портвейном, это будет кстати.

Я начала рассказывать. Питер позволил мне сказать Рози всю правду о смерти дяди Эдварда. Рози всплакнула, узнав, как принял он свою смерть, а потом она выпила за наше здоровье.

— Я навещу вас, как только мы вернемся из Корнуолла, — обещала я ей, когда мы прощались.

Потом, когда мы были уже у двери, она внезапно воскликнула:

— Ой! Ведь помнила, что должна что-то сказать вам, а вот чуть не забыла. Думаю, сейчас самое время известить вас об этом.

— О чем же? — удивился Питер.

Рози уже копалась в сумочке.

— Вот, — сказала она, передавая Питеру ключ.

— Что это? — с удивлением спросил он.

— Ключ от сейфа Эдварда. Мне следовало сделать это раньше, но я совершенно позабыла о нем и вспомнила только сейчас, когда занялась уборкой. Эдвард устроил его за этой картиной.

Рози сняла со стены довольно посредственную, писанную маслом картину, на которой несколько хайлендских коров брели через ручей. За этой картиной скрывалась стальная дверца сейфа.

— Твой дядя устроил этот сейф, когда завел новый дом! — воскликнула Рози. — Иногда он засиживался здесь за документами за полночь, и возвращать их в его кабинет было уже поздно. Я взяла ключ от сейфа, потому что у меня есть кое-какие драгоценности, которые, по его мнению, я должна была хранить в сейфе. Все эти камешки подарил мне Эдвард, и, сказать по правде, у меня не хватало духа надевать их после его смерти.

Питер вставил ключ в скважину, дверца открылась, и я увидела груду бумаг на двух полках небольшого сейфа.

По выражению лица Питера я поняла, какой находки он ждет. Я не сомневалась в том, что здесь были эти самые документы, имевшие столь важное значение.

Все это время они пролежали в сейфе — а сколько всего произошло, сколько событий случилось, пока мы искали их. Более того, если бы они не исчезли, мы с Питером не поженились бы.

Питер, должно быть, думал о том же самом, судя по тому, какими глазами он смотрел на меня, и выражение его глаз заставило мое сердце забиться быстрее.

В этот самый момент зазвонил дверной колокольчик, и Рози пошла к входной двери, прикрыв за собой дверь гостиной. Питер протянул ко мне руки и обнял.

— Мне следовало бы радоваться тому, что мы отыскали эти бумаги, — проговорил он, — но я могу думать только о тебе. Теперь мне остается сделать два телефонных звонка, а потом мы отправимся в Корнуолл.

— Только два звонка? — спросила я.

— Первый — премьер-министру, — ответил он, — чтобы рассказать ему о том, что бумаги нашлись и он может прислать за ними человека.

— A второй?

— В мой дом в Лестершире, — ответил он. — У меня там только скромный охотничий домик, Мела, однако построен он в дни королевы Анны и по-своему прекрасен. За ним приглядывают двое милых стариков. Она — хорошая кухарка, и вдвоем они позаботятся о нашем уюте.

— Воистину райская перспектива, — прошептала я.

— А когда тебе там надоест, можем перебраться в Корнуолл.

Я рассмеялась.

— И ты думаешь, что мне может быть скучно с тобой?

Объятия Питера стали еще более крепкими.

— Нет, не думаю, — согласился он. — Я так безумно люблю тебя, моя драгоценная, и не сомневаюсь в том, что сумею сделать тебя счастливой. От полного счастья нас с тобой отделяют два часа. Именно столько нужно, чтобы добраться на автомобиле до Привала Королевы.

— Какое романтичное название! — воскликнула я.

— В этом доме ночевала королева Аделаида[15], — пояснил Питер, — в огромной постели под балдахином на четырех столбах, на которых вырезаны ее инициалы. В этой постели придется тебе ночевать сегодня, моя дорогая, и на сей раз нас не будет разделять коридор.

Многозначительная интонация и внезапно вспыхнувший огонек в глазах Питера смутили меня, румянец залил лицо.

— Милая, ты краснеешь! — не веря своим глазам, воскликнул Питер.

Я уткнулась носом в его плечо.

— A я когда-то считал тебя такой сильной, — удивился он. Потом руки его напряглись так, что мне стало больно, и он совсем тихо спросил: — Мела, я не хотел спрашивать тебя об этом — и ты не обязана отвечать, но все же, дорогая, мне следует знать, случалось ли тебе…

Припав щекой к его щеке так, что губы мои очутились возле его уха, я прошептала:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать… Питер, клянусь тебе всем, что у меня есть святого, что никто, ни один мужчина никогда не прикасался ко мне подобным образом…

Я ощутила, как он глубоко вздохнул, а потом осторожно, обеими руками обхватил мое лицо. Глаза его победно светились, и было в них еще одно выражение, заставившее меня смутиться.

— Я знал это, — сказал он спокойным и едва ли не почтительным тоном. — Я знал это, потому что нельзя выглядеть такой невинной, не сохранив чистоты. Ах, Мела, в тебе воплотилось все, чего я желал и о чем мог только мечтать!

А потом он снова поцеловал меня, и тесная комнатка, казалось, исчезла с бумагами и сейфом; мы кружили в пространстве, и все вокруг было так чудесно, что больше ни о чем не хотелось думать, и я только впитывала в себя этот невыразимый словами восторг.

А мужской голос говорил:

— Я люблю тебя, моя дорогая, мой ангел, моя невинная милая девочка.

И другой голос, мой, но ставший неузнаваемым, — вторил ему:

— Я люблю тебя, я люблю тебя, Питер… Я люблю тебя…

Примечания

1

Битва за Британию — происходившее летом и осенью 1940 года сражение между германскими и британскими ВВС, целью которого было завоевание превосходства в воздухе.

2

Операция по эвакуации морем английских, французских и бельгийских частей, блокированных немецкими войсками у города Дюнкерк (1940).

3

Персонаж гэльской мифологии, предвещающий скорую смерть.

4

Временное жилье, пристанище (фр.).

5

Дарби и Джоан — вошедшая в поговорку семейная пара, довольная тихой совместной жизнью и взаимной любовью.

6

Английские слова mosquito (москит, комар) и gnat (комар, мошка, москит) — синонимы.

7

Особое разрешение на венчание без оглашения имен лиц, вступающих в брак в не оговоренном заранее месте и в не оговоренное заранее время. Выдавалось канцелярией архиепископа Кентерберийского.

8

Нарядное длинное платье для приема гостей.

9

В первой половине ХХ века Шербрук-стрит считалась самой престижной улицей Монреаля.

10

В первой половине ХХ века загородный, «лыжный», район Монреаля.

11

Мейфэр — фешенебельный район лондонского Вест-Энда.

12

Озеро в Гайд-парке в Лондоне.

13

Старая чайная под серой островерхой крышей.

14

Южный пригород Лондона.

15

Королева-консорт Аделаида Саксен-Мейнингенская (1792–1849), супруга короля Вильгельма IV.

Content

Барбара Картленд
Разбитое сердце

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания