Маргерит Кэй

Скандальные признания

Пролог

«Настенные фрески были великолепны. Однако их явно выбирал поклонник эклектики. Дионисий[1] соседствовал с Сапфо[2]. Напротив красовалась невозможная, по мнению его светлости, чисто физически композиция мужчины и женщины. Четвертую стену украшал любопытный триумвират, вызывавший у Чарльза Мамфорда, третьего маркиза Розвеля, желание исследовать его подробнее, что в данный момент было затруднительно для него.

— Белла, умоляю, пощади. — Маркиз не привык к роли просителя. В обыденной ситуации он ожидал — считая это своим неотъемлемым правом — незамедлительного повиновения своим приказам. Но положение, в котором он сейчас оказался, даже при всем воображении невозможно было назвать нормальным.

Он был привязан за руку и за ногу к изысканной кровати под балдахином, стоящей посреди комнаты. В разорванной на груди рубашке и грубо спущенных бриджах, шокирующе нагой от шеи до колен, он чувствовал себя невероятно уязвимым.

В довершение всего его хладнокровно разглядывало самое экзотичное и очаровательное создание, какое он когда-либо встречал. В черном бархатном халате с таким смелым декольте, что, казалось, оно держится лишь на силе впечатляющего желания, она являла собой само воплощение здоровой мужской фантазии. Темные шелковистые волосы, струящиеся по спине, прекрасная кожа сливочного оттенка. Полные губы пламенели распутно-красной помадой. С выражением откровенно похотливого желания она поглаживала маркиза черной плеткой-девятихвосткой — толстой и тяжелой. Сцена представляла собой столь превосходную комбинацию чувственности и порочности, что самую мужественную часть его тела обдавало горячим жаром. Чарльз Мамфорд застонал, не зная точно, в тревоге или предвкушении.

Белла Донна окинула пленника томным взглядом. Несмотря на бесспорный факт, что он слыл невыносимым занудой и заслуживал любого наказания, какое она решит ему отмерить, маркиз являл собой образчик великолепной физической красоты. Стройное мускулистое тело было следствием его приверженности дворянскому искусству фехтования. Торс блестел от пота — пленник прилагал значительные усилия, желая высвободиться. Мускулы вздулись веревками в попытке порвать узлы, которые она так умело связала. Темная россыпь волос на груди стрелой спускалась к плоскому животу. Глаза Беллы расширились, когда она проследила за ней до конца. Похоже, он действительно заслуживал свою репутацию. Она медленно облизнула накрашенные губы. Наказание не исключало и некоторого удовольствия. Особенно для нее.

Белла медленно провела плеткой по телу пленника, глядя, как напрягаются мускулы от прикосновения кожаных хвостов, и игриво дернула его подрагивающий орган.

Его светлость застонал:

— Дьявол, освободи меня.

Белла засмеялась:

— Это в твоем мире твое слово закон для других, но сейчас ты не у себя дома. В этой мрачной и чувственной стране ночи я королева, а ты — мой подданный. Я освобожу тебя, когда закончу, ни минутой раньше.

— Гореть тебе в аду, Белла! Белладонна! Отличное имя для тебя. Чем я заслужил подобное?

— Ты — мужчина. И это само по себе достаточное преступление, — прошипела Белла, с удовлетворением отмечая, что мужской орган маркиза продолжает увеличиваться.

Она снова щелкнула плеткой, на этот раз более решительно. Кожаные хвосты шурша соприкоснулись с кожей, оставив за собой припухшие полосы. Пленник вздрогнул от боли, но его мужественность горделиво приподнялась. Она задрожала от предвкушения. Они готовы. Все трое.

— Хватит разговоров. — Подобрав юбки, Белла приготовилась его оседлать. — Я знаю, что такое ночная скачка, и вижу, что твой скакун уже гарцует от нетерпения. Но предупреждаю, — шепнула она на ухо, принимая в себя толстое древко его необузданной плоти, — если ты не сможешь поддержать галоп, я без сомнений возьмусь за плетку».

Автор дрожащей рукой положила перо.

«Это самая лучшая и самая скандальная сцена, которую я когда-либо описывала», — подумала она, а вслух произнесла:

— Спокойной ночи, Белла, с нетерпением жду нашей завтрашней встречи.

С улыбкой удовлетворения, совсем иного, чем у Беллы, но тем не менее сильного, она задула свечу и удалилась в свою спартанскую спальню.

Глава 1

Суссекс, февраль 1817

Механизм больших часов на каминной доске пришел в действие. Резкий скрежет так внезапно разорвал тишину, что Эллиот Марчмонт вздрогнул, уронил инструмент и неслышно скользнул в темноту элегантной гостиной, укрывшись за толстыми жаккардовыми портьерами. Тут же засвербело в носу, и он с трудом подавил рвущийся наружу чих. Леди Кинсейл явно не слишком дотошная хозяйка.

Старые каминные часы эпохи Людовика XIV с изысканным циферблатом, которые показывают не только время, но и фазы Луны, начали отбивать полный час. Один. Два. Три. Позолоченный футляр. Бриллианты на циферблате. Очень ценные часы. Он видел похожие в одном огромном особняке в Лиссабоне. Уголки губ Эллиота приподнялись. Он сомневался, что те часы до сих пор на своем месте.

Бой растворился в ночи, и в свои права снова вступила тишина. Эллиот ждал. Минута. Две. Только по истечении пяти он осмелился вновь шевельнуться. Опыт научил его быть осторожным, оставалась опасность того, что бой часов разбудил кого-то в доме. Но все обошлось.

На фоне половинки луны за окном тянулись тонкие ленты облаков, напоминая дымные струи. Эллиот прикрыл носовым платком фонарь, который держал в руке, и неслышной кошачьей поступью прокрался в другой конец комнаты, к стене с портретом. В тусклом свете с него взирал нынешний лорд Кинсейл, мужчина с мясистым лицом, тонкими губами и набрякшими веками.

— Мерзкий гробокопатель, — зло прошипел Эллиот. — Бесчувственный хлыщ.

Сходство с правительственным министром, который несколько лет назад, в Пиренейскую войну, отвечал за снабжение британской армии, точнее, за отсутствие такового, по мнению человека, который сейчас с презрением глядел на портрет, по-прежнему никуда не делось.

Взгромоздившись на непрочный с виду позолоченный стул, Эллиот аккуратно обследовал картину и издал тихий возглас удовлетворения, когда потайной механизм с еле слышным щелчком открылся. Тяжелая картина автоматически вернулась на место. Эллиот пригнулся, едва не получив по лицу уголком бронзовой позолоченной рамы.

Спустившись на пол, он извлек из просторного кармана пальто набор инструментов и аккуратно вынул отмычку. Сам сейф был старым, но замок граф заменил на более современный. В нем оказалось сразу четыре пластины вместо двух обычных, и Эллиоту понадобилось почти двадцать минут, чтобы закончить свою деликатную работу. Наконец последняя пластина поднялась, и язычок замка отодвинулся. Он со вздохом облегчения раскрыл дверцу сейфа.

Все небольшое пространство заполняли свитки бумаг, перевязанные лентами и скрепленные печатью графа. Под ними лежало несколько кожаных шкатулок. Эллиот без труда открыл их и стал перебирать содержимое. Драгоценности Кинсейлов были превосходного качества, но в удивительно малом количестве. Семейную казну когда-то серьезно проредили. Он пожал плечами. Его не интересовало, что эти люди делали со своими ценностями.

Но того, что он искал, не оказалось ни в одной шкатулке. Эллиот на минуту остановился и поскреб подбородок, в душной тишине послышалось шуршание его щетины. Быстро ощупав заднюю стенку сейфа, обнаружил накладную панель, которая скрывала маленькое углубление. В нем покоился бархатный мешочек. Эллиот развернул найденный приз, и на его лице вспыхнула победная улыбка. Большой голубой бриллиант прямоугольной формы и необычной огранки. «Каратов сто как минимум», — подумал он. Примерно половина первоначального камня.

Сунув сокровище вместе с отмычками в карман, Эллиот вынул свою «визитную карточку» и аккуратно вложил в сейф. Он уже собирался исчезнуть через дверь в гостиную, но скрип половиц в коридоре заставил его замереть. Возможно, это просто оседал старый дом, но к чему рисковать. Чтобы покинуть особняк Кинсейлов прежним путем через подвальные помещения, надо пробираться через весь дом.

Он ринулся к окну, открыл витражную створку и с проворством, которое могло бы произвести впечатление, но не удивило бы тех, кто служил под началом майора Марчмонта, вскочил на подоконник. Схватился за водосточную трубу, что шла по стене до самой земли, воздал молитву богам, покровительствующим взломщикам, чтобы труба выдержала его вес, и начал свой опасный спуск.

* * *

Когда вдовствующая графиня Кинсейл, леди Дебора Нэпьер, вошла в боковую калитку, что вела из парка в приусадебные сады, конюшенные часы пробили получас. За время ее привычной ночной прогулки небо уже посветлело. Задрожав от холода, Дебора плотнее закуталась в свою накидку. Ярко-алая шерстяная, с коротким, как у мужчин, капюшоном, та выполняла сразу две задачи: не позволяла замерзнуть и скрывала то, что под ней на хозяйке лишь ночная рубашка. Как нелепо, должно быть, она выглядела — в волосах бумажные папильотки, на ногах носки ручной вязки и грубые мужские ботинки. Джейкоб, степенный лорд Кинсейл, пришел бы в ужас, если бы узнал, что, нанося свой обязательный ежегодный визит, вдова его покойного кузена бродит в таком виде по усадьбе длинными бессонными ночами.

Проходя мимо конюшен, Дебора сошла с дорожки на траву, чтобы ботинки не хрустели по гравию, и улыбнулась своим мыслям. Ее маленький бунт ничего не мог изменить, ибо все уже сказано и сделано, но тем не менее он ее забавлял. Господь знает, что между ней и графом существует неприязнь. Он обвинял ее во всем — в безвременной кончине мужа, в долгах, которые тот ей оставил, в позорном состоянии земель и горестной для нее самой неспособности подарить Джереми сына, в котором тот так нуждался. Сильнее всего Джейкоб винил ее как раз в последнем.

«Наверное, я должна быть благодарна, что он до сих пор меня признает, — думала Дебора. — В конце концов, наследница, чье чрево и мошна оказались так бесповоротно пусты, действительно жалкое создание, даже несмотря на то, что именно моя пустая детская отдала Джейкобу титул, на который у него не было никаких прав. Но, увы, я не могу найти в себе и крупицы благодарности за приглашение в этот дом. Я каждый раз заново удивляюсь, как этот проклятый человек может считать, что оказывает мне услугу, приглашая на две мучительные недели туда, где я провела семь мучительных лет».

Она остановилась и посмотрела на луну.

— Не удивительно ли, что я не могу обрести здесь спокойствия?

Но луна безмолвствовала, и Дебора поняла, что снова разговаривает сама с собой. Старая привычка еще с одинокого отрочества. После смерти родителей она жила у дяди и в большой степени была предоставлена самой себе. Потому населяла придуманными друзьями свою классную комнату, исписывала тетради по арифметике историями, которые им потом рассказывала.

Однажды ее застала за этим старая гувернантка, неизвестно, как долго стоявшая в дверях, пока Дебора читала вслух один из своих безрассудных рассказов, беспрестанно останавливаясь, чтобы посоветоваться со своими невидимыми друзьями о перипетиях сюжета, но благородной леди этого оказалось достаточно. Она заявила, что ей не по силам такой развитой не по возрасту ребенок. К восторгу девочки, гувернантка их покинула, и дядя решил отослать ее в школу.

— Вряд ли она предполагала, что дарует мне самые счастливые годы за двадцативосьмилетнюю жизнь, — пробормотала Дебора себе под нос.

Ее истории произвели фурор в женском пансионе мисс Килпатрик, помогли преодолеть природную застенчивость и обзавестись настоящими подругами.

И пока она превращалась из юной девочки во взрослую барышню, сюжеты тоже менялись: пиратские абордажи вытесняли призраки и духи, а тех в свою очередь — прекрасные рыцари без страха и упрека, которые дерзко завоевывали прекрасных леди. В ее историях всегда присутствовала тема любви и привязанности, даже в своей ранней детской писанине она часто находила осиротевшим детям новые семьи или помогала встретиться верной сестре с потерянными братьями. Однако последние два года пансиона преобладали романтические отношения, ее герои пускались в опасные путешествия ради какой-то невыполнимой задачи, а девушки восставали против жестоких опекунов и рисковали жизнью и здоровьем ради мужчины своей мечты.

Дебора устраивалась у скудного огня в девичьей гостиной и, занимаясь вышивкой, пересказывала зачарованной аудитории созданные воображением притчи. Придуманные миры увлекали, и девушки вздрагивали, когда мисс Килпатрик стучала в дверь и напоминала, что пора в постель.

— Наступит день, — говорила она своей лучшей подруге Беатрис, — и все это будет происходить с нами. Скоро, как только мы уедем отсюда…

Но Би — старшая дочь богатейшего ланкширского фабриканта, красивая практичная девушка, куда искушенней самой Деборы, в ответ только смеялась.

— Деб, честное слово, пора уже тебе понять, что таких романов, как ты придумываешь, просто не бывает. Никто не влюбляется с первого взгляда, а если и влюбляется, то очень быстро остывает. Я не хочу, что бы мой муж целовал мой подол или хватался за сердце всякий раз, когда я вхожу в комнату. Я хочу быть уверенной в том, что он окажется рядом, когда я буду в нем нуждаться, и не станет транжирить деньги за игорным столом. И не уйдет сражаться с драконами, когда у нас к ужину приглашены гости.

Меньше чем через год Би вышла замуж за старшего сына другого фабриканта. В своих откровенных письмах Деборе, тогда еще живущей взаперти в доме опекуна, она писала, что он очень хороший муж. Переписка с ней и всеми остальными подругами одно из многих, чего лишил ее Джереми. Не то чтобы запрещал писать, просто она была не в силах прикрывать яркими красками ужасную действительность своего брака. А теперь, хотя муж и умер два года назад, уже слишком поздно.

Подавленность и тоска, часто накрывавшие ее в последние месяцы, сейчас усилились, как всегда во время ежегодных визитов в Кинсейл-Мэнор. Они обволакивали ее черным, беспросветным облаком. Смерть Джереми даже близко не дала того радостного освобождения, на которое она надеялась. В последнее время ей и вовсе стало казаться, что она сменила одну тюрьму на другую. Оказалась во власти одиночества, но боялась его нарушить. Она не перенесет, если кто-то узнает правду, эта бездна в конце концов поглотит ее самое.

Она жила безрадостно, но понятия не имела, как это изменить и возможно ли жить иначе. В своей обособленности она, по крайней мере, чувствовала себя в безопасности, и это немного утешало. Никто не сможет причинить ей вреда. Она больше этого не позволит.

Порыв ветра распахнул ее накидку. От холодного ночного воздуха открытая кожа покрылась пупырышками. Дебора поняла, что слишком надолго потерялась в воспоминаниях. Вряд ли ей удастся уснуть, но, если сейчас не вернуться в дом, наверняка подхватит простуду. Нельзя давать повод леди Маргарет, запуганной жене графа, склонной от отчаяния хвататься за любого союзника, просить Дебору продлить свой визит в поместье.

Опустив голову и придерживая рукой накидку, она заторопилась к боковой двери в восточном крыле. Проходя под окнами длинной гостиной, услышала какой-то скрежет и остановилась. Она не сразу догадалась посмотреть вверх и едва успела заметить, что за стену цепляется черная фигура. Та рухнула прямо на нее.

Он был на высоте футов пятнадцати, когда ослабла скоба, крепившая водосточную трубу к стене. Опасаясь, что труба может совсем оторваться, Эллиот выпустил ее из рук и понадеялся, что трава смягчит приземление. Он не ожидал упасть на что-то куда более мягкое.

— Ох! — послышался откуда-то снизу сдавленный женский голос, и на него глянуло мертвенно-бледное лицо с распахнутыми от испуга глазами и идеально округленным ротиком.

Эллиот почувствовал на щеке дыхание, которого чуть ее не лишил, и быстро прикрыл ей рот рукой.

— Не пугайтесь, я не причиню вам вреда, клянусь.

Тонкие брови недоверчиво вскинулись, глаза прикрыли тяжелые веки. Какие у нее глаза? Карие? В такой темноте он не был уверен. Брови светлые. Она молотила руками по его бокам. А тело у нее такое мягкое и податливое. Он осознал, что лежит на ней сверху самым неподобающим образом, одновременно поняв, насколько это восхитительное ощущение. Похоже, под накидкой на ней только ночная рубашка. Он чувствовал, как при каждом вздохе поднимается и опадает ее грудь. А губы под его ладонью были приятно теплыми.

Пару секунд он наслаждался неожиданным удовольствием физической близости, после вернулся к действительности.

С большой долей вероятности эта женщина сама графиня Кинсейл.

И она поднимет тревогу при первой же возможности.

А если его поймают, то отправят на виселицу.

Надо уходить. И как можно скорее!

Одним быстрым движением Эллиот вскочил и потянул за собой ошеломленную женщину. По-прежнему закрывая ей рот одной рукой, другой обвил ее за талию. Стройную талию. Кроме того, она довольно высокая для леди. Графу повезло, черт его подери.

— Вы обещаете, что не закричите, если я уберу руку? — тихо спросил он.

Вновь вскинутые брови и негодующий взгляд, по которому ничего нельзя понять. Он решил рискнуть.

— Я причинил вам боль? Но, как вы, надеюсь, понимаете, я не ожидал, что вы там окажетесь, — сказал он.

— Как и я.

Она говорила хрипловато, но, возможно, потому, что он чуть не выбил из нее дух. У нее было необычное, незабываемое лицо, которое привлекало куда больше, чем яркая красота. На полных губах играла недоверчивая усмешка. Никаких слез или истерики. Лицо выражало надменность и, как ни удивительно, некоторый интерес.

Эллиот почувствовал, что его губы растягиваются в ответной улыбке.

— Несмотря на приятность — для меня, во всяком случае, я не имел намерений смягчать свое приземление с вашей помощью.

— Рада, что смогла вам услужить. — Дебора ошеломленно смотрела на него. — Но, бога ради, что вы там, на высоте, делали? — Она понимала, что задает невероятно глупый вопрос.

Не очень-то он похож на взломщика, правда, она не знала, как они выглядят. Надо позвать кого-то на помощь! Однако она не испытывала ни страха, ни желания закричать. Чувствовала себя, как это ни отвратительно, заинтригованной. И встревоженной ощущениями. Мужское тело, приникшее к ней. Прикосновение к губам его ладони…

— Что вы делали на стене дома?

Эллиот усмехнулся:

— Боюсь, именно то, что вы подозреваете, леди Кинсейл.

Уж точно пора звать на помощь, но Дебора все же этого не сделала.

— Вы меня знаете?

— Я знаю о вас.

— О… — Она поплотнее закуталась в свою накидку. — Я не стала одеваться, не ожидала здесь кого-то встретить, — смущенно объяснила она, надеясь, что в темноте он ничего не заметит.

— Я тоже не ожидал.

Взломщик фыркнул. От этого хрипловатого чисто мужского смешка по ее коже пробежала дрожь. У него поразительное лицо с отчетливыми чертами, густыми бровями и глубокими складками по обеим сторонам рта. Глаза, казалось, видели слишком много в этой жизни. Ожесточенное лицо, таившее в себе опасность. Однако глаза светились состраданием и, еще более удивительно, честностью. Незабываемое лицо, и очень притягательное. Она встретилась с ним взглядом, и все вокруг, казалось, на несколько секунд замерло. Между ними вспыхнула и сразу исчезла молния, пролегла едва ощутимая нить… что-то, чему она не могла подобрать названия.

— Мне жаль, что я вас встревожил, — после паузы произнес он, — если кто-то и виноват в моем здесь присутствии, так это ваш муж.

Дебора подумала, уж не спит ли она.

— Но Джереми — мой муж — он…

— Очень удачливый человек, — криво улыбнулся Эллиот. — Спасибо, что не стали кричать и звать на помощь. Я перед вами в долгу. — Он знал, что не должен этого делать, но не мог удержаться. — Позвольте засвидетельствовать вам мою благодарность. — Он притянул ее к себе, и она не оказала сопротивления. Ее губы коснулись его губ — теплое, сладкое прикосновение, очень мимолетное. Он с большой неохотой выпустил ее из объятий. — Мне надо идти, — грубо заявил он. — А вы, мадам, делайте то, что сочтете нужным.

— Постойте. Я даже не знаю, как вас зовут.

Взломщик снова рассмеялся.

— Я могу представиться, но тогда мне придется убить вас, — ответил он уже на бегу, пересекая лужайку.

Потрясенная до глубины души, она смотрела, как темная фигура растворяется в темноте. Конюшенные часы пробили полный час. А где-то над ее головой раздался резкий перезвон других часов. Она подняла голову и увидела, что окно длинной гостиной распахнуто. Французские часы, должно быть, это их она слышит. Дебора коснулась губ, которые поцеловал взломщик. Поцеловал ее! Обычный вор!

Нет. Может, он и взломщик, но отнюдь не обычный. Он изъяснялся как образованный человек и вел себя, словно привык отдавать приказы. В пальто из отличной шерсти. И, если подумать, в отличных, до блеска начищенных сапогах. От него пахло чистым сукном, ветром и чуть-чуть потом. А еще кожей и лошадью. Она подумала, что он, очевидно, привязал где-то поблизости своего коня, напрягла слух, но ничего не услышала. Только свист ветра в голых ветвях деревьев.

Она должна разбудить графа. Или, по крайней мере, слуг. Дебора нахмурилась. Что бы этот человек ни украл, он явно преследовал какую-то тайную цель, поскольку при нем не было мешка награбленного. Возможно, какие-то бумаги? Несмотря на огромную неразбериху в делах Джереми, на которую его кузен не упускал возможности пожаловаться, имя лорда Кинсейла еще играло заметную роль в правительстве. Может, этот человек шпион? В таком предположении куда больше смысла, и хотя война давно закончилась, это явно не препятствие. Но он ни словами, ни видом не походил на предателя.

Дебора издала приглушенный смешок, в котором неожиданно прозвучала истерическая нотка. Она совершенно не представляла, как должен выглядеть шпион.

Впрочем, это не имеет никакого смысла. Ей запоздало пришло в голову, что лорд Кинсейл, увидев ее на улице в ночной рубашке глубокой ночью, этого не поймет и не одобрит. Захочет узнать, почему она сразу не подняла тревогу, и что ей ему ответить? Кроме того, вор ей не угрожал. Она даже не сильно-то испугалась, скорее… скорее что?

Мысль, что предстоит мучительный допрос Джейкоба, натолкнула на решение. Она не даст ему лишней возможности обращаться с ней как с ничтожеством.

Пора бы уже вырваться из его цепких лап и этого гиблого места. Слабое утешение, очень слабое, но неспособность родить наследника имела и свое преимущество. Она не обязана поддерживать тесные отношения с семьей своего покойного мужа. Может, лорд Кинсейл и жалел каждый пенни ее жалкого вдовьего пособия, которое еще и постоянно задерживал, но вряд ли откажется платить совсем. Так или иначе, она решительно настроена прожить без него. Это ее последний визит в Кинсейл-Мэнор, дьявол забери все последствия!

Заметно приободрившись, Дебора аккуратно закрыла за собой входную дверь и взбежала на третий этаж в свои покои. Что бы ни унес с собой этот дерзкий взломщик, пусть это обнаружится утром. Он скрылся, и разбуженные домочадцы его не вернут.

С широким зевком она сбросила с себя накидку, распустила шнуровку грязных ботинок, скинула их и сунула за буфет, подальше от любопытной горничной. Мельком глянув на себя в зеркало, скорчила гримасу. Выражение лица взломщика перед поцелуем не оставляло сомнений, даже несмотря на ее папильотки. Не то чтобы она была в этом экспертом, но тем не менее не сомневалась. Он хотел ее.

Дебору окатила волна жара. Интересно, каково это — подчиниться ему? Она подтянула простыни повыше, зачарованная этой мыслью. Желание. Она обхватила себя руками, закрыла глаза и вызвала в памяти бархатистое прикосновение его губ. Соски под ее пальцами набухли, перед закрытыми веками полыхнуло алым. Желание, обостренное опасностью. То самое темное похотливое желание, что возносило к самым высотам страсти Беллу Донну — героиню скандальных романов, ставшую постоянной темой в светском обществе. Желание, которого она никогда не испытывала.

Желание. Дебора скользнула в приветственные объятия темной постели, ее руки медленно прошлись по хлопковой ночной рубашке до самого низа. И даже дальше.

Стиснув закрытые веки, она отдалась воображаемым ласкам сильного и опытного любовника.

Утром она проснулась гораздо позже обычного и, выплывая из глубин сна, услышала оглушительные крики и шум домочадцев. Одевшись в плотное кашемировое платье — Кинсейл-Мэнор, по причине своего древнего возраста и скупости последнего хозяина, был неприятно холодным и продуваемым домом, — Дебора стала снимать папильотки перед зеркалом. По причине стесненных средств она не могла позволить себе роскоши держать личную горничную, хотя леди Кинсейл усиленно предлагала ей свою «дорогую Доркас». Однако та была строгим и чопорным созданием и твердо верила, что вдова должна убирать волосы под капор и скреплять их целой батареей острых шпилек, чем острее, тем лучше.

Потому приходилось самой заниматься своим туалетом почти всю жизнь. Она быстро сделала себе прическу, закрепила повыше длинные белокурые локоны и перекинула их через плечо. Платье тоже было ее творением, простое синее, без всяких французских штучек и оборочек, столь любимых «Репозиторием Акермана»[3].

Она ненавидела траурные платья, которые приходилось носить после смерти Джереми, превращавшие ее в старуху. Однако понадобилось целых шесть месяцев после официального года траура, чтобы от них отказаться. Она оценила сообщаемую ими безликость. И созвучно с другими подобными, пусть и цветными платьями, синими, серыми, коричневыми, которые носила сейчас, Дебора чувствовала в душе какую-то неопределенность, незавершенность. Словно заброшенный недорисованный холст.

Эти уничижительные мысли прервал торопливый стук в дверь.

— Прошу прощения, ваша светлость, его светлость просит вас срочно спуститься в длинную гостиную.

Горничную просто распирало от новостей, она даже не успела сменить коричневый фартук, в котором утром разжигала камины.

— Там уже всех собрали, — сообщила она Деборе и потрусила по узкому коридору, соединявшему самое старое, и самое сырое и холодное, крыло Кинсейл-Мэнор с главным домом. Его строил еще прадед Джереми. — Хозяин хочет знать, не слышал ли кто-то его.

— Слышал кого? — переспросила Дебора, отлично понимая, что девушка могла иметь в виду только одного человека — взломщика.

Ей надо было разбудить Джейкоба, но даже сейчас ни капли не сожалела, что не сделала этого. Если уж совсем начистоту, то какая-то часть ее души, крошечная и злорадная, которой она ничуть не гордилась, даже радовалась. Ну, или по меньшей мере не переживала. Джейкоб забрал у нее то, что не успел забрать Джереми. И какой бы ценной ни была та вещь, ее кража Дебору ни на йоту не волновала. Более того, она и дальше будет молчать о том, что видела. Ни за что не признается, как бродила по окрестностям, чтобы не спровоцировать очередную проповедь. Ни за что!

— Прости, что ты говорила? — Дебора осознала, что горничная все это время что-то рассказывала. Они уже подошли к гостиной. Дверь была широко распахнута, и сквозь проем виднелась длинная шеренга слуг. Весь штат Кинсейл-Мэнор. В торце комнаты, под своим собственным портретом, стоял лорд.

— Нам лучше побыстрее войти, миледи, — прошептала горничная. — Кроме нас, все уже в сборе. — Она быстро перебежала к служанкам, беспокойной толпой окружившим домоправительницу. Миссис Чемберс, бывшая здесь кастеляншей еще при Деборе, неодобрительно глянула на нее.

Привыкшая к такому обращению, Дебора прошла через всю комнату и приблизилась к графу. Портретная рама была открыта как дверца, за ней виднелся сейф. На губах Деборы мелькнула горькая улыбка. Джереми показывал ей сейф, когда они только поженились, хотя в те времена его скрывал портрет старого графа.

— Наша казна пуста, — сообщил ей тогда Джереми. — Хотя это не надолго, спасибо тебе, моя дорогая женушка.

Потом он узнал, что придется ждать несколько лет, прежде чем она сможет вступить во владение майоратом и всем своим состоянием, но его отношение изменилось не с этой новостью, а когда он перестал притворяться.

Ей не надо было выходить за него. Но сейчас не время снова погружаться в это болото. Бледная — бледнее обычного — леди Кинсейл восседала в позолоченном кресле и казалась такой же испуганной, как и сама Дебора. Она подошла к жене графа.

— Кузина Маргарет. — Дебора упорно отказывалась называть лорда Кинсейла титулом своего мужа, но за его женой его признавала. Они не состояли в родстве, такое отношение спасало их от неприятной ситуации с двумя графинями Кинсейл в одном доме. — Боже, что произошло?

— О, кузина Дебора, случилось нечто ужасное. — Голос леди Кинсейл звучал еле слышно, под стать ее бледному виду. — Какой-то вульгарный взломщик…

— Отнюдь не вульгарный, — прервал ее муж. Лорд Кинсейл и при обычных обстоятельствах бывал вспыльчив и легко краснел. Этим же утром он напоминал перезрелый помидор. — Ты знаешь, сколько сейчас времени, кузина?! — взорвался он.

— Четверть десятого, если можно верить часам, — ответила Дебора. Она выбрала место рядом с его женой и, отряхнув юбки, села.

— Конечно, им можно верить. Это часы эпохи Людовика XIV! О французах можно говорить что угодно, но в часах они определенно знают толк, — раздраженно заявил лорд Кинсейл. — Авторитетные люди даже говорили, что их собирали для самого герцога Орлеанского.

— Жаль, что эта реликвия уже не хранится в его семье, — напряженно сказала Дебора. — Терпеть не могу, когда вещи забирают у их законных владельцев.

Лорд Кинсейл выглядел таким высокомерным, таким жалким и таким раздувшимся от самомнения, что она всегда удивлялась, как он еще не лопнул с громким треском. Но он отнюдь не дурак.

Граф сузил глаза.

— Если бы ты была моему кузену лучшей женой и не позволила бы ему за время вашего брака разорить наши поместья, они были бы сейчас не при мне, а при твоем сыне. Если бы ты была лучшей женой, кузина Дебора, не сомневаюсь, ему бы не пришлось искать утешения в игорных домах Сент-Джеймса. И он не оставил бы своему преемнику несколько жалких фартингов.

Дебора вздрогнула и разозлилась на себя за то, что ее задели эти жестокие слова. Хотя какая-то ее часть, стойкая ко всем увещеваниям, сочла их правдой. Она была ужасной женой, но это не означало, что она должна принимать как должное осуждение Джейкоба, сама себя она судила куда строже. И будь она проклята, если станет извиняться за свое замечание о часах!

— Продолжай, ты можешь меня не стесняться, Джейкоб, — сказала она с чопорной улыбкой.

Лорд Кинсейл с негодованием посмотрел на нее, потом повернулся спиной и, шумно откашлявшись, обратился к слугам.

— Как вам уже известно, Кинсейл-Мэнор ограбили, — объявил он. — Из этого сейфа похищена самая ценная вещь в доме. Могу добавить, он оснащен одним из самых сложных современных замков. Следовательно, это не обычный грабитель. Бесстыдный мошенник, угрожающий светскому обществу похуже чумы.

Его светлость поднял руку с каким-то предметом и театрально помахал им перед своей аудиторией. Все как один ахнули. Кое-кто из слуг облегченно выдохнул, ибо стало ясно, что прислугу никто не подозревает.

Дебора поначалу не поняла значение предмета. Не обычное перо, а очень приметное, длинное с сине-зеленым глазом. Павлинье перо. Значит, прошлой ночью на нее свалился знаменитый Павлин!

Ну и ну! Она столкнулась с Павлином или, точнее, Павлин столкнулся с ней! Дебора вполуха слушала, как Джейкоб обличает его преступления, и пыталась осознать случившееся. Без удивления смотрела, как слуги по очереди отрицают, что слышали или видели нечто необычное. То же самое и с другими преступлениями Павлина. Никому не удавалось застать его за «делом», даже мельком увидеть, как он уходит. Он обводил вокруг пальца всех сыщиков с Боу-стрит, приходил и уходил неслышно, как кошка. Уже почти два года никому не удается его поймать. Он открывал замок любой сложности и проникал в самые охраняемые дома.

Когда гостиная наконец опустела, лорд Кинсейл снова обратил свое внимание на Дебору.

— А ты? — требовательно поинтересовался он. — Ты не видела этого мошенника?

Она вспыхнула. Одному Богу известно, сколько у нее было возможностей, но она так и не привыкла вилять и уклоняться от ответов.

— С какой стати я могла что-то видеть?

— Я знаю о твоих ночных прогулках, — сказал лорд Кинсейл.

Дебора вздрогнула.

— Да ты и выглядишь виноватой. Я не такой дурак, каким ты меня считаешь, кузина. — Он позволил себе небольшую улыбку и продолжил: — Мой главный конюх видел, что ты бродишь по парку, как призрак.

— Я никогда не считала тебя дураком, только бесчувственным. Да, я выхожу ночью подышать, в этом доме у меня проблемы со сном.

— Без сомнения, из-за нечистой совести.

— Из-за воспоминаний.

— Скорее из-за неприкаянных душ, — мрачно парировал лорд Кинсейл. — Но ты не ответила на мой вопрос.

Дебора прикусила губу. Она знала, что должна ему рассказать, но просто не могла заставить себя говорить. Тайная обида на совершенно необоснованное и предубежденное отношение и гнев на собственную трусость вылились в бунтарский порыв.

— Я ничего не видела.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Ты не сказал, что именно украли, Джейкоб.

— Очень ценную вещь.

Встревоженная такой уклончивостью, она вопросительно подняла бровь.

— К чему такая таинственность? Это были правительственные бумаги? Боже мой, Джейкоб, — притворно ужаснулась она. — Только не говори, что потерял какой-то секрет государственной важности?

— Это была личная вещь. Мое недавнее приобретение. Я не хочу уточнять, — взорвался лорд Кинсейл.

— Но сыщикам с Боу-стрит тебе все же придется рассказать.

— Расследование будет конфиденциальное. У меня нет желания, чтобы имя Кинсейлов полоскали в скандальной хронике.

Дебора была заинтригована. Джейкобу явно неуютно отвечать на вопросы. Взгляд, брошенный на Маргарет, подсказал, что ее светлость также не в курсе. Велик был соблазн расспросить Джейкоба подробнее, но интуиция подсказывала помалкивать. Кроме того, она сомневалась, что сможет продолжать лгать, если ей снова будут задавать вопросы.

Самое время сейчас благоразумно сбежать, пока он отвлекся, Дебора знала, что лучше от него не отмахиваться.

Она обратилась к леди Кинсейл:

— Какой кошмар, кузина Маргарет. Вы, должно быть, совсем выбиты из колеи и нуждаетесь в отдыхе. Я не имею права вас так затруднять. Думаю, мне лучше свернуть мой визит. Я уеду сегодня же утром, как только все будет устроено.

— О, но в этом нет никакой надобности, кузина Дебора.

Но лорд Кинсейл прервал их разговор:

— Полагаю, ты не рассчитываешь, что я стану оплачивать твои расходы на почтовую карету?

— Я уеду вечерним дилижансом, — холодно ответила Дебора. — Ты можешь проявить широту души и распорядиться, чтобы меня отвезли к почтовой станции.

— Кузина Дебора, в этом действительно нет никакой необходимости. — В голосе леди Кинсейл звенели нотки отчаяния.

— Дорогая, если кузина Дебора так хочет, не будем ее отговаривать. Я прикажу подать двуколку. — Лорд Кинсейл позвонил в колокольчик. — Через час. Надеюсь, ты не станешь заставлять моих лошадей ждать?

— Не стану, и даже попрощаюсь с вами прямо сейчас, чтобы их не задерживать, — ответила Дебора, пытаясь скрыть облегчение.

— Кузина Маргарет. — Она сжала руку ее светлости. — Джейкоб. — Она присела в нижайшем реверансе. — Желаю вам удачи в возвращении похищенного. Благодарю за гостеприимство, но мне нужно поторопиться, чтобы вовремя закончить сборы. До свидания.

— До следующего года, — слабым голосом попрощалась леди Кинсейл.

Дебора было заколебалась, но осторожность вновь перевесила. Она подозревала, что неприятнее, чем принимать в гостях вдову своего кузена, для графа выслушивать отказ от дома этой самой вдовы.

— За год многое может случиться, — загадочно произнесла она и вышла, закрыв за собой дверь и страстно надеясь, что это уж точно в последний раз.

Глава 2

Лондон, три недели спустя

Эллиот подавил зевок и вытащил из жилетного кармана часы. Пять минут третьего ночи, а его приятель Каннингем и не думает уходить. В игорном салоне Брукса царила напряженная тишина, которую изредка нарушали лишь звон монет, шумные глотки спиртного, щелканье карт да негромкий гул, когда кто-то поднимал ставки. Игроки затаив дыхание следили, как стопки векселей и гиней меняют своих владельцев, и старались не выдать своих эмоций.

Одни не снимали шляп, чтобы скрыть лица, другие закатывали кружевные манжеты поверх кожаных нарукавников. Эллиота, привыкшего играть своей жизнью на куда более высокие ставки, это немало забавляло. Он уже сделал несколько ставок в «фараон», больше для вида, чем ради выигрыша, но последние полтора часа провел в качестве зрителя.

Беспокойно вышагивая по длинной комнате с витиевато выгнутым потолком, с которого свисала тяжелая многоярусная люстра, он вспоминал множество похожих залов, виденных им в Европе. Его привлекала не сама карточная игра, военные коротали за картами долгие часы между битвами. Гражданские не понимали этой скуки, как не понимали присущей войне остроты ощущений. Эллиот же недоумевал, почему Каннингем решил, что его может развлечь подобное занятие. Он совершенно равнодушен к азартным играм и пирушкам. Поднявшись из-за стола, Каннингем, без сомнения, устремится к третьему виду джентльменского развлечения — к шлюхам. И это тоже нисколько не интересовало Эллиота. В данный момент, по необходимости, он был джентльменом, но всегда в первую очередь жил своим умом, даже когда носил военную форму. Сегодня с него достаточно.

— Думаю, я немного перебрал с развлечениями, мой дорогой Каннингем, — произнес он, слегка похлопав того по плечу. — Удачи тебе в игре. И с леди.

— Удача тут не поможет. Тебе-то лучше всех это известно. Я еще не встречал более удачливого человека, когда дело касалось отличного секса.

— Не путай успех с удачей, мой друг, — тонко улыбнулся Эллиот. — И спокойной ночи.

Он забрал шляпу и перчатки и направился к выходу. Вряд ли он будет часто сюда захаживать.

Ночь выдалась сырой и холодной, стоял туман, и в небе виднелся лишь тонкий месяц. Подходит взломщику, хотя думать об этом еще рано.

Бриллиант Кинсейла оказалось довольно трудно продать. Скупщик отказался брать такой приметный камень, и Эллиоту пришлось совершить незапланированную поездку в Нижние земли. Там он с неохотой отдал камень на раскол и огранку, после чего наконец продал. За три бриллианта получил значительно меньше, чем лорд Кинсейл, по слухам, заплатил за исходный камень. И как ему сообщил нанятый сыщик, Кинсейл сильно переплатил за контрабандный товар. Но, что важнее, это цена, которую Кинсейл платил за свое халатное отношение к британской армии.

Не то чтобы он знал или вообще понимал, какую цену заплатила армия за его небрежность. Люди, подобные ему, видели только списки требующихся лошадей, мулов, хирургов. Но были и другие списки, с требованиями полевого оружия, орудий, винтовок, которые соперничали за его внимание и куда чаще побеждали. Правда, какой толк от новых гаубиц, если нет лошадей, чтобы тянуть их к полю битвы? Что толку от мушкетов, штуцеров и штыков, когда воины умирают на поле брани, потому что их не на чем доставить в полевой госпиталь? И нет хирурга, чтобы обработать раны. Что Кинсейл и ему подобные знают о боли и страданиях, которые приносят их сэкономленные пенни? Какое невежество заставляло их выбирать сначала оружие и только потом сапоги, бинты и воду?

Эллиот выругался, с силой разжимая кулаки. Прошло шесть лет, а у него перед глазами стояло застывшее от боли лицо Генри. Даже если бы каким-то чудом ему удалось показать эту картину Кинсейлу, тот увидел бы лишь мгновение боли. Нет, намного лучше бить этих людей по больному, забирая у них то, что они хранят и ценят, то, что для них действительно важно. Эти бриллианты, пусть и распиленные, смогут оказать заметную помощь. Скупой ублюдок Кинсейл так и не узнает, что его камень — своего рода компенсация за его военные преступления.

Как всегда после успешной миссии, как он называл обычно свои вылазки в чужие дома, он просматривал все газеты в поисках сообщений о краже, но лорд Кинсейл, что неудивительно, не стал обнародовать свою потерю. И уже в сотый раз с той ночи Эллиот подумал, что леди Кинсейл могла рассказать об их столкновении. И в тысячный раз приходило воспоминание, как он лежит на ней сверху. Ощущает прикосновение ее губ. Слышит нежные, хрипловатые нотки в ее голосе. Видит ее лицо, удивленный, высокомерный взгляд, округлившиеся глаза, взирающие на него без малейшего страха.

Он не должен был ее целовать. Вспоминая свое преступление, он сначала думал, что она поцеловала его в ответ, но в итоге пришел к выводу, что выдает желаемое за действительное. Просто она была слишком поражена, чтобы сопротивляться. В конце концов, она ведь считала его вором. Интересно, почему же тогда не оскорбилась?

Яркое газовое освещение аллеи Пэлл-Мэлл сменилось тусклыми фонарями Ковент-Гарден. Как всегда в Лондоне в начале года, здесь было совсем безлюдно, но уличным мошенникам хватало клиентов, чтобы заработать себе на жизнь. Послышался шум потасовки, громкий крик и затем хриплый хохот, какого-то мужчину бесцеремонно вытолкнули прямо на ступени борделя. Качая головой, Эллиот сунул шиллинг рябой проститутке, что вопросительно на него смотрела, и, не обращая внимания на ее удивленное «спасибо», заторопился через рыночную площадь.

Его приводил в бешенство яркий контраст между домами джентльменов, частенько захаживавших в привилегированные клубы Сент-Джеймса, и лачугами, где ютились лондонские шлюхи, к которым после игры устремлялись те же самые джентльмены. За пределами Англии он видел и более бедных и больных людей, но здесь его дом, его страна, которой он служил почти шестнадцать лет. Так быть не должно. Неужели именно они победили в более чем двадцатилетней войне?

В дальнем углу площади он наблюдал одну из сцен, которые до сих пор вызывали у него душевную боль.

На пороге дома, завернувшись в солдатское одеяло, спал мужчина. Пустые штанины его брюк красноречиво хлопали на ветру, свисая с низенькой деревянной тележки, на которой тот расположился. К шрамам на загрубелых руках — наследию пороха и оружия — наверняка уже добавились кровавые мозоли из-за необходимости передвигаться на своей инвалидной тачке. От него несло мерзким духом улицы вперемешку с джином, но для Эллиота эта вонь была вонью предательства.

— Если Господь существует, он приглядывает за тобой, мой друг, — прошептал он.

Осторожно, чтобы не нарушать алкогольное забытье инвалида, он сунул в карман ветерана золотую монету и карточку с адресом и сообщением. Многие воспринимали благотворительность как страшное оскорбление, но с некоторыми… в общем, стоило попытаться. Эллиот никогда не оставлял таких попыток.

Чувствуя усталость, он направил свои стопы в Блумсбери, где снимал дом. «Задворки общества, полные городских белоручек» — так назвал это место Каннингем. Он не понимал, почему Эллиот не желает поселиться в Мэйфере или хотя бы арендовать комнаты на Абемарль-стрит. А ему просто претило общаться со светским обществом, так же как заводить семью, хотя о последнем ему не раз напоминала его сестра Элизабет. «Напоминала настойчиво и регулярно», — с улыбкой подумал Эллиот, проходя по Друри-Лейн.

Они с Элизабет удивительно похожи, несмотря на разницу почти в двенадцать лет. Когда он ушел в армию, она была еще совсем ребенком. Пока она росла, он знал ее в основном по письмам. Когда начал сдавать отец, а война удерживала его за границей, Лиззи взяла на себя львиную долю обязанностей по управлению поместьем и ухаживала за быстро угасающим родителем. Хорошо зная, как много значит для него карьера, она умалчивала об истинном состоянии дел, пока отец не оказался при смерти. Эллиота тронула ее преданность, хотя он и чувствовал себя виноватым, вернувшись домой, несмотря на то что Лиззи никогда его не винила.

— Я просто исполняла свои обязанности, как и ты свои. Теперь ты дома и поместье принадлежит тебе. Папа предусмотрительно оставил мне неплохое содержание, и я намерена наслаждаться жизнью, — сказала она ему тогда.

И именно так и поступила. Неприлично быстро, всего через три месяца, вышла замуж за угрюмого шотландца Александра Мюррея. Как она сообщила изумленному брату, они давно питали друг к другу нежные чувства, но Алекс соглашался подождать со свадьбой из-за болезни отца, а теперь она не видит причин ждать, поскольку папе ее помощь уже не понадобится. Лиззи выбралась из траурных платьев, как бабочка из куколки, и превратилась в элегантную даму с острым умом и отточенным язычком. Ее званые ужины быстро завоевали огромную популярность, а муж в ней просто души не чаял. Супружество, как регулярно она сообщала своему брату, это наисчастливейшее время жизни. Он тоже должен его испробовать.

На площади Рассел-сквер было тихо и пустынно. Эллиот запер входную дверь и устало поднялся к себе в спальню. Стянул шейный платок, разделся и по установившейся военной привычке аккуратно сложил одежду. Потом зевнул и блаженно растянулся на прохладных простынях. Еще одна привычка военных дней — всегда оставлять в комнате горячую грелку или зажженный камин.

Он не имел ни малейшего желания связывать себя узами брака. Не то чтобы сторонился женщин. Напротив, они ему очень нравились, а он очень нравился им. Но не слишком много и не слишком долго. В придворной Европе верность стране ставилась на первое место. Оправданный военной неопределенностью дух интриг и приключений отодвигал супружескую верность на второе место, отдавая предпочтение разнообразию.

«Живи моментом», — говаривала одна из его любовниц, итальянская графиня. Чувственная Елена вела в постели назидательные разговоры и обожала заниматься любовью в публичных местах, таким образом привнося соблазнительную нотку опасности в их отношения. В тот раз это случилось в карете, когда они возвращались со званого вечера у посла. Эллиот в темноте тихо засмеялся. Много позже, уже в другой стране, в другой карете и с другой женщиной, куда менее склонной к представлениям при дворе, он осознал, насколько искусны были маневры Елены. К примеру, гениальная мысль воспользоваться ремнями в салоне кареты. Он явно был у нее не первым и, без сомнения, не последним.

Интересно, что она сейчас поделывает? И Сесиль. И Кармела. И Гризела. И Джулианна. И — как же ее звали? — ах да, Николетта. Он никогда не забудет Николетту.

Не считая того, что он едва мог вспомнить, как она выглядела. И она, и все другие словно слились в одну неясную женскую фигуру. Он скучал по всем одновременно, но никогда по отдельности. Вот почему он действительно соскучился, так это по войне, по духу товарищества. Не по сражениям, где за острые ощущения платишь кровью. И не по безжалостной реальности — долгим походам, бесконечному ожиданию провианта, который все не приходит, и его солдатам, стоически переносящим голод, в заношенной форме и обуви, где заплат больше, чем самой обуви. Не по убийствам и бесконечным страданиям.

Эллиот невольно стиснул кулаки, вспоминая старого солдата на Ковент-Гарден. Один из тысяч. Нет, с него более чем достаточно.

В действительности он скучал по другой, тайной стороне своей военной карьеры, по своей роли шпиона в тылу врага. Волнительное предвкушение неизвестности, борьба умов с врагом, который даже не знает о его существовании, и понимание того, что если его раскроют, сразу убьют. В этой круговерти жить одним днем — единственный способ выживания. Яркое пульсирующее напряжение, когда используешь шанс за шансом, и головокружительный восторг при осуществлении своей миссии любой ценой. А плотские удовольствия преходящи. По ним он тоже скучал. У него не было любовниц с тех пор, как он вернулся домой. Брать шлюху не хотелось, а брать чужую жену в Англии как-то неправильно.

Тем не менее воздержание не особенно его обеспокоило. Он еще не сталкивался с женщиной, которая пробудила бы в нем хоть какой-нибудь интерес. До столкновения с леди Кинсейл.

Эллиот вздохнул. Перед глазами снова возникло ее лицо. Ее помнил не только разум, но и тело. Мужественность между ног шевельнулась. Черт возьми, теперь он вообще не уснет! Какая у нее улыбка! А губы! Его член отвердел. Интересно, каково было бы почувствовать на себе ее губы? Посасывающий язык, пробующий его на вкус? Он закрыл глаза, обхватил пальцами пульсирующий ствол и отдался своему воображению.

* * *

Дебора стояла на ступеньках неприметного бюро «Фрейворт и сыновья» на Пэлл-Мэлл и колебалась. Было раннее — немногим более десяти — мартовское пригожее утро, ей не терпелось дать отдых ногам и обдумать тревожные новости мистера Фрейворта. Да, сочинительство в последнее время становилось для нее больше рутиной, чем удовольствием, но она этого не сознавала, пока он не указал, что апатия влияет на ее творчество. «Избито и скучно» — так охарактеризовал издатель ее последнюю книгу. Дебора нахмурилась, не в силах отрицать очевидное. Возможно, ее воображение просто достигло своих пределов?

Обычно ее путь лежал через Сент-Джеймс-парк, но можно было пойти и короткой дорогой, налево через Грин-парк, а там полюбоваться нарциссами. Не совсем та свежесть, которую требовал мистер Фрейворт, но вдруг они подстегнут вдохновение. Или прогуляться по Холму Конституции, затем заглянуть в Гайд-парк и посмотреть на конных гвардейцев.

Даже в конце жизни, когда денег было раз-два и обчелся, Джереми изыскивал средства, чтобы сохранить конюшню. Верховые прогулки всегда были для нее отдушиной, хотя, как и многое другое, оставались лишь эрзацем.

Дебора гуляла одна, без горничной, что во времена замужества расценили бы чудовищным преступлением, теперь же она считала, что вдовство, стесненное финансовое положение и отсутствие личной горничной позволяют ей определенную свободу. И она ее очень лелеяла. Скорее это дух независимости, невидимая, но остро необходимая стена, которую она выстроила вокруг себя, когда отказывала мужчинам, пытавшимся с ней сблизиться. На самом деле она не настолько лишена шарма и близка к старости, как ей представлялось, тем не менее на этот счет пребывала в блаженном неведении.

При виде раскинувшихся лугов Грин-парка она почти забыла, что находится в мегаполисе. От сегодняшней встречи с издателем ее мысли, в который раз, плавно перетекли к той ночи. Основательно прошерстив «Таймс» и «Морнинг пост» в библиотеке Хукема на Бонд-стрит, она не нашла ни одной статьи о краже в Кинсейл-Мэнор. Джейкоб сдержал слово.

Ее жилище в Ханс-Тауне уже навестил немногословный сыщик с бегающими глазками. Она совершенно не представляла, что именно украдено. Явно что-то очень маленькое, определенно не бумаги, но, очевидно, очень ценное. Что? И почему Джейкоб так упорно хранит молчание? Почему в таком случае взломщику удалось обнаружить этот предмет в сейфе, если даже жена Джейкоба понятия не имела о его существовании?

Взломщик, который поцеловал ее.

Дебора остановилась, чтобы полюбоваться кустом первоцветов, но вместо ярких желтых цветов перед глазами возникло его лицо с неистовым взглядом. Сколько бы она ни пыталась, не смогла его забыть. Да и не желала, честно говоря. Он появился в таинственной ночной тьме, а у нее едва хватило духа ему отказать. Еще никогда в жизни, даже в самом начале брака с Джереми, будучи наивной влюбленной девочкой, она не испытывала такого болезненно-сильного притяжения. К кому и по какой причине? Где он теперь? Ответа не было, хотя она постоянно вопрошала себя. Та встреча распалила воображение.

Покинув Грин-парк, она стала пробираться сквозь толпу Пикадилли к Гайд-парку, намереваясь пройти по Роттер-Роу к Королевским воротам. Кареты, лошади, бродячие собаки, уличные мальчишки, дворники и торговцы — все они даже в лучшие времена делали переход площади потенциально опасным, но Дебора лавировала между ними, полностью поглощенная совсем иными мыслями.

Кучеру телеги с пивной бочкой пришлось вильнуть в сторону, чтобы ее не задавить. Она едва услышала его ругань.

На другой стороне дороги из Эпсли-Хаус появился Эллиот, он заходил с ходатайством к Велсли (Эллиот никогда не думал о нем как о Веллингтоне). И замер на месте. Это она! Он не сомневался, хотя и не понимал почему, ведь никогда не видел ее при дневном свете.

Но это определенно леди Кинсейл шла прямо навстречу, во всяком случае, к парковым воротам. Одетая просто, даже слишком просто. Его наметанному глазу она показалась чересчур старомодной для графини. Серо-коричневое уличное платье, поверх длинная коричневая накидка без модной сейчас отделки в виде рюшечек, кисточек и кружев. Насколько он мог заметить, убранные под шляпку волосы были светлыми. Высокая, стройная, изящная женщина, такая, как ему запомнилась. При ярком свете она выглядела еще прелестнее, хотя выражение лица оставалось по-прежнему напряженным, ироничным и немного задумчивым. Не красавица — слишком необычна — но что-то в ней определенно было, некая вызывающая независимость, которая его явно притягивала.

Ему надо бы развернуться и пойти в другую сторону. Это безумие — рисковать быть узнанным. Но поздно: она заметила его, узнала и вздрогнула.

Эллиот, всегда предпочитавший обходить неприятности, не бегая от них, в несколько шагов покрыл разделявшее их расстояние.

— Леди Кинсейл. — Он отвесил поклон.

— Это вы! — воскликнула Дебора. Она чувствовала, что краснеет, и жалела, что поля старомодной шляпки слишком короткие и не скрывают ее лица. — Вы тот взломщик. Хотя, замечу, при свете дня вы еще меньше похожи на злодея, в сравнении с тем, когда вы… когда я…

— Когда вы были так любезны прервать мое падение, — закончил за нее Эллиот. — И поверьте, я вам за это очень благодарен.

Дебора вспыхнула:

— Насколько я помню, вы и тогда меня поблагодарили.

— Не так полно, как мне бы хотелось.

— Я не сказала, — вырвалось у нее от растерянности.

— Что я вас поцеловал?

— Нет. В смысле я не сообщила о том, что вас видела. Хотя должна была. Я знаю, что должна была. Но я этого не сделала.

— Да будь я проклят! — Эллиот изумленно уставился на нее.

У нее были очень темные глаза, темно-карие, почти черные, с зеленовато-золотым ободком. Странная комбинация, учитывая светлые волосы. Она облизнула нижнюю губку розовым язычком.

Эллиот отвел взгляд. Они стояли прямо на пути у людского потока и рисковали привлечь к себе внимание. Он взял ее за руку и повел через ворота в парк.

— Давайте где-нибудь уединимся, подальше от толпы.

Дебора чувствовала покалывание в том месте, где его пальцы сжимали ей руку. Очень странное чувство. Но приятное. Настолько приятное, что она без протестов позволила увести себя к отдаленным аллеям.

Он оказался выше, чем ей помнилось. И в дневном свете казался смуглым, как человек, который много времени проводит на солнце. Морщинки вокруг глаз, придававшие ему свирепость, казалось, тоже появились из-за необходимости щуриться на ярком солнце. Подняв глаза, она заметила пересекающий левую бровь шрам. И тонкий рубец на лбу, чуть ниже линии волос. Солдат? Конечно. Это объясняет и его выправку, и осанку, и быстрый широкий шаг, за ним ей не угнаться, несмотря на свои длинные ноги.

Он был отлично одет: синий дорогой двубортный сюртук с медными пуговицами и тщательно повязанный белоснежный шейный платок, подчеркивающий решительный подбородок. Коричневые брюки, черные ботинки, брелок на цепочке, бобровая шляпа, правда, с недостаточно высокой тульей, не слишком модная. Словом, туалет прост, но элегантен. Подобно ей, он сторонился показной роскоши, хотя, в отличие от нее, причиной тому явно не нехватка денег. Кража со взломом наверняка прибыльное занятие.

Нет, она не могла поверить, что он крадет, чтобы хорошо одеваться. По какой бы причине он ни совершал кражи, это точно не жадность. Она с юмором подумала, что, оказывается, знаменитый Павлин вовсе не павлин в одежде. Видимо, он выбрал павлинье перо своим отличительным знаком просто из самоиронии.

— Чему вы так улыбаетесь? — Эллиот подвел ее к скамье, стоящей на солнце.

— Так, одна мысль пришла в голову.

— Мы можем побыть здесь какое-то время, — сказал он, вытирая платком деревянное сиденье. — Пока солнце светит, мы не замерзнем.

Дебора покорно села. Ей слишком многое хотелось у него спросить, но ее переполняли эмоции. Она видела его во плоти, его настоящего, куда подробнее, чем сохранила ее память, и не могла связно мыслить.

— Вы действительно тот самый Павлин?

Одно ее слово соответствующему человеку — и болтаться ему на веревке в Тайнберне. Хотя, по ее собственному признанию, она никому ничего не говорила.

— Да, — ответил Эллиот. — Я действительно тот самый Павлин.

— Я не поверила своим глазам, когда Джейкоб показал перо.

Скамья была очень небольшой. Эллиот повернулся к ней, и его колени коснулись ее ноги. Его тело словно пронзила молния. Он вспомнил, как почувствовал ее под собой, и понадеялся, что на его лице ничего не отразилось. Пришлось напомнить себе, что она замужем. За-му-жем! В Англии это имело большое значение.

— Почему? — резко спросил он. — Почему вы ничего не сказали своему мужу?

— Вы уже упоминали о нем во время нашего разговора — если это можно назвать разговором. — Дебора нахмурилась. — Вы сказали, что я должна винить его. В чем? Какое отношение имеет Джереми к вашему проникновению в Кинсейл-Мэнор?

Джереми! В прошлый раз у него вылетело из головы, но сейчас он вспомнил, что она и тогда так называла Кинсейла.

— Вы, конечно, хотели сказать Джейкоб? — Эллиот тоже нахмурился. — Джейкоб, граф Кинсейл. Ваш муж.

Она удивленно распахнула глаза и звонко захохотала, излучая веселье, как искрящийся пузырьками бокал шампанского. Потом резко замолчала, словно ей стало неудобно.

— Я не последняя леди Кинсейл. Джейкоб — кузен моего мужа, пятый граф Кинсейл. Мой муж Джереми был четвертым.

— Был? Значит, вы вдова?

Она вдова!

— Уже около двух лет, — ответила она.

— Не могу выразить, как я рад это слышать. — Эти слова вырвались у него прежде, чем он успел подумать.

— Очень сомневаюсь, что ваша радость может сравниться с моей по этому поводу.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что ваши слова говорят куда больше моих.

Дебора покраснела:

— Да, я знаю.

— Как я понимаю, ваш брак был не по любви?

— Нет. Да. Я думала, что по любви. Мне было всего восемнадцать, когда мы познакомились, и мою голову наполняла романтическая чепуха, невообразимо глупая и наивная. А Джереми был… вернее, казался… просто сногсшибательным, выражаясь моим языком того времени, — криво улыбнулась Дебора. — Когда он сделал мне предложение, я думала, что сбылись все мои мечты. Дядя — мой опекун, поскольку мои родители умерли, когда я была совсем маленькой, — был только рад умыть руки, и мы поженились спустя три месяца после знакомства. Мне казалось, я безумно в него влюблена, но все оказалось сплошным обманом. Джереми интересовали только мои деньги. Глупая история, правда? Не знаю, зачем я вам все это рассказываю, но вы сами спросили.

— Мне кажется, не глупая, а печальная. Вы были очень несчастливы в браке?

Дебора пожала плечами:

— Я была очень наивной и целеустремленно хотела найти мужа. В результате пострадала не только я. Мне не стоило выходить за него. Знаете, это все довольно скучно. Не возражаете, если мы сменим тему?

Судя по всему, ее муж был редкостным ублюдком. Эллиот не понимал, почему она так упорно возлагает вину на себя, но чем больше спрашивал, тем сильнее она закрывалась от него. Он видел это по ее взгляду и сомневался, стоит ли продолжать эту тему.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я не хотел вас расстроить.

— Вы и не расстроили. — Дебора вскинула голову и шмыгнула носом.

Ему захотелось поцеловать ее за этот непокорный взгляд.

— Вы совсем не похожи на вдову, — легкомысленно заговорил Эллиот. — У вас нет седины, вы не прикладываете к глазам черный кружевной платочек, не пользуетесь нюхательной солью, и я не вижу никаких следов маленькой ручной собачки, если, конечно, вы не считаете, что ей вредны прогулки по холодной погоде, и не оставили ее дома. Вдовствующая графиня Кинсейл. — Он покачал головой. — Нет, только не вы.

В награду за эти слова его одарили слабой улыбкой.

— Я не люблю пользоваться титулом. Меня зовут Дебора Нэпьер. И если я не похожа на вдову, то вы еще меньше похожи на взломщика.

— Дебора. Вот это мне подходит. Я Эллиот Марчмонт, известный под прозвищем Павлин, но только немногим избранным.

— Могу я спросить, что именно вы украли? Джейкоб по какой-то причине не захотел об этом рассказывать.

— По очень серьезной причине, — сухо сказал Эллиот. — Полагаю, вреда не будет, если я вам скажу, моя судьба и так в ваших руках. Это бриллиант. Большой голубой бриллиант, предположительно из драгоценных камней французской короны. Кинсейл добыл его окольными и нетрадиционными путями.

— Вы имеете в виду, что он приобрел его незаконно? Джейкоб? — пискнула Дебора.

— Почему вы так удивлены?

— Потому что он скаредный, лицемерный ханжа, которому доставляет несравнимое удовольствие осуждать за попрание нравов и устоев других, во всяком случае… — Она осеклась, осознав, что забыла свое золотое правило «никогда не выдавать своих чувств». Этот мужчина выбил ее из колеи. — Как вы узнали о камне?

— У меня свои источники.

— Бог мой. Вы имеете в виду тех, кого называют скупщиками? Которые живут в трущобах? — спросила Дебора, с удовольствием воспользовавшись жаргоном, которым раньше только писала.

— Должен сказать, для столь высокопоставленной аристократки вы проявляете прямо-таки нездоровый интерес к неприглядным сторонам жизни низших слоев общества.

— Я предпочитаю приписывать этот интерес своему живому воображению. Так о вас говорят правду? В Англии действительно нет сейфа, который вы не смогли бы взломать?

— Я еще с таким не сталкивался, — ответил Эллиот, озадаченный ее реакцией. Казалось, она скорее очарована, чем недовольна, сидя средь бела дня в Гайд-парке на одной скамейке со знаменитым Павлином. Она просто обязана была позвать полицию. Но, вместо этого, не выглядела смертельно напуганной, напротив, казалась заинтригованной и даже восхищенной. Где-то в глубине души он чувствовал, что в лице Деборы Нэпьер, вдовствующей графини Кинсейл, он встретил бунтарскую личность, подобную себе.

— Мне хочется услышать об этом все, — сказала она, словно вторя его мыслям. — Почему вы этим занимаетесь? И каково это — противостоять своим блестящим умом всему остальному миру? Вы не боитесь, что вас поймают?

Она не спросила, что он сделал с бриллиантом. Любая женщина на ее месте в первую очередь спросила бы об этом. Но Дебору явно интересовал не исход, а процесс. Как и его самого, во всяком случае частично.

— Такой шанс есть всегда, — ответил Эллиот, завороженный ее вспыхнувшим взором. — Но без риска это того не стоило бы. Для меня привычно, когда от волнения замирает сердце, и ты понимаешь, что любой неосторожный шаг может стать последним. Ни на что не похожее чувство. Во всяком случае, после…

— Армии?

— Как вы узнали?

— По вашей походке. И по шрамам на лице. — Дебора коснулась его лба и словно испытала какой-то разряд. Быстро отдернула руку. — Еще в первую нашу встречу я подумала, что вы человек, привыкший отдавать приказы. Вы долго служили?

— Шестнадцать лет. Мы сбежали, когда нам было пятнадцать, мне и моему школьному другу Генри. Он, как и вы, остался без родителей, только его отец не позаботился о его судьбе. В одну неделю он потерял и семью, и место в школе. А должен был выучиться на адвоката. — Эллиот засмеялся. — Генри — и адвокат. Совершенно невозможное сочетание. Он решил завербоваться в армию, и я сбежал вместе с ним, школа мне уже осточертела, а возвращаться в родовое имение и забирать у отца бразды правления мне казалось настоящим адом. Мы сбежали и завербовались, прибавив себе возраста.

— А ваши родители?

— Моей матери уже не было в живых. Отцу мой поступок не понравился, но мы не рассорились. Я убедил его, что немного дисциплины и независимости мне не повредит. Он купил мне первый офицерский чин. А когда вскоре началась война с Наполеоном, я уже знал, что имею большие способности к военной службе. Армия стала моей семьей. Да, с моей стороны эгоистично, но к тому времени я настолько прикипел к своим солдатам, что, откровенно говоря, не мог их оставить, пока война не будет выиграна. К чести моего отца, он меня очень в этом поддерживал. Я ушел со службы в чине майора после Ватерлоо и жалею только о том, что отец умер всего через полгода после моего возвращения.

— После стольких лет службы вам, наверное, очень трудно приспособиться к гражданской жизни.

— Верно. Очень трудно. — Эллиота удивило ее понимание. — Люди обычно этого не замечают.

— Они никогда ничего не замечают. Когда я вышла замуж, мне было девятнадцать. И после смерти Джереми я осознала, что не представляю, кто я такая.

С тех пор прошло два года, и я до сих пор не уверена.

— Я вернулся домой, чтобы расчехлить мои родовые имения и жить тихой деревенской жизнью, от которой когда-то сбежал. С тех пор прошло немногим больше двух лет, а я до сих пор толком не понимаю, кто я такой. Уже не военный, но чертовски уверен, что умер бы со скуки, если б стал простым деревенским сквайром.

— И чтобы этого не случилось, вы занялись кражами? Так? — изумленно спросила Дебора.

— Частично да.

— Хотела бы и я придумать что-то столь же волнительное, но мне недостает умений. Как вы научились? Открывать замки учат в армии?

Эллиот засмеялся.

— Нет, но британская армия почти целиком состоит из добровольцев. Вы бы очень удивились, если бы узнали, скольким вещам можно научиться у солдат.

— И завести хорошие связи? — хихикнула Дебора. — Не припомню, чтобы газеты писали, что войну с Наполеоном выиграли скупщики, карманники и им подобные.

— Войну выиграли бедолаги из разных слоев общества, которые завербовались в армию, ошибочно считая, что смогут улучшить жизнь себе и своей семье, — мрачно ответил Эллиот. — И теперь они просят милостыню на улицах. Ибо для них улица стала родным домом.

— Прошу прощения. — Дебору озадачила такая перемена в его настроении. — Я не хотела принижать их судьбы. Наверное, вы потеряли на войне хороших друзей.

— Да. — Эллиот глубоко вздохнул, удивляясь своему желанию ей довериться. — Извините.

— Вам не за что извиняться. Я должна была догадаться. Такие шрамы время не залечивает, не так ли? Проходит год, два, и люди считают, что вы должны обо всем забыть.

— Я никогда не забуду.

— И я тоже, — тихо сказала Дебора.

Она узнавала этот тон. И его мрачный взгляд, в котором читала страдание и вину. «Что же стало тому причиной?» — подумала она. Для одних ужасов войны его раны слишком глубоки. Хотелось его расспросить, но она не стала. Что-то в нем — сдержанность и закрытый отстраненный взгляд — предупреждало не заходить слишком далеко. Кроме того, вопросы порождали новые вопросы. Она не хотела рассказывать, отчего так хорошо его понимает.

— А чем вы занимаете свое время? — спросил Эллиот. — Не похоже, чтобы вы наслаждались вдовством.

— Я до сих пор не привыкла. — Дебора пожала плечами. — Не думала, что будет так… хотя, конечно, ничего не планировала, ведь Джереми было всего тридцать шесть. Я имею в виду, я не убивала его или что-то в этом роде.

— Но думали об этом?

— Ну, разве что очень опосредованно, когда я… — Она чуть не сказала «когда я писала свою первую книгу».

Дебора ошеломленно уставилась на Эллиота. Он с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться. Уголки рта подрагивали от рвущегося наружу хохота.

— Это не смешно. Вы заставили меня сказать отвратительную вещь. — Она постаралась скрыть дрожь в голосе.

— Я не заставлял вас ничего говорить.

— Я хочу, чтобы вы взяли меня с собой, — вдруг сказала Дебора.

— Простите?

— Всего только раз. Мне очень хочется сопровождать вас — Павлина. Это было бы так… о, я не знаю… так изумительно.

А про себя добавила: «И очень вдохновляюще». Эллиот рассмеялся:

— Изумительно! Мои вылазки называли по-разному, но я еще не слышал, чтобы кто-то называл их изумительными. Вы самая необычная женщина, какую я когда-либо встречал.

— Правда? Для меня это огромный комплимент. Вы встречались со многими женщинами?

— Со многими. И они тоже задавали мне много вопросов, — лукаво сообщил Эллиот. — Но ни одна не проявляла интереса к кражам со взломом.

— Ну а я очень ими интересуюсь. — Деборе не хотелось думать о том, со сколькими опытными и чувственными женщинами он встречался. — Так вы подумаете над моей просьбой?

— Подумаю над… Господи боже, но вы ведь не серьезно?

Она сама не могла в это поверить, но, похоже, была серьезна. На одну ночь она бы вышла из своего темного уголка и распугала собственных призраков. Повела бы себя столь же дерзко, как и ее литературное альтер эго. Она могла бы действительно стать Беллой. Как раз то, что нужно, чтобы вывести из застоя ее литературное творчество.

Глаза Деборы радостно вспыхнули.

— Вы даже не представляете, насколько серьезно, — сказала она.

Похоже, ее энтузиазм показался Эллиоту забавным. Он засмеялся хрипловатым глубоким смехом. Дебора осознала, что зачарованно смотрит ему в рот. Ощутила, как его колено прижимается к ее бедру. От этого прикосновения по ее телу побежали горячие токи.

— Так вы возьмете меня с собой? — снова спросила она, наполовину в шутку, наполовину надеясь на невероятное.

Эллиот не мог отвести взгляда от ее губ. От нее пахло весной, цветами и еще чем-то неуловимым. Он наклонился ближе и увидел вокруг глаз тоненькие лучики морщинок. Он думал, ей двадцать три — двадцать четыре, но она, должно быть, старше. И тени, что прячутся в глубине взгляда, — это печальный опыт. Она вдова. Он не может целовать ее здесь, в парке. Но она не замужем. Больше нет. Он хотел поцеловать ее. И не только. Он желал много большего.

— Эллиот, так вы возьмете меня?

Господи, она же серьезна! Он откинулся на спинку скамейки, поморгал, стянул с головы шляпу, посмотрел на нее, снова надел и, наконец, произнес:

— Не будьте смешны.

— Это не смешно.

Целиком захваченная этой возмутительной идеей, она не замечала, как дики и безрассудны ее слова. Это как раз то, что нужно. Встряска, которая выдернула бы ее из меланхолии. И личный опыт. Подлинные переживания помогут ей вывести Беллу Донну на новый виток жизни.

— Эллиот, пожалуйста.

Она взяла его за рукав. Ее перчатки были сильно поношены. А его собственные новыми. Он терпеть не мог перчатки. Ему хотелось ощутить ее кожу.

— Нет, — сказал он и стряхнул ее руку. — Я не могу. Это невозможно.

— Но почему? Вы боитесь, что я все испорчу? Обещаю, буду в точности исполнять ваши указания.

Он представил это на несколько безумных секунд, они вдвоем в одной упряжке. Ее присутствие придало бы авантюре особую пикантность. Да о чем он, черт побери, думает?

— Это безумие! — воскликнул Эллиот, вскакивая на ноги. — Вы не понимаете, о чем просите. Рисковать виселицей.

— До этого пока не дошло. И не дойдет, вы слишком умны. — Она сама не понимала, почему так упорствует. — Прошу вас. Моя жизнь так… вы даже не представляете. Мне трудно это объяснить… но я хочу почувствовать себя живой!

Эллиот хорошо понимал, о чем она говорит. И все равно безумие! Он не собирался соглашаться, но не мог не выразить своего понимания и сочувствия.

— Дебора, это невозможно, — мягко повторил он.

— Возможно. — Отчаяние придало ей безжалостности. — В следующий раз я хочу пойти с вами. И непременно пойду. А если вы не согласитесь, я сообщу о вас полиции.

Такого он не ожидал. И, бог мой, не мог не восхититься ее дерзостью. Не иначе, она безумно этого хотела. Интересно почему? Любопытство сгубило кошку. Эллиот отважно попытался задавить свое собственное в зародыше.

— Это было бы очень неумно с вашей стороны. Вы ведь уже промолчали и сами окажетесь под ударом. Иначе говоря, стали моей соучастницей.

— О! — Уязвленный взгляд Деборы выглядел довольно комично. В отличие от того, что последовало дальше. Она решительно сжала губы и выпрямила спину. — Я готова рискнуть.

— Вы слишком много на себя берете.

— Думаете? Вы меня просто мало знаете.

Ее внутренний свет внезапно погас, и она словно превратилась в другого человека. Только что лучилась яркими искрами, а в следующую минуту полностью потускнела. Эллиот почувствовал, что за ее безжалостностью кроется отчаяние. Очаровательно противоречивая женщина.

Согласиться было бы чистым безумием. И он думал об этом только потому, что хотел ее. Очень хотел. А она его, хотя и не показывала, так же как не открывала истинных причин своего желания пойти с ним на кражу. А если он ее не возьмет, что тогда? Он не может рассматривать этот вопрос.

Эллиот медленно покачал головой.

— Нет! Пожалуйста, не говорите «нет». Я серьезно, Эллиот. Если вы откажетесь, я на вас донесу.

Он не мог себе представить более оригинальной женщины. В каком-то смысле она так же безжалостна, как и он. Эллиот улыбнулся одной стороной рта и провел пальцем по решительно сжатым губкам. На шее заметно пульсировала жилка. Она не вздрогнула, хотя он почувствовал ее участившееся дыхание. Глупо, но он начинал видеть в ней родственную душу. Человека, стоящего на краю общества. Но даже думать над ее просьбой абсолютное сумасбродство.

— Ваши угрозы меня не убедят, — мягко ответил он. — Если я и возьму вас с собой, то только потому, что я хочу.

По телу Деборы прошла дрожь. Он хотел ее? Хотел ее? Никто никогда не хотел ее в таком смысле.

— И вы хотите… меня взять с собой?

Именно так спросила бы Белла Донна. Кроме того, позволь она себе думать как Дебора, тут же бросилась бы наутек и сожалела об этом до конца своих дней. Ее тошнит, тошнит, тошнит от сожалений.

Быстро оглянувшись, чтобы проверить, нет ли кого поблизости, Эллиот притянул ее к себе, и его глаза вспыхнули темным огнем.

— Вы играете в очень опасную игру, Дебора Нэпьер. Я бы на вашем месте был осторожнее. Ибо если вы танцуете с дьяволом, можете опалить крылышки. Я позволю вам пойти со мной, но только если вы пообещаете, что будете точно следовать моим указаниям.

— Значит, вы согласны!

О боже, он действительно согласился! Она — взломщица. Воровка!

Раньше она не думала об этом в таком ракурсе. Дебора дрогнула. Но если не пойдет, это не предотвратит преступление. А если их жертва похожа на Джейкоба, то наверняка она того заслуживает или легко переживет свою потерю. Это необходимо Белле, а Белла нужна Деборе, и Эллиот ждет ответа. Ей больше не представится такого шанса. Никогда!

— Я обещаю, — ответила она. — Я сделаю все в точности, как вы скажете.

— Тогда докажите это. Поцелуйте меня, — нахально сказал Эллиот, совершенно не думая, что она может это сделать.

Но она сделала. Не думая, и чувствуя, как колотится сердце, Дебора поднялась на цыпочки, наклонила к себе его голову и… поцеловала его в Гайд-парке, средь бела дня.

Глава 3

Таким образом Дебора скрепила сделку, но едва их губы соприкоснулись, как, благодаря своим воспоминаниям, реальным и воображаемым, она испытала стремительное ощущение близости. Эллиот привлек ее к себе, положив руки пониже талии. Дебора обняла его, не сняв перчаток, за шею, наслаждаясь ощущением стройного тела, как и в предыдущий раз, когда в темноте ночи он был поверх нее на земле. Как ей и мечталось, его теплые губы принесли греховно-восхитительные ощущения. Они убеждали ее губы раскрыться, нежно и деликатно распаляли, пока их языки не соприкоснулись. Дебора задрожала и скорее почувствовала, нежели услышала, как он резко вздохнул. Их поцелуй стал глубже, сильнее. Эллиот полностью завладел ее губами, и Дебора позабыла обо всем. Он так близко притянул ее к себе, что она чувствовала, как врезается в живот его часовой брелок, ощущала запах крахмала от шейного платка. Она никогда не испытывала подобного поцелуя, даже не представляла, не мечтала, что поцелуй — всего лишь поцелуй — может ее так взволновать. Неужели такое возможно? Она даже не пыталась приписать это Белле Донне.

Из-за высокой изгороди донесся стук копыт и разбудил затуманенный желанием разум. Эллиот отпустил ее, Дебора высвободилась из его рук. Они смотрели друг на друга и тяжело дышали. Эллиот дернул шейный платок, словно ему не хватало воздуха. Дебора подняла руку в перчатке и коснулась своих губ. Они казались припухшими.

Он подобрал с земли шляпу, старательно изображая бесстрастность, которой даже близко не чувствовал. Поцелуи Деборы не шли ни в какое сравнение с его фантазией. Брать ее с собой совершенное безумие и невероятно опасно, но это интригующее создание хочет присоединиться к его второй натуре, и он не сможет ей отказать.

Он хотел ее. Не знал, как с этим быть, хотя и понимал, что должен найти решение. Не то чтобы он поэтому соглашался на это безумие. Нет, он делал это ради нее. Ему хотелось смягчить печаль ее колдовского взгляда. Освободить, пусть временно, от эмоционального запрета, который она, казалось, на себя наложила. Это явилось единственной причиной его согласия. Главной.

— Вы точно уверены, что хотите этого? — спросил он.

Ошеломленная и ошарашенная восхитительными ощущениями, что приносили прикосновения губ к губам, а языка к языку, Дебора изо всех сил пыталась справиться с шоком и погасить разожженную поцелуем страсть и потому не сразу поняла, о чем он спрашивает. Когда же его слова достигли ее сознания, улыбнулась. И не светской, натянутой улыбкой, за которой обычно скрывалась, а настоящей, широкой, искренней. Ее глаза радостно вспыхнули, с лица исчезло высокомерное выражение, отчего она показалась совсем девочкой.

— О да! — ответила она. — Я уверена.

Прошла целая неделя, прежде чем она снова получила от него весточку. За это время в свои права вступило здравомыслие, и Дебора сама удивлялась, что подвигло ее предложить столь безумную авантюру.

Кража с взломом — одна только незаконность сего действия должна удерживать от подобной мысли. Об этом ежедневно неоднократно напоминала совесть, разум предостерегал от возможных последствий, но сердце никого не слушало. С ней или без нее, Павлин все равно совершит преступление. И никто не сможет его поймать. А ее, если даже поймают… печальная и неоспоримая истина в том, что она не видела большого различия между тюрьмой, в которой уже обитала, и настоящей тюремной камерой. Даже если много раз себе повторяла, что между ними огромная разница.

Будь ее сомнения постоянны, возможно, они бы в конце концов и возобладали, но они исчезали, стоило ей взять в руки перо или вновь вспомнить свое столкновение с Эллиотом. С наступлением сумерек ее охватывало волнение из-за предстоящего острого и опасного предприятия, подобно зазубренному мечу-пиле, который она видела в музее Баллока на Пикадилли, хотя и невозможно соблазнительного. Впервые за долгое время она действительно чего-то хотела по-настоящему.

Безусловно, это безрассудный поступок, логики в нем ни на грош. Ей хотелось острых, продирающих до костей ощущений. Почувствовать, как кровь закипает в жилах. Ощутить себя живой. А кроме того, она задолжала Белле, ее существование помогало Деборе в самые горькие дни жизни, и она просто обязана как можно ярче расцветить подлинными переживаниями следующую историю.

По правде говоря, когда Дебора испугалась последствий пособничества Павлину, именно безжалостная храбрость Беллы поддержала ее в этом решении. И глазами своей героини она всматривалась в тускло освещенную улицу спустя восемь дней после встречи в парке. Она стояла у окна гостиной, сердце трепетало от страха, но не из-за того, что ей предстояло. Она опасалась, вдруг Эллиот не появится.

Он легко мог забрать свое обещание, учитывая, как неохотно его давал. Кроме того, она ничего о нем не знала и, хотя он раскрыл свое имя, не могла провести расследование, за неимением доверенных друзей и слуг. Был ли и он так же сдержан? Раньше ей не приходило в голову, что он мог о ней расспрашивать, хотя он наверняка имел такую возможность. Титул Джереми для нее ничего не значил, но бедность, в которой он ее оставил, позволяла легко раствориться на задворках общества, где ей никогда не позволили бы обитать при его жизни. Однако она, к сожалению, все еще пребывала вдовствующей графиней Кинсейл. И хотя Джереми не стало всего два года назад, скандал из-за его долгов и безвременной кончины похоронить было намного сложнее, чем его самого.

Дебора сжала кулаки, не вынимая рук из карманов пальто. Эллиот не станет ее осуждать. Это невозможно, мрачные подробности ее брака не известны ни одной живой душе. Он придет. Дал слово и не похож на человека, который не держит обещаний. Быстро окинув взглядом пустую улицу, она вытащила из-за часов записку и при тусклом свечном свете прочла скупой текст.

«Сегодня. Буду у вас в пятнадцать минут первого. Если вы все же передумаете, передайте сообщение с мальчишкой».

Без подписи. И без адреса. Под мальчишкой имелся в виду уличный пацаненок, который накануне принес ей эту записку. Конечно, конечно, конечно, если бы у Эллиота Марчмонта были на ее счет сомнения, разве прислал бы он ей такое послание? Да даже если бы она знала, где он живет, едва ли стала барабанить ему в дверь, требуя сдержать обещание. Это проверка на доверие, и она не опростоволосилась. Он придет! Его совершенно не волнует ее прошлое, почему бы и не прийти? «Кроме того, — с вызовом подумала она, возвращаясь к своему оконному дежурству, — его помощницей и соучастницей будет вовсе не Дебора, вдовствующая графиня Кинсейл, она-то способна на преступление не больше Эллиота Марчмонта. Нет, этой ночью взлом совершат Павлин и Белла Донна». Она улыбнулась в темноту ночи и отринула остатки сомнений. Часы пробили полночь. Колдовской час. Час магии и превращений. Час Беллы. А сомнения Деборы подождут до утра.

Она ждала его на пороге. Еще заворачивая за угол, он заметил ее светлые волосы — разительный контраст с темной одеждой. Эллиот не понимал, радоваться ему или огорчаться. Впрочем, все ложь. Он отлично знал, что чувствует, хотя должен был с точностью до наоборот. Чувствуя, как закипает кровь, он быстро зашагал по улице. Позволить себя уговорить было глупо, безумно, опрометчиво, но он хотел этого. Не из-за любопытства или физического желания, во всяком случае, не только поэтому. Существовала и иная причина, неявная пока. Возможно, желание чего-то неизведанного? Иного? Чего-то большего? Его это не волновало. Сейчас имело значение только одно — она здесь, а ее присутствие всегда добавляет остроты и выразительности.

На ней было что-то вроде пальто. Ее улыбка дрожала. Дебора была без перчаток, и, взяв ее руки в свои, он ощутил, что они совсем ледяные.

— Еще не поздно передумать, — мягко проговорил он, но она покачала головой и снова посмотрела тем самым взглядом, решительным и надменным. Понимает ли она, какой вызов в ее глазах? Он в этом сильно сомневался. — Вы точно уверены, что хотите пойти со мной?

— Вы говорите так, словно сами хотите изменить свое решение.

— Не изменил, хотя должен был бы.

Дебора подняла на него взгляд и испытала мощный толчок влечения, сродни удару под ложечку. Эллиот не был красавцем, слишком резкие черты лица, но определенно обладал шармом. Она забрала у него свою руку.

— И куда мы направимся?

— Увидите.

— Вас ждет карета? Или лошадь?

— Это не столь далеко.

Дебора резко втянула в себя воздух.

— Вы имеете в виду… мы будем… прямо тут, в городе? Но разве это не…

— Слишком опасно? А разве не в этом смысл?

Дебора содрогнулась. Она представила дом, похожий на Кинсейл-Мэнор. Темноту ночи. Тишину загородного поместья. Фантазия на несколько секунд вытеснила реальность. Уличные фонари. Сторожа. Ночные гуляки. И конечно, много замков, засовов и слуг, с которыми придется сражаться.

— Что, решили передумать, леди Кинсейл?

Она напряглась от его насмешливого тона.

— Нет. И не называйте меня так.

— Дебора.

Он произнес ее имя со странной хрипотцой, которой она раньше никогда не слышала. Что-то внутри ее сжалось. Близость этого человека угрожала ее душевному равновесию. Пытаясь отвлечься, она приспустила пальто.

— Что вы думаете о моей одежде? Подходит для нынешней вылазки?

Длинные женские ноги в бриджах и сапогах. Кровь мгновенно прилила к паху. Он старался не думать, как выглядит ее попка, а эти прекрасные ножки обхватывают его талию. Носит ли она корсет?

— Это очень… — Откровенно? Эротично? Возбуждающе? Господи боже! — Очень практично, — закончил он, с трудом заставив себя оторвать взгляд. — Не знай я, что вы этим раньше не занимались, решил бы, что вы опытная взломщица.

— Эта одежда валялась в сундуке, в доме, где я живу. Должно быть, еще от предыдущего жильца. Я не стала ее выбрасывать, но он так за ней и не вернулся. Наверное, он был очень невысок, потому что она прекрасно мне подошла. Смотрите.

Она вновь надела пальто как полагается и продемонстрировала его Эллиоту, явно не замечая эффекта, произведенного ее ножками.

— Думаю, нам пора двигаться, — быстро сказал тот и перешел на другую сторону улицы.

Дебора запахнула пальто, нахлобучила шляпу и поспешила за ним.

— Куда мы идем? И что собираемся украсть? Чей дом на этот раз? — спрашивала она, еле поспевая и с трудом переводя дыхание.

Они быстро миновали новые дома на востоке Ханс-Тауна и окольными улицами направились к Гайд-парку.

— Меньше знаешь — лучше спишь, — буркнул в ответ Эллиот.

Они свернули на север. Их путь лежал через конюшни, Дебора спотыкалась на грязной каменистой дороге. По мере приближения к Беркли-сквер дома становились все больше и больше. Когда они прошли Маунт-стрит и миновали еще одни конюшни, у Деборы стали сдавать нервы. Наконец они спустились по маленькой лестнице и оказались у стены какого-то подвала. Дебора глянула вверх, оценила высоту массивного здания перед ними и подумала, что ей сейчас станет плохо.

— Это Гросвенор-сквер, — прошептала она.

Эллиот кивнул. Она успела заметить его улыбку и вспомнила свое первое впечатление о нем. Опасный человек. Сильный прилив предвкушения растворил ее страх.

— Тот самый? — спросила она и благоговейно посмотрела на элегантный городской дом. Его окна напоминали глаза спящего.

— У вас есть последняя возможность передумать. Потом пути назад уже не будет, вы меня понимаете?

Он стоял так близко, что она чувствовала его нервную энергию, очень заразительную. Все ее внутренности словно завязались тугим узлом. Она кивнула.

Эллиот издал утробный, хрипловатый смешок. Дебора, впервые услышав его в Кинсейл-Мэнор, задрожала.

— Хорошо, — сказал он, — тогда слушайте меня внимательно.

Неторопливо и методично он прошелся по всем подробностям плана, и она поняла, что он мог составить его только после тщательного наблюдения и прикидок. Продумал все до мелочей. Теперь она понимала, почему ему потребовалось больше недели, чтобы с ней связаться. Она его слушала настолько внимательно, что едва осмеливалась дышать, а затем, сосредоточенно нахмурившись, чтобы ничего не упустить, медленно и кропотливо повторила все инструкции, шаг за шагом. Ей хотелось самой себе доказать, что она справится.

— Отлично. У вас превосходная память, — похвалил Эллиот, когда она повторила все во второй раз.

— А вы впечатляюще подготовлены, — усмехнулась в ответ Дебора.

— Надо знать свою территорию. У меня большая практика.

— Без сомнения, еще один полезный навык вашей военной службы. Если бы они только знали.

— Да, и еще одно. Я ожидаю от вас беспрекословного повиновения. Помните.

Он сказал это довольно беззаботно, но она не сомневалась в его твердости. Как и в том, что он всегда добивается абсолютного повиновения. И не страхом возмездия, но полным доверием, внушавшим его солдатам ту самую верность, которая сейчас вернула ей храбрость. Решительное желание не подвести, оказаться достойной.

— Все понятно, сэр. — Дебора насмешливо отсалютовала.

Эллиот улыбнулся в ответ.

Позади конюшен раздался бой часов. С противоположной стороны кто-то затушил свечу, ее отражение в неровном оконном стекле погасло. Городской дом на холме полностью погрузился во тьму.

— Хозяева рано ложатся спать, — прошептал Эллиот. — И рано встают.

Когда он завтра проснется, министр несколько обеднеет в пользу солдат, которых столького лишил. Своего рода справедливость и правосудие, на которое правительство оказалось неспособно. Его согрело тепло удовлетворения.

— Готовы? — спросил он Дебору.

Она кивнула, глаза блестели в полутьме. Эллиот наклонился и быстро поцеловал ее в ледяные губы.

— Идемте.

Замок поддался легко, но, как он и ожидал, конюшни оказались запертыми изнутри на засов, а нижние окна зарешечены. Прокатившаяся волна краж — праведные лондонцы обвиняли в них солдат, перед которыми когда-то преклонялись, — здорово обогатила мастеров и замочников. В последнее время они активно торговали своими услугами, предлагая защиту от несчастных бедняков, которым только и оставалось, что воровать. Эллиот кивнул Деборе занять свой пост на ступеньках, а сам распутал на талии веревку и прикрепил на конце небольшой крюк, выкованный по его личному заказу. Зацепил его с первого же броска и почти беззвучно — крюк был обернут тканью, что и приглушило звон металла. Он с силой дернул веревку, проверяя на прочность, и одним махом взобрался на второй этаж. Его ломик быстро справился с оконным замком. На остальное — подтянуть веревку, отцепить крюк, закрыть окно, легко соскочить с подоконника и крадучись вернуться по недрам дома обратно — ушли буквально секунды.

Он отодвинул засов и впустил ожидавшую его Дебору. Она неслышно скользнула в узкий коридор и последовала за ним на кухню. Притушенный огонь очага почти не давал света, но они все же смогли увидеть лестницу для прислуги, ведущую наверх.

Эллиот не смел воспользоваться фонарем. Дебора следовала за ним, не спотыкаясь, поскольку тоже отлично видела в темноте. Ее храбрость производила впечатление, а тихое, как тень, присутствие восхищало.

Картина находилась в глубине дома, в кабинете, рядом с тем помещением, куда он проник в самом начале.

— Ранний этюд Филиппа Четвертого, — шепнул Эллиот Деборе. — Он больше, чем я ожидал. Но это и понятно, в прошлый раз он висел в куда большем доме.

Она уставилась на откровенно уродливую картину, поражавшую великолепием черного и серебристого, красиво выполненную. Деборе она не понравилась.

— Вы что, видели ее прежде?

— В Мадриде. В доме нашего старейшего испанского союзника.

— Тогда как она здесь оказалась?

Эллиот пожал плечами.

— Кража. Подарок. Взятка. Не знаю, — ответил он и, нажав кнопку, раскрыл нож. Затем быстро вырезал полотно из тяжелой рамы, скатал в трубку и отдал Деборе.

Она осторожно взяла картину.

— Как вы узнали, где ее искать?

— У меня свои источники.

— Вы это уже говорили.

Эллиот схватил ее за запястье и притянул к себе.

— Может, для вас это и игра, но вы должны понимать, что это игра с огнем. Если нас поймают…

— Не поймают. Вы же неуловимый Павлин.

Ему, несомненно, была чрезвычайно лестна такая уверенность в его силах, но в этот момент его отвлек какой-то слабый звук из-за двери. Эллиот быстро потащил Дебору к окну под прикрытие тяжелых портьер.

— Ш-ш-ш!

Его рука зажала ей рот, он прижал ее к себе спиной. Казалось, даже ее сердце стучит слишком громко. Дебора напряженно прислушивалась, но не услышала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания.

Эллиот дышал немного ровнее и мягче. Занавески пахли плесенью. Казалось, они здесь в полной неподвижности уже миллион лет. У Деборы защекотало в носу. Она остро чувствовала за спиной напряженного Эллиота. Неподобающее ощущение, что она прижимается к нему ногами, спиной и задом. Каждая клеточка до предела напряжена. Все казалось реальным и нереальным одновременно. Воздух почти искрился от напряжения. Между ними возникла невидимая связь. Она никогда еще не чувствовала себя такой живой.

Дебора ощутила, что Эллиот расслабился, еще до того, как он убрал руку.

— Что?..

Он развернул ее к себе лицом, она заметила мелькнувшую на губах улыбку и услышала тихий смешок.

— Мне показалось, что я кого-то услышал, но, наверное, это была крыса.

Дебора задрожала:

— Ненавижу крыс.

Эллиот снова беззвучно засмеялся. Она поняла это по задрожавшей груди.

— Что смешного?

— Вы следуете за мной через весь Лондон в мужской одежде посреди ночи. Участвуете во взломе и краже бесценной картины, а дрогнули перед какой-то крысой, боитесь ее. А если бы мы столкнулись с владельцем дома? Он тоже крыса, только другого сорта.

— Очень надеюсь, мы ни с кем не столкнемся.

— Тогда нам лучше поторопиться. — Эллиот вынул из кармана перо и вручил его Деборе. — Моя визитная карточка. Окажете мне честь?

Она аккуратно положила его на край пустой рамы.

— С вами все кажется так просто, — сказала она.

Занятый поисками упавшего крючка, Эллиот услышал разочарованные нотки. Несусветная глупость добавлять риска к уже существующей опасности, но он чувствовал, что она хочет именно опасности. Торопливо отсоединил крючок от веревки и сунул его в карман, потом привязал длинный шнур к позолоченным ножкам тяжелого стола с мраморной столешницей, который загораживал собой амбразуру окна.

— Дайте мне картину, — велел он.

Дебора отдала ему скатанный холст.

— Разве мы не собираемся спускаться по лестнице?

— Этот путь гораздо больше приближен к жизни. Если вы, конечно, на него осмелитесь, — ответил Эллиот.

Они стояли на втором этаже, в сущности, ерунда для того, кто привык карабкаться по веревкам, но когда Дебора осторожно высунулась на улицу и глянула вниз, он заметил, что в ее глазах промелькнул ужас воображаемого падения.

— Лучше пойдем по лестнице, — решил он и втянул обратно веревку.

Дебора остановила его:

— Конечно нет! Вы правы, зачем довольствоваться половиной? Просто покажите мне, что надо делать.

— Вы можете очень пострадать, если упадете. — Эллиот уже пожалел, что решил поддразнить ее. Можно же было догадаться, что она примет вызов.

— А если нас поймают, меня могут повесить, — парировала Дебора. — Я рискну.

Она намеренно заигрывает с опасностью. Он понял это, потому что много раз и сам так поступал. Ее вздернутый подбородок и решительный голос не позволяли отказать, хотя он и понимал, что должен это сделать.

Кажется, она постоянно оказывает на него такое влияние. Невидимая связь между ними снова затрещала и вспыхнула. Ненадолго.

— Хорошо, — проговорил Эллиот, с трудом отрывая от нее взгляд. — Но сначала пойду я, чтобы поймать вас, если вы упадете. Внимательно следите за моими действиями. И не вылезайте, пока я не окажусь на земле.

В холле за дверью начали бить часы, и Дебора подскочила на месте.

— А если кто-то войдет?

Эллиот поднял ее шляпу и насадил ей на голову.

— Не войдет. Вы в полной безопасности, с вами Павлин, помните? А теперь смотрите внимательно. Вся суть в том, как вы держите веревку.

С колотящимся сердцем Дебора смотрела на его манипуляции с руками и ногами. Она высунулась и стала смотреть, как быстро он спускается вниз по веревке, кажется без всяких усилий. У нее увлажнились ладони. Спуск предстоял долгий. Если она упадет… но она не упадет. Дебора быстро оглянулась на дверь. Напряженно прислушалась, вокруг было тихо. Без Эллиота комната казалась темнее и больше. И страшнее. Страх медленно опутывал ее, словно виноградная лоза, задрожали ноги, потом руки. Охватило почти непреодолимое желание броситься наутек за дверь и по лестнице для прислуги, пронестись к кухне. Удерживал еще более сильный страх, что без Эллиота она не сможет найти дорогу, что-нибудь опрокинет и перебудит весь дом. Сейчас его жизнь действительно в ее руках. И она не имеет права его подвести!

Решив доказать себе, что на нее можно положиться, Дебора сумела наконец двинуться с места. Сердце билось так сильно и быстро, что она боялась упасть в обморок, но прикусила губу, вытерла влажные ладони о бриджи и осторожно села на подоконник.

Эллиот уже стоял на земле и с тревогой смотрел вверх. Она махнула ему. Земля внизу закружилась. Не смотри вниз!

Дебора взялась за веревку, как он ей показывал, и задом полезла наружу. Ее ноги болтались в воздухе. Часто дыша от паники, она с трудом поймала веревку одной ногой и зажала бедрами. На одних руках точно не удержаться. На какое-то ужасное мгновение она застыла наполовину в комнате, наполовину снаружи. Потом оттолкнулась от края и стала спускаться. Медленно, на дрожащих руках. Ладони горели, несколько раз терялась веревка, приходилось снова искать и вцеплялась еще сильнее. У нее болели плечи. И ноги. Спускаться медленно, не смотреть ни на окно, ни на Эллиота. Один этаж. Если она сорвется, то уже не погибнет. Может, сломает себе что-нибудь. Слабое утешение. Не думай о падении! Спускайся! Казалось, руки сейчас вырвутся из плеч. Слава Небесам, что на ней бриджи. И все равно она будет вся в синяках. Вниз.

— Осталось совсем немного. Держитесь.

Впервые за эту ночь голос Эллиота звучал напряженно. Дебора рискнула посмотреть вниз. Ее ноги болтались примерно в ярде[4] от его запрокинутого лица. Она усмехнулась с триумфом и облегчением:

— Вы опасались, что я на вас упаду? Как вы упали на меня в Кинсейл-Мэнор?

Эллиот схватил ее за лодыжку:

— Это приходило мне в голову!

Зная, что теперь она в безопасности и он ее держит, Дебора быстро преодолела оставшееся расстояние. Не поддержи он ее, она бы опустилась на каменистую землю, ноги совершенно не держали, казалось, они начисто лишены костей.

— Извините. — Она схватилась за пальто Эллиота. — Мне только нужно…

Тревожно глянув в сторону конюшен — оттуда послышался грохот подъезжавшей кареты, — Эллиот обхватил Дебору за талию.

— Нам надо поторопиться. Если кто-то придет, веревка нас выдаст.

Дебора виновато осознала, что даже не закрыла окно. Оно предательски зияло широко раскрытое, с него торжественно свешивалась веревка.

— Со мной все нормально, — произнесла она. Потом выпрямилась и, не обращая внимания на пульсирующую боль в ногах, неверным шагом направилась к выходу из конюшен. Скрипя зубами, заставила себя идти вперед.

— Не так быстро, или мы привлечем нежелательное внимание. Надвиньте на лицо шляпу. — Эллиот догнал ее и взял под руки. Крепко стиснул пальцы.

В полной тишине они пешком вернулись в Ханс-Таун. Теперь, когда все кончилось, Эллиот сам себе удивлялся, что согласился подвергнуть Дебору такой опасности.

— Мне не стоило брать вас собой.

Дебора повернула в замке ключ и открыла дверь.

— Не говорите так. Я рада, что вы это сделали. Замечательно. Только не говорите, что вы сожалеете.

— Я солгал бы, если бы так сказал, — хрипло ответил он.

Она уже дома, в безопасности. Все закончилось. Дебора благоговела перед собственной дерзостью. От избытка чувств хотелось зааплодировать.

— Не могу поверить, что мы это сделали, — проговорила она. — Мы действительно это сделали. Мы сделали это!

Она чувствовала прилив невероятной энергии, радость бурлила, перехлестывая через край, хотелось смеяться во весь голос. Она приглушила смех, закрывая рот ладонью.

Отняв ото рта ее руку, Эллиот прижался к ней губами. Он не мог отрицать очевидное — ее присутствие придавало его вылазке особую остроту. Ее смелость и восторженное волнение подстегивали. Он провел языком по подушечке большого пальца, припухшей там, где натерла веревка, и почувствовал, как Дебора резко втянула воздух и подалась к нему. Его переживания обострились и слились в желание, как расплавленный металл вливается в форму клинка. Он притянул ее к себе и завладел ртом.

Грубый, совсем не изысканный поцелуй. Сильный, опасный, требовательный. Дебора на мгновение застыла, потрясенная почти неприкрытой страстью. Это был уже не тот Эллиот, которого она раньше целовала. Другой — дикое, опасное порождение ночной тьмы. Как и она сама этой ночью.

Но его пыл и безудержность разрушили запретные барьеры. Эллиот прижимал ее к двери и лихорадочно ощупывал сквозь слои одежды мягкую плоть. Их языки встретились, ее губы раскрылись ему навстречу, и она с таким жаром вернула ему поцелуй, что оба лишились мыслей и самообладания. Он ответил ей и поцеловал еще глубже, яростно проникая языком в ее рот. Она реагировала с не меньшей силой.

Никогда в жизни, даже в самых диких фантазиях, Дебора так никого не целовала. И никто так не целовал ее. И даже Беллу. Этим созданием всегда руководили более таинственные и рассудочные мотивы, чем примитивная страсть. Поцелуи, дикие, яростные, голодные, перенесли Дебору и Эллиота в комнату красного бархата и подлинного шелка.

Он завладел ее ртом, но она не чувствовала себя покоренной, напротив, это лишь подстрекало ее возвращать натиск за натиском, хотелось куда большего. Все потеряло значимость, осталось только желание. Казалось, вся ночь сузилась до этих минут, будто все ее чувства какой-то алхимией превратились в раскаленную добела жажду, сосредоточились в этом быстром головокружительном безрассудном полете.

Дебора застонала, Эллиот находил лишь пуговицы и одежду. Нащупал замок, и, не прекращая целоваться, они вдвоем ввалились в темную тишину узкого холла.

Пятясь задом, она задела маленький столик и уронила стоящий на нем подсвечник. Эллиот сорвал с Деборы пальто и бросил на пол. За ним последовало его собственное. Потом шляпы. Волосы Деборы рассыпались по плечам. Она обхватила его за шею, вжимая пальцы в теплую шелковистую кожу над шейным платком. От него пахло потом и мылом. Солоноватый, пикантный запах. Чисто мужской.

Он коснулся подбородком ее нежной кожи, она вспомнила жалящую веревку. Между ног у нее все горело огнем, но это не имело никакого отношения к спуску. Она хотела, чтобы он очутился там. Прикасался. Погружался в нее. Шокирующие, яркие, несмотря на нехватку опыта, картины заполонили ее разум, и она застонала. Его отвердевшее древко давило ей на живот. Сильно. Яростно. Мужчина с головы до пят. И какой! Она снова застонала, он прижал ногами ее бедра.

Его дыхание стало резким, прерывистым. Дебора осталась в одной рубашке. Никаких жилетов или корсетов. О боже, она без корсета. Он обхватил рукой ее грудь и стал поглаживать большим пальцем восхитительно затвердевший сосок. Наслаждаясь ее сладкой дрожью, чувствовал, как пульсирует его ноющий пах. Ее поцелуи казались расплавленным серебром, прямо-таки обжигали. Он наткнулся коленом на какой-то стол и посадил на него Дебору, разведя ей ноги. Одной рукой мял и поглаживал ее грудь, вторую погрузил в тяжелые ниспадающие пряди волос. Он хотел почувствовать ее плоть и заставил ее плотно обхватить ногами его бедра. Опустил голову, чтобы испробовать на вкус затвердевшие соски.

Она вжала пятки ему в ягодицы, пальцы судорожно дергали серебряные пуговицы его сюртука. Стол зашатался. Он был подходящей высоты, чтобы войти одним толчком и оказаться в объятиях жаркого скользкого тугого лона. Он был уже так тверд, что кульминация обещала стать впечатляющей. Он знал, что так и будет. Знал! Обхватил ладонями ее ягодицы и прижал к себе посильнее. Дебора по-прежнему пыталась расстегнуть его пуговицы. Эллиот нетерпеливо их раздернул.

Измятый холст упал на пол.

— Проклятье!

— Что? В чем дело? — Дебора с трудом осознавала, что у нее болит спина. Она попыталась выпрямиться на предмете, который сильно раскачивался. Она на столе!

— Картина, — пробормотал Эллиот. — Я уронил ее. Не вижу этой чертовой штуки.

Кажется, она где-то растеряла большую часть одежды. А картина, ради которой они рисковали жизнью и здоровьем, валялась на полу. Дебора вернулась к реальности значительно быстрее, чем недавно спускалась по веревке. Оставленная перед уходом свеча тоже на полу. Чем ее искать, проще принести из маленькой гостиной другую.

— Минутку, — пробормотала она и поплелась через холл, на ощупь отыскивая дверь и одновременно пытаясь заправить рубашку в бриджи.

Зажигая свечу от тлеющих угольков, она тщательно избегала смотреть в зеркало над каминной полкой. Не желала видеть свое распутное обличие, о котором и так догадывалась. Стараясь отдышаться, она вернулась в холл. Эллиот был взъерошен не меньше ее. Одежда скособочилась, шейный платок развязался. Губы припухли и покраснели. От таких-то поцелуев! Дебора подняла свечу повыше и подальше от своего лица и уставилась в пол.

— Вот она. — Свернутая картина закатилась под стол. Она подняла ее и смущенно отдала Эллиоту. Ее ужаснуло, как она вела себя в темноте. Практически набросилась на него. Как дикарка. Отлично помнила, как кусала его, вонзала ногти. О боже!

Эллиот даже не посмотрел на картину. Ему чертовски хотелось повернуть время вспять и не вспоминать о ее существовании. Еще минута таких поцелуев, и ему бы не пришлось сейчас чертыхаться. А сейчас он смотрел на Дебору — она избегала его взгляда — и понимал, что шансы на завершение равны нулю. Что бы ни заставило ее потерять самообладание, оно вернулось.

И это к лучшему. Он, так гордившийся своей деликатностью, чуть не овладел ею прямо в холле! Не говоря уже о том, что они увлеклись своей страстью и совершенно забыли о чрезвычайно ценной картине, которую сами же и выкрали и которая выглядела теперь очень потрепанной. Эллиота разбирало неуместное желание засмеяться. Он пытался с ним бороться, но без успеха.

— Простите, — беспомощно проговорил он, — это просто… ну, в общем, абсурд какой-то. Уверяю вас, я это не планировал. Ну, не совсем… во всяком случае, не так. Вы были так… и я был так… картина валялась на полу, а мы пошли на такие крайности, чтобы ее заполучить.

К его удивлению, Дебора вся засветилась. Почти заулыбалась ему.

— Так всегда бывает? Я имею в виду, после совершения преступления? Это так… опьяняет и распаляет? — спросила она, наконец рискнув встретиться взглядом.

— Не знаю, у меня не было раньше сообщниц.

— А картина… она не пострадала? — обеспокоенно спросила Дебора.

Эллиот развернул холст и отрицательно покачал головой:

— Посмотрите сами.

Она подошла ближе, чтобы как следует рассмотреть полотно. Ее длинные, ниже плеч, волосы были совершенно прямыми. А если присмотреться, можно увидеть грудь под рубашкой — Дебора так и осталась в одной рубашке. Гигантским усилием он заставил себя остановиться.

— Он просто уродлив, — тихо сказала она, какое-то время разглядывая холст. — Я бы не повесила ее в своем доме. Она действительно ценная?

— Ее писал Веласкес. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Значит, вы ее продадите?

Эллиот уже скатывал холст обратно, на этот раз очень тщательно.

— Да, — кратко ответил он. — Я продам ее.

Дебора хотела было спросить, что он станет делать с деньгами, но передумала. Ее охватила усталость, и сразу заболели плечи. Разочарование накрыло как тяжелое, душное одеяло.

— Уже поздно, — устало проговорила она.

— Да. — Эллиот заколебался, очень расстроенный. Она все еще сильно возбуждена, и он легко мог бы разжечь между ними пламя, но что-то его удерживало. Так всегда бывает? — Дело не только во взломе, — сказал он и провел рукой по ее шелковистым волосам. — Дело в вас. Я хотел вас с того момента, как мы встретились. Я хочу, чтобы вы знали это, Дебора.

Она отдернула голову:

— Скоро начнет светать.

— Понимаю. — Хотя это и неправда. Отвергнутый, озадаченный такой переменой в ее настроении и слишком подавленный разочарованием, чтобы искать в этом смысл, Эллиот подхватил шляпу, набросил на себя пальто и сунул свернутую картину во внутренний карман. — Это сработало? — поинтересовался он. — Вы сумели разогнать тучи и почувствовать себя живой?

Дебора улыбнулась дрожащей улыбкой:

— Сработало. Буду ждать заметки в газетах о нашем ужасном преступлении.

— Чтобы приклеить их в альбомчик на память?

— Примерно.

Он поцеловал трепещущую жилку у нее на запястье, напоминая себе, что эта ранимость вызвана обычной усталостью.

— Доброй ночи, Дебора.

Она проглотила комок в горле:

— До свидания, Эллиот. Будьте осторожны.

И дверь за ним тихо закрылась. Часы в маленькой гостиной пробили три. Всего три. Дебора устало сгребла в охапку мужское пальто и поднялась по скрипучей лестнице обратно к себе в спальню.

Эллиот шел домой окольным путем, через конюшни и переулки. Дебора менялась как хамелеон, слишком быстро, чтобы за ней угнаться. А ее поцелуи! Он застонал и снова почувствовал, как все внутри сводит от нарастающего желания. Изумительная смесь невинности и чистой страсти. Его кровь до сих пор бурлила от горячих, обжигающих поцелуев, каких он раньше никогда не ведал. Дебора целовалась, как дикая лесная кошка.

Он спрятался в тени конюшни, ожидая, пока пройдут стражники, сообщавшие пустым улицам, что все в порядке. Ее страсть ее же и напугала. Она пыталась списать все на необычные обстоятельства и отстраниться как можно дальше. Что же у нее был за брак с этим негодяем, охотником за приданым?

Он покинул конюшни, пересек Рассел-сквер и бесшумно вернулся домой. В холле горела свеча, напоминая о подсвечнике, что свалился со стола в доме Деборы. Эта ночь оказалась полна сюрпризов. Он не должен был разрешать ей спускаться из окна по веревке, но смотреть, как она болтается над его головой, было так…

Поднимаясь к себе в спальню, он пытался выбросить из головы последние события. Чувствовал огромную усталость. Тщательно спрятав картину, приказал себе думать, как от нее избавиться с наибольшей пользой. Но стоило ему забраться в постель, как перед глазами возникли воспоминания о Деборе — о ее губах, пальчиках, сосках, длинных ногах и шикарной попке. Он снова был тверд как камень. И уже давно. Постоянно. Откинувшись на прохладные простыни, Эллиот отдался во власть неизбежного.

Глава 4

Дебора резко проснулась. Всю ночь ее мучили ужасные сновидения, где она постоянно была не в том месте, не с тем человеком, не в той одежде, не в то время. Во сне она бесконечно преследовала неясный облик человека, который когда-то превратил в тень ее саму. Об этих снах никто, кроме нее, не знал. В них она всегда находилась в одиночестве и, когда пыталась заговорить, звуки изо рта не шли. Снова и снова она влетала в комнату к Джереми, но он смотрел на нее как на пустое место. Ее мучили осознание неудачи и понимание того, что, как бы она ни старалась, у нее все равно ничего не получится.

Это тяжкое бремя придавливало к постели, превращая утро в ужасную пытку. И сколько бы она себе ни повторяла, что это лишь сон, сколько ни напоминала, что в реальности этому нет оснований, тяжелое гнетущее чувство ничто не могло облегчить. Дебора в глубине души искренне считала себя неудачницей и верила, что это ее вина.

Долгий опыт подсказывал: прятаться под одеялами в надежде на сон получше бессмысленно. Это только усиливало головную боль, и так пульсирующую в глубине черепа. Медленно, как старуха, Дебора выбралась из постели и занялась утренним туалетом. Защищаясь от прокручивающихся черно-белых кошмаров, она вызвала из памяти цветные картины вчерашнего приключения.

Смазывая мазью натертые места на коленках и бедрах, она морщилась и вздрагивала, но, когда стала убирать от посторонних глаз мужскую одежду, что надевала прошлой ночью, настроение постепенно стало улучшаться. К тому времени, когда она села пить кофе, уже улыбалась самой себе. История Беллы Донны, мстительного и чувственного порождения ночи, теперь получит новое продолжение. После стольких бесплодных месяцев она наконец-то почувствовала вдохновение.

Интересно, что бы подумал Эллиот, если бы знал, что стал ее музой? Дебора перестала точить перо, и перед глазами возникла картина: она на столе в холле обнимает Эллиота ногами за талию. И ее снова обжег огонь страсти. Она закрыла глаза и задрожала при воспоминании о его губах и руках, о прикосновении к щеке его грубой щетины. Как же быстро и сильно она возбудилась! Восхитительно. Не упади тогда эта картина, она бы не пошла за свечой, не разрушила бы настроение и, скорее всего, отдалась ему. Она похолодела, вспоминая, как впивалась в него ногтями, прижималась к отвердевшей мужественности. Бога ради, что на нее нашло?!

Ей бы стало легче, если бы удалось убедить себя, что она вжилась в характер Беллы и забыла о своем собственном. Но это была бы неправда. Белла Донна вела себя расчетливо. Она использовала мужчин и потом отвергала. Точно так же она избавлялась и от своих личин, когда те становились ей не нужны. Прошлой ночью Дебора испытывала настолько всепоглощающее желание и потребность, что это испугало ее. Сила чувства и потеря самообладания приводили ее в ужас. Она не хотела испытывать ни того ни другого.

«Я хотел тебя с того момента, как мы встретились», — сказал вчера Эллиот. Но их встреча тоже была приправлена опасностью. Именно поэтому он ее захотел, а она его, разве не так? Только балансирование на самом краю, когда дерзость и безрассудство соперничают со страхом, и могло объяснить мощь их взаимного желания. Именно поэтому она забыла уроки своего брака и позволила инстинктам взять верх.

Нет, прошлой ночью она была не Беллой. Но и не Деборой. Она не могла соединить это дерзкое живое создание с женщиной в сером платье с такой же серой жизнью. Но разве не этого она ждала от вчерашних ночных приключений? Сбросить кожу, выйти за пределы скучной жизни, сбежать на несколько часов от себя самой? Все это она и получила с избытком.

Сейчас необходимо вернуться к действительности, которая кажется очень блеклой, но, по крайней мере, безопасной. И не важно, что жизнь без волнений и приключений очень одинока. Дебора привыкла к одиночеству. Более того, чувствовала себя одинокой почти всю свою замужнюю жизнь. Одинокой, раненой и потерянной. Она слишком хорошо помнила, как невеста с искрящимся взглядом превратилась в ненавистную жену.

Больше она не будет такой легковерной. И не станет причиной всех неудач и разочарований. Теперь не надо прятаться от подруг из страха, что они узнают о ее несчастливой жизни. Не придется притворяться перед самой собой, что она не жалкая жертва. Она больше не позволит чувству вины и желанию безопасности руководить своей жизнью. Как и самому жестокому на свете чувству — любви. Может, ее жизнь и пуста, но зато она сама себе хозяйка. Да, вдали от чувств, но ведь и от боли тоже. С этого момента она от них на безопасном расстоянии. Что бы ни нашло на нее прошлой ночью, это была не она, не Дебора. Это лишь выброс эмоций. Катарсис. Противоядие, прививка опасности против недуга скуки. И теперь все закончилось.

Дебора решительно взялась за перо. «Часы пробили полночь, когда Белла украдкой выскользнула в ночную тьму в мужском одеянии. Она собиралась исполнить миссию, которая потрясет все светское общество и столкнет ее с самым опасным и привлекательным мужчиной Англии».

— Ты выглядишь каким-то усталым. — Элизабет Мюррей озадаченно посмотрела на Эллиота.

Сходство между сестрой и братом было очевидным, с первого взгляда становилось понятно: они родственники. Одинаковые карие, глубоко посаженые глаза, темные волосы и ясный проницательный взгляд. Те, кто удостаивался этого взгляда, обычно начинали нервничать, боясь неосторожно выдать свои тайны. И хотя Лиззи отличалась более светлой кожей и мягкими чертами лица, она частично унаследовала энергичность брата и весь его шарм. Сочетание того и другого ее друзья находили очаровательным, муж — завораживающим, а критиков оно даже слегка пугало.

— Развлекаешься от заката до рассвета? — с улыбкой поинтересовалась она, стягивая светло-лиловые лайковые перчатки. И без церемоний плюхнулась в потертое кресло у камина.

Эллиот усмехнулся:

— Боже, ты же меня знаешь. Танцую до четырех утра и ухлестываю за очередной богатой наследницей, чтобы расплатиться с карточными долгами. Обычное занятие для джентльменов.

Лиззи захихикала:

— Я очень удивилась, когда не застала тебя в толпе поклонников Мэрианн Килвиннинг. Говорят, у нее состояние по меньшей мере тысяч в двадцать.

Эллиот щелкнул пальцами:

— Ерундовая сумма. Я много больше оставляю за одну игру «У Уайта».

Улыбка Лиззи увяла.

— Я слышала, твой приятель Каннингем как-то проиграл за одну ночь примерно столько же. Я знаю, это считается очень модным, но не могу отделаться от мысли, что джентльмены могли бы найти способ и получше потратить деньги.

— Ты в этом не одинока.

— А как прошел разговор с Веллингтоном?

— Он хорошо меня принял, — горько сказал Эллиот, — но все как обычно. Неотложные обязательства, необходимость делать инвестиции, истощенные ресурсы, ничего особенного, одни банальности. — Он вздохнул. — Наверное, в чем-то я несправедлив к нему. Он конфиденциально сообщил мне, что подумывает снова заняться политикой. И если займет пост в кабинете министров, постарается сделать все, что сможет… о, Лиззи, я не знаю. Эти люди… те самые, что отдали своей стране здоровье и молодость… они не могут так долго ждать. Им требуется помощь уже сейчас, им нужно кормить себя и свои семьи, а не выслушивать эфемерные обещания о том, что надо подождать и помощь подоспеет. Мы этого еще во время войны наслушались.

— Генри. Я знаю, — тихо произнесла Лиззи и раскрыла глаза, чтобы не заплакать. Лицо брата утратило всякое выражение. Она ненавидела ронять слезы, но, что важнее, Эллиот очень не любил, когда задевали эту болезненную для него тему.

— Генри и сотни — тысячи — других. Братья, мужья, отцы, друзья. Мне противна эта ситуация.

— И Веллингтон не собирается ничего предпринимать?

— Прости, что говорю это, Лиззи, но в душе он традиционалист. Как Ливерпуль и остальные тори, он боится, что мужчины, которые провели столько лет за пределами Англии, могли стать радикалами. Он считает, что голод и нищета научат их большему уважению. Лично я думаю, это произведет совершенно противоположный эффект, и, что еще важнее, это чертовски несправедливо. Извини, я не хотел богохульствовать и не собирался наводить на тебя скуку.

— Не глупи. Ты не наводишь на меня скуку, не шокируешь своими выражениями и сам это отлично знаешь. Я категорически не согласна с современным представлением о том, что у нас, женщин, нет своего ума, — коротко ответила Лиззи и получила в награду смешок брата.

— Уж тебя-то в этом точно никто не обвинит, — заметил он.

Лиззи усмехнулась:

— Так говорит леди Мюррей.

— Мать Алекса в городе? Я думал, она никогда не покидает свой большой сарай, ой, прости, замок. Она не боицца, что ее будущий хаггис[5] разбежицца, а волынки прекратят плодицца? — поинтересовался Эллиот, передразнивая шотландский говор леди Мюррей.

— Очень смешно, — сухо сказала Лиззи.

— Какое, интересно, памятное событие заставило ее посетить земли сассенахов[6]? — К его изумлению, сестра покраснела. — Лиззи?

— Я беременна, — сообщила она, как всегда пропустив обычные экивоки. — Вот она и ринулась к нам на юг, узнав сногсшибательную новость, что у нее в скором времени родится внук и потенциальный наследник.

— Элизабет! — Эллиот вытащил сестру из кресла и крепко обнял. — Какие замечательные новости!

— Эллиот, ты меня раздавишь.

Тот сразу отпустил ее.

— Я сделал тебе больно? Боже, извини, я не хотел.

— Пожалуйста! Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не это. Не говори, что мне надо отдохнуть, не поднимай мне повыше ноги, не заматывай в шали и не пытайся поить горячим молоком. — Лиззи передернуло.

— Это Алекс так делает?

— Бедняжка, он на седьмом небе от счастья. Правда, как только узнал об этом, сразу стал обращаться со мной как с фарфоровой статуэткой. Боже, боюсь, он скоро начнет меня пеленать и занянчит до смерти, — откровенно сказала Лиззи. — Ты не представляешь, чего мне стоило убедить его, что мы еще можем… — Она осеклась и сильно покраснела. — Ладно, не важно. Алекс уже пришел в себя, зато его мать совсем иной рыбный садок. Ну, или «котел овсянки»? Она хочет, чтобы я переехала на время в Шотландию. Говорит, что наследников Мюрреев всегда принимала местная знахарка.

— Но ты же, естественно, не собираешься туда ехать?

Лиззи, точно как брат, пожала плечами:

— Алекс ничего не говорил, но я знаю, он бы предпочел, чтобы я поехала. У меня уже заметен живот, и я не имею ни малейшего желания в таком виде показываться в городе. И уж точно не хочу затягиваться в корсеты, чтобы его скрыть. Так что, возможно, так действительно лучше. Замок Алекса не такая уж развалина. И потом, ты же не можешь винить его за желание, чтобы родное дитятко родилось на его земле.

— Дитятко!

Лиззи засмеялась:

— Еще пара месяцев, и я буду говорить, как шотландка. — Она стала натягивать перчатки. — Мне пора, я обещала Алексу, что не оставлю его наедине с матерью слишком надолго. — Она поднялась на цыпочки и поцеловала Эллиота в щеку. — Ты действительно выглядишь усталым. Хотела бы я знать, что ты затеял. Явно не амурные похождения. Я уже потеряла счет молодым леди, которые справлялись о моем красивом, очаровательном, достойном, но неуловимом брате. И не говори, что тебя не приглашают. Ерунда. Что тебе действительно нужно, так это…

— Лиззи, говорю тебе в последний раз, я не хочу жениться.

— Я собиралась сказать, что тебе нужно какое-нибудь доходное занятие, — оскорбленно заявила сестра. — Тебе скучно заниматься землями Марчмонтов, и так было всегда. Ты должен давать выход своей энергии, особенно сейчас, когда нет необходимости командовать батальонами. Тебе надо отвлечься от некомпетентности и несправедливости мира. Я не принижаю твоей офицерской карьеры, но она уже в прошлом, Эллиот. Ты не можешь вернуться туда и все исправить. Пора двигаться дальше, найти практическое применение своему опыту, а не бить им себя по голове. Говоря откровенно, я хочу ехать в Шотландию с чистой совестью, и у меня нет времени на обычный шаг.

— Что-то не припомню, чтобы ты ходила обычным шагом.

Лиззи хихикнула:

— Уж больше, чем ты. У тебя достаточно и возможностей и тем более причин. Почему бы тебе самому не пойти в политику?

— Что?

— Не понимаю, почему ты так удивленно на меня смотришь, — сухо сказала Лиззи. — Ты же именно за это ругаешь Веллингтона и ему подобных.

— Я никогда об этом не думал.

— Так подумай. И когда придешь к выводу, что я права, заодно подумай о женитьбе. — Она легонько постучала ему по щеке. — Тебе нужна сообразительная женщина, которая сможет пробиться сквозь баррикады шарма, тебя окружающего. Видишь, как хорошо я тебя знаю, мой милый брат? Ты не слишком легко подпускаешь к себе других. Думаю, в твоем хладнокровии виновата армия, на войне оно действительно необходимо, но теперь, слава богу, у нас мир. — Лиззи решительно кивнула. — Да. Тебе нужна женщина с характером, которая сможет тебе противостоять. Послушная леди наскучит тебе раньше, чем вы вернетесь из свадебного путешествия. Даже очень красивая. Прежде чем уехать рожать в Шотландию, я собираюсь удвоить свои усилия, а я очень упорная, так что не отчаивайся, — жизнерадостно улыбнулась она.

— Очень постараюсь, — отозвался Эллиот, открывая ей дверь.

— Хорошо бы ты стал серьезнее. Знаю, что говорю не к месту, но ты явно несчастлив. В Шотландии я буду переживать, как ты здесь один.

— У тебя и без меня хватает причин для волнений. И я не несчастен, просто не совсем понимаю, что мне делать без армии. У меня такое чувство, что я потерял цель в жизни.

— Политика ее тебе обеспечит. Ты хотя бы подумаешь о том, что я тебе говорила?

— Посмотрим. Ты приехала в своей карете?

Лиззи кивнула, решив больше на него не давить. Но уже на ступеньках вдруг вспомнила о своем свертке.

— Моя книга! — воскликнула она. — Я забыла ее!

Эллиот обнаружил на мраморном столике в холле под зеркалом какой-то пакет в бумажной обертке.

— Что это такое?

— Ничего. Просто один роман. Отдай его мне.

Заинтригованный ее уклончивостью, Эллиот осмотрел пакет.

— Что за роман?

— Я не… это просто… ну, Алекс не одобряет.

— О господи, Лиззи, только не говори, что ты бываешь в задних комнатах у букинистов на Ковент-Гарден.

Эллиот сказал это в шутку, но, к его изумлению, Лиззи покраснела как свекла.

— А что, если и так? О, не смотри на меня так потрясенно, это не такая книга. Всего лишь роман. Последний роман о Белле Донне, если хочешь знать. — На лице брата ничего не отразилось, и она вздохнула. — Все светское общество умирает от желания почитать о ее дальнейших приключениях. Не могу поверить, что ты не слышал о ней! Белла Донна — самое шокирующее литературное создание в мире, она творит прямо-таки сладострастную магию. Истории о ней отдают готикой, колоритны и чрезвычайно интересны. Лично я не понимаю, почему ее надо держать под прилавком, а я, замужняя женщина, не должна ее читать, — мрачно добавила она. — Будь Белла Донна человеком… ну, в общем, это была бы другая история. Самое потрясающее, она женщина, а ведет себя — причем в очень интимных вещах — почти как мужчина. Ты знаешь, она совершенно безжалостна и невероятно сильна. Возможно, эта книга скрасит твою скуку. Я пошлю ее по кругу, а потом могу дать почитать тебе, если хочешь.

— Почему бы и нет, — сказал Эллиот, отдавая пакет. — Звучит интригующе.

Лиззи фыркнула от смеха:

— Да, и теперь, если Алекс ее обнаружит, я смогу сказать, что ты мне ее одолжил. Но мне действительно пора. Придешь к нам завтра на ужин? Ох, как же я забыла тебя об этом спросить! Хотя не важно, потому что ответа «нет» я не приму, — добавила она и легко взбежала по ступенькам кареты. — Я обещала Алексу, что уговорю тебя к нам присоединиться. Будет лорд Армстронг — дипломат. У тебя есть возможность побеседовать с ним о политике.

Не дав брату отказаться от приглашения, Лиззи помахала ему через плечо и уселась в свою карету.

Эллиот вернулся в гостиную, глубоко погруженный в свои мысли. Сестра неисправима, но слишком часто оказывалась права. Долго вести такую жизнь он не сможет. Всю жизнь взламывать чужие дома, даже имея свои веские причины. Действительно, надо найти себе какое-то занятие, он всегда знал, что не создан для жизни деревенского сквайра, как правильно сказала сегодня Лиззи. Может быть, действительно податься в политику? Над этим стоило поразмыслить. Лиззи, как правило, высказывала стоящие идеи. Знала его не так хорошо, как ей казалось, но лучше, чем кто-либо.

И еще оставался вопрос о браке. Права ли она на этот счет? Эллиот взял «Морнинг пост», тщательно разглаженный и оставленный на столе слугой, без энтузиазма подумал о возможной женитьбе. Он никогда всерьез об этом не помышлял. Для военного, да еще с таким опасным побочным занятием, как шпионаж, жениться в высшей степени безответственно. Хотя не то чтобы это его прямо-таки останавливало. Да, такая непостоянная и ненадежная жизнь едва ли располагала к привязанности, но Лиззи, черт ее возьми, все-таки права. Это лишь оправдание.

Совершенно точно, он не подпускал к себе людей и боялся позволить кому-либо заглянуть в душу. Война сделала его таким, продемонстрировав, сколь хрупка человеческая жизнь и как легко ее уничтожить. Он столько раз видел это своими глазами, столько раз писал письма безутешным вдовам и выслушивал последние слова мужей. Без этой боли он обойдется. Женитьба того не стоит.

Он вздохнул. Черт бы побрал Лиззи! Знала бы она, что он стал монахом после своего возвращения в Англию. И до знакомства с Деборой Нэпьер это его более или менее устраивало. Но прошлая ночь была… изумительна! Одна только мысль об этом… о боже, одна только мысль! Если бы он только не уронил картину. Если бы не отпустил Дебору за свечой, и она не вернула на место свои доспехи.

— Проклятье, что со мной не так?! — воскликнул Эллиот. — Англия полна привлекательных, доступных, опытных женщин, которые не ищут большего, чем легкий флирт и пара необременительных часов в постели. — Только маленькая деталь: он хотел не этого. Он хотел Дебору. Не просто уложить ее в постель, но понять. Узнать, что творится в ее голове, что было в ее прошлом. Почему проникновение в чужой дом выпустило на свободу ее страсть. Он желал, чтобы это случилось вновь.

Как там говорила Лиззи? «Тебе нужна сообразительная женщина, которая сможет пробиться сквозь баррикады шарма, тебя окружающего. Женщина с характером». Дебора, безусловно, обладает характером. Лиззи бы определенно ее одобрила. Хотя он и не искал ее одобрения. Политику, возможно, он обдумает. А брак — нет. Однако эта цепочка мыслей его встревожила. Эллиот встряхнул газету и углубился в нее, желая отвлечься. И легко нашел искомое в самой глубине номера.

«Прошлой ночью знаменитый взломщик, по прозвищу Павлин, снова предпринял очередную вылазку. На этот раз он избрал своей целью дом выдающегося члена парламента на Гросвенор-сквер. Злодей похитил ценнейшую картину, портрет очень важной персоны, кисти испанского художника. Сообщают, что портрет был вырезан из рамы. И вновь у Павлина хватило наглости оставить на месте кражи свою визитную карточку, а также веревку, с помощью которой удалось сбежать. Любого, кто видел или слышал что-то подозрительное, убедительно просят зайти в магистратуру на Боу-стрит».

Завернутый в промасленную тряпку «портрет очень важной персоны» в данный момент был надежно спрятан под половицами в спальне Эллиота. Один испанский чиновник, с которым Эллиот собирался связаться через осведомителей, коих сохранил еще с работы на правительство, наверняка заплатит ему приличную сумму. Завтра он свяжется со своим человеком. А сегодня у него намечается другая возбуждающе-обманчивая и вместе с тем интригующая встреча.

Аккуратно свернув газету, чтобы влезала в карман, Эллиот, прыгая через три ступеньки, сбежал вниз по лестнице и крикнул слуге принести ему перчатки и шляпу, а конюху — подогнать двуколку.

* * *

Дебора оторвалась от сочинения и, глянув на часы, с изумлением обнаружила, что уже значительно больше двух часов. Перед ней лежало явное свидетельство ее трудов — стопка исписанных листов. Первоначально аккуратные, буквы постепенно превращались в каракули, когда перо не успевало за галопирующим воображением. Она уже и забыла, каково это, когда подстегивает вдохновение. Эта мысль заставила ее осознать, какой рутиной стало для нее сочинительство. Обрывки романа щипали, как пальцы, заставляя вновь взяться за перо, пока она не потеряла нить повествования. Все, с нее на сегодня достаточно!

У нее болела рука, а голову словно набили ватой. Дебора вытерла руки о блузу в чернильных пятнах, которую специально надела, чтобы не запачкать платье, положила рукопись в стол-бюро и закрыла крышку.

Испытывая сильное желание подкрепиться, она сходила на кухню и сделала себе крепкого чая, но, возвращаясь в маленькую гостиную, так и застыла на пороге.

Эллиот выглядел безукоризненно. Ни единой складочки на кителе оливкового цвета и лимонных панталонах. Начищенные гессенские сапоги с кисточками блестят. Дебора в ужасе ощутила свои заколотые кое-как волосы, рабочую блузу всю в пятнах и перепачканные чернилами пальцы. Ну почему он всегда застает ее в наихудшем виде? Ведь сам с каждым разом выглядит все более привлекательно. Более высокий. Более мускулистый. Панталоны облегают его, как вторая кожа. Словом, «более» во всех отношениях! И почему он всегда так ей улыбается? А она? Если решила его забыть, почему так рада его приходу?

Дебора прижала к себе поднос с чаем.

— Как вы вошли?

Для нее стало шоком увидеть его вот так, словно сошедшего со страниц романа о Белле. И вкупе с предательской дрожью удовольствия это вызвало довольно агрессивную реакцию. Однако все лучше, чем показать, как он на самом деле на нее действует.

— Грош цена была бы Павлину, не проберись он в дом с такими хлипкими замками, — усмехнулся Эллиот и перехватил у нее поднос с чаем, не оставив ей другого выбора, кроме как проследовать за ним в гостиную.

— Я не предполагала, что мы снова увидимся. — Дебора села на краешек кресла у камина. Ей ужасно хотелось чаю, но она боялась, что у нее будут трястись руки, если станет его наливать.

Эллиот поднял бровь:

— Но вы же понимали, что я нанесу вам визит, разве не так?

— Прошлой ночью мы окончательно попрощались.

— Не мы, а вы.

Дебора беспомощно уставилась на него. Он ждал, что она что-нибудь скажет, но она стала отмерять заварку из маленькой деревянной чайницы. И, наливая кипяток в оловянный заварной чайник, все-таки расплескала воду.

— Я принесла только одну чашку.

— Ненавижу чай, — заявил Эллиот и уселся напротив.

Дебора налила себе чаю, сделала глоток и глубоко вздохнула:

— Зачем вы здесь?

Вызывающие нотки в ее голосе не обманули его.

Она нервничала, но обрадовалась его приходу и не смогла этого полностью скрыть.

Эллиот вручил ей газету:

— Я подумал, вас это может заинтересовать.

Дебора стала просматривать заметку, и по мере чтения ее лицо осветилось слабой улыбкой.

— Сегодня утром я уже почти уверилась, что это плод моего воображения. Мне и сейчас с трудом верится, даже несмотря на материальное доказательство.

— К счастью, похоже, никто не знает, что у меня был сообщник, но вам все равно следует проявлять крайнюю осторожность. Никому ни слова, даже случайно.

— Я ничего не скажу, — ответила Дебора, но, вспомнив написанную сегодня сцену, почувствовала себя виноватой. Правда, она себя уговаривала, что изменила множество существенных деталей и никто не сможет ни о чем догадаться. — Но я уверена, бояться нечего. Не думала, что вы такой паникер.

— Я волнуюсь не за себя, а за вас. Моя безопасность меня мало волнует, но я не хочу, чтобы ваша была на моей совести.

— Так не будет. Ведь это я убедила вас взять меня с собой.

— Я бы не позволил себя убедить, если бы сам этого не хотел, — криво улыбнулся Эллиот. — Ну, и как вам такая опосредованная известность?

— Опосредованно, — откликнулась Дебора. — У меня такое чувство, что не я, а кто-то другой спускался вниз по веревке. Хотя должна признаться, совесть меня с опозданием, но забеспокоила. Картина ведь очень ценная.

— И вы переживаете, как я распоряжусь своей неправедной прибылью? — предположил Эллиот. — Не смотрите на меня так, я вас ни в чем не виню. Наоборот, я удивлен, почему вы раньше меня не спросили.

— Стыдно признаться, но, наверное, я не хотела искать причину, чтобы не идти с вами, — призналась Дебора и поставила недопитую чашку. — Почему вы это делаете, Эллиот? В смысле, частично я понимаю почему, ради острых ощущений. Догадываюсь, после привычной обстановки обычная жизнь кажется вам скучной и пресной. Но вы обмолвились, что вас мало волнует собственная жизнь. Неужели хотите, чтобы вас поймали?

— Конечно нет. Да, мне скучно, частично поэтому. Моя сестра считает, что я должен подыскать себе какое-нибудь доходное занятие, и она, скорее всего, права, — поморщился Эллиот.

— Доходное занятие как-то с вами не вяжется. Я не знала, что у вас есть сестра. Она живет в Лондоне?

— В данный момент — да. Лиззи замужем за суровым шотландцем, который желает умыкнуть ее в горы, чтобы рожать их первого ребенка. — Эллиот усмехнулся, радуясь перемене темы. — Представляю, какие у них будут грандиозные битвы со свекровью, и я знаю, на кого поставлю. Лиззи не нуждается в чужих советах и не имеет желания претворять их в жизнь.

— Мне бы хотелось иметь сестру, — с задумчивой улыбкой сказала Дебора. — У меня нет родных. Родители умерли, когда я была совсем маленькой. После их смерти моим опекуном стал дядя, а он был закоренелым холостяком. Когда я вернулась к нему после пансиона, он не знал, что со мной делать. Ему не нравился Джереми. Он говорил, что тот женится на мне только из-за наследства, но не слишком-то пытался остановить. «Стели постель, как тебе заблагорассудится, но не прибегай ко мне, если покажется слишком жестко», — сказал он мне тогда. Хотя не то чтобы я собиралась, — заключила она и невесело улыбнулась.

«Понимает ли она, что последним предложением выдала себя в головой?» — подумал Эллиот, тронутый ее гордостью. И испытал за нее гнев.

— Он сейчас жив?

Дебора покачала головой:

— Он умер пять лет назад. Выйдя замуж, я редко его видела. Я часто думаю, что надо было попытаться с ним сблизиться. — Удивительно, как сильно в ней до сих пор чувство вины. Она миллион раз говорила себе, что дядя Питер никогда не пытался поддерживать с ней отношения, но все бессмысленно. Она боялась подпустить его к себе, держала на расстоянии, как и всех остальных. — Не понимаю, почему мы затронули эту тему, — резко сказала она. — Моя довольно жалкая жизнь вам, безусловно, неинтересна.

— Мне интересны вы, Дебора.

Она сосредоточенно стала убирать выбившийся локон и опустила голову, пряча порозовевшие щеки.

— Можно придумать множество более интересных тем.

Эллиоту очень хотелось продолжить данную, но интуиция подсказывала, что это неразумно. Выманивание секретов его вторая натура. Уметь вовремя остановиться и не выдать, как много ты уже знаешь, настоящее искусство, он владел им в совершенстве. «Хотя, надо отметить, — иронично признал он, — Дебора дала бы сто очков вперед любому подкованному дипломату».

— Значит, вы хотите знать, зачем я изобрел Павлина? Это более интересная тема?

Дебора кивнула:

— Если она для вас не слишком личная. Мне интересно, вы меня озадачили. Тщательно выбираете свои жертвы. У вас с ними личные счеты?

— С чего вы взяли? — резко спросил Эллиот.

— Не знаю. — Дебора нахмурилась. — Думаю, мне просто трудно поверить, что вы делаете это ради личной выгоды. Предпринять столько вылазок из банального желания острых ощущений? Будь это так, вам бы уже давно наскучило это дело.

— Вы очень проницательны. Будем надеяться, что джентльмены на Боу-стрит и в подметки вам не годятся.

— Джентльмены на Боу-стрит не располагают моими сведениями. Это действительно слишком личная тема? Я пойму, если вы не захотите ее продолжать.

Эллиот побарабанил пальцами по подлокотнику. Интуитивно он чувствовал, Деборе можно доверять, однако здравый смысл подсказывал, что он недопустимо рискует. Нет, вряд ли она его намеренно выдаст, но какое-нибудь опрометчивое замечание в неудачной компании… как можно быть уверенным, что она этого не допустит?

Он знал, Дебора закрывалась как устрица и, по ее собственному признанию, жила отшельницей. Кроме того, ему хотелось ей рассказать, чтобы она знала.

— Вы правы насчет моих жертв, — сказал он. — Я действительно очень тщательно их выбираю. Все они в какой-то момент были ответственны за снабжение армии, точнее, его отсутствие. Медикаменты, доктора, санитары, сапоги, основной паек, лошади. Больше всего лошади. Они держали нас на голодном пайке практически во всем перечисленном. А что еще нужно армии, кроме оружия? И не важно, если вы не можете доставить его к полю боя, перевезти в госпиталь раненых, когда оружие дает осечку. Думаете, их это волновало? Отнюдь, — категорично заявил он. — Мне известно доподлинно, поскольку все мои письма, протесты и отчеты в свое время натыкались на глухую стену. А теперь… ну, теперь война закончена, и все хотят об этом забыть, так что в протестах смысла еще меньше.

— И вы решили таким образом их наказать.

— Именно так.

— Вы потеряли из-за этого много солдат?

— Да.

— И друзей? Простите, но то, чем вы занимаетесь, кажется мне очень личным делом… должно быть, у вас был кто-то…

— Был. Мой лучший друг. — Эллиот стиснул подлокотники так, что побелели суставы.

— Генри, — тихо произнесла Дебора. — Мне так жаль.

Эллиот коротко кивнул.

— Мне действительно очень жаль, — повторила она. — Я не хотела вас расстраивать. Не надо больше ничего говорить.

— Но я хочу, — сказал Эллиот, удивляя и ее, и себя. — Я хочу рассказать вам. — Он снова сглотнул и прочистил горло. — Как я уже говорил, мы с Генри вместе завербовались в армию и вдвоем поднимались по карьерной лестнице, хотя ему недоставало дисциплины, чтобы надолго задерживаться в новом звании. Он дослужился до капитана, но его хватило лишь на полгода. Он был первоклассным солдатом. Мы всегда поддерживали отношения. Когда мне требовалась лишняя пара рук, я всегда обращался к Генри. Он быстро пускал в ход кулаки, но умел держать язык за зубами в других вещах… важных для моей параллельной деятельности.

Он замолчал. Дебора напряженно смотрела на него через стол. Шокирует ли ее, если он признается? Вряд ли. Скорее приведет в восторг, как было с Павлином. И он решился.

— Дело в том, что я был не просто бойцом. Тому, что Павлин столь искусен, есть свои причины. — Он усмехнулся. — По иронии судьбы, научившись красть чужие секреты, я использую эти навыки, чтобы похищать дорогие вещи. Впрочем, спешу добавить, большая часть из них также украдена у первоначальных владельцев.

Дебора с непередаваемым изумлением уставилась на него:

— Вы имеете в виду… вы говорите, что вы… крали секреты? По приказу британского правительства? Но почему? Что вас заставило… о боже, вы были шпионом?!

Он мог предугадать ее реакцию. Ее глаза вспыхнули от восторга. Эллиот засмеялся:

— Да, верно.

— Бог мой! Неудивительно, что вам скучна обычная жизнь. Вы должны рассказать мне… расскажите… не знаю… что-нибудь о вашей миссии… нет-нет, я не жду, что вы расскажете мне свои тайны. Боже, сколько же секретов вы наверняка знаете. — Дебора засмеялась. — Как бы ужаснулся Джейкоб и ему подобные, если б они знали правду. Вы совершенно правы, Эллиот, в этом действительно есть большая ирония. Вы можете рассказать мне о своей работе? Вы были мастером тайных миссий?

Опасность, даже опосредованная, явно вернула ее к жизни.

— Боюсь, все гораздо прозаичнее. Если я кем-то и был, то мастером терпения.

Он рассказал ей несколько выборочных историй, чтобы снова увидеть ее улыбку. Ему нравилось смотреть, как она улыбается. А как заразительно она смеялась! Он рассказал ей еще немного, не желая возвращаться к болезненной теме, но недооценил Дебору.

— Наверное, он был вам скорее братом, чем другом. Я имею в виду Генри, — внезапно произнесла она, прерывая его на середине истории. — Что с ним случилось?

— Он был ранен в Пиренеях во время осады Сан-Себастьяна. Пуля раздробила ему ногу выше колена, наверное, он бы ее лишился, но рана, к счастью, оказалась не смертельной. Однако его не смогли доставить в полевой госпиталь, не было ни телег, ни мулов.

— О боже! — Дебора в ужасе смотрела на него, прижимая к губам руку.

Костяшки его пальцев вновь побелели.

— Рана загноилась, и он больше недели лежал в агонии под палящим солнцем. В конце концов его все же сумели переправить, но через несколько дней он умер от лихорадки. Я был с ним до конца, хотя он почти меня не узнавал. Погибнуть из-за того, что не было мула. Какого-то мула! — Он ударил кулаком по креслу. — Но что об этом знают ублюдки из военного министерства со своими списками и бюджетами? Какая разница, ведь мужчина с одной ногой им бесполезен. Что они знают об агонии, о страданиях, которые испытал Генри и тысячи других солдат? Разве их заботят сейчас выжившие?

— Но вас заботят, — сказала Дебора, потрясенная его холодным гневом. — Настолько заботят, что вы похищаете для них ценности в качестве компенсации.

— Деньги идут на благотворительность, чтобы помочь тем, кто остался в живых.

Он дал волю чувствам, давно бурлящие в нем горечь и гнев требовали выхода.

— Кто-то должен помочь им, — яростно произнес Эллиот. — Они сражались за свою страну, а тем временем страна вполне научилась обходиться без них. И теперь, когда правительству больше не нужны их сердца и жизни на поле брани, оно решило, что незачем вознаграждать их, платить им зарплату и пенсию. И ведь страдают не только бойцы, есть еще дети и вдовы.

— Я не понимала этого, — запинаясь, выговорила Дебора.

— Мало кто понимает. Все видят в бывшем солдате нищего. Очередного нищего. Гордым воинам приходится просить милостыню! Только представьте, как это на них действует! Неудивительно, что многие не в силах вернуться в семью и посмотреть в лицо родным. Все считают их пьяницами, дезертирами и преступниками.

Шрам у него на лбу побелел, ярко выделяясь на загорелой коже. Еще один, вдоль линии волос, казалось, пульсировал. А сколько на нем иных, невидимых глазу шрамов? Собственные страдания показались Деборе ужасно банальными. Морщины вокруг его рта стали еще глубже. Глаза метали искры, излучая боль и горе. Они до дрожи потрясли Дебору. Ее беды выглядели совсем мелкими в сравнении с его.

— Я не знала, — просто сказала она. — И мне очень стыдно. — Правда оказалась настолько ужасна, что ее моральные принципы заметно потускнели. — Жаль, что мы взяли из того дома только одну картину.

Ее праведное негодование вызвало у него улыбку.

— Поверьте, за последние пару лет Павлин взял гораздо больше.

— Значит, Павлин ведет войну измором? Ради мести?

От ее проницательности ему стало не по себе. Он не привык думать о своих мотивах, обсуждать их.

— Что вы знаете о мести? — грубо спросил он.

Достаточно, чтобы ее узнать. Дебора заколебалась.

Ее удивило собственное желание довериться ему, но одна мысль сравнить причины приводила ее в ужас. Кроме того, в его тоне слышались угрожающие нотки, предупреждали двигаться помедленней. Эллиот явно считал, что и так сообщил слишком много. Она хорошо его понимала.

— Картина, что мы украли, — произнесла она, желая снять напряжение. — Вы узнали о ней, когда были шпионом?

— Вы себе не представляете, как часто высшее руководство занимается на войне грабежом и мародерством. Та картина стала платой за подкуп.

К облегчению Деборы, его мрачно сжатые губы немного расслабились. Она просила его рассказать подробнее, а когда он закончил, убедила поведать о других подкупах. Наконец его лицо расслабилось, а из взгляда ушла печаль. Вытянув ноги в облегающих панталонах, он сидел в ломаном кресле, которое она в свое время спасла из чулана Кинсейл-Мэнор. Она могла коснуться носком его гессенских сапог, если бы потянулась.

— Я и так рассказал слишком много, — вдруг констатировал Эллиот посреди очередной истории. Он внезапно осознал, сколько открыл Деборе и как мало раньше обсуждал с кем-то свое прошлое. С ней слишком легко говорить. Он не знал, как к этому относиться, привыкший советоваться только с самим собой. Интуиция, похоже, его оставила.

— Мне пора уходить, — сообщил он, поднимаясь на ноги.

Почему он от нее закрылся? Скрывая некоторое разочарование, Дебора тоже встала из-за стола.

— Конечно. Вы ведь рассказали мне столько, что я почувствовала себя невероятно невежественной. Теперь я буду смотреть на этих бедняг с плошками для милостыни совсем другими глазами.

Уже начало темнеть. Эллиот подпалил лучину и стал зажигать свечи на каминной полке.

— Я бы хотел нанести вам еще визит, — сказал он.

Дебора прикусила губу. Насколько было бы легче, если бы он доверился кому-то другому. Если бы он так ей не нравился. В другом мире, в другой жизни, Эллиот мог бы стать тем, кого она…

Но думать об этом абсолютно бессмысленно. Она медленно покачала головой, у нее засосало под ложечкой от ощущения потери.

— Я веду очень уединенный образ жизни.

— Я не предлагаю вам вместе посетить Олмак. Мы могли бы поехать на прогулку.

Зачем он так осложняет ей задачу?

— Я не могу, Эллиот. Меня вполне устраивает моя собственная компания.

— Так нравится роль взломщицы?

Дебора вздрогнула.

— Я думала, вы поняли. Это всего лишь побег от действительности.

— Я не понимаю. — Эллиот бросил лучину в огонь. — Сначала вы ловите каждое мое слово, а через минуту не хотите меня больше видеть.

— Извините. Я не думала, что вы станете… что мы будем продолжать знакомство после последней ночи. Я не должна была просить вас мне довериться, но меня так захватил ваш рассказ… я не должна была этого делать, — с раскаянием ответила Дебора. — Эллиот, мне очень жаль.

— А насчет прошлой ночи? Полагаю, вы и о ней тоже сожалеете? Черт возьми, то притяжение между нами, не приснилось же оно мне. Почему вы так упор но его игнорируете? — Расстроенный и озадаченный Эллиот грубо притянул ее к себе. — Вы не можете его отрицать! Я чувствую, как бьется ваше сердце. И по глазам вижу, вы хотите поцеловать меня не меньше, чем я вас.

— Нет. Эллиот, пожалуйста…

Он не сомневался, что если сейчас ее поцелует, снова разожжет между ними пламя, кратко вспыхнувшее прошлой ночью, но никогда в жизни не пытался таким образом убедить в чем-то женщину, и не собирался этого делать и впредь.

— Прошу меня простить, — коротко произнес он. — Видимо, я неверно оценил ситуацию.

— Нет, — прошептала Дебора. — Это я неправильно оценила. Вчера ночью я дала вам повод подумать, что стала бы… но я не могла этого сделать. И не смогу. Вам не за что просить прощения.

Это шло вразрез с ее принципами, еще теплившимися, но у нее не было выбора.

— Ваш покорный слуга, леди Кинсейл. — Эллиот изобразил поклон.

— До свидания, Эллиот. — Он вышел еще до того, как она успела закончить фразу, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Дебора не устояла перед искушением и выглянула в окно, чтобы посмотреть ему вслед, но он ни разу не оглянулся.

Оставшись в гостиной в полном одиночестве, она резко выпрямилась. Она с трудом удержалась, чтобы не поцеловать его. Так будет лучше. Эллиот не Джереми, но это уже не важно. С Джереми она никогда не испытывала того чувства, которое вызывал у нее Эллиот, но лучше не надо, пусть все остается на своих местах. Она вообще не хотела ничего чувствовать.

— Все кончено, — сказала она себе, задергивая на окне портьеры.

Не узнай она Эллиота так близко, было бы легче, но теперь уже слишком поздно об этом думать. Узнав его лучше, она лишь уверилась в своей правоте. Глядя на потрескивающие языки пламени, Дебора жалела, что они не встретились при других обстоятельствах.

Глава 5

Эллиот возвращался домой сердитым. Ему причинили боль, во всяком случае, его гордости. Он не привык к отказам. Не понимал, почему Дебора с ним так поступила, хотя не мог не отметить, что сделала она это совершенно недвусмысленно. Он больше не пойдет к ней. И не важно, что она единственная женщина, которая его заинтересовала. Все кончено. В Англии полно других.

Переодевшись в вечерний костюм, он понял, что затосковал. Кровоточила не только гордость. Он доверился Деборе. По совету сестры обнажил истинные чувства. Дебора поняла его, даже слишком, чтобы можно было чувствовать себя спокойно, и, казалось, очень ему сопереживает. Чем больше он прокручивал в голове этот разговор, тем необъяснимей становилось ее поведение.

Ужин у Лиззи стал для него настоящим испытанием. Хотя ему нравился Алекс, а у строгой миссис Мюррей обнаружилось отличное чувство юмора и поддразнить старого проныру Армстронга явилось истинным наслаждением, угрюмость Эллиота бросалась в глаза. Лиззи отвела его в сторонку и принялась выспрашивать, что с ним случилось. После ужина он сразу ушел домой.

Лежа в постели, долго не мог уснуть. Не желая поддаваться искушению утром снова навестить Дебору, он решил нанести запоздалый визит в Гэмпшир, на свои земли. Лиззи права, ему нужно какое-нибудь занятие. И поскольку невозможно пока готовить новую вылазку, он посмотрит, как идут дела у него в поместье.

— Вот теперь отлично.

Мистер Фрейворт, младший из сыновей-основателей издательства, соединил пальцы домиком и откинулся на стуле. На шее у него болтались очки для чтения. Напротив сидела его клиентка и, как всегда, смотрела совершенно бесстрастным взглядом. Фрейворт в очередной раз поразился, как такая ледяная женщина может писать столь шокирующие книги. Он опустил взгляд к страницам, исписанным мелким убористым почерком, и постучал костлявым пальцем по верхней.

— Теперь отлично, — снова повторил он. — Полагаю, будет справедливо, если я скажу, что ваш последний роман намного горячее, чем предыдущий. — И добавил с юмором, не вязавшимся с его вороньей внешностью: — Я уже начал опасаться, как бы бумага не воспламенилась.

Дебора напряженно улыбнулась. Она знала издателя уже четыре года, все время существования Беллы, но нельзя сказать, что они хоть немного сблизились с того дня, как она впервые вошла в эту комнату и, сидя на этом же самом месте, безумно нервничая, ожидала его вердикта.

— Вы говорили, последняя книга… скучная. Так, кажется, вы сказали, — ответила Дебора, тщательно подбирая слова.

Издатель кивнул:

— Именно так. У вас отличная память. Ей недоставало накала. И определение «скучная» подходило как нельзя лучше.

— Но полагаю, не к этой истории?

Тонкие губы Монтегю Фрейворта растянулись в подобие улыбки.

— Нет. Определенно нет. А сцена с взломом описана чрезвычайно ярко и живо.

Он поднял нож для бумаги, потом снова положил его. Пальцы побарабанили по лежащей на бюваре рукописи. Эта привычка всегда вызывала у Деборы желание заскрежетать зубами, ее не раздражали пятна чернил или вымаранные слова, но возмущало, что с ее рукописью, можно сказать, с ее ребенком обращаются так небрежно. Она с трудом удержалась, чтобы не шлепнуть издателя по руке.

— Значит, вам понравилось? Я имею в виду кражу со взломом.

— Высший класс, леди Кинсейл. Просто высший класс. Она настолько достоверна, даже кажется, будто вы лично во всем участвовали.

Дебора выдавила дребезжащий смешок и с облегчением подумала, что он прозвучал почти естественно.

— Благодарю за такой комплимент. — Она была так смущена, что даже не стала поправлять Фрейворта, назвавшего ее по титулу. Притворяться, что он не знает ее имени, входило в неписаные правила их отношений. Так же как она делала вид, будто не знает о великолепных прибылях, которые респектабельный дом «Фрейворт и сыновья» получает за сенсационные томики, печатая их под именем другого издательства.

— Словом, это самая захватывающая сцена. — Монтегю Фрейворт продолжал поигрывать ножиком. — А то, что произошло потом, я имею в виду сцену между Беллой Донной и взломщиком, думаю, она…

— Я пыталась передать, что на этот раз Беллу полностью захватили чувства. Острое ощущение противозаконности и еще более — опасности. Она дала выход сдерживаемым чувствам и оттого повела себя импульсивно.

Мистер Фрейворт поднял руку:

— Мадам, вы можете не объяснять, я все отлично понял. Простите, я только собирался сказать… эта сцена написана настолько подлинно, что поднимает ваше мастерство на новый уровень.

— О! Да. Понимаю. — Дебора растерянно уставилась на свои перчатки.

Монтегю Фрейворт с изумлением заметил, как ее бледные щеки окрасил румянец. Значит, не такая уж мраморная статуя эта вдова Кинсейл. Ну и ну! Миссис Фрейворт в два счета проглотила этот небольшой отрывок. Именно она, чего не ведала даже сама писательница, лично рецензировала романы о Белле Донне. Романы, которые ее муж считал возмутительными, а поведение героини непостижимым.

— Я лишь хотел сказать, что, по моему мнению, книга бы только выиграла, если бы… эм… подобных сцен было больше.

— Больше? — У Деборы вырвался истеричный смешок, который, впрочем, она быстро приглушила. — Я думала, вы попросите меня и эту вырезать.

— Нет-нет. — Монтегю замотал головой, вспоминая наставления жены. — Сцена кажется… кажется… такой подлинной, миледи… я хотел сказать, мадам. — Он замолчал, барабаня пальцами по бювару, и отчаянно попытался перефразировать миссис Фрейворт.

«Преступление выписано очень и очень неплохо, но гораздо сильнее задевает читателя то, что произошло потом. Так что, Монтегю Фрейворт, я тебе ответственно заявляю, добавить гораздо интереснее, чем вырезать». Ему пришлось признать, что жена обладала исключительной способностью выражаться емко и кратко. Прекрасными супружескими отношениями они были обязаны ее прямоте, но временами — и часто — Монтегю хотелось, чтобы она ограничила свои замечания их спальней.

Он тяжело вздохнул и, сам того не желая, поймал взгляд писательницы. За все эти годы он так и не понял, какого цвета ее глаза. Она что, смеется над ним? Он прищурил голубые глаза, не отслеживая, что выражают приподнятые уголки губ, улыбку или судорогу. Когда она, подняв бровь, вздергивала подбородок, как сейчас, он начинал чувствовать себя насекомым, которое она желает прихлопнуть. Монтегю положил нож для бумаги и снова взялся за рукопись. Связал ее лентой, но, возвращая клиентке, увидел, что у многих страниц загнуты уголки. И, судя по выражению вдовы Кинсейл, она тоже это заметила, ей это не понравилось. Это неудовольствие дало ему столь необходимый толчок.

— Вашему роману необходимо еще одно преступление. После чего… ну, скажем так, будет неплохо, если вы дадите волю своему воображению, — проговорил он и почти подмигнул. — Пусть с ваших страниц взлетит пламя, леди Кинсейл, и мы сможем сделать еще три или четыре переиздания.

Дебора неуверенно замерла, разрываясь между ужасом и восторгом.

— Я не планировала…

— Ерунда! У вас так замечательно получилось с кражей статуэтки, неужели трудно сочинить еще что-нибудь подобное? — Мистер Фрейворт поднялся на ноги, пресекая дальнейшие протесты. — Подумайте об этом, мадам. Три-четыре переиздания, и это только начало. Кроме того, ваша новинка подогреет интерес и к более ранним произведениям.

Он в буквальном смысле потирал руки. Дебора постаралась скрыть улыбку. Своим обликом высокий, худой мужчина, с впалыми щеками, одетый в запыленную черную одежду, с лысым, как яйцо, черепом, покрытым пушком, напоминал тауэрского ворона, про которого все забыли. Сунув под мышку рукопись, она протянула ему другую руку:

— Постараюсь выполнить ваши пожелания, сэр.

— Уверен, вы меня не разочаруете. Надеюсь скоро познакомиться с результатами ваших стараний. А когда закончите последние штрихи, предположим, за две недели, мы выпустим новую книгу как раз к Рождеству.

— Мне кажется, книгу о Белле Донне не станут покупать в подарок на Рождество, — сухо улыбнулась Дебора.

Монтегю Фрейворт похлопал ее по плечу:

— Позвольте вас заверить, миледи, я хорошо разбираюсь в книгоиздании. Вы удивитесь, сколько людей купит вашу книжицу, если ее аккуратно подадут и красиво перевяжут. Я не говорю, что она будет лежать в каждой гостиной, но уверяю вас, вы найдете ее в большинстве будуаров. А теперь доброго вам дня, мадам. И приятного сочинения.

Ошеломленная Дебора вышла на Пикадилли. Если Фрейворт сказал правду, перо скоро освободит ее от необходимости обращаться за вдовьим пособием, последней материальной связи с Джереми. Одна мысль о такой возможности заставила ее осознать, как она ненавидит все, что связывает ее с покойным мужем. И это несмотря на полное право получать деньги, которые первоначально были ее собственным наследством.

Дебора шла по запруженной улице, не обращая внимания на людской поток, двигавшийся в сторону парка. Было еще самое начало сезона, приближался час гуляний. Она полностью отдалась своей мечте о независимой жизни. По-настоящему независимой. И если верить Фрейворту, а зачем такому успешному коммерсанту ей лгать, для этого ей нужно всего одно ограбление и его последствия. Разумеется, она сможет это описать, почему нет?

Три дня спустя Дебора смяла очередной испорченный лист. У нее не получалось. Не получалось! Точным броском — результат большой практики — она кинула бумажный комок в пустой очаг, отпихнула стул и заходила по комнате. Взад-вперед, от окошка до дальней стены. Настолько частый маршрут, что на ковре уже начали появляться потертости. Каждый шаг сопровождался до боли знакомым рассуждением.

Главное — подлинность изложения.

Подлинность принесет три переиздания. Четыре.

Подлинность даст независимость. Независимость принесет свободу.

Ты будешь свободна. Свободна от прошлого. Свободна от Джереми. Свободна.

Подлинность принесет свободу.

Эллиот — ключ к подлинности.

Эллиот.

Тебе нужен Эллиот.

Ты не можешь сделать это без Эллиота.

Сейчас он наверняка уже планирует новый взлом.

И это ради добра. Те деньги, которые ты жертвуешь каждому нищему солдату, капля в море по сравнению с его прибылью от украденного. Ты можешь помочь тем солдатам и себе тоже.

Тебе нужен Эллиот.

Эллиот — это ключ.

Тебе нужен Эллиот.

Тебе необходимо увидеть Эллиота.

На этом месте ее рассуждения всегда останавливались. Ей не просто необходимо его увидеть, она нуждается в его помощи. Она не скучает по нему. Не расстраивается всякий раз, когда оказывается, что у почтальона нет от него письма. И когда, после стука в дверь, видит не его на пороге. С тех пор как он приходил, прошло три недели. Он исполнил ее желание, поймал на слове. И отступил в сторону.

Она не ищет причин для возобновления их знакомства. Не ищет! Эллиот Марчмонт очень привлекательный и интригующий мужчина, а то, что он делает в ее фантазиях под покровом ночи, ничего не значит. Она отлично понимает, что между реальностью и фантазией пропасть. Она не хочет его. Нет. Нисколько!

Но он ей необходим. И если ничего не предпринимать, следующей зимой ей снова придется наносить визит Кинсейл-Мэнор. О боже, нет, она этого не вынесет. И это значит, что…

Дебора решительно кивнула самой себе, снова вернулась за стол и вооружилась новым пером. Но не успела она быстро начертать имя Эллиота, как ее обуяла нерешительность. Рассеянно пожевывая кончик пера — ужасная привычка, от которой не избавиться, — она тупо смотрела на висевшую над столом акварель. Она ведь не только единолично закончила их отношения, но и с ужасом осознала, что использовала его милость в собственных целях. По совести она не должна была так поступать, ничего не объясняя. Кроме того, она очень сомневалась, что Эллиот без объяснений согласится взять ее на вторую вылазку.

Чем больше она это обдумывала, тем больше опасалась, что Эллиот откажется с ней разговаривать. Совершенно оправданно, между прочим. Если она отправит письмо с просьбой зайти к ней, проведет ближайшие дни в напрасном ожидании, ибо зачем ему наносить визит, если она очень определенно заявила, что не хочет его больше видеть?

В таком случае она, видимо, сама должна его навестить? Поступок неподобающий, идущий вразрез с традициями, но Дебора сомневалась, что Эллиот обеспокоится по этому поводу. А вдруг не пустит ее на порог? Перед глазами возникла мелодраматичная сцена: она умоляет его впустить ее в дом, а он преграждает ей путь. И даже не улыбнулась, ибо такое развитие казалось ей вполне вероятным.

Она опустила перо, чувствуя, что вся уверенность медленно испаряется. Знакомое ощущение. Когда Джереми уезжал, она столько раз собиралась с силами, чтобы сделать еще одну попытку. Или же сказать, что с их мнимым браком пора покончить ради них обоих. И каждый раз — каждый! — терпела неудачу. Очередное поражение понемногу ее пригибало, как молоток все глубже вгоняет колышек в землю. Она увидела в оконном стекле свое отражение — поникшая согбенная фигурка — и выпрямилась в кресле.

— Свобода, — вслух подбодрила она себя. — Деб, подумай о свободе.

Отправлять письмо нет смысла. Нельзя допускать возможность отказа. Она нанесет Эллиоту визит прямо сейчас, не откладывая. Если его нет дома, она зайдет позже. Если он не захочет ее видеть, не уйдет, пока он с ней не встретится. Они увидятся, и она расскажет. Не все, но достаточно, чтобы убедить его и себя, что у нее для такой просьбы свои причины, пусть и невзрачные по сравнению с его собственными.

Таким образом, приободрившись, она легко взбежала по лестнице к себе в спальню. Осмотрела свой удручающий гардероб, напоминавший выцветшую палитру, пригодную, только чтобы рисовать осеннее море, но тут она ничего не могла поделать. Боясь, что решимость оставит ей, Дебора стремительно сменила платье, привела в порядок волосы и натянула сапожки. Потом застегнула длинную шубку, надела перчатки и шляпку.

Эллиот вернулся в Лондон еще угрюмей, чем уезжал. Он пытался заинтересоваться делами поместья, но управляющий Лиззи слишком хорошо знал свое дело, и он не смог себя убедить, что его присутствие хоть сколько-нибудь необходимо.

Внутренняя опустошенность сделала его раздражительным. Грызло ощущение какой-то незавершенности. И сколько бы он ни старался, Дебора все равно занимала все его мысли и сны. Ее противоречивые поступки завораживали, и он злился на себя. Такая интригующая и соблазнительная женщина, но очень скрытная и сдержанная в проявлении чувств. И явно не желала ничего менять. В одну минуту она дика и безрассудна, а в следующую вспыхивает недоверчивостью. Ее поцелуи были совершенно особенными, но не слишком опытными. Как может быть невинной распутница? Как может такая невероятная и привлекательная женщина считать себя заурядной? Она такая сильная и такая хрупкая. Тень прошлого накрывала ее почти с головой, но она этого не признавала. Страсть и сопереживание — такие чувства она у него вызывала. Она убеждала его ей довериться, но не желала доверяться сама. Бессмысленно думать о ней и бессмысленно бороться с этими мыслями.

За те бесконечные свободные часы, что даровало ему временное отступление, Эллиот множество раз так и сяк вертел в уме случившееся, впрочем безуспешно. И попытки отвлечься на тему своего будущего имели столь же печальные последствия. Ему необходимо придать своей жизни какой-то осязаемый облик, но он понятия не имел какой. Единственный облик, который его интересовал, принадлежал Деборе. «Существует единственный выход, — решил Эллиот, — вернуться в Лондон и возродить Павлина, даже если это вызывает куда меньше энтузиазма».

Дебора появилась точно в день его возвращения. Увидев ее в холле своего дома, Эллиот неожиданно ощутил, как замерло сердце. Сказав себе, что не может выпроводить ее, не выслушав — хотя она, похоже, ожидала именно этого, — он пригласил ее в небольшую гостиную.

Она очень нервничала, пока он не закрыл дверь от любопытного ординарца, сейчас работавшего у него мажордомом. Глаза у нее неестественно блестели, шляпка съехала набок, словно она дергала ее за ленты.

— Леди Кинсейл. Какая неожиданность. — Эллиот отвесил небольшой поклон.

— Дебора. Просто Дебора, — попросила она, вздрогнув от его ироничного тона.

— Не хотите присесть?

— Спасибо. — Она осторожно опустилась на полосатую софу. Приятная комната. Элегантная, под стать хозяину, не показная. Глянув из-под ресниц, Дебора осознала, что успела забыть, какой он высокий. И жесткий взгляд, который в определенном смысле ей нравился. И рот. Тонкая верхняя губа. Складки по углам рта. Она уже забыла, как чувствовала себя в его присутствии. Легкой, нежной, страстной. Женственной.

Боясь растерять решимость, Дебора начала заготовленную речь:

— Я знаю, что не подобает наносить визит без предупреждения, но мне нужно было вас увидеть. И я опасалась… боялась писать вам, вдруг вы меня проигнорируете. И я бы поняла почему, после нашей последней встречи. Я была с вами груба, и хоть по-прежнему думаю, что… мы не должны были… и тому есть причины… но это меня не извиняет. Я решила, так будет лучше, но оказалось… короче говоря, мне нужно было вас увидеть.

Слушая ее спутанную речь, Эллиот изо всех сил сдерживал улыбку, предпочитая держаться своей обиды, не интересоваться ее словами, впрочем без особого успеха.

— Меня не было в городе, я уезжал в свое загородное поместье. Зайди вы накануне, не застали бы меня здесь.

— О.

Уголки его губ слегка дернулись вверх. Улыбка? Дебора рискнула улыбнуться в ответ.

— Как поживаете? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Вы прекрасно выглядите, — глупо добавила она. — Деревенский воздух вам явно на пользу.

— Думаете? Должен признаться, я чуть не свихнулся от скуки.

— О. — Дебора уставилась на руки. И когда она успела стянуть перчатки? Между большим и указательным пальцами красовалось синеватое пятнышко, которое ничем не смывалось. — А ваше поместье… не думаю, чтобы вы раньше упоминали… где оно находится?

— В Гэмпшире.

— Там живет ваша семья? Я знаю, что ваш отец умер, а сестра живет в городе, но у вас должны быть и другие родственники. Они есть почти у всех. Кроме меня. Я не такая, как все. — Она чувствовала, что говорит долго и занудно, но это позволяло ей отложить обсуждение темы, ради которой пришла.

— У меня есть двоюродные родственники, но мы не близки. Так что там находились только я и мой управляющий, который на беду слишком хорошо знает свое дело.

— Думаю, вам очень повезло, хороший управляющий сейчас на вес золота. Я сбилась со счета, сколько раз говорила Джереми, что его управляющий ведет себя так, словно его просят оплатить ремонт из собственного кармана. Неудивительно, что мы потеряли всех хороших арендаторов и земли пришли в негодность и запустение. Но Джереми, видимо, это не волновало. «Я умру раньше, чем стану банкротом», — частенько говорил он. — Дебора резко оборвала себя и залилась краской. — Так или иначе, вам явно повезло.

— А ваш муж? Он был прав?

— Что? О, вы имеете в виду, умер ли он до того, как обанкротился? — Она покачала головой. — Если послушать его кузена, то да, но это не так. Почти все земли были майоратом и не подлежали продаже, у нас практически не имелось закладов. Но я пришла говорить не об этом.

Эллиота тронула ее проникновенная речь. Он опустился рядом с ней на софу. Не иначе расточительный муж опустошил семейную мошну и оставил вдову в очень стесненных обстоятельствах. И судя по скупости нынешнего лорда Кинсейла, вряд ли тот старается облегчить ее участь.

— Я рад, что забрал тот голубой бриллиант, — импульсивно произнес он. — Если б я знал, прихватил бы семейные драгоценности и отдал их вам.

Ему хотелось, чтобы она улыбнулась, но на ее лице не отразилось никакой веселости.

— Я ничего не хочу от Кинсейлов, и мне не нужна ваша жалость, Эллиот.

К ней снова вернулся надменный взгляд. Она кололась, как чертополох.

— Я хочу знать, ради чего вы на самом деле пришли, — сказал он, злясь и на себя, и на ее внезапную смену настроения.

— Мне необходим Павлин, — выпалила Дебора. — Еще одно преступление.

Такое безапелляционное заявление рассмешило его. От волнения и заразительной хрипотцы его смеха Дебора сама издала смешок.

— Это не смешно.

— Верно, не смешно. Мне нужно еще одно преступление. Вы говорите так, словно я доктор, а вы просите у меня слабительное.

— Эллиот, я абсолютно серьезна.

С его лица исчезла улыбка.

— Категорически нет.

— Почему?

— В тот раз вы очень рисковали. Подвергать себя такой опасности во второй раз — невероятная глупость.

— Вы сами делали это тысячу раз.

— Моя жизнь принадлежит мне, и я решаю, когда ею рисковать.

— Я тоже.

Эллиот одним махом вскочил на ноги.

— Мне не нужен сообщник, — сквозь зубы процедил он. Он безумно злился на себя, поскольку надеялся, что она пришла просто из желания его увидеть. А еще потому, что вообще на что-то надеялся, он ведь твердо решил выкинуть ее из головы. — Надо было сказать дворецкому, чтобы он вас не впускал. Не могу поверить, что у вас хватило наглости просить меня об этом. Вы ведь так недвусмысленно продемонстрировали, что не хотите иметь со мной ничего общего.

— Вы сердитесь на меня.

— Не просто сержусь, я в бешенстве! В последнюю нашу встречу вы сказали, что вас полностью устраивает собственная компания, и это несмотря на ваши неоднократные признания, что вы одиноки. Вы убеждали меня поделиться сокровенным, а сами захлопываетесь, как устрица. Той ночью вы целовали меня с такой страстью, словно изголодались по поцелуям. И не урони я портрет, пошли бы дальше, но на следующий день были холодны как лед. И теперь, после трех недель молчания, вплываете ко мне словно пава и начинаете чего-то требовать. Естественно, я рассержен! А чего вы ожидали?

— Мне не стоило вас просить, — горестно сказала Дебора.

— Да, не стоило. — Он пнул тлеющее полено в камине. Взметнувшийся пепел испачкал до блеска натертые сапоги. Эллиот злился, что потерял самообладание. Он не хотел видеть это погасшее побледневшее лицо и злился, что стал тому причиной, даже если она этого и заслуживала. И он злился куда больше, чем мог представить. Он с силой засунул руки в карманы и прислонился плечом к каминной полке, яростно сражаясь с желанием откликнуться на ее просьбу, просто потому что ему хочется взять ее с собой.

Дебора скручивала свои изношенные перчатки все сильнее и сильнее, пока те совсем не потеряли форму. Секунда убегала за секундой, а он все молчал, храня отстраненное выражение, вокруг рта залегли глубокие складки.

Он имел основания сердиться. Его гнев свел на нет ее решимость. Какая же она дура, что решилась прийти.

— Вы совершенно правы, я не должна просить вас об этом. Прошу меня извинить, я уже ухожу.

Он смотрел, как она поднимается. Она натянула перчатки, он же еще глубже засунул руки в карманы. У нее тряслись руки. Она прикусила губу, не смея на него взглянуть, и он почувствовал себя настоящим подонком. Даже несмотря на то, что был прав. Абсолютно прав!

Дебора пошла к двери. Она уходит. Уходит без борьбы, хотя у нее очевидно есть причины сражаться. Она просто уходит, как всегда поступала. Положив руку на медную ручку двери, она заколебалась. Она ведь даже не попыталась объяснить. А ведь поклялась себе, что сделает хотя бы это.

Она выпустила ручку и обернулась.

— Вы правы, — дрожащим голосом произнесла Дебора. — Мне не следовало просить вас об одолжении, но я это сделала, потому что у меня есть причина. Да, она не так серьезна, как ваша. Я могла бы сказать, что просто хочу помочь вам в вашей битве, но это было бы неправдой, несмотря на мою с вами солидарность. Я не хочу злоупотреблять вашим доверием и тем более лгать вам. Если вы окажете мне любезность и выслушаете меня — хотя я этого и не заслуживаю, — я вам расскажу. Но я пойму, если вы сочтете, что я уже и так вышла за рамки приличий.

Она сумела устоять на земле, и это уже было победой. Дебора дышала так, словно одним махом перемахнула гору, и испытывала почти такую же радость. Она по-прежнему стояла у двери, но сейчас ее даже не очень волновало, как отреагирует Эллиот, она была просто счастлива, что наконец высказалась. И почти удивилась, когда он пересек комнату и подошел к ней. Ее сердце забилось еще сильнее от ощущения его близости. Его лицо по-прежнему было мрачным, но, по крайней мере, он смотрел на нее, а не сквозь.

Их взгляды встретились, в какой-то миг Дебора подумала, что может поцеловать его. Всего на секунду, крошечную секунду, она смотрела на него и представляла страстный, жаркий, бархатный поцелуй. Он с силой прижал бы ее к себе и проник языком в рот. И этот поцелуй не был бы нежным, ласковым или сдержанным. Она вцепилась бы ему в одежду и бесстыдно прижалась к твердой груди и бедрам, желая снова оказаться по ту сторону мира. Она целовала бы его с отчаянным желанием, словно хотела напитаться силой.

Ее кожу обдало жаром, дыхание участилось. Она поняла по глазам, что он проследил направление ее мыслей, отодвинулась, отвела взгляд и снова вцепилась в свои перчатки.

— Вы позволите мне объяснить, Эллиот?

Ей нелегко было вот так вернуться. А ему нелегко ее отпустить. Он так и не уверился в правильности своего решения, но ему не понравилось собственное облегчение, когда он понял, что это уже не нужно. Любопытство пересиливало гнев. Каким-то образом она задевала струны его души, и он изменил свое решение.

— Я вас выслушаю, но ничего не обещаю, — мрачно сказал он и подвел Дебору обратно к софе.

Она задумчиво закусила губу. Потом чуть кивнула. Эллиот уже не раз замечал эти маленькие кивки, свидетельствующие о том, что она на что-то решилась, и с трудом удержался от улыбки. Дебора выпрямилась и убрала за ухо несуществующую прядку — еще одна очаровательная привычка. Казалось, она готовится к битве. Он глубже вжался в софу, их колени оказались слишком близко друг к другу, и это отвлекало. Про гнев он уже забыл.

— Продолжайте, — мягко предложил он, снова чувствуя, что сильно заинтригован.

— Да-да, сейчас. — Дебора снова кивнула. — Думаю, вы уже знаете, что я нахожусь в стесненных финансовых обстоятельствах. — Она говорила спокойно, глядя на руки, не на него. — Моя вдовья доля… по словам лорда Кинсейла, она более чем соразмерна, что, вероятно, объясняет его нежелание выплачивать регулярно.

— Но завещание вашего мужа и брачное соглашение…

— Суть не в них, Эллиот. Я предпочитаю не иметь никакого касательства к состоянию своего мужа. — Она подняла глаза и осознала, что ее слова можно совершенно неверно истолковать. — Боже, не смотрите на меня так. Я не предлагаю вам взять меня в долю, — сказала она и нервно хихикнула. — Нет, я имею в виду… пытаюсь сказать, что нашла другой способ заработать себе на хлеб. Я занялась сочинительством.

Эллиот резко выпрямился. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

— Вы пишете… что конкретно?

— Книги.

— Вы не перестаете меня удивлять. Что за книги вы пишете?

— Романы. Вы не станете такие читать, они не для… они написаны для другого типа людей.

— Тогда что же это за романы?

— Просто истории.

— Для детей?

— О боже, нет, конечно. — Дебора выглядела шокированной. — Что-то вроде приключений. Аллегории на тему мести. Для взрослых.

Она покраснела. Эллиоту хотелось видеть ее глаза, а она упорно смотрела на руки.

— На тему мести? Сейчас я припоминаю, вы уже говорили, что вам знакомо это понятие, вы пишете об этом. А не думаете ли вы, что выбрали для этого странную тему?

— Это не важно, главное, они продаются, и очень неплохо. Мой издатель говорит, что дальше будет еще лучше. И мне хватает, чтобы обходиться без вдовьего пособия.

— Но почему? Оно ведь ваше по праву?

— Не хочу. Ничего не хочу от Кинсейлов. Смысл моей деятельности — быть свободной.

— Странное слово для обозначения финансовой независимости.

Дебора пожала плечами.

— Все равно не могу понять, какое отношение это имеет ко мне.

— В последнем романе моя героиня совершает кражу и…

— Постойте-ка. Вы включили в книгу то, что мы сделали? — медленно произнес Эллиот.

— Я знаю, я должна была вам сказать, но… — Дебора скрутила перчатки в тугой узел. — Я изменила узнаваемые детали, так что вам нечего опасаться. Моя героиня действует в одиночку, и хотя она действительно спускается по веревке, забирает она статуэтку, а не портрет. — Ее голос упал до шепота. В таком изложении ее проступок выглядел совершенно отвратительным. — Уверяю вас, никто ничего не поймет, кроме вас, разумеется, а вы вряд ли станете это читать.

— Напротив, теперь обязательно прочитаю.

— Нет! О боже, только не это! Моя книга совсем не в вашем вкусе.

В этом-то сомневаться не приходилось, и Дебора вспыхнула до корней волос.

— Интересно, что вы такое сочинили, если так смущаетесь? — поинтересовался Эллиот.

— Ничего! И я не смущена. — Отлично чувствуя, как предательски горят щеки, она потерла их тыльной стороной ладоней. — Я еще ни с кем не обсуждала свою работу. И никто, кроме моего издателя, о ней не знает. И даже он притворяется, что не знает, кто я такая. — Она рискнула поднять взгляд и улыбнулась почти озорной улыбкой. — Конечно, ему известно мое имя, но он притворяется, что не знает. Он называет меня «мадам», — сказала она, пародируя мистера Фрейворта. — Только когда он сердится на меня или пытается в чем-то убедить, начинает обращаться ко мне «миледи». — Ее улыбка погасла. — Прочтя мою последнюю книгу, он обратился ко мне «миледи». И сказал, что история кражи выглядит очень правдоподобно. Ему очень понравилось, и он настоял, чтобы я написала еще одну. Дескать, такая книга выдержит несколько изданий. Он хочет ее переиздавать, вы только подумайте. Мне не передать, сколько это для меня значит. Я старалась, очень старалась что-то придумать, но у меня ничего не получилось.

Наступило молчание, но на этот раз она с легкостью прочла его мысли. Он был потрясен и ошеломлен.

— Вы не думаете, что это хорошая мысль, — кивнув, произнесла Дебора. У нее упало сердце, но она старалась не обращать внимания. — И вы правы. Она плохая. Мне стоило раньше об этом подумать, но я так хотела выполнить его просьбу. Ради продаж.

— Вы просите меня взять вас собой, чтобы включить этот эпизод в книгу?

Дебора поникла:

— Да, если вы так ставите вопрос.

— Уже включенная в книгу кража показалась вашему издателю такой привлекательной, что он хочет еще одну?

— Да.

— Но воображение вас подвело, и вы хотите, чтобы я, прошу прощения, Павлин заполнил пробелы. Я правильно понял?

Дебора безмолвно кивнула.

— И вы пишете книги, в первую очередь чтобы не брать причитающуюся вам долю из наследства мужа?

— Я не беру то, на что, по сути, не имею права.

— Почему?

Ей не стоило ему рассказывать, он слишком проницателен. Дебора смотрела на него широко раскрытыми глазами и боролась с отчаянным желанием убежать. На его лице больше не было гнева. Он не сверлил ее тяжелым взглядом, хотя губы все еще были мрачно сжаты. Она опустила взгляд на свои перчатки, совершенно испорченные.

— Дебора? — В его тоне явственно слышалось нетерпение.

— Я была не слишком хорошей женой, — сказала она.

Эллиот с трудом уловил ее слова, а когда понял, почти пожалел об этом. Такое признание тронуло его до глубины души. Не могло не тронуть. Он выпутал перчатки из ее рук, ледяных пальцев, взял их в ладони и стал согревать.

— Из того немногого, что вы рассказывали, — проговорил он, тщательно подбирая слова, — он сам был не слишком хорошим мужем.

— Нам не стоило жениться. Я уже говорила, его интересовали мои деньги.

— Но именно из них вы получаете свою долю наследства.

— Они больше не мои. Я не хочу их. Я их не заслуживаю. Вы не понимаете.

— Пытаюсь.

— Едва ли вы сможете. Я не могу говорить об этом. Извините. — И, вытащив руки, стала тереть глаза. — Спасибо, что потратили на меня время. Я забрала его слишком много, понимаю и ценю ваше внимание.

Она снова направилась к двери.

— Что вы собираетесь делать?

— Что-нибудь придумаю. — Дебора храбро улыбнулась. — Я писательница, это моя работа. Мне пора идти. — Она протянула руку для прощания.

Эллиот взял ее руку, удержал в своей, не выпустил. Перед лицом такой силы духа он чувствовал себя совершенным подлецом. В конце концов, разве она действительно так много просит? А если бы он выбрал более безопасное занятие, одно из тех, что сейчас ставит в самый конец списка по причине занудности? Что бы там ни произошло у нее с мужем, она явно страдала в браке. Разве можно винить ее за желание порвать все связи с его семьей? Можно ли не уважать ее стремление к независимости? Если он справляется с риском, так ли уж неправильно брать ее с собой, помогая добиться самой стоящей из всех целей? Она ведь уже показала свои способности, и он знает, на нее можно положиться. Неужели уж так неправильно ее взять?

— Эллиот?

— Для вас это действительно очень важно?

— Не в смысле денег. Для меня это свобода и возможность забыть прошлое. Во всяком случае, попытаться забыть. Но это мое прошлое, не ваше. И я не должна была…

— Я возьму вас с собой.

— Эллиот! — Улыбка Деборы тут же увяла. — Нет, я не могу этого допустить. Я была такой жалкой, и вы почувствовали себя виноватым.

— Вы не были жалкой, и это не имеет никакого отношения к чувству вины.

— Я не могу вам позволить.

— Но я хочу.

— Нет. Вы сами говорили, что это слишком опасно. А если я совершу какую-то глупость?

— Не совершите. Я этого не допущу, — сказал Эллиот, разозленный ее протестами. Он уже все для себя решил и страстно желал ей помочь.

— Но вдруг я что-то испорчу, вскрикну или уроню что-то, или…

— Бога ради, Дебора, я возьму вас! Я хочу взять вас! — воскликнул Эллиот.

Рассерженный тем, как сильно этого хочет, он потянул ее к себе. Дебора запнулась на неровном полу, и он машинально ее обнял, не дав упасть. От нее пахло лавандой. Теплые карие глаза, он только сейчас заметил, окружал золотистый ободок. На шее бешено пульсировала жилка. Неотразимо притягательные розовые губы. Он хотел ее поцеловать. И судя по ее взгляду, она этого ожидала. Не ради этого ли он откликнулся на ее просьбу? Ради поцелуев? Нет. Нет! У него другие причины. Множество причин, хотя сейчас их припомнить невозможно. Сейчас, когда он чувствовал на губах ее дыхание и к нему прижималась ее мягкая грудь.

— Я хочу вас. — Она не отстранилась. И не сделала попытки высвободиться. — Я имею в виду, хочу взять вас с собой, — прерывисто выдохнул он. — Если это действительно так много для вас значит.

— Да. — Сердце Деборы билось с безумной скоростью. Она хотела его поцелуя, уверенная, что он так и поступит. Она коснулась рассекавшего бровь шрама. Эллиот дышал мужественностью, это лишь усиливало ее собственное ощущение женственности. С Джереми она такого никогда не чувствовала, но Эллиот — не Джереми. — Хорошо, если вы уверены. Я вас не подведу.

— Я знаю, что не подведете. — И он все-таки поцеловал ее, коснувшись губами и тотчас отстранившись. — Я не хочу, чтобы между нами оставалось какое-то недопонимание, — сказал он. — Я согласился вам помогать не в обмен на поцелуи. — Его губ коснулась плутовская улыбка. — Я действительно их хочу, но лишь в том случае, когда вы будете готовы их предложить.

Дебору пронзила дрожь. Она хотела поцеловать его, но боялась, понимала, ей недостает чего-то существенного, что делает женщину желанной. Она неохотно высвободилась из объятий Эллиота.

— Я понимаю, — натянуто произнесла она.

— Хорошо.

До знакомства с Деборой он считал, что отлично понимает женщин. Покуда другие мужчины прямо заявляли, что хотят от них простого выражения своих желаний, Эллиот смаковал все тонкости и нюансы, сложности и многозначности языка женщин, так сильно отличавшегося от мужского. Но Дебору прочесть нелегко. Хочет она его поцелуя или нет? А его самого?

— Вы, как в прошлый раз, пришлете мне записку с указаниями? — спросила она, прерывая его не слишком приятную мысленную цепочку.

Эллиот кивнул:

— Через неделю или около того. Я еще ничего не спланировал, на это нужно время.

— Я могла бы помочь вам и с предварительной разведкой, и вашим… тем, что вы планируете.

— Чтобы вставить в книгу? — усмехнулся он.

О книге она не думала.

— Да. — Дебора прикусила губу. — Нет. С вашего разрешения. Но предлагаю помощь не поэтому. Я хочу… участвовать вместе с вами. Просто потому, что хочу.

Она произнесла это, гордо вздернув подбородок, и с таким вызовом, что Эллиот засмеялся.

— Тогда я тоже хочу этого, — сказал он.

— Значит… как там говорят джентльмены? По рукам?

— По рукам, — согласился Эллиот и поцеловал протянутую руку, вместо того чтобы ее пожать.

Глядя вслед ее грохочущему по булыжной мостовой кебу, он внезапно осознал, что сопровождавшая его, как промокший мешок, скука теперь отступила вместе с горьким привкусом отказа. И уже не было нужды решать вопрос будущего. Дебора с лихвой предоставила ему занятие для мысли.

Она так смущалась своего ремесла. Жаль, не нашла в себе силы ему довериться, правда, вполне можно и подождать. Он налил себе мадеры, взял немного в рот и покатал языком, наслаждаясь насыщенным сладковатым вкусом. И словно вернулся в ночной Лиссабон: королевский дворец, бал, смуглая красотка, аромат бугенвиллеи. Казалось, все было настолько давно, он чувствовал, будто воспоминания принадлежат кому-то другому.

Эллиот сделал еще глоток. С тех пор как закончилась война, он много раз желал вернуться в то время, однако настоящее выглядело куда более интересным. Прошлое постепенно исчезало из памяти, тускнело по сравнению с многообещающим будущим. Он допил свой бокал. Протянул руку к графину, желая налить еще, но передумал. Ему надо кое в чем покопаться, а для этого необходима ясная голова.

Глава 6

Эллиот счел слишком рискованным идти на разведку вдвоем. Сама подготовительная работа несложная, но в основном ею занимался Эллиот, а Дебора смотрела и училась.

Они сидели за большим полированным столом с кучей разных бумаг и сосредоточенно изучали наброски дома и окрестностей, когда в их маленькую столовую случайно заглянула Лиззи.

В первый момент они ее не заметили. Лиззи жестом отказалась от предложения слуги объявить о ней. Она осталась в дверях, разглядывая белокурую незнакомку и брата, помолодевшего и словно сбросившего какой-то груз. Она уже очень давно не видела его таким. Рука Эллиота лежала на столе, почти касаясь руки женщины. Та что-то читала, изредка озадаченно поднимая бровь, и явно не замечала, каким взглядом Эллиот на нее смотрит. Лиззи вскинула брови. И должно быть, что-то сказала, поскольку брат сразу же оглянулся, сгреб со стола бумаги и вскочил на ноги.

— Лиззи. Я не ждал тебя.

— Очевидно не ждал, — лукаво заявила сестра. — Я вам помешала?

— Ты же отлично знаешь, что да, иначе позволила бы слуге проводить тебя в гостиную. Дебора, позвольте представить вам мою сестру, миссис Алекс Мюррей. Лиззи, это леди Кинсейл, вдовствующая леди Кинсейл.

— Очень приятно. — Лиззи вежливо сделала реверанс. «Вдова, — подумала она. — Кинсейл. Кажется, с ними был какой-то скандал. Надо будет спросить Алекса. А она не юная барышня. Лет двадцать шесть — двадцать семь? Не красавица, но такое лицо трудно забыть». — Я и не знала, что вы знакомы с моим братом. Он так редко бывает в обществе, удивлена тем, как ваши пути могли пересечься.

— И мне тоже. Я сразу поняла, что вы сестра Эллиота — мистера Марчмонта — даже без представления. Вы очень похожи. — Дебора с завистью оглядела ее дорожный костюм: вишнево-красное платье, отделанное по краям черным бисером, короткий бархатный жакет с облегающими рукавами и такой же отделкой. Очень элегантный костюм. «Его обладательница проницательная женщина», — подумала Дебора. Чувствуя на себе острый взгляд Лиззи, вскинула голову.

— Мы с Эллиотом познакомились через кузена моего покойного мужа, — сказала она. — Лорду Кинсейлу — последнему лорду Кинсейлу — понадобилась небольшая помощь относительно армейских дел. — Она шаловливо оглянулась через плечо на Эллиота, сопровождавшего дам в гостиную, но тут же пожалела об этом, ибо ее взгляд тут же перехватила его сестра. Очевидно, проницательность — их фамильная черта.

— Понимаю.

— Сильно в этом сомневаюсь, — сухо сказал Эллиот. — Полагаю, ты хочешь чаю? Пойду, распоряжусь.

— Было бы замечательно, — сказала Лиззи. Она опустилась на свою любимую софу и приглашающе похлопала по ней. Деборе ничего не оставалось, как сесть рядом. — Не знаю, сказал ли вам Эллиот, но я жду ребенка, и со мной творятся ужасные вещи. У меня распухли лодыжки. У вас есть дети, леди Кинсейл?

— Нет. Нет, я не… мы не… нет.

— Извините. Я не хотела вас расстраивать.

— Не беспокойтесь. И пожалуйста, зовите меня Дебора.

— Боже, надеюсь, я не превращусь со временем в клушу. Ну, знаете, они говорят только о своих малютках. — Лиззи бросила шляпку с небрежностью женщины, у которой их много. — Я не интересовалась детьми, пока не стала раздаваться в ширину, и теперь проявляю некоторый интерес. Хорошо, что в следующем месяце я уезжаю в Шотландию, а то моя репутация может оказаться под угрозой, ведь я известна своей сообразительностью. Итак, что вы с моим братом так стремились от меня скрыть?

Дебора улыбнулась:

— Ваша сообразительность ушла не так далеко, как вам кажется. Почему бы вам не спросить Эллиота?

— Так ведь он посоветует не лезть не в свое дело, правда, не так вежливо, как вы. Вы давно с ним знакомы?

— Не очень давно.

— Он никогда о вас не упоминал.

— Вероятно, ему нечего было сказать.

Лиззи фыркнула от смеха:

— Ну, как знаете. Я бы тоже не потерпела, чтобы кто-то вмешивался, когда за мной ухаживают.

— Миссис Мюррей…

— Лиззи.

— Мы с Эллиотом… у нас не такие отношения. Мы просто заняты одним деловым предприятием.

— Вы действительно так думаете? Нет, конечно, вы покраснели. Тогда вот что я вам скажу — это превосходные новости. Теперь я могу скрыться в дебрях Шотландии и больше не волноваться за своего брата.

— Не надо думать, что мы…

— О, не волнуйтесь, я больше ничего не скажу, — легко откликнулась Лиззи, мысленно обращая в пепел свой список подходящих невест, который уже начала набрасывать. — Я не горю желанием сватать Эллиота, — добавила она, заметно погрешив против истины.

— Ваш брат вряд ли испытывает проблемы с привлечением женского пола, — сказала Дебора.

— И кто теперь любопытничает? Насколько мне известно, у него ни одной не было с тех пор, как он вернулся в Англию. Я ответила на ваш вопрос?

— На какой? — поинтересовался Эллиот. Он пододвинул столик к сестре и поставил на него поднос с чаем.

— Дебора спрашивала меня о Шотландии.

Эллиот посмотрел на нее скептически, но развивать тему не стал. За чаем он с интересом смотрел, как Лиззи поддерживает светскую болтовню. Дебора либо не замечала расставленные ловушки, либо была слишком умна, чтобы в них попадаться. Когда Лиззи подбрасывала какие-то имена, она лишь выражала вежливый интерес и не подтверждала своего знакомства, несмотря на очень внушительный список. Ее ответы сбили Лиззи с толку, а Эллиота изумили сильнее, чем отказ с ним видеться.

— Я совершенно не хочу мешать вашим приготовлениям, — вежливо, но твердо заявила Лиззи и с тем же чувством оставила их наедине.

— Не держите на нее зла, — попросил Эллиот, провожая Дебору до двери. — Она не хотела вторгаться.

Дебора засмеялась:

— Может, и не хотела, но она это сделала. И только потому, что заботится о вас. Я не могу на нее обижаться. Она мне нравится.

— Я так и думал, — с удовлетворением сказал Эллиот. Он знал о Деборе достаточно, чтобы не давить на нее с ответным приглашением. — Значит, завтра ночью? Вы не передумали?

— Вы же знаете, что нет. — Глаза Деборы блестели от радостного предвкушения. — До завтра, Эллиот.

К его вящему удивлению, она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он даже не успел отреагировать и остановить ее, как она уже побежала вниз по ступенькам. Эллиот смотрел, как она идет через площадь. Судя по запрокинутой шляпке, она шла, гордо задрав подбородок. Высокомерный, предупреждающий вид, которым она всегда отпугивала незнакомцев. У нее была не столько соблазнительная, сколько очень женственная походка, а длинные ноги придавали скорости.

— Мне она понравилась. — Рядом с ним на ступеньках возникла Лиззи. Надевая на ходу перчатки и шляпку, сделала знак свободному экипажу, который неторопливо объезжал площадь. — Дебора очень необычная женщина.

— Да.

— И печальная. Знаешь, о ее муже ходили кое-какие слухи.

— Какие именно?

— К сожалению, не помню. Но могу попытаться выяснить.

— Она сама мне расскажет, когда пожелает.

Лиззи подняла брови:

— Это на тебя не похоже.

— Да.

Сестра бросила на него взгляд, но больше ничего не сказала.

Оставшись один, Эллиот пролистал планы, которые они изучали, прежде чем появилась сестра. Неделя, казалось, пролетела за один миг. Они часами сидели вместе, разрабатывая детали. Дебора чувствовала себя при нем уже немного свободнее, но он не питал иллюзий. Она напряженно застывала при малейшей попытке перейти от общего к личному. Он уже хорошо знал: она язвительна, проницательна и наблюдательна, кроме того, обладает отличной памятью. Она еще ребенком писала рассказы. Однажды дождливым вечером она кое-что пересказала ему, иронизируя над своей детской наивностью. Эллиот понимал, не стоит спрашивать, что впоследствии так ее изменило, но она увидела этот вопрос в его глазах и замолчала, навсегда закрыв эту тему.

Эллиот стал методично рвать бумаги и бросать их в камин. Они отслужили свое. У Деборы оказался удивительно плохой почерк, практически неразборчивые каракули.

— Кажется, ваше перо не поспевает за вашими мыслями, — сыронизировал Эллиот, когда впервые увидел, как она пишет.

Дебора засмеялась и согласилась с ним.

— Я сама удивляюсь, как мистер Фрейворт умудряется читать мои рукописи, — сказала она, не заметив, что выдает себя, Эллиот коршуном вцепился в ее промашку. С такими сведениями уже не составляло больших усилий проследить ее издателя. Труднее вычислить ее псевдоним, но у него есть свои источники.

— Хотя мне чертовски не хочется прибегать к их услугам! — воскликнул он, бросая в огонь последний листок. — Зачем она так скрытничает?

Почему не доверяет ему? Почему бы ей хоть разок не признать, что хочет его поцеловать? Ведь он знает, что она хочет. Между ними постоянно вспыхивали искры влечения, сводили его с ума, он не собирался им поддаваться, уж точно не раньше ее! У мужчины должна быть гордость. Хотя порой очень хотелось отправить свою собственную в огонь вместе с отслужившими планами.

Все просто — он хочет ее, как никого другого. Все из-за ее упрямства. Все из-за этого. Он взял кочергу и поворошил поленья. Понимал, что существуют и другие причины, но не был готов их признать. Сейчас найдутся дела поважнее. Например, кража со взломом.

А потом? Он закрыл очаг заслонкой. Вот потом и посмотрим!

* * *

Они были в двенадцати милях от Ричмонда. Скакали в темноте и по возможности по бездорожью, чтобы не привлекать внимания. Дебора старалась сосредоточиться на приятной стороне дела — верховой езде. Привилегия пользоваться конюшнями была едва ли не единственным, что примиряло ее с визитами в Кинсейл-Мэнор. Именно по лошадям она больше всего скучала в Лондоне. И сейчас, в свободной одежде, под покровом ночи, Дебора чувствовала приятное покалывание от близящейся цели и остро ощущала рядом с собой мужчину. Укрытая темнотой, как вуалью, она почти призналась: Эллиот возбуждает так, что кровь закипает в жилах, а сердце бьется в такт стуку лошадиных копыт. Она чувствовала себя ожившей.

Сам же Эллиот разрывался между радостным предвкушением и ужасным смятением. Его план был идеален, насколько это вообще возможно. Простейший взлом, старомодный сейф, комнаты для слуг в далеком чердачном помещении. Хозяина отправили в отставку, поскольку он даже со слуховой трубкой слышал, только если орали в ухо. Задача настолько тривиальна и безопасна, что в других обстоятельствах он бы от нее отмахнулся по причине отсутствия вызова.

Они объезжали окаймленное кустарником поле, вдруг лошадь Деборы тихо заржала и дернулась, какой-то зверек перебежал дорогу. Дебора легко осадила, Эллиот вовремя удержался, чтобы не схватить ее лошадь за уздечку. Она оказалась виртуозной наездницей. Подсаживая ее сегодня в седло, он заметил в ней некое предчувствие, нервное возбуждение, ему самому хорошо знакомое. И испытал удар по нервам. В обычной ситуации он даже не задумывался о провале. Но этой ночью его беспокоили риск, безопасность той, что с ним рядом, ведь она никогда не показывает своих чувств. Поле кончилось, они выехали на узкую аллею. Мягкая, раскисшая после дождей земля скрадывала стук копыт.

— Еще минут пять, и мы подъедем к главным воротам, — тихо произнес Эллиот. — Вы все запомнили?

В полутьме он увидел, как вспыхнула улыбка Деборы. Тихо и сжато она пересказала ему весь план от начала и до конца. Немного не доезжая до ворот, они остановились и спешились. Привязали лошадей в надежном убежище череды тополей.

— Полагаю, с моей стороны бессмысленно предлагать вам подождать здесь? — спросил Эллиот.

Дебора сбросила с себя мужское пальто. Ее сердце билось беспорядочно, к волнительному предвкушению примешивался страх. Она успела забыть, как боялась в предыдущий раз, но на вопрос Эллиота отрицательно покачала головой и бросила пальто поверх седла.

— Думаю, вы сами понимаете, что я отвечу.

Он поймал ее за руку без перчатки, ее пальцы подрагивали у него в руке.

— Дебора, обещайте, что если нас обнаружат…

— …то я побегу со всех ног, не дожидаясь вас, — подхватила она. — Я уже обещала. Но в чем дело? Разве неуловимый Павлин может так нервничать? Вы же говорили, это простая работа.

— Я знаю, что говорил. Но если вы хоть как-то пострадаете… — Он сжал ее руки.

— Не пострадаю. — Не задумываясь, она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, коснувшись губами прохладной кожи, отдающей свежим ветром и потом. Эллиот резко втянул воздух, и она осознала, что чуточку задержалась на его щеке и слегка прильнула к телу. Ощущение близости ударило, словно метеор. Дебора резко отступила назад и вздрогнула, задев какой-то захрустевший сучок. Силясь погасить волнение, она сделала глубокий вдох и приказала себе сосредоточиться. Убрала выбившуюся прядку. Сосредоточься, Дебора!

Эллиот сверился с карманными часами. Дебора нахлобучила шляпу посильнее. Его лицо казалось отстраненным, закрытым, угрожающим. И решительным. Ее страх начал растворяться.

— Если все пойдет по плану, мы обернемся меньше чем за час, — произнес он.

— Все будет как надо. — Дебора подобрала свою храбрость, как юбки. — Перестаньте так волноваться.

Встретить собаку он не рассчитывал. Как он мог упустить факт наличия собаки? Хотя он едва ли назвал это создание таким словом. На его взгляд, оно больше походило на лохматый коврик на ножках, и, если бы не тявкающий нос, торчащий из клубка шерсти, невозможно было бы определить, где у этого существа начало, а где конец. Оно подскочило с собачьей подстилки у давно не зажигавшегося камина в библиотеке, где находился сейф. Эллиот выругался, рванулся к псу и снова испустил непечатную реплику, когда острые зубы прокусили ему подушечку большого пальца. К счастью, Деборе удалось поймать разъяренного пса. Она приглушила его вопли шляпой и, прижимая к себе извивающееся тельце, стала что-то нашептывать. К его изумлению, это сюсюканье подействовало на псину гипнотически.

Одна минута, две, три. Он напряженно считал, пока они втроем прятались за занавеской. На пятой вышли.

Его сердце стучало, как молот, он уронил отмычку. Тонкий прутик тихо звякнул о пол, и Дебора испуганно оглянулась на дверь, с трудом удерживая собаку. Наконец замок с тихим щелчком открылся. Как правило, Эллиот не торопился, но не в этот раз. Сейчас он торопливо ворошил содержимое сейфа, пока не нашел маленькую лакированную шкатулочку. Быстро осмотрев содержимое, сунул ее в карман, и они с Деборой отступили в длинный коридор. Здесь висела зажженная лампа, и он мельком увидел лицо сообщницы. Она едва сдерживалась от хохота. Они сбежали по лестнице и, миновав занавешенный проем, влетели в кухню. Собака яростно рвалась из шляпы, скулила и выла.

— Я не смогу долго ее удерживать, — выдохнула Дебора, когда они добрались до подвального окна. — Простите, Эллиот, но эта псина верткая, как хорек. — Она уже тряслась от сдерживаемого хохота. — Что нам с ней теперь делать? Забрать с собой? Сомневаюсь, что кто-то в здравом уме станет платить за нее выкуп.

— Пока возьмем с собой, а по дороге отпустим. Не волнуйтесь, она найдет дорогу домой.

Эллиот вылез в окно, спрыгнул на землю — высота не больше трех футов[7] — и протянул руки Деборе. В них плюхнулась затихшая от неожиданности собака. И тут же снова укусила его. Эллиот беззвучно выругался. Из окна выглянули длинные ноги — он старался не смотреть на них — и вот уже Дебора стояла с ним рядом.

— Бежим, — скомандовал он, хватая ее за руку.

И они понеслись со всех ног. Перед самыми воротами собака все-таки вырвалась и бросилась назад к дому с таким лаем, что и мертвые бы проснулись. Дебора было затормозила, но Эллиот безжалостно потащил ее за собой и закинул в седло с такой скоростью, что она едва успела набросить на себя пальто. Не дожидаясь его, сорвалась с места и поскакала вперед, не разбирая дороги с ее колеями и норами.

Эллиот решил, что можно сбавить скорость, лишь на полпути к городу, на дороге, что шла вдоль реки. Они неслись так, что пыль клубилась из-под копыт. Он видел, как тяжело дышит Дебора. У него самого грудь ходила ходуном.

Около небольшого эллинга он обуздал коня.

— Надо дать лошадям передохнуть.

Дебора спешилась на дрожащих ногах.

— Вы явно считали, что за нами гонятся адовы собаки, — выдохнула она между смехом и попытками отдышаться. Шляпу она где-то потеряла, и на темном пальто ее волосы сияли как лунный свет.

— Я бы не назвал это проклятое существо собакой, но оно определенно прямо из ада, — отозвался он, уныло разглядывая прокушенный палец.

— Значит, все-таки и Павлин бывает небезупречен.

В ее голосе слышались дразнящие нотки. И сама она, совершенно преобразившись, широко улыбалась. Эллиот чувствовал себя как Пигмалион, впервые увидевший Галатею.

— О да, Павлин несовершенен! — воскликнул он, театрально хватаясь за сердце. — Увы, теперь вы знаете, что у меня глиняные ноги.

— И не только у вас. — Дебора печально оглядела измазанные глиной сапожки. Легкий ветерок ворошил ветки плакучей ивы над обманчиво тихими водами Темзы. Она поежилась, поскольку уже успела опять снять пальто и повесить на спину лошади.

— Пока лошади остывают, мы можем посидеть внутри.

Эллиот открыл дверь эллинга. Внутри пахло промасленными веревками, сухой парусиной и мокрым деревом. Он зажег фонарь, который всегда брал с собой. В неярком свете предстало длинное узкое помещение. Было слышно, как плещется вода под деревянным настилом. Большую часть занимала лодка — красиво украшенная речная баржа. Он поднялся на борт и протянул руку Деборе.

Она перебралась через борт и села рядом на мягкое сиденье на корме. В этот момент все и случилось. Внезапно и безошибочно она всем своим существом почувствовала его близость. Ощущение буквально витало в воздухе. И желание, которого они избегали. Все чувства вдруг обострились. Запах эллинга, плещущаяся вода, ее собственное дыхание, биение сердца, колотящийся пульс. Кожу покалывало от вожделения. Дебора с трудом удержалась, чтобы не передвинуться к Эллиоту вплотную, не коснуться его.

— Можно посмотреть на наши трофеи? — Даже собственный голос показался ей странным.

Эллиот поставил на колени украденную шкатулку, маленькую, не больше сигарной коробки, но, в отличие от последней, ее покрывала яркая лакировка и золотая инкрустация.

— Японская шкатулка, — пояснил Эллиот и сосредоточился на шкатулке. Орудуя самой тонкой отмычкой, он старался не думать об опьяняющем присутствии Деборы. На ней были бриджи в обтяжку, их колени разделяли какие-то дюймы. Он этого не планировал и добросовестно избегал даже помыслить о том, что будет дальше, но все произошло, как в первый раз. Даже сильнее. Или он лишь вообразил, что она испытывает то же самое?

Шкатулка раскрылась. Дебора наклонилась, чтобы рассмотреть ближе, и задела волосами его плечо. Их взгляды встретились. У обоих перехватило дыхание. И хотя они тут же опустили глаза обратно к шкатулке, сомнений не оставалось. Они оба испытали резкий и сильный прилив желания.

— Это именно то, что мы должны были взять? — спросила Дебора. — Вы говорили, что там будут маленькие резные фигурки. Фигурки слоновой кости, украшенные драгоценными камнями. Очень необычные, вы говорили.

— Так я слышал.

— От ваших источников, — с быстрой улыбкой закончила она. — Можно мне посмотреть?

Шкатулка изнутри была обита бархатом. Эллиот снял защитное покрывало. Там было десять фигурок, два ряда по пять штук. Дебора вынула одну и, нахмурившись, стала разглядывать, поворачивая то одной стороной, то другой. Украшавший ее бриллиант ярко вспыхнул в лунном свете. И только теперь Эллиот осознал, что именно они украли. Дебора широко раскрыла глаза, рассматривая дышащую мастерством, тщательно выполненную фигурку обнаженной женщины. Верхом на голом мужчине.

— Боже мой! — воскликнула она.

— Мне говорили, что это идолы, — проговорил Эллиот. Он зачарованно смотрел, как ее пальцы ласкают фигурку, прослеживая все ее выпуклости и впадины, и изо всех сил старался не думать, что эти руки могут касаться столь же интимно и его самого.

— По-моему, здесь что-то сломано. Смотрите, женщина не совсем закреплена. — Дебора осторожно потянула за нее, и резные фигурки распались. — О!

Мужская фигурка осталась у нее на ладони, совершенно целая и прекрасная в своей наготе. Дебора провела кончиком пальца по всей длине мужского достоинства, соединявшего пару, и испытала дрожь во всем теле. Лицо мужчины выражало не столько похоть, сколько экстаз. И — Дебора перевела взгляд на женщину — ее лицо тоже.

Она подняла с сиденья женскую фигурку и вновь соединила ее с мужской. Изваяния плавно вошли друг в друга. Она не удержалась и глянула на Эллиота. Его глаза обожгли ее таким жаром, что все внутренности завязались узлом.

— Они все такие?

— Вариации на тему, — сдавленно ответил Эллиот.

— Дайте мне посмотреть.

Он передал ей шкатулку. Дебора пробежала пальцами по фигуркам, выполненным столь же подробно и тщательно. Оргия совокупляющихся пар. Дебора выбрала одну пару, потом другую, повертела ее на ладони и разомкнула, затем плавно сомкнула обратно, явно зачарованная искусной игрой. И хотя некоторые из поз, по мнению Эллиота, не стоили своего замысловатого исполнения, среди них не было ни одной для него незнакомой. В целом довольно скучный набор по сравнению с тем, что он когда-то повидал.

Однако для Деборы, похоже, почти каждая была в новинку. Изучение полностью поглотило ее. Эллиоту хотелось, чтобы она на него смотрела так же. И прикасалась к нему, а не к какой-то резной фигурке. Он хотел войти в нее и ощутить, что их тела созданы друг для друга лучше, чем эти японские идолы.

Вернув женскую фигурку обратно под любовника, Дебора снова ощутила дрожь. Совокупления Беллы Донны никогда не отличались такой чувственностью. Для нее высшим удовольствием было взять верх, поработить, контролировать. Но эти фигурки, казалось, испытывали истинное блаженство.

— Вы думаете, это все… действительно возможно? — с сомнением спросила она у Эллиота.

Тот заколебался, удивленный подобной неискушенностью.

— Конечно, возможно. Другой вопрос, стоят литого усилия.

Дебора уставилась на него широко раскрытыми глазами. Казалось, она скорее заинтригована, чем шокирована. Интересно, она понимает, насколько призывен ее интерес?

— Этот набор, вероятно, служил подарком на свадьбу, — объяснил Эллиот.

— Я бы тоже от такого не отказалась, — сказала Дебора. — А вы пробовали… О боже, не отвечайте! Не могу поверить, что я…

— Да, пробовал. Все пробовал. — Даже не пытаясь скрыть шаловливой улыбки, Эллиот забрал у нее фигурку и вернул на место. — И предваряя ваш следующий вопрос, нет, я не испытывал при этом ничего особенного.

— О.

Он привлек ее ближе к себе.

— Но я бы не отказался попробовать еще раз, — на ухо прошептал он. — Ну, вы понимаете, исключительно с целью удовлетворить ваше любопытство. Если вы того захотите. — Он слегка прикусил мочку уха и стал покрывать поцелуями ее шею до самого воротника рубашки.

Дебору накрыла смесь страха и восторга, сильно забилось сердце. Посмеет ли она? Она влезла в чужой дом посреди ночи. Она помогала вскрыть сейф и даже утихомиривала чертову псину. А сейчас в незапертом эллинге в богом забытом месте. Наедине с героем своих фантазий, о котором мечтала с той самой ночи, когда он свалился на нее со стены. Посмеет ли она?

— Дебора?

Она засмеялась и обхватила его руками за шею:

— Просто поцелуй меня.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Почти невесомо прошелся губами. Привлек еще ближе, и она с легким вздохом коснулась его языка своим, впитывая жар, аромат, мужскую надежность. Эллиот откинулся на мягком сиденье и увлек Дебору за собой. Она легла на него, прижимаясь грудью к его груди. Отвердевшее мужское достоинство вдавилось в мягкую плоть ее живота. Так сильно. Так необычно. Ей все в нем казалось необычным.

Он усилил натиск, и поцелуй стал еще глубже. Дебора сильней прижалась к твердому напряженному телу и поцеловала в ответ, с наслаждением ощущая, как его руки сжимают ей талию, как неразделимы их губы, как язык завладевает ее ртом. Она наслаждалась мужественностью, превращавшей ее в женщину. Роскошные поцелуи, как спелые фрукты, приносили невероятное наслаждение, все более глубокие и лихорадочные, почти на грани отчаяния.

Эллиот усадил ее верхом на себя.

— Я хочу видеть тебя, — прерывисто выдохнул он, проводя руками по ее плечам и стаскивая пальто. — Какие формы! А кожа! Как прекрасно! Я хочу видеть.

Ее пальто полетело на доски эллинга. За ним его пальто, затем и жилет. Пожирая Дебору голодным взглядом, Эллиот выдернул ей рубашку из бриджей, быстро расстегнул и сорвал через голову. При виде обнаженного тела его глаза вспыхнули, жадно впитывая красоту. Невероятно возбуждающее зрелище. Он любовался, упивался ее телом, не мог насмотреться. Это придало Деборе душевных сил и уничтожило смущение.

— Красивей любой мечты, — произнес он, поглаживая ее грудь и спускаясь до талии. — Красивей, чем в темноте холла. — Его губы растянулись в чувственную улыбку, отчего ее мускулы мучительно напряглись. — Ты прекрасна, невероятно прекрасна.

Он плотно обхватил губами ее сосок и с силой втянул в рот. Ее обдало горячей волной, как ударом молнии, все внутри свело судорогой, разгорался огонь, спускаясь все ниже и ниже. Она начала извиваться, Эллиот что-то прорычал, удерживая ее на месте. Он продолжал посасывать ее грудь, сначала одну, потом другую, распространяя сладостный жар по всему телу, пока она не обезумела от нестерпимого желания.

Дебора беспомощно дергала его за рубашку. Эллиот нетерпеливо стянул и отбросил в сторону. Дебора прикоснулась к нему, ощущая теплую кожу и жестковатые волоски на груди, перевернутой стрелой спускавшиеся к животу. Она чувствовала, как учащается его дыхание от взаимных прикосновений и взглядов.

— Я хочу тебя, — произнес Эллиот.

Она и не сомневалась в нем. Она тоже его хотела, болезненно, мучительно, незнакомо, по-настоящему, так сильно, что даже представить себе не могла.

— Да, — ответила она. — Да.

Он притянул ее ближе безжалостным поцелуем и подмял под себя, прокладывая обжигающую цепочку поцелуев до самой груди. Он посасывал, поглаживал и пощипывал ей грудь, пока желание не стало для нее нестерпимым, а поцелуи не перестали приносить удовлетворение.

Он расстегнул ее бриджи, опустил туда руку, погладил живот. Дебора вскрикнула. Его пальцы спустились ниже, к нежной плоти, прошлись по завиткам внизу живота и погладили другое бедро. Она снова застонала и выгнулась под ним, впиваясь ногтями в спину. Напряженная до предела, как натянутая тетива, она почувствовала, как тает под его настойчивыми ласками, его ароматом и тяжелым телом. Эллиот передвинулся, поднял голову от соска и накрыл губами ее губы, заглушая инстинктивный крик протеста. Он целовал ее сильно и глубоко, но потом ее стали накрывать и другие ощущения. Его ласковые пальцы плавно проникли во влажное горячее сосредоточие женственности.

Все ее тело свело судорогой. Подобное она испытывала не впервые, ей пришлось научиться получать удовольствие в одиночестве, но то, что почувствовала сейчас, не шло ни в какое сравнение. Это не просто разрядка, универсальное средство расслабиться. Совсем иначе. Медленно разгорающееся удовольствие, настолько сладкое, что хотелось продлевать и продлевать наслаждение. Еще немного, еще. Она напряглась, пытаясь сдержаться. Еще. Но Эллиот завладел ее ртом, его пальцы снова поглаживали нежную плоть. И она покатилась в пропасть.

— Давай же, — произнес он гортанным голосом, и его прикосновения стали целенаправленными, а ласки сильнее и быстрее, пока она не почувствовала, что не дождется завершения. Она больше не могла сдерживаться и уткнулась ему в плечо, заглушая собственный крик, содрогаясь от кульминации. Потрясенная ее силой, она цеплялась за Эллиота и едва дышала.

Он обнимал ее, хотя болезненная пульсация между ног стала почти непереносимой. Свобода. Экстаз. Точно так, как он представлял, даже лучше. Он поцеловал ее в волосы. Она цеплялась за него, как за якорь, прижималась щекой к груди, касаясь губами кожи. Потом сунула между ними руку и коснулась его через бриджи. Осторожно коснулась, но этого оказалось достаточно, чтобы у него закипела кровь. Она принялась на ощупь расстегивать его бриджи. Эллиот рывком раздернул застежку, стащил их и опустился рядом с ней на колени.

Дебора приняла вертикальное положение. Достоинство Эллиота было значительно больше, чем у Джереми. И очень твердое. Джереми никогда не был таким. Ей хотелось дотронуться до него, но она боялась. Когда она прикасалась к Джереми…

Нет, только не эти воспоминания! Дебора в отчаянии пыталась от них избавиться, затолкать куда-нибудь в далекий угол, но память о прошлом набирала силу, а храбрость слабела, подобно мужественности Джереми. Сейчас ведь все по-другому. «Эллиот совсем другой», — напомнила она себе, но все же не смогла протянуть к нему руку. Так хотелось к нему прикоснуться, что даже мысль о возможном позоре была непереносима. Всю ее уверенность как ветром сдуло, вместе со сладко щекочущей кульминацией и восторгом ночного приключения. Теперь она чувствовала лишь опустошенность. Отодвинулась от него, забилась в уголок баржи.

— Извини. Извини, я просто не могу. Такое внезапное отступление его просто ошеломило.

— Не можешь? — повторил он, пытаясь вникнуть в ее слова, понять, как пылающая богиня с золотистыми волосами и розовыми, как сама женственность, сосками может так быстро превратиться в робкое, забитое существо. — Я сделал тебе больно? Я тебя испугал? Я не хотел…

— Нет-нет, дело во мне. Я не должна была… я думала, что смогу, но нет. Мне так жаль, Эллиот.

Желание причиняло ему боль. Она такая разгоряченная и влажная. Готова его принять. Но он увидел ее бледное напряженное лицо и перепуганные глаза. Чем он это заслужил? Осознав, что еще обнажен и до сих пор тверд, Эллиот схватил с палубы ворох одежды и быстро натянул рубашку и бриджи. Потом передал Деборе ее одежду и стал обуваться.

Дебора дрожащими руками натягивала рядом с ним свой жилет.

— Давай я. — Эллиот помог ей застегнуть пуговицы. Ему на руку упала слеза. — Ты не можешь мне рассказать, в чем дело?

Она отрицательно покачала головой.

— Мне казалось, ты хотела.

— Я не могу. — Дебора шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом.

— Не скажешь почему?

— Я не могу. — Дебора судорожно втянула воздух. — Я думала, что смогу… но не стоило питать иллюзий. Я не должна была… мне надо было тебя остановить, но с тобой я начинала чувствовать… и я подумала… но я не должна была. Нам пора ехать, а то лошади могут застынуть. — Она отпихнула его в сторону, натянула сапожки и на дрожащих ногах стала выбираться с баржи.

— К дьяволу этих проклятых лошадей! — воскликнул Эллиот и схватил ее за плечи. — Что, черт возьми, такое кроется в твоем замужестве и так на тебя подействовало? Посмотри на себя, ты вся дрожишь.

— Ты сердишься на меня. Имеешь полное право. Это моя вина. Мне очень жаль. — Всегда так, все из-за нее. Как она сглупила, решив, что сейчас все может быть по-другому. По щеке скатилась другая слеза. Дебора отчаянно заморгала. В груди бушевали чувства, о которых не должен был узнать Эллиот. Нельзя, чтобы они ее захлестнули, только не так. И она поступила единственным известным ей способом. Вытеснила все, что чувствовала. Притворилась каменным изваянием, сверкающим недоступным камнем. Это оказалось значительно труднее, чем ей помнилось, но она много лет практиковалась в подобном искусстве. — Нам пора ехать.

— То есть? Ты не собираешься мне ничего объяснить?

— Я не могу. Мне жаль. — Дебора с трудом открыла дверь эллинга.

— Черт подери, прекрати повторять, что ты сожалеешь!

Эллиот вылетел за ней как ураган. Дебора уже надела пальто и отвязывала лошадь. Ее лицо было непроницаемо. Эллиот смотрел на нее, борясь с желанием вытрясти из нее правду или выманить поцелуем, да просто поцеловать ее. Что с ней происходит?

— Дебора…

— Я просто хочу вернуться. Пожалуйста, не проси объяснений. Я все равно не смогу. Это была ошибка. Эллиот, пожалуйста, позволь мне вернуться домой.

У него не осталось иного выбора, кроме как вскочить в седло и поскакать за ней. Всю дорогу до Лондона они молчали. Когда пришло время прощаться, ее каменное лицо и решительное молчание уже сделали свое дело. В нем взыграла гордость. Прощание вышло холодным и сдержанным.

Глава 7

Следующим утром Дебора поднялась рано и сразу взялась за перо. Она не хотела думать о прошлой ночи, но не могла отделаться от назойливых мыслей. Ей надо закончить книгу. Изматывающий сон, в котором она куда-то бежала и падала, лишил ее сил. Дебора с трудом поднялась с постели и теперь пялилась на чистый лист. Она должна закончить роман. Книга означает свободу, а это, в свою очередь… Она потом об этом подумает.

Вдохновленная замаячившей целью, она с жаром принялась за работу. Писала и смеялась, вспоминая собаку, та в романе стала куда более массивной и злобной. Она работала до самого вечера и весь следующий день. От усталости раскалывалась голова, рука пульсировала от боли, пальцы сводило так, что они с трудом удерживали перо, но она продолжала и продолжала, пока не подошла к тому, что «произошло после», как выразился мистер Фрейворт, и тут ее перо запнулось.

Не верилось, что это она была тем распутным созданием в эллинге. Она даже сейчас испытывала сладострастную дрожь, вспоминая высоты экстаза и свободный полет. Кульминации Беллы всегда были исполнены злорадной победы и только. Может, Белла и была опытней в техническом плане, но она принимала удовольствие почти с медицинской точки зрения. Впервые за всю историю Дебора почувствовала себя выше Беллы.

Эллиот бы улыбнулся при виде такой замысловатой логики. От нахлынувшей вины и желания Дебора зажмурилась. На мгновение позволила себе представить его. Ощутить вкус, запах, присутствие. Исходящую от него мужественность. Представила, как он смотрит на нее, прикасается. Там, в эллинге, она была счастлива оказаться собой, Деборой, потому что именно ее желал Эллиот. И она же все испортила. Скорее даже полностью разрушила.

Как она могла ожидать чего-то другого после семи лет хронических неудач? Но она все равно надеялась. Верила, что все будет по-другому, пока не подпустила к себе призрак Джереми.

«Он слишком хорошо меня обработал», — вдруг с отвращением осознала Дебора. И пока она не сломает созданные им рамки, ничего не изменится. Джереми умер, но продолжает незримо присутствовать в ее жизни.

Хотя мысль заморозить все чувства до сих пор ее привлекала. Если ничего не чувствуешь, тебе невозможно причинить боль. «Но почему я вела себя совершенно иначе той ночью?» — покусывая кончик пера, думала Дебора, отлично понимая, что это плохо кончится, все равно хотела заняться любовью с Эллиотом.

Заняться любовью! Да что, дьявол забери, она знает об этом действе!

Ничего или почти ничего. При этом достаточно, чтобы представить в воображении, не так ли? А если она может представить, значит, Белла может испытать. И с новым приливом вдохновения опять взялась за перо.

Менее чем через неделю она отнесла законченную рукопись в контору мистера Фрейворта и совершенно измотанная поплелась обратно. Дома сразу рухнула в постель, но сон, как назло, не шел. Дебора надеялась, что, позволив Белле расправить крылья, испытает катарсис и внутреннее очищение. Но вместо этого получила что-то вроде душевного бунта. Прошлое, долгие два года, сидевшее на крепкой привязи, сбежало через невольно открытые ворота ее писательства. Воспоминания заполонили разум, как наступающие звери, злобно соперничающие за внимание.

Дебора бродила из угла в угол по темной спальне, задернутые портьеры защищали от вечернего солнца. От постоянного накручивания на палец волосы превратились в сосульки. Сегодня день ее освобождения, а призрак Джереми только набирал силу, его колкости пугающе знакомым ритмом бились у нее в голове.

Она обманула его. Она его уничтожила. Она холодна как лед. Она так омерзительна, что отбивает у него все желание. Она не женщина, а голый кусок мрамора. Неудивительно, что он обратился за утешением к игорному столу. Неудивительно, что друзья его теперь избегают. Ему не надо было на ней жениться. Он никогда ее не любил. Он ее презирал. Она разрушила ему жизнь. Он не должен был жениться на ней. Никогда. Никогда.

Дебора бросилась на постель, сунула голову под подушку, до боли зажмурилась, но Джереми все не оставлял ее в покое.

— Я не виновата, — вслух выдавила она, еле сдерживая рыдания, но прозвучало это как-то не слишком уверенно.

Она свернулась в клубок и обхватила себя руками, страстно желая, чтобы голос покойного мужа оставил ее в покое. Старалась очистить разум, изгнать оттуда все мысли. Дебора зарылась в одеяла, уговаривая себя уснуть, но дремотное полубессознательное состояние унесло ее в прошлое еще глубже. Бесконечно повторялись давно забытые сцены. Перед мысленным взором вставали отрывки жизни, словно со страниц какого-то бесовского альбома.

Красавец Джереми, в которого она влюбилась без памяти. Его целомудренные поцелуи. «Настоящий джентльмен», — думала она тогда.

Их брачная ночь. Джереми беспокоится из-за ее невинности. «Я слишком люблю тебя, чтобы причинить боль», — говорит он. И добавляет, что не хочет использовать ее для утоления своих примитивных желаний.

В то время она была очень молода и бесконечно наивна. Много ночей она целомудренно прижималась к мужу, пока, наконец, не набралась храбрости проявить инициативу. Обладай она художественным даром, могла бы легко набросать эту сцену, и вспышку инстинктивного отвращения на его лице.

Последовавшее затем грубое совокупление не принесло никакого удовлетворения, но превратило ее в законную жену. Это и все последующее слилось в ее памяти в единое целое, запомнить нечего, но и забыть невозможно. Неискушенная и смущенная Дебора была слишком влюблена, чтобы признать свое разочарование. Она снова и снова отворачивалась при виде стыда на лице мужа, когда он начинал трогать себя.

Ссора, когда дядя отказался отдавать ей наследство родителей. И еще одна, когда дядю Питера так и не удалось убедить. Острословие Джереми, которое она когда-то обожала, безжалостно обратилось против нее. Открытие, которое невозможно игнорировать, невозможно забыть, эта рана до сих пор кровоточила. Он хотел не ее саму, а ее наследство. Не ее любовь, а ее деньги.

Холод в отношениях, месяцы и годы холода. Голые, бесплодные земли их брака, где никто не желал поселиться. Джереми никогда не целовал ее. Никогда не прикасался, не считая этих стыдливейших совокуплений, всегда в темноте. Сначала муж удовлетворял самого себя, потом занимался этим с ней. И, оборачиваясь, она видела откровенное отвращение на его лице. В такие минуты радовалась темноте.

И тот последний раз. Дебора подтянула колени к груди, свернулась в крошечный комочек. Последний раз. Закрыла глаза и откинулась на спинку кровати, заставляя себя вспоминать. Сцена вспыхнула перед глазами в мельчайших деталях, словно пьеса, только ожидавшая поднятия занавеса.

Джереми вскакивает с кровати в одной рубашке, отсутствие возбуждения отчетливо бросается в глаза даже в полутьме спальни. Ее ноющая, натертая плоть сжимается при одной мысли об повторении. Дебора принимает сидячее положение и выдавливает из себя подобие соблазнительной улыбки. Она ведь когда-то его хотела. И если захочет снова, сделает все правильно.

Она от корки до корки изучила книги, которые нашла на полке за редким изданием энциклопедии. Со смесью стыда и восторга тщательно их проштудировала, узнав из откровенных иллюстраций, как ограничен ее собственный опыт. Сказав себе, что спасение брака стоит подобной жертвы, она коснулась своей груди, подражая рисункам. Джереми сначала позеленел, потом его лицо побагровело.

Удар кулаком в лицо опрокинул ее обратно на подушки. Она потрогала щеку, на пальцах осталась кровь.

— Ты меня ударил, — услышала она свой голос откуда-то издалека, будто увидела все со стороны. — Что я совершила, чтобы вызвать у тебя такую ненависть?

— Ты вышла за меня замуж.

— Я любила тебя.

Он жестко глянул на нее.

— Мы женаты уже пять лет, и ты до сих пор не поняла? Ты никогда меня не любила. Бедная сиротка Дебби, ты так отчаянно желала внимания, — насмешливо протянул он. — Боже, мне даже делать ничего не пришлось. Ты сама себя обманула.

— Неправда, — заспорила Дебора, но его слова имели над ней какую-то зловещую власть. — Я действительно тебя любила. И думала, что ты любишь меня.

— Если я что-то и любил, так это твои деньги.

— Ты получил их, теперь уже все, несмотря на задержку с майоратом. Джереми… — Дебора схватилась за простыню. Она выдавливала из себя слова, зная, что если не произнесет их сейчас, то не произнесет никогда. — За то время, что у нас ничего не… когда мы не… я часто думала, не могли ли наши неудачи послужить причиной того, что Господь не благословил нас ребенком?

— Неудачи! — горько выругался Джереми. — Если они и есть, то не по причине того, что я не пытался. Думаешь, мне нравится толкаться в твою мягкую плоть?

Дебора сжалась под его злобным взглядом. Пять долгих лет, полные отточенных шпилек и обвинений, пять лет самобичевания за собственную непривлекательность и неспособность вызвать у него желание, пять лет вины и депрессии, когда на ее глазах растворялись в небытии ее мечты, и осознание того, что она сама превращается в пустую раковину. Это, вместе с новоиспеченным открытием, вызвало у нее гнев, пересиливший весь стыд.

— Мне отлично известно, что нет, ты никогда этого не скрывал. Я вызываю у тебя отвращение, и всегда вызывала. И я хочу знать почему. Что со мной не так?

На какой-то крошечный миг она увидела, как он побледнел, и испытала укол жалости, тут же испарившейся, когда он горько рассмеялся.

— Я нахожу тебя отталкивающей, моя дорогая женушка, потому что ты такая и есть. Посмотри на себя, ты разыгрываешь шлюху в тщетной надежде возбудить во мне хоть каплю желания. Меня просто изумляет, до какой степени ты наивна. Ты не заметила того, что очевидно как минимум половине светского общества? Ты не станешь для меня приятней, несмотря ни на какие уловки. Мои вкусы пролегают за пределами твоих познаний. Я никогда тебя не хотел. Единственное, что меня в тебе интересовало, — твои деньги. И я их получил. — Джереми натянул бриджи и стал собирать остальную одежду. — Я сыт по горло тобой и нашим фальшивым браком.

— Ты хочешь расстаться? — В груди Деборы вспыхнул огонек надежды. После этой ночи, поистине впечатляющего провала, подобный исход становится единственно возможным выходом.

Но Джереми снова рассмеялся:

— Нет, этого удовольствия я тоже тебе не доставлю. Не хочу давать сплетницам никаких поводов. Иметь жену, даже такую, как ты, — какая-никакая, но все же защита. И поскольку все мои усилия превозмочь отвращение к твоей плоти так и не привели к появлению наследника — еще одна заслуга, которой ты меня лишила, — я не вижу причин делать еще попытки. Я возвращаюсь в Лондон. А ты можешь оставаться в Кинсейл-Мэнор. Искренне хочу поскорее избавиться от твоего общества. Желаю тебе насладиться уединением.

Дебора открыла глаза и поняла, что раскачивается в кровати, а ресницы намокли от слез. Горело лицо, как от обжигающего холода. Больно смотреть на себя, глупенькую, одинокую, беззащитную девушку, которая не может за себя постоять. Неужели она родилась жертвой?

Но она все же нанесла ответный удар. Именно в ту ночь была зачата Белла Донна, единственное дитя их бесплодного союза. Она родилась несколько месяцев спустя, в результате маленького тайного акта мести за леденящую пустоту брачного ложа. Белла оказалась не просто лечением, а настоящей панацеей. Когда Джереми умер, она подумала, что это и есть ответ.

Дебора заставила себя выпрямиться и с трудом поднялась на ноги. Сердце у нее сильно билось, все тело покрылось липким потом. Голова раскалывалась. В ту ночь она видела Джереми в последний раз. Некоторое время спустя он умер во сне, приняв на грудь смертоносную смесь бренди и лауданума. Ей сообщили, что когда его нашли, лицо было спокойным, и она уцепилась за эти слова, как и за версию его смерти в результате несчастного случая. Каковы бы ни были проблемы Джереми, он бы никогда не опозорил имя Кинсейлов даже намеком на самоубийство. Кроме того, она была уверена, что, если бы он захотел покончить с собой, выбрал бы оружие или несчастный случай на верховой прогулке. Если каким-то противоречиям в его поведении и можно найти объяснение, уж во всяком случае точно не его решимости во что бы то ни стало сохранить официальные узы брака. Эту тайну он унес с собой в могилу.

Уже начало темнеть. Дебора дрожащими руками долго высекала огонь из трутницы и наконец зажгла свечу. Жизнь вдовы стала для нее не убежищем, а клеткой, причем собственноручно изготовленной. Тюрьмой, где решетки должны ее защищать, а на деле лишь усиливают одиночество. Теперь она хорошо это видела. Эллиот ей помог, благодаря ему она нашла в себе силы сделать первый шаг.

Сегодня она закончила свой роман. Если мистер Фрейворт прав, книга даст ей свободу. Эта мысль согрела ее. Возможно, завтра она напишет кому-нибудь из своих давних подруг. Она готова пробить стену, которую воздвигла из-за своего брака.

А Эллиот? Дебора взбила подушки и забралась обратно в постель. О, Эллиот! Как же ей хотелось, чтобы они познакомились раньше, когда она была еще самой собой. Она бы все отдала, лишь бы не быть сейчас такой развалиной. Возможно, удалось бы залечить свои раны и как-то приспособиться, однако одиночество все же предпочтительней. Наверное, время когда-нибудь отдалит прошлое, но кое-что залечить невозможно. Попытка полюбить искалечила ее, и шрамы останутся навсегда.

Эллиот вызывал у нее сильные и непривычные чувства. Они пугали, но мысль о том, что он может навсегда исчезнуть из ее жизни, пугала еще сильнее. Она не желала возвращаться в сумрак своего существования, но и идти на поводу того ужасающего искушения, что они испытали в эллинге, тоже неправильно.

Она наверняка его подведет, и тогда у него точно появятся причины ее презирать. Надо найти другой путь. Должен же быть способ стать друзьями, пусть и не такими интимно-близкими? Если бы только она могла отплатить ему сторицей! С радостью переключившись на эту затруднительную проблему, Дебора наконец заснула.

— Значит, ты решился? Вот Элизабет обрадуется.

Александр Мюррей проглотил остатки хереса и аккуратно поставил стакан на стол. Его неброская внешность вполне соответствовала сдержанному характеру. Среднего роста и телосложения, бледнокожий, веснушчатый, с рыжеватыми волосами, которые его обожаемая женушка называла «клубничными», а все остальные — и куда более точно — «имбирными». Довольно неприметный малый, хотя его это вполне устраивало.

Однако он обладал отличной деловой хваткой. В Лондоне его прозвали Оракулом. В туманном мире правительственных финансистов Алекс пользовался большим уважением и давал частные консультации. Будучи скрытым банкиром быстро увеличивающейся империи, он знал очень и очень много. Большая часть этих сведений была неприятна, очень малая их часть — действительно полезной, а кое-что очень задевало его шотландскую гордость.

— Я смотрю, Павлин снова взялся за свои штучки, — произнес он.

Внезапная смена темы изумила Эллиота, сидящего напротив. Он лениво улыбнулся, скрывая свои истинные чувства.

— Да, этот дьявол вызывает восхищение. Чрезвычайно умен.

— И даже больше. Я бы сказал, он преследует какую-то цель.

Эллиот вопросительно поднял бровь:

— С чего ты взял?

— Пресса, разумеется, сосредоточилась на самом преступлении, но мне кажется, глядя на жертв, вырисовывается определенная картина.

— Неужели? Уточни, что ты имеешь в виду.

Алекс нахмурил рыжеватые брови:

— Все жертвы так или иначе связаны с армией. Мне вдруг подумалось, что наш павлинообразный приятель может оказаться бывшим военным, желающим отомстить.

— Понимаю. — Эллиот и раньше не держал шурина за простака, несмотря на его внешность, но все равно, похоже, недооценил. — Ты уже делился с кем-нибудь этой теорией?

— Разумеется, нет. У меня нет ни малейшего желания играть в ищейку, — надменно заявил Алекс.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

— Ты бывший военный, мне интересно узнать твое мнение. Да ладно, старина, не смотри на меня с таким удивлением. Твои взгляды на армейское начальство нам отлично известны. Я легко могу представить, что ты разделяешь мотивы Павлина.

— Я искренне одобряю его выбор жертв, если ты об этом. Более подходящих негодяев трудно придумать.

— Да, но я о другом. Разве обычному солдату это известно? — Алекс соединил кончики пальцев. — Кое-что из этих вещей… к примеру, бриллиант Кинсейла. Чтобы его выкрасть, нужно хотя бы знать о его существовании.

— Неофициальная информация, которой ты, похоже, владеешь, — сухо сказал Эллиот. — Я не видел в газетах сообщения о том бриллианте.

Алекс смущенно улыбнулся:

— Да, Кинсейл держал ее при себе, но все равно это был Павлин. По-твоему, как ему удалось заполучить эту информацию? По мне, так Павлин наверняка имел какое-то отношение к разведке.

Эллиот пожал плечами.

— Ты ведь работал там во время войны?

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать? — нетерпеливо поинтересовался Эллиот.

— Если с тобой что-нибудь случится, сердечко Лиззи будет разбито вдребезги, — проговорил Алекс, его лицо смягчилось. — Я люблю эту девчурку. Не знаю, что она во мне углядела, но я по гроб жизни за это благодарен. И не хочу, чтобы она расстраивалась, ты меня понимаешь?

— У тебя нет причин беспокоиться.

— Но я действительно беспокоюсь, Эллиот, — со вздохом сказал тот. — И хочу заручиться твоим обещанием.

— Повторяю, у тебя нет причин беспокоиться.

Под его уничтожающим взглядом Алекс проглотил возражения, которые вертелись у него на языке. Не составляло труда увидеть, отчего Эллиот считался отличным командиром.

— Я рад это слышать. Она ведь о тебе беспокоится, ты знаешь.

— И у нее нет для этого никаких причин. Вы уже решили, когда отправитесь на север? Лиззи говорила, что собирается рожать в твоем доме под присмотром местной знахарки.

— Правда? Она так сказала? — Взгляд Алекса потеплел. — Она моя дорогушечка, твоя сестренка. Я самый удачливый человек на свете.

С удивлением обнаружив, что в чем-то согласен с шурином, хотя раньше семейная жизнь его никогда не привлекала, Эллиот поднялся на ноги и проводил его до двери. Тот ушел, а Эллиот не находил себе места. В последние дни он сбывал статуэтки, наносил запоздалые визиты друзьям и добросовестно решал небольшую проблему, присланную расторопным управляющим. Другими словами, всячески избегал размышлений. Избегал, поскольку не знал, что и думать, это состояние разума ему совершенно несвойственно, непривычно.

Эллиот плюхнулся на неудобный стул в библиотеке и уставился на частичку пыли, прилипшую к гессенскому сапогу. До сих пор не верил в подобный исход, а ведь он был близок. Она так тянулась к нему, желая прикоснуться. От одной мысли об этом он вспотел с головы до ног. Эллиот много размышлял о случившемся. Что, черт возьми, пошло не так? Она была такой… и он тоже был… О боже!

Он поднялся и стал листать раскрытую на столе бухгалтерскую книгу, ничего в ней не видя. Безумие какое-то, галлюцинация. Он побарабанил пальцами по столу, не сомневаясь, что она хотела его в эллинге. Не мог он ошибаться в страсти, что воспламенила ее щеки и груди.

Ее груди. Эллиот застонал. Черт возьми! Что же скрывал ее брак? Редкий случай, но сейчас он жалел, что не попросил Лиззи разнюхать насчет скандала. Ха! Будто он стал бы ее слушать! Пакет с книгами ему доставили еще три дня назад, и он до сих пор лежал нераспечатанным. Книги Деборы. Несмотря на все разногласия, он до сих пор надеялся, что она сама ему о себе расскажет, когда решит довериться.

Эллиот взял со стола нож для писем и стал машинально разрезать лист из бювара. Почему он так упорствует? Почему ему невыносима даже мысль о капитуляции? Они провели вместе много времени, Дебора до сих пор оставалась для него во многом загадкой, а Эллиот всегда любил вызовы. Может, в этом все дело? Допустим, он сумеет убедить ее рассказать свою историю, а что потом?

Он вернул нож в держатель. Пока рано об этом думать, он еще не достиг цели. «Бессмысленно переживать о следующем шаге, когда еще не сделан этот», — напомнил он самому себе, бездумно игнорируя тот факт, что планирование шагов до самого конца всегда было его modus operandi, привычным образом действий. Надо дать ей время закончить книгу. Она сама поймет, что должна объясниться. Рано или поздно ее осенит. А если нет, значит, она его просто использовала ради своего «павлиньего» сюжета.

Использовала ли? Возможно, хотела отплатить ему таким образом, но не смогла довести до конца? На какой-то ужасный миг он рассматривал такую возможность, но потом с огромным облегчением отверг. Дебора не способна на такое коварство. Она придет к нему, в конце концов, просто нужно потерпеть. А до тех пор надо занять свое время чем-то практичным.

С облегчением прекратив самокопание, Эллиот решил нанести визит в боксерский салон Джексона в надежде выплеснуть там излишек энергии.

Хорошенько взбодрившись, он вернулся через два часа и обнаружил у себя Дебору.

— Умоляю, простите меня. Я знаю, что вы меня не ждали, но я в рекордное время закончила свою книгу и хотела с вами поговорить.

И нервно улыбнулась.

— Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго. — Эллиот провел ее в гостиную, тайком проверяя шейный платок, который повязывал, не имея зеркала. Интересно, волосы у него в таком же беспорядке?

— Я не была уверена, что вы примете меня после… последней встречи. — Дебора остановилась перед пустым камином. — И я бы не стала вас винить в отказе. Я просто не хотела, чтобы вы думали… я боялась, что вы могли решить… будто я настаивала на нашем знакомстве просто, чтобы участвовать с вами в кражах, — единым духом выпалила она. — То есть сначала это было так, но я не думала… я имею в виду, потом все уже было совсем иначе. И я надеялась… несмотря на то что я не могла… и была настолько глупа… короче говоря, я пришла, чтобы спросить, не можем ли мы начать все сначала. Если вы испытываете такое желание. Хотя если нет, я пойму… ну и, в общем, это все, что я хотела сказать.

Едва ли она могла сейчас рассказывать о себе. Он видел, какой ценой далось ей это признание, она сжимала сумочку, будто спасательный круг. На ее месте любая другая женщина уже потеряла бы сознание от страха. Но это не ее случай. А чего он ждал? Глупый вопрос. Он не собирается совершать промах. Эллиот не без труда извлек из ее пальцев сумочку и взял ее ладони в свои.

— Я буду счастлив начать с чистого листа, но больше ничего не могу вам обещать. Вы должны понимать, как сильно я хочу вас, это очевидно. — Он иронично улыбнулся. — И что бы ни происходило в вашей умной головке, я знаю, вы тоже меня хотите.

— Эллиот, я не могу…

Он перекрыл ее протесты поцелуем. Целовал ее очень нежно, но настойчиво. Потом привлек ближе, так что их переплетенные пальцы уперлись ему в грудь. Она не пыталась воспротивиться. Ее словно окатило волной тепла и света.

Как только тепло обратилось в жар, Эллиот выпустил ее из объятий.

— Вот видите, — произнес он, целуя ее в кончик носа. — Вы можете.

Дебора не нашлась с ответом. Рискнув глянуть на Эллиота из-под ресниц, она увидела, что он улыбается, и не смогла удержаться от ответной улыбки. «Я так по вас скучала», — чуть не призналась она, но вовремя спохватилась.

— Вы выглядите совсем иначе, — заметил он.

— Да, у меня новое платье. Вам нравится?

Это была импульсивная покупка, сделанная в магазине мадам Леклерк на Бонд-стрит и стоившая ей баснословных денег из сбережений. Довольно простое муслиновое платье-колокол цвета примулы, но три ряда французских кружев вокруг подола делали его моднее и элегантнее, чем любые платья, что она когда-либо носила. Поверх платья на ней был светло-зеленый короткий жакет с рукавами-буффами, отделанными атласной лентой. Такая же лента обвивала ее шляпку из итальянской соломки. Дебора трогательно обрадовалась тому, что Эллиот заметил ее наряд. Она его купила, желая немного расцветить свой гардероб, а сегодня надела именно для него.

Эллиот взял ее за руку и склонился над ней.

— И новые перчатки. Вы выглядите просто очаровательно.

Дебора покраснела от удовольствия.

— Благодарю вас.

— А я только что с кулачного боя. Подозреваю, у меня вид, будто кошки драли.

— Да, немного растрепанно.

Она скучала по нему. Он нравился ей и таким взъерошенным, пахнущим потом. Дебора поправила на нем шейный платок и убрала со лба прядь черных шелковистых волос. Она слишком поздно осознала, что делает, и решила притвориться, что ничего не было.

— И вы хороший… боксер, я имею в виду? — На секунду она представила его полуобнаженным, с блестящим от пота торсом. И это зрелище ей понравилось. Он такой высокий, мощный и очень мускулистый — вот идеальное описание. Все в нем дышало мужественностью. Совсем, ну, совсем не похоже на Джереми. — Как вы этого добились? По науке?

Эллиот засмеялся:

— Я неплохой боксер, но рост слишком высокий. Я занимаюсь, чтобы размяться. В армии я куда чаще разнимал кулачные бои, чем принимал в них участие. Когда дело доходило до кулаков, Генри был тут как тут. — Осознав, что именно сказал, Эллиот перестал улыбаться. Он никогда раньше не упоминал Генри случайно.

Эллиот усадил Дебору на стул и сам устроился напротив.

— В общем-то, я даже рада, что вы упомянули Генри, — сказала она. — Я о нем много думала.

— И что же? — Эллиот скрестил вытянутые ноги.

«Интересно, что за этим последует», — подумал он.

Судя по тому, как Дебора дергала завязки шляпки, они добрались до самой сути ее визита.

— Мне стыдно, что я так мало знаю о войне, — произнесла она и аккуратно положила шляпку у своих ног. — Солдаты страдали на полях сражений и страдают до сих пор. Это все так близко. А самое главное, ваши солдаты и их семьи столько вынесли и потеряли. Это ошеломляет. Сколько мужчин погибло, подобно Генри. И их друзьям и родным тоже пришлось переживать потерю.

Дебора замолчала, думая, что Эллиот на это скажет. Она рискнула бросить на него взгляд, но он никак не отреагировал.

— Вы заставили меня осознать, что я, как и большинство, шла по жизни с закрытыми глазами. Пресса устраивает такую суматоху вокруг воров и попрошаек, и таверны от них стонут. Со времени Ватерлоо количество обчищенных карманов увеличилось неоднократно. Как и краж со взломом. — Она чуть улыбнулась. — Судя по заметкам о Павлине, всех интересует только то, что он нарушает закон. Но никто не задает себе вопрос почему.

— За исключением моего шурина, — сухо сказал Эллиот. — Он был у меня этим утром и тонко намекнул, чтобы я перестал этим заниматься. Сложил два и два и получил, черт подери, четыре.

Дебора распахнула глаза:

— И что он собирается делать?

— О, тут нечего бояться. Я дал ему отповедь, и он даже не подозревает о вашем участии. Алекс не станет доносить. Он не хочет, чтобы меня отдали под суд. Кроме того, это расстроило бы Лиззи, а он готов сделать все что угодно, лишь бы она не расстраивалась.

— Все равно, Эллиот, вам становится слишком опасно продолжать свою миссию.

Он пожал плечами:

— Тут проблема скорее в том, что я практически исчерпал список жертв, тех, кого можно считать персонально ответственными. Хотя, полагаю, я могу превратиться в Робин Гуда. — Эллиот усмехнулся. — Кради у богатых и отдавай бедным. Этим можно заниматься хоть всю оставшуюся жизнь.

— Подозреваю, в этом случае ваш шурин превратится в шерифа Ноттингемского, — хихикнула Дебора. Она покрутила в руках перчатки. — Но этого мало, не так ли? Сколько бы Павлин ни крал, этого все равно не хватит на триста тысяч демобилизованных. Как видите, я слушала вас внимательно. Не важно, насколько вы преуспеете, потребность всегда будет намного больше. Триста тысяч человек — это невероятно много. Не говоря уже о тысячах тех, кто не вернулся домой или вернулся, но слишком искалечен, чтобы работать. При таких масштабах ваши кражи все равно что слону дробина.

— Вы удручающе правильно излагаете.

— Я совершенно не хочу принизить то, что вы уже сделали, — искренне сказала Дебора. — Не могу выразить, как я восхищена вами. Вы помогли мне осознать, насколько эгоистичной стала моя жизнь. Вы заставили меня над этим задуматься, и я тоже захотела помочь. Меня не волнует, что вы нарушаете закон ради своих целей. Такой закон заслуживает, чтобы его нарушали, если это хоть немного поможет страждущим.

Губы Эллиота вновь растянулись в улыбке.

— Спасибо, — произнес он. — Если меня арестуют, я найму вас говорить в суде от моего имени.

— Искренне надеюсь, что так не произойдет, — коротко ответила Дебора.

— В этом мы с вами сходимся, — ответил Эллиот, уже жалея о своем легкомысленном замечании. Де бора снова спряталась за высокомерным взглядом. — Простите, я не хотел вас расстроить.

Поджав губы, Дебора с минуту изучала его лицо. Потом, видимо удовлетворившись, серьезно кивнула своим мыслям. Эллиота всегда смешила эта ее привычка. Он сдержал улыбку и ободряюще посмотрел на нее:

— Похоже, у вас есть план, как найти деньги, не совершая кражи. Продолжайте, пожалуйста, я весь внимание.

— Хорошо. Те филантропы, что не занимаются взломом домов, обычно собирают деньги буклетами и проповедями, но буклеты очень скучны, а проповедники, в большинстве своем, скорее напыщенны, чем интересны, — сказала Дебора. — Неудивительно, что они больше распускают перья, чем собирают монеты. Мне кажется, нам нужно какое-то интересное повествование. Драматичная история о реальном человеке, а не очередной кусок застарелой полемики. Если хорошо передать, каким он был веселым, храбрым и поземному грешным, рассказать языком романа о его жизни, как он страдал и погиб, кто нас не услышит? И тогда уже никто не сможет остаться равнодушным к его судьбе.

Дебора говорила быстро, без остановки, желая, чтобы он понял и разделил ее энтузиазм. Она наклонилась вперед и продолжила, глядя ему в глаза:

— Я говорю о Генри. О его храбрости, принесенной им жертве и трагически оборванной жизни. Такую историю стоит рассказать, вам не кажется? Я — писательница и смогу это сделать, но мне нужна ваша помощь. Что вы об этом думаете? — Она откинулась на спинку стула, смахнула со лба несуществующую прядь и с надеждой посмотрела на него.

— Даже не знаю, что сказать, — ответил несколько ошарашенный Эллиот. — Какая помощь вам от меня нужна?

— Расскажите мне о Генри. Покажите, на что идут деньги Павлина. Помогите понять, в чем нуждаются эти люди. Помогите достучаться до тех, кто не слышал тогда и не услышал сейчас. Такая история может многое изменить, если попадет в нужные руки. Например, в ваши.

— И что мне с ней делать?

— Не знаю, — честно призналась Дебора. — Я надеялась, у вас появятся какие-нибудь идеи. — Она усмехнулась. — Хотя я не пошла бы с этим в парламент. Откровенно говоря, чем больше я об этом думаю, тем меньше представляю вас в политике с Веллингтоном и ему подобными.

— Здесь я с вами полностью соглашусь. — Эллиот забрал у Деборы ее новые перчатки и вместе со шляпкой убрал на прикроватный диванчик. — Сестра и ее муж уже пытались представлять меня истеблишменту, но, вынужден констатировать, чем больше я видел его представителей, тем больше убеждался, что не хочу к ним присоединяться.

— Если бы они приняли в свой круг бывшего шпиона и взломщика, в этом была бы такая ирония. Но вы правы, — добавила Дебора. — Эллиот, я не хочу вас обманывать, у меня нет детального плана битвы, но я считаю, в моих руках очень могущественное оружие. Я хочу помочь и верю, что этот план даст мне цель в жизни, которой мне так недостает. — Дебора хватилась перчаток, обнаружив, что их нет, и стала теребить собственные пальцы. — Как видите, я с вами честна. Не могу притворяться, что совершенно бескорыстна. — В ее намерения не входило посвящать его в свое сражение с призраками. И внезапное желание обо всем рассказать застигло ее врасплох. Но откуда начать? И сколько она успеет рассказать, прежде чем Эллиот начнет ее жалеть, а затем презирать? Нет, она не может этого сделать. Он — единственный человек, никак не связанный с ее прошлым, и она не хотела ничего менять. — С тех пор как умер Джереми, я нахожусь в полном раздрае, — неловко проговорила она.

— Как-то вы сказали мне, что не знаете, кто вы.

— Я такое говорила? — Дебора скорчила гримасу. — Ну, по крайней мере, сейчас я знаю, кем не хочу быть. С меня достаточно вдовства и роли писательницы. Пришло время двигаться вперед.

— Нам обоим? — криво усмехнулся Эллиот.

Решив, что не стоит хватать наживку, Дебора пожала плечами. Эллиот невидящим взглядом уставился в окно.

— Это действительно нечто новое, несомненно, — сказал он. — Вы уверены, что сможете написать книгу, которая будет продаваться?

— Раньше у меня получалось. Конечно, здесь совсем иной подход. Я не уверена, получится ли, но хочу попытаться.

Эллиот вскинул руки, делая вид, что сдается.

— Тогда и я тоже, — со смехом ответил он. — Если бы женщинам позволялось заниматься политикой, я бы выставил вашу кандидатуру в парламент. Вы очень ловко загнали меня в угол.

— Да, но разве вы желаете оттуда сбежать?

Она предлагала ему возможность отступления, но Эллиот уже все для себя решил. Сегодня у нее в глазах блестели искорки, и она буквально вибрировала от нервной энергии, он видел такое лишь дважды: ночью, во время совместных взломов. Но ни разу среди бела дня. Ее энергия придавала душевных сил и ему самому. К тому же его тронула ее забота и понимание. Он понятия не имел, получится ли что-то из их сотрудничества, но такая возможность позволяла отложить мысли о будущем, и Эллиот с радостью за нее ухватился. За нее и гораздо более интересные перспективы, что открывало ее предложение.

— Вы понимаете, если мы хотим сделать все должным образом, нам придется проводить друг с другом немало времени? — задумчиво поинтересовался он.

Дебора уставилась на руки.

— Я готова на эту жертву, если вы готовы, — легко согласилась она.

Спрятав улыбку, Эллиот дернул за шнурок колокольчика у камина. Он радовался, что не успел открыть пакет с книгами и, к счастью, не поддался искушению попросить Лиззи разузнать насчет скандала с Джереми Нэпьером. Теперь у него появилась хорошая возможность убедить Дебору, что она может ему довериться.

— Принеси шампанского, — приказал он изумленному слуге, который явился на зов, и повернулся к Деборе, вопросительно поднявшей бровь. — Необычный выбор для середины дня, но, как мне кажется, идеальный повод для тоста, ибо вы самая необычная женщина, какую я когда-либо встречал.

Несколько минут спустя слуга вернулся с подносом. Эллиот забрал у него ношу и плотно закрыл за ним дверь.

— Прошу подняться, я хочу произнести тост. — Он передал Деборе искрящийся пузырьками бокал. — За единственное в своем роде партнерство и самую необычную женщину, — с улыбкой произнес он. — Выпьем за наш успех. За нас.

Он улыбался немного иронично и очень чувственно. Их взгляды встретились, и Дебора вновь ощутила пронзительно покалывающее чувство близости.

— За нас, — произнесла она в ответ и, чокаясь с ним бокалом, представила, как встречаются их губы.

Она сделала глоток, и язык защекотали пузырьки шампанского. Его страстный взгляд заставил ее поднять глаза. В его глазах она прочла то же самое, что и в своих мыслях. Словно загипнотизированная, приблизилась к Эллиоту.

Их губы соединились, и у нее вихрем закружились все мысли. Не считая той встречи в парке, она никогда не целовала его при свете дня. Совсем иные ощущения. Он целовал ее, обхватив руками за подбородок, она чувствовала тепло его губ и ощущала себя истинной драгоценностью. Их губы встретились, приоткрылись так сладостно, что она замерла от восхищения.

Дебора коснулась его щеки, немного колючей от отросшей за день щетины. Он погладил ее по щеке подушечками пальцев. Они одними глазами улыбнулись друг другу.

Наконец Дебора заставила себя отстраниться, Эллиот ее тотчас отпустил. Она снова взяла бокал.

— И за Генри, — произнесла она.

— За Генри, — резко ответил он.

Глава 8

Следующий час они провели смеясь над глупыми планами и попивая вино.

— Кажется, шампанское ударило мне в голову, — сообщила Дебора, мужественно сражаясь с завязками шляпки. — Эта лента просто отказывается мне подчиняться.

— Позвольте, я помогу.

— Разумеется, не позволю. Джентльмены не завязывают дамам ленты.

— Верно, гораздо чаще они их развязывают. — Эллиот вытащил из рук Деборы смятые полоски атласа. Ему и в голову не приходило, что полбутылки шампанского может так на нее подействовать, но результат его удивил и очаровал.

— И часто вы развязывали дамские ленты? — Дебора схватила его за руку, совершенно испортив его поклон.

— Джентльмены такие вещи не обсуждают.

— Вы шпион и взломщик, а это должно исключать вас из джентльменов. — Она наморщила лоб. — Но вы тем не менее джентльмен. Как странно. Значит, вы знали много красивых женщин?

— Много.

— И пили с ними посреди дня шампанское?

У Эллиота перед глазами тут же возникла сцена: он, голый, растянулся на атласных розовых простынях. Он их ненавидел. Хотя и под угрозой смерти не смог бы вспомнить, чьи они.

— Вы этим занимались! — с негодованием воскликнула Дебора.

Несмотря на выпитое шампанское, ее взгляд оставался очень даже трезвым. Она поймет, если он скажет неправду.

— Верно, — с озорной улыбкой признал Эллиот, — но никогда не был при этом настолько одет. — Он поправил Деборе шляпку. — Вы, мадам, удостоились этой чести первой, — сказал он, целуя ее в кончик носа. — Хотя, если пожелаете, я буду счастлив разоблачить нас обоих и приказать принести еще бутылку.

— О боже! Ваши слова так…

— Возмутительны? Шокирующи? Скандальны?

— Я хотела сказать «восхитительны», — вывернулась Дебора, — но поскольку вы, похоже, имели в виду другое, я не стану ловить вас на слове.

Эллиот на секунду лишился дара речи. Но затем увидел в ее глазах веселые искорки.

— Вы настоящая распутница, знаете это?

От хрипловатых, истинно мужских ноток в его голосе Дебора почти задрожала. И ощутила, как в ней просыпается женщина.

Ее улыбка дрогнула от нахлынувшей волны жара. Сердце бешено забилось, во рту пересохло. Она снова хотела поцелуя. Она хотела его. Так хотела, что протянула руку, желая прикоснуться.

— Эллиот.

Он перестал смеяться и поймал ее за руку. Она увидела по его глазам, что он испытывает то же самое, и сила его желания привела ее в чувство. Слишком большая сила.

— Думаю, мне пора возвращаться домой.

Эллиот заколебался. Они держали друг друга за руки, переплетя пальцы. Потом он кивнул:

— Вероятно, вы правы. — Он позвонил в колокольчик, приказал слуге вызвать экипаж, потом забрал с диванчика перчатки Деборы и помог ей их застегнуть. — Завтра я зайду к вам.

— Да.

— Дебора. — Эллиот приподнял ее за подбородок, не давая ей отвести взгляд. — Полностью ли мы одеты или обнажены, как в день своего рождения, вы единственная женщина, с которой я хочу пить шампанское средь бела дня. Или ночи, если это имеет значение. Я клянусь.

— О!

— Вот именно. — Он с облегчением увидел, что она снова улыбается.

Совершенно очарованный, он поцеловал ее. Потом снова поправил шляпку. Он бы поцеловал ее еще раз, если бы не появился слуга с сообщением, что карета подана.

— Думаю, стоит начать со Спиталфилдсской амбулатории, — сообщил Эллиот и протянул руку Деборе, помогая забраться в экипаж. Затем поднял поводья и пустил лошадей хорошей рысью. В это время дня на улицах было еще свободно, утренние посыльные уже закончили свою работу, а час покупателей еще не наступил. — Как сегодня ваша голова?

— Намного яснее, спасибо, — чопорно ответила Дебора. Она смотрела прямо перед собой.

— Вам совсем не из-за чего так смущаться.

— По дороге домой я так икала. Мне двадцать восемь, и в моем возрасте это совершенно неприлично. Просто унизительно.

— А наклюкавшись, вы выглядели совершенно очаровательно.

— Я не наклюкалась! — негодующе воскликнула Дебора. — Может, слегка под градусом, но не в стельку же, — добавила она с шаловливой улыбкой.

Эллиот громко фыркнул от смеха.

— Дьявол, откуда вы набрались таких слов?

Дебора хихикнула.

— У меня свои источники, — заявила она и для пущей таинственности постучала себе по носу.

— Туше!

Сегодня на ней было старое платье, когда-то синее, но теперь поблекшее от многократных стирок. Поверх прочная серая накидка, на голове простая шляпка без изысков. Практично и приличествует случаю. Эллиот с облегчением осознал, что ее настроение не настолько мрачно, как одеяние. Острый, веселый язычок Деборы не уступал его собственному. Он с удовольствием заметил, что тени у нее под глазами почти исчезли. Ему доставляло радость чувствовать ее рядом. И дело не только в самой близости, хотя, заворачивая за угол, они задевали друг друга плечами и одеждой. Дело в ней самой, в какой-то ее сущности. И ему это по душе.

Они проехали городские дома и двинулись на запад, к шумному Клеркенвеллу. Дебора донимала Эллиота вопросами и что-то царапала серебряным карандашом в книжечке, извлеченной из кармана платья.

После Мурфилдса, где стартовал воздушный шар синьора Линарди, Дебору лишь ненадолго отвлек внушительный фасад бедламской больницы, и она снова вернулась к своим расспросам. Эллиот с удивлением заметил, что вопросы записаны в книжечку, и она ставит рядом с ними отметки.

— Вы ничего не упускаете, — сказал он. — Такая обстоятельность впечатлила бы и сыщиков с Боу-стрит.

— Я просто хочу проработать все как можно лучше. Вы надо мной смеетесь?

— Нет, на самом деле. Я очень впечатлен.

— Я знаю, как это важно.

— Для нас обоих, — добавил Эллиот.

Они миновали каретную стоянку Бишопсгейт и уже приближались к Спиталфилдсу. Коляска была скорее изящной, чем модной, а лошади хотя и хорошо подобранные, но не самые лучшие, тем не менее их появление вызывало живейший интерес прохожих.

— Этот город и главенствует по производству шелка, но основная часть работы идет в предместьях. Там можно найти работников подешевле и большее пространство для станков. Вы не поверите, какая здесь была разруха. Правда, процветают они совсем недавно.

Дебора словно попала в другой мир. На них таращились грязные, бедно одетые дети, до такой степени исхудавшие, что глаза на личиках казались неестественно огромными. Вонючие сточные канавы, где искали себе пропитание собаки, кошки и поистине громадные крысы. Сквозь открытую дверь хлопковой фабрики слышались чьи-то хриплые вопли. На дороге изредка попадались лошади, но гораздо больше ручных тележек. Кланявшиеся им мужчины были одеты не лучше и не чище детей. От самого Бишопсгейта исходило такое зловоние, что разъедало глаза. В воздухе висела густая вонючая взвесь. Улицы, дома и люди выглядели посеревшими, лишенными всех красок, словно погруженными в свою несчастную жизнь. Потрясенная, но ни капельки не испуганная Дебора убрала книжечку и подвинулась поближе к Эллиоту. Они обогнули самые ужасные кварталы.

— Мало кому из ткачей удается отсюда вырваться, — сказал Эллиот, когда они проезжали мимо Дорсет-стрит. — Очень многие солдаты в итоге оказались в таких местах. Если повезет, они спят в комнатах, где кишат крысы, если нет — под открытым небом. Здесь еще не так плохо, как рядом с Христовой церковью. По крайней мере вода чистая, но при этом часто свирепствуют тиф с холерой. — Эллиот остановился перед огромным домом, который выглядел получше остальных. — Он принадлежит торговцу шелком, что позажиточней.

Пока Эллиот торговался с предприимчивым мальчишкой насчет охраны экипажа, Дебора получше оглядела здание. Приятный глазу, но простой дом из красного кирпича с восемью окнами на первом этаже и девятью на втором. Точно посредине входная дверь. В пологой крыше цепочка слуховых окон. Невысокие полукруглые ступени ведут к простой черной двери, обрамленной двумя дорическими колоннами. Над ними нависает фронтон с головой лебедя и девизом.

— Nil desperandum, — прочитала она. — «Никогда не отчаивайся».

Она посмотрела на блестящие окна, до блеска натертые медные ручки и девственно белые ступени — абсолютный контраст с тем, что она только недавно видела на улицах.

— Здесь все сияет от чистоты, что это за место?

Эллиот постучал в дверь.

— Во время войны здесь помещался военный госпиталь. После Ватерлоо его закрыли, хотя многие пациенты еще нуждались во врачебной помощи — чтобы раны после ампутации зажили правильно, нужны месяцы лечения, а иногда и больше, если есть пролежни. После Испании и Португалии многие солдаты страдали от повторяющихся лихорадок, а некоторые… война — жестокая штука, Дебора. Некоторым война повредила разум. И эти бедняги закончили в Бедламе и подобных ему больницах.

Дверь открыл человек средних лет в простой черной ливрее. Часть левой ноги ему заменял протез, но держался он очень прямо. При виде Эллиота он тут же вытянулся по струнке и отдал честь:

— Майор Марчмонт.

— Рад вас видеть, сержант Лайл. А это…

— Миссис Нэпьер, — поспешно представилась Дебора. — Здравствуйте.

— Миссис Нэпьер интересно посмотреть, чем вы занимаетесь, Лайл. Я хочу провести для нее небольшую экскурсию.

— Конечно, сэр. Если я чем-то смогу помочь, вы только позовите. И я прослежу за вашим экипажем, — пообещал старый солдат и многозначительно посмотрел на мальчишку, что держал поводья.

— Лайл провел в армии двадцать лет. Он служил под моим началом в Испании. И он тоже знал Генри, так что вы можете с ним поговорить, если захотите, — пояснил Эллиот и вместе с Деборой двинулся в глубину холла.

Он толкнул тяжелую, обитую зеленым сукном дверь, и на них тут же обрушилась лавина звуков. Дебора в изумлении замерла на пороге. Они оказались в огромной комнате, почти во всю длину дома. Яркий утренний свет бил в окна с трех сторон и освещал грохочущий цех.

— Большинство этих людей хочет работать, как бы пресса ни старалась убедить нас в обратном. — Эллиот повысил голос, перекрикивая какофонию. — Потерявшим руку или ногу почти невозможно найти работу, у них нет возможности купить протезы или инвалидные кресла. Для тех, кому они больше всего нужны, это баснословно дорого.

— И вы устроили здесь мастерскую, чтобы обеспечить бывших солдат всем необходимым, — догадалась Дебора, с благоговением оглядываясь вокруг. — А кто лучше других сможет делать вещи, как не те, кому они необходимы? — добавила она, заметив то, на что сначала не обратила внимание. У всех рабочих недоставало руки или ноги. — Можно мне подойти поближе?

— Конечно, но я предоставлю капитану Симингтону вам все показать, раз уж он на вахте. Как живете, Джордж?

Симингтон усмехнулся и стукнул Эллиота кулаком по плечу.

— А я все думал, чего это мы уже давненько не видели вашу постную рожу, — сказал он и посмотрел на Дебору.

— Это миссис Нэпьер. Она интересуется вашей работой, — сурово сказал Эллиот.

— Как поживаете, мэм? — Старый вояка отвесил поклон.

— Приятно познакомиться, капитан Симингтон, — произнесла Дебора и неуверенно замерла, не понимая, надо ли протягивать ему руку, — правый его рукав болтался пустой. Однако тот заметил ее неловкость и естественным движением протянул левую.

— Вы можете предоставить миссис Нэпьер мне, — сообщил капитан Эллиоту. — У нас не часто бывают такие очаровательные гостьи, а уж от вас так вообще впервые. Идите, оставьте нас одних, и это приказ. А я могу вам приказывать, если помните. Я не ниже вас по званию.

— Дебора?

— Все будет в порядке.

Подозревая мотивы Джорджа, он не слишком хотел оставлять их наедине, но если бы он озвучил свои сомнения, это повлекло слишком неудобные вопросы. Этот повеса уже опирался на руку Деборы. Эллиот подался вперед, но так и не смог услышать, что тот ей говорит. А она улыбалась ему и даже смеялась, черт подери! Надо было ее предупредить.

Эллиот выдохнул и разжал кулаки. Ну что с ней может случиться на фабрике, где полно мужчин? Воображение сразу же подсказало несколько вариантов, и у него снова сжались кулаки. Эллиот снова расслабил пальцы. Джордж защитит Дебору от назойливого внимания, а если он сам будет докучать ей, Эллиот о нем позаботится! Черт возьми, он делает из мухи слона. Джордж, конечно, бабник, но, кроме того, джентльмен и соответственно себя ведет. Он наверняка понимает, что Дебора не… что она… что она не…

Эллиот еще раз выдохнул. На противоположной стороне комнаты Дебора увернулась от Джорджа и стала осматривать новенькие кресла на колесах. Успокоенный — или, во всяком случае, убедивший себя, что нет никакой опасности — Эллиот отправился на поиски сержанта Лайла.

— Это настоящее чудо техники, — хвастался капитан Симингтон. — Попробуйте сами.

Дебора осторожно села в подвижное кресло. К ее удивлению, оно оказалось очень удобным, с мягким кожаным сиденьем и ступенькой для ног. Хотя расправить юбки в узком пространстве ей было немного затруднительно.

— Смотрите, этими двумя большими колесами можно управлять, только надо чуть-чуть попрактиковаться, а вот это небольшое колесо сзади дает устойчивость и позволяет самостоятельно разворачиваться.

Дебора попыталась было на нем поехать, но деревянные колеса даже не сдвинулись. Капитан Симингтон обошел кресло и взялся сзади за ручку.

— Вы давно знаете Эллиота? — поинтересовался он.

Кресло поехало, и Дебора вцепилась в подлокотники. Такой способ передвижения ее донельзя нервировал.

— Уже какое-то время.

— И как вы с ним познакомились?

— Мы с ним занимались одним деловым предприятием, — ответила она так же, как отвечала на вопрос Лиззи.

— А чем занимается ваш муж, миссис Нэпьер?

— Мой муж умер.

— О.

— Я не вижу вашего лица, капитан Симингтон, но я сильно подозреваю, что вы имели в виду этим «о».

Тот подвез кресло обратно к рабочей скамье и помог Деборе подняться на ноги.

— Вы правы, миссис Нэпьер, мне очень любопытно, — сказал он с обезоруживающей улыбкой. — С тех пор как мы вернулись в Англию, я ни разу не видел Эллиота с женщиной. Не считая, конечно, его грозной сестры. — Капитан нахмурился. — Он хороший человек. Я очень уважаю его. Эта мастерская целиком его идея. И хотя деньги поступают от неизвестных благотворителей, именно его активность и твердость решили дело. Он чувствует вину за то, что вернулся целым и невредимым. Я говорил ему, что это свойственно всем, кто вернулся, но вы ведь знаете Эллиота. Он считает, что должен принять на себя основную ношу. Он говорил вам о…

— Генри? Да-да, он рассказывал.

— Когда Генри привезли в полевой госпиталь, я как раз там лежал. Я потерял руку в том сражении. В какой-то момент я даже думал, что Эллиот может сам пойти за ним в горы — полное безумие, не говоря уже о том, что он едва ли смог бы в одиночку донести Генри до лагеря. Он просто обезумел от гнева. А когда Генри умер, он почти перестал разговаривать. Бродил, как живой труп.

— Я хочу написать о Генри. Вот почему я здесь.

— О чем вы?

Они медленно двинулись по цеху, и Дебора стала рассказывать свою задумку, прерываясь лишь для того, чтобы восхититься мастерски изготовленными протезами и другими приспособлениями. Здесь была масса новых и старых изобретений, придуманных бывшими военными, чтобы обрести хотя бы какую-то независимость.

— Как думаете, это сработает? — спросила она, когда они закончили осматривать учебный класс на втором этаже.

Джордж Симингтон покачал головой:

— Понятия не имею, но мысль, безусловно, очень необычная. Можно я задам вам вопрос, почему вы это делаете?

— Я хочу помочь.

— Да, но такого просто не может быть. С вашего позволения, вы взяли на себя большие обязательства, наверняка у вас есть какая-то личная причина.

За последний час Дебора немного расслабилась, но пристальный взгляд красавчика капитана снова заставил ее спрятаться за привычной личиной.

— Желание помочь вполне достойная причина для серьезного обязательства. Мне не нужно другой, — сказала она.

Симингтон вспыхнул от ее высокомерного взгляда, такая перемена его озадачила.

— Я отведу вас к Эллиоту. Хотя он уже здесь. — Капитан с облегчением заметил, что майор ожидает их у подножия лестницы. Он отвесил ей официальный поклон и холодно попрощался.

— Что вы ему сказали? — удивленно спросил Эллиот. Увидев, что его друг быстро ретировался, он испытал облегчение.

— Понятия не имею, — беззаботно ответила Дебора. — Может, я замучила его вопросами. — Она постучала серебряным карандашом по книжечке. — И у меня еще много осталось. Может, мы еще успеем посетить амбулаторию?

— Это не слишком приятное зрелище.

— Я этого и не жду, но как я могу рассказать другим то, чего сама не видела?

— Разве писатели не этим занимаются, подключая воображение?

— Я много раз его подключала, уж вы мне поверьте, — сказала Дебора, думая о Белле Донне. — Но есть вещи, которые лучше не оставлять на откуп воображению.

— Такие, как кража со взломом?

— И уход за больными.

— Ну хорошо. Если вы уверены, что хотите этого, — сказал Эллиот.

— Я уверена, — ответила Дебора и взяла его за руку.

* * *

Амбулатория занимала второй этаж и мансарду главного дома, там стояли кровати для тяжелых больных. И хотя лечились в ней большей частью ветераны и их родственники, лечебница быстро стала неотъемлемой частью спиталфилдсского общества. Здесь никому не отказывали.

Спустя час Дебору уже шатало от новых сведений и переживаний. Спускаясь по главной лестнице, она тяжело опиралась на руку Эллиота.

— Извините, я немного устала.

На дрожащих ногах шагнула на мраморный пол, сразу поскользнулась и чуть не упала. Эллиот успел вовремя ее подхватить.

— Вы сегодня что-нибудь ели?

— Я забыла. Я так волновалась перед поездкой.

— А вчера вечером?

— Вернувшись от вас, я сразу легла спать. — Она схватилась за изящные кованые перила. — Со мной все хорошо. Только, если можно, стакан воды.

— Вы не будете здесь ничего пить. — Она была смертельно бледна. Эллиот глянул на карманные часы. Уже больше трех часов, а она со вчерашнего дня ничего не ела. Он беззвучно выругался. — Вы что, хотите присоединиться к тем, кто наверху? — прорычал он, подхватывая ее на руки.

— Эллиот, поставьте меня на землю. Я вполне способна идти сама.

— Я знаю. Вам двадцать восемь, и, как предполагается, вполне достаточно, чтобы делать это без посторонней помощи, — сказал он, игнорируя ее протесты. — Но поскольку вы явно неспособны себя накормить, я не могу доверить вам и самостоятельные передвижения. Перестаньте сопротивляться и обнимите меня рукой за шею, тогда мы с вами поладим. Лайл, мой экипаж еще на ходу?

— На ходу, майор. Вам нужна помощь с миссис Нэпьер? — с усмешкой поинтересовался сержант.

— Не думаю. Прощайтесь, Дебора, — приказал он и, понизив голос, чтобы слышала только она, добавил: — Я обожаю, когда вы так извиваетесь, но предпочитаю, чтобы вы подождали, пока мы останемся наедине.

Дебора вспыхнула и наградила его испепеляющим взглядом.

— До свидания, сержант Лайл. Спасибо вам за гостеприимство. Надеюсь, в следующий раз вы уделите мне немного времени. Мне очень интересно узнать, где вы побывали и что видели. К сожалению, сейчас моя свобода сильно ограничена, иначе я бы могла послушать прямо сейчас, — натянуто сказала она.

— Думаю, майору Марчмонту виднее, мэм. — Лайл не удержался и фыркнул от смеха.

— Это было унизительно, — заявила Дебора. Она отобрала у него плед и собственноручно укутала ноги.

— Упасть в обморок было бы еще хуже.

— Со мной не бывает обмороков.

— Судя по виду, вы были чертовски близки к тому, чтобы потерять сознание.

Эллиот кинул малолетнему «груму» шестипенсовик, а остальной шпане — горсть медяков. Мальчишки одобрительно закричали.

— Вы совершенно о себе не заботитесь, — сказал он, понукая упряжку.

— Я вполне способна…

— Дебора.

Она скрестила руки на груди:

— Что?

— Почему бы вам не отдохнуть? Я о вас позабочусь.

— Я не нуждаюсь в вашей заботе.

— Нуждаетесь. А кроме того, я этого хочу. Вы позволите?

Дебора внезапно ощутила, что ее душат слезы. По щеке тут же скатилась слезинка, и она стерла ее перчаткой.

— Извините. Наверное, мне действительно следует поесть. — По щеке скатилась другая слеза, и еще одна. Дебора отвернулась, отчаянно пытаясь обрести самообладание. Надеялась, что Эллиот ничего не заметил. Украдкой посмотрела на него и натолкнулась на его взгляд. Он, конечно, заметил ее слезы. — Извините, — повторила она.

Эллиот покопался в кармане и вытащил большой чистый платок.

— Перестаньте извиняться, вы ни в чем не виноваты. Это моя вина. Посещение амбулатории слишком сильно на вас подействовало. Я не должен был вас туда приводить.

— Я сама настояла. — Дебора вытерла платком слезы. Она видела его напряженное лицо, сведенные брови. Шрам на лбу побелел. Она уже достаточно его знала, чтобы понимать, он сердится не на нее — на себя. Чувство вины заставило ее сделать признание, о котором предпочла бы никому не рассказывать. — Дело не в амбулатории. Просто никто раньше не предлагал обо мне позаботиться. От этого я стала такой жалкой.

— Не хочу слышать, что вы так о себе говорите, — резко сказал Эллиот. — Вы далеки от того, чтобы называться жалкой.

— Извините.

— И перестаньте без конца извиняться.

— Извините. Я имела в виду, мне жаль. — Дебора сумела слабо улыбнуться. — Я обещаю, как только вернусь домой, сразу чего-нибудь поем.

— Вы пока едете не домой. Я везу вас ужинать.

— Я не одета для выхода в свет.

— Для ужина еще рановато, да я и не предлагаю вам посетить какое-то модное заведение. В Холборне есть отличный постоялый двор «Старый колокол», там превосходно кормят. Нет-нет, даже не пытайтесь протестовать. Вы в состоянии разве что схватиться за поводья, но это не поможет, так что не тратьте лишних слов и позвольте мне сосредоточиться на дороге. Как ни больно признавать, но мое умение править экипажем всегда подвергается в Лондоне серьезному испытанию. Слишком много разнообразного транспорта. И членства в клубе «Запряженная четверка» мне не видать как своих ушей.

— По-моему, вы скромничаете. Править запряженной двойкой дело тоже совсем не легкое. Хотя, должна признать, не представляю вас в сине-желтом жилете, не говоря уже о шейном платке в горошек.

— О нет, я тоже не представляю. Откуда вам известно, что носят члены «Запряженной четверки»?

— Джереми принадлежал к ним, — коротко ответила Дебора. — Лошади были его страстью. Одна из немногих позиций, где мы имели что-то общее. — Она пожевала нижнюю губу. — Даже, можно сказать, единственная.

Она надолго замолчала, взгляд снова потускнел, лицо побледнело. Эллиот молчал, его переполняли гнев и сострадание. Он сжимал поводья с такой силой, что лошади сбились с шага, и ему понадобилось несколько минут, чтобы их выправить. Потом посмотрел на Дебору и увидел, что она смежила веки.

Она спала до самого постоялого двора. Экипаж остановился. Дебора заморгала и с удивлением огляделась:

— Мы уже на месте?

И с радостью приняла его руку, на дрожащих ногах вышла из экипажа. Слуги тут же увезли коляску к конюшням.

Постоялый двор оказался большим, явно бывшая таверна. К главному зданию с торца было пристроено двухэтажное крыло, а к нему под прямым углом еще одно, трехэтажное. Все три здания на уровне первого этажа соединялись ненадежными на вид галереями.

Эллиот подтолкнул Дебору к открытой двери главного здания. Там их уже поджидал хозяин в белоснежном переднике.

— Нам нужна отдельная комната, кроме того, леди желает освежиться, — сообщил Эллиот. — И ужин, чем скорее, тем лучше.

— Конечно, сэр. С вашего позволения, вы прибыли как раз вовремя, бристольская почтовая карета как раз уехала. У меня есть превосходная комната в глубине дома, подальше от шумного бара. — Хозяин щелкнул пальцами и приказал служанке проводить леди наверх и принести кувшин горячей воды, а сам повел Эллиота в небольшую гостиную, где вовсю пылал огонь в камине.

Через четверть часа к Эллиоту присоединилась Дебора. Ужин ожидал на столе, оловянные тарелки, кувшин кларета и ломти свежего, еще теплого хлеба.

— Мне уже намного лучше, но вы правы, я очень голодна.

— Есть белый суп[8] и запеченная оленья нога, которую, как мне представляется, вы предпочтете тушеной баранине. Хотя я не был уверен и потому заказал еще карпа, на случай, если вы пожелаете рыбы. Кроме того, есть спаржа, бобы и немного грибных лепешек, правда, они и не слишком подходят на десерт. Но здесь подают стилтон, прекрасный, по уверению хозяина, голубой сыр и…

— Остановитесь, — Дебора засмеялась, — вам же не армию надо накормить. Все замечательно, и намного лучше, чем пустой хлеб и мышеловка, которые только и водятся на моей кухне, — добавила она, тронутая его заботой. — У меня уже текут слюнки.

Она села за стол и отпила вина. Еда оказалась превосходной, Эллиот, как радушный хозяин, постоянно подкладывал ей самые сочные кусочки, отвлекая внимание остроумными анекдотами о походной пище. В итоге Дебора отведала всех блюд без исключения и съела значительно больше обычного.

На десерт хозяин предложил головку стилтона с айвовым желе и прекрасный портвейн, но Деборе пришлось отказаться. Стали спускаться сумерки. Едва за хозяином закрылась дверь, как загудел рожок, это прибыл вечерний дилижанс. Судя по шуму, слуги выбежали ему навстречу.

— Благодарю вас. — Дебора удовлетворенно вздохнула. — Все было очень вкусно.

Служанка закончила убирать со стола и зажгла свечи. Их крошечные отражения поблескивали в рельефном окне над обеденным столом. Очень уютно. По-домашнему.

Они с Джереми никогда не сидели вот так вдвоем. Когда принесли портвейн, Дебора восприняла это как сигнал выходить из-за стола, хотя они и были одни. Разомлевшая от вина и еды, она подперла рукой подбородок.

— В Кинсейл-Мэнор обеденный стол рассчитан на двадцать четыре персоны, — сказала она, наполовину обращаясь к самой себе. — Он такой древний, что даже не раскладывается. Джереми был очень требователен к соблюдению этикета. Настаивал, чтобы мы садились на противоположных концах, даже если бывали одни. Я уже и забыла, как он обожал помпезность и церемонии. А посреди стола ставилась высоченная ваза, семейная реликвия, ужасно уродливая, и разговаривать становилось совершенно невозможно. Однажды я переставила ее вбок, но Джереми сразу вернул назад. Он не переносил, чтобы в его драгоценном доме что-то менялось. Очень странно, поскольку он совершенно спокойно смотрел, как дом ветшает и разваливается на части. После его смерти я даже думала, не делал ли он это намеренно. Наказывал себя. Он и к своему саморазрушению относился с тем же спокойствием.

Рассеянный взгляд Деборы, казалось, устремился в прошлое, но впервые со времени их знакомства она говорила задумчиво, а не обеспокоенно. Эллиот потягивал портвейн и смотрел, как меняется выражение ее лица. Он чувствовал: одно неосторожное движение, и все рухнет.

Подпирая одной рукой щеку, другой Дебора взяла нож и стала нарезать кубиками айвовое желе, что осталось нетронутым на тарелке.

— Ему было все равно, что мы едим, главное, чтобы подавали с соответствующим величием. Кухни располагались далеко от столовой, и мы почти всегда получали блюда уже холодными. Я пыталась убедить его построить новую кухню поближе, но он отвечал, что это слишком расточительно. Тогда я предложила перенести столовую ближе к кухне. — Она засмеялась. — Можно подумать, я предложила выставить свою кандидатуру в парламент. Он пришел в ужас. — Дебора положила нож и с изумлением посмотрела на дрожащее желе, которое нарезала. — Бедный Джереми. Титул, поместье — они так много для него значили. Возможно, многое бы изменилось, будь у него наследник.

Она внезапно выпрямилась, ощутив на себе пронзительный взгляд Эллиота.

— Что-то я расчувствовалась, — пробормотала она, допивая вино. — Думаю, мне пора возвращаться домой.

— Вы хотите иметь детей? — Эллиот перехватил ее руку, не давая выйти из-за стола.

— Не все получают то, что хотят, — легко ответила она, но в горле у нее застрял ком.

Она сама отодвинула стул и стала надевать шляпку. Потом забрала перчатки и накинула шаль.

— Завтра, если пожелаете, я могу свозить вас в Спиталфилдс, поговорить с Лайлом.

— В этом нет необходимости, я вполне могу нанять экипаж.

— Вам совершенно необязательно доказывать мне свою независимость. И, предупреждая ваши слова, вы мне ничем не обязаны. Мы ведь договорились, что занимаемся этим вместе, верно?

Дебора открыла рот, чтобы возразить, но передумала и засмеялась.

— Не уверена, что мне нравится, когда вы читаете мои мысли.

— А я бы хотел читать их чаще.

На его губах заиграла слабая улыбка, тень той чувственной, от которой у нее подгибались ноги и полыхала огнем кожа. Она неуверенно улыбнулась ему в ответ, не прочь прочитать его мысли. Возможно, узнала бы, хочет ли он ее поцеловать.

И получила ответ на свой вопрос. Его губы накрыли ее легким поцелуем. Нежнейшим. Сладким. Таким, который заканчивается до того, как перерастет в нечто большее. Эллиот поправил на Деборе шаль, взял ее под руку и повел в шумную вечернюю сутолоку.

Глава 9

— Ну? — Дебора замаячила в дверном проеме. — Вы уже прочитали, или мне снова пойти погулять? Хотя если я еще разок обойду вокруг площади, ваши соседи решат, что я что-то затеваю.

Эллиот поднялся из-за стола и забрал у нее порядком измятые перчатки. Она была бледна, под глазами опять залегли тени — свидетельство долгих ночей наедине с пером.

— Вы можете остаться. Я закончил чтение.

— О!

Дебора почти упала в кресло у очага. Ноги подгибались, она чувствовала себя больной. Сжала руки, чтобы они перестали трястись.

— И как вам? — почти шепотом спросила она.

Он сел напротив и вытянул ноги, намереваясь ее подразнить, но передумал, увидев, как сильно она переживает.

— По моему мнению, это абсолютный шедевр, — с улыбкой ответил он.

— Надеюсь, вы ведь так говорите не потому, что боитесь меня обидеть?

— Дебора, это великолепно. Правда. Здесь все — и юмор, и динамичный сюжет, и гнев, и трагедия.

— А Генри?

Эллиот проглотил комок в горле.

— Читать было тяжело. Вы так хорошо схватили его характер.

Дебора прижала к щеке его руку и опустилась на колени рядом.

— Я так рада. Мне очень хотелось показать его настоящего.

— И у вас получилось. — Некоторое время они молчали. Потом его рука опустилась ей на голову. — Вы думаете, я страдаю из-за того, что вернулся с войны живым, ведь так?

Его глаза потемнели, морщинки вокруг стали глубже. Он нахмурился. Дебора погладила шрам на его брови.

— Не только вы, — осторожно ответила она. — Я чувствовала муку почти в каждом из ваших солдат, но, кажется, вы страдаете больше остальных из-за того, что вернулись целым и невредимым. Ваши шрамы совсем небольшие. — Она поцеловала кончики пальцев и коснулась другого шрама, чуть ниже линии волос. — Но у вас есть другие шрамы, которые не видны никому.

Кроме вас. Эти невысказанные слова, казалось, повисли в воздухе. Последние недели пролетели как один день, и он даже не заметил, как близко подпустил ее к себе, зная, что может говорить с ней свободно, не боясь, что его слова шокируют или вызовут недоумение.

— Если вам неприятно, я могу убрать это, — сказала Дебора, снова словно прочитав его мысли. — Друг Генри не списан с вас в точности, а кроме того, это еще сырая версия. Я не хочу вас расстраивать.

Эллиот улыбнулся. Он почти всегда улыбался, глядя на нее.

— Не надо. Да, читать непросто, но книга слишком хорошо написана, чтобы что-то менять. Я бы даже сказал, больше чем хорошо. Очень живо и совсем не слащаво. А сражения изображены очень правдиво и без излишней кровожадности. У вас большой литературный дар.

Услышав такой комплимент, Дебора зарделась от удовольствия.

— Спасибо. — Она подошла к окну, а когда вновь повернулась к нему, ее глаза блестели. — Не могу выразить, как много для меня значит ваша оценка. Вы в самом деле так думаете?

Эллиот засмеялся. Он часто смеялся в последнее время.

— Уверяю вас, она изумительна. Не понимаю, как вы сумели так быстро ее написать.

— Ну, я же сказала, это сырая версия, требует доработки, ведь чем скорее я закончу ее, тем лучше? Я знаю, пока нет срочности искать деньги для амбулатории. Капитан Симингтон говорил, что нашел еще несколько благотворителей.

Дебора выложила перья в ряд на бюваре и нахмурилась. Явно хотела о чем-то рассказать, но не решалась.

— В чем дело? — спросил Эллиот.

— Я хочу кое-что вам сказать.

— Но не знаете как. — Он подвел ее к креслу у камина. — Но вы ведь уже неплохо меня знаете. Просто скажите и все.

Дебора слабо улыбнулась:

— Я хочу сказать нечто важное. Во всяком случае, для меня. — Она дернула за вылезшую нитку в подлокотнике кресла. Нитка выскочила, оставив в потертой парче дырочку.

— Вы сняли обручальное кольцо.

Дебора осмотрела след, оставленный кольцом. В этом месте кожа была бледнее и нежнее.

— Да, вчера. Я хочу отдать его Джейкобу. Оно принадлежит Кинсейлам. Это единственное, что у меня оставалось от Джереми. Джейкоб с радостью заберет его обратно, хотя сомневаюсь, что его жена пожелает его носить, — сухо сказала она.

— Почему вы так сделали? — спросил Эллиот, осознавая, как неприятно ему было видеть это кольцо.

Дебора задергала другую ниточку.

— Именно об этом я и хотела вам рассказать. Мне было очень волнительно описывать историю Генри. Почти как катарсис. И, закончив черновой вариант, я уже знала, что он хорош. Много лучше, чем все написанное ранее. В нем столько чувств и эмоций. Я осознала, как сильно этого недоставало моим предыдущим книгам. — Она улыбнулась ему странной улыбкой. — Я очень ценю, что вы не спрашивали меня о них. Я знаю, вам было любопытно.

Эллиот подумал о свертке с книгами, который до сих пор лежал нераспакованный.

— Моего любопытства хватило, чтобы приобрести парочку.

У Деборы буквально отвисла челюсть.

— Так вы знаете? И как вы… вы за мной шпионили? И вы их прочитали?

Он усмехнулся:

— У меня свои источники. Нет, конечно, я не шпионил за вами, просто навел справки. Получил ваши книги много недель назад, но еще не читал. Все ждал, когда вы сами расскажете.

— Надо же, какая у вас выдержка.

Эллиот фыркнул от смеха.

— Дебора, для меня наши отношения всегда упражнение на выдержку. Вам же это известно.

— Да, — прошептала она.

За последнее время они много раз могли перейти к большему. Взгляды, прикосновения, поцелуи. Она знала, что он хочет ее и лишь ожидает какого-то знака. Желание снова и снова подводило ее к запретной черте, но страх неудачи всякий раз удерживал от продолжения. Временами от одного взгляда на него у нее внутри все сжималось и прошибал пот. Атмосфера между ними накалялась.

— Я хотела рассказать вам о своих книгах.

Эллиот моргнул, отгоняя восхитительные видения обнаженной Деборы, которые так легко вызывал в воображении.

— Да. Вы хотели рассказать о книгах. Продолжайте.

Она выдернула еще одну ниточку, длиннее первой, и стала накручивать ее на палец.

— Не только у вас есть своя тайна. У меня тоже. Ваша тайна — Павлин, моя — Белла Донна.

— Белла Донна?

— Так зовут мою героиню. Это шутка… ну, вы понимаете… белладонна, красавка. Очень красивая и очень ядовитая. Мистер Фрейворт — мой издатель — говорит, что Белла Донна очень известна.

— Так вы автор книг о Белле Донне?

— Вы о них слышали?

— И даже одну прочитал. Мне одолжила Лиззи.

— Ваша сестра? — пискнула от ужаса Дебора.

Эллиот засмеялся.

— Она ваша большая поклонница, правда, в отличие от Алекса. — Он недоверчиво покачал головой. — Не представлял вас сочиняющей романы в стиле мисс Берни, мне и в голову не приходило, что ваши книги из тех, что жены прячут от своих мужей.

— И мужья от жен, если верить мистеру Фрейворту, — сухо сказала Дебора. — Какую именно вы читали? Она вам понравилась?

— «Болиголов». Да, понравилась. Забавно и неглупо, хотя юмор уж очень черный. — Эллиот вытянул ноги и сел прямо, ошеломленный и смятенный. — Главное, мне импонирует ее бунтарство. Ваша Белла очень чувственна, но совершенно порочна. Ей доставляет удовольствие унижать и оскорблять своих жертв. Как вам вообще пришло в голову придумать такую женщину?

Дебора намотала нитку настолько туго, что ей стало больно.

— Белла Донна обладает всем, чего недостает мне самой, — пояснила она. — Перед ней не устоит ни один мужчина, и она полна решимости жить, как хочет, даже если и приходится быть жестокой. Ее не волнует чужая боль, пока она получает желаемое, но она не закоренелая развратница. Она напоминает бриллиант, ослепительно блестит и бесконечно желанна, при этом тверда как камень, и никто не может причинить ей боль. Она непобедима.

— И, по словам сестры, очень популярна.

— С помощью Павлина она еще добавила популярности, если верить мистеру Фрейворту.

Эллиот усмехнулся:

— Интересно, что бы сказала на это Лиззи?

— Эллиот! Вы же не собираетесь…

— Боже, нет, это все равно что пустить лису в курятник. Алекс-то знает, я об этом рассказывал.

— Надеюсь, вы ведь не планируете очередную вылазку. С тех пор как вы сказали о подозрениях своего шурина, я не нахожу себе места. Не переживу, если вас схватят.

— У меня в списке еще несколько имен. — Эллиот нахмурился. В последнее время он редко вспоминал о Павлине. — Алекс никому не скажет, тут не о чем волноваться. Не беспокойтесь.

— А вы вообще ни о чем не переживаете! — воскликнула Дебора. — Это опасно.

— Уж кто бы говорил, моя дважды помощница и соучастница, — сыронизировал тот. — Не вы ли говорили мне, что Павлин совершенно неуловим?

— Это не смешно.

— Я больше не скажу ни слова, можете спокойно спать по ночам.

— Да с чего мне вообще беспокоиться? — съязвила Дебора. — Это же не меня вздернут на виселицу.

— Надеюсь, и не меня.

— Вы уверены? Вы как-то сказали, что вас это не волнует.

Он говорил. И его действительно это не волновало. Тогда. А сейчас?

— Не переводите разговор на меня. — Эллиот отбросил мысль о том, что он мог измениться. — Мы говорим о Белле Донне, не о Павлине. Как вам пришло в голову создать такой персонаж? И как вы занялись сочинительством?

Дебора скорчила гримасу:

— В то время мой брак уже переживал упадок. Между нами… я знала, что мы с Джереми не можем… Я знала, что между нами все кончено, только он и думать не хотел о разводе. Я до сих пор не понимаю почему. Наверное, чтобы не опозорить титул.

— Что между вами произошло?

Дебора обняла себя за плечи:

— Это не имеет значения.

— Имеет. — Он помрачнел.

Она покачала головой:

— Нет. Важно то, что я нашла в себе силы бороться и сделала это при помощи Беллы. Она стала моим… моим тайным оружием. Она вершила свою месть и давала мне возможность хоть как-то существовать в кошмаре, именуемом моей жизнью, впрочем, по моей же вине. — Чувствуя, что впивается ногтями себе в кожу, она заставила себя опустить руки и неловко добавила: — Сейчас уже намного лучше. Поэтому хотела вам рассказать. В знак благодарности. Белла помогла мне пережить тяжелые годы замужества, но в последнее время, работая с вами и записывая историю Генри, я осознала, как много времени пряталась за нее. Ведь она меня не защищала, а лишь удерживала в прошлом. Именно вы помогли мне это понять. Я решила убить Беллу Донну. — Она слабо улыбнулась. — Пообещала мистеру Фрейворту, что потом напишу для него еще одну. Хотя едва ли он будет доволен, когда узнает, что это заключительная книга о Белле.

— Знаете, — вставая, произнес Эллиот, — вы самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал. — Он поднял Дебору на ноги и склонился над ее рукой. — У меня нет слов, чтобы выразить свои чувства. Скажу только, я испытываю к вам безмерное уважение и очень рад, что вы все-таки сумели мне довериться. Это очень много для меня значит. — Он перевернул ее руку и поцеловал ладонь. — У вас столько тайн. Рядом с вами я чувствую себя открытой книгой.

— С уймой чистых страниц, — не без сарказма заметила Дебора.

Она испытывала огромное облегчение, что наконец все рассказала. И его реакция ей польстила. А ладонь покалывало там, где касались его губы.

Эллиот усмехнулся и откинул рукав, чтобы поцеловать запястье.

— И все же кое-что мне не совсем понятно, — сказал он.

— И что же? — Она чувствовала, как бьется пульс под его губами. Корсет вдруг оказался слишком тесен.

— Белла — очень опытная женщина. Очень изобретательная. — Он шаловливо улыбнулся. — Мне просто интересно, откуда вы черпали свои идеи. Почему-то я уверен, что не из личного опыта.

Дебора покраснела:

— Если уж так хотите знать, я нашла в Кинсейл-Мэнор кое-какие спрятанные книги. С картинками.

Мои познания ограничиваются ими.

Эллиот хихикнул:

— Находчиво с вашей стороны. Я мог бы догадаться.

— Я вас не шокировала?

— Опасаетесь, за такое развращение нравов я больше вас не пущу на порог и подвергну остракизму? Вам не кажется, что это было бы странно со стороны того, кто взламывает чужие дома? Нет, я не шокирован, но очень, очень заинтригован. А что устраивает Белла в других книгах?

— Эллиот! Я не могу…

— Как насчет тех фигурок, что мы украли? Нечто подобное?

— Вы прямо-таки наслаждаетесь! Я могла бы догадаться, что так и будет! — При виде его чувственной улыбки Дебора пыталась удержаться от ответной, но тщетно. Как восхитительно, что ему нравятся приключения Беллы!

— Вы правы, я действительно в восторге. — Эллиот откинул назад ее волосы и провел пальцами по нежной шейке. — Какое яркое воображение. У вас есть какой-нибудь любимый… момент?

От его прикосновения мельчайшие волоски на коже поднялись дыбом. Они посмотрели друг другу в глаза, и обоих словно громом поразило острое ощущение близости. Нервы напрягись, она почувствовала вес его руки на своем бедре.

— Откуда? Как вы заметили, мой опыт весьма ограничен.

У Эллиота перехватило дыхание.

— А вы понимаете, что это и есть главный вызов?

— Понимаю, вы именно так его видите. — Дебора вздернула подбородок. — Я сама невинность и ни о чем подобном даже не помышляла.

— Лгунишка. Я уже говорил вам, что вы неотразимы?

— А как же ваша знаменитая выдержка? — Он беззвучно засмеялся, она чувствовала, как подрагивает его грудь. Признание сделало ее опрометчивой. Дебора обняла его за шею и устроилась поуютнее. — Мне кажется, вы меня с кем-то путаете.

— С Беллой? — Рука Эллиота медленно заскользила вверх. — Интересно, сколько в ней от вас?

Его пальцы задержались на округлой груди. Он поцеловал дрожащую жилку на ее шее.

— Будь я Беллой, что бы вы сделали со мной? — спросила Дебора.

— С Беллой все по-другому. Что сделали бы со мной вы? — Эллиот ласково провел носом по мочке уха. — Хотя должен вас предупредить, я не испытываю желания оказаться связанным.

— О боже, вы действительно считаете, что… — Дебора прикусила губу, но ее переполнял восторг, она просто была не в силах молчать. — Но это было… я имею в виду, ведь вы занимались… тем, чем вы занимались… я не думала, что люди действительно это делают. В реальной жизни, я имею в виду.

Эллиот медленно провел рукой по ее спине, наслаждаясь ощущением.

— Вы бы удивились, если бы узнали, что творится за закрытыми дверями самых респектабельных домов Англии.

«Или не творится», — мрачно подумала Дебора. Нет, только не это. Сейчас она Белла. Во всяком случае, он считает ее Беллой. И она в последний раз побудет ею.

— Двери данного респектабельного дома закрыты, — проговорила она, собирая всю свою храбрость.

Эллиот напряженно замер. Он так долго ждал этого момента и сейчас просто не верил своим ушам. Сегодня она какая-то другая. Он запечатлел на ее губах легкий поцелуй, одного этого хватило, чтобы в паху закипела кровь.

— Под творениями вы имеете в виду что-то конкретное?

— Конкретику я лучше оставлю вам.

— Вы уверены, что хотите этого?

Она не сомневалась и погладила вмятинку от обручального кольца. «Не думай ни о чем, Деб».

— Да, уверена.

Эллиот грубо потянул ее к себе и впился в губы быстрым поцелуем, дабы не оставалось сомнений в его желании, затем подхватил ее на руки, рывком распахнул дверь и без видимых усилий взлетел на второй этаж в спальню. Она тяжело дышала, сердце колотилось как загнанное.

Проникавшего с улицы света хватало, чтобы разглядеть спартанскую обстановку, до блеска натертый пол и простую кровать с маленьким ковриком под ногами. Дебора дернула себя за платье. Когда Белла разоблачалась, делала это настолько волшебно просто, что не требовалось даже описывать. Снимать ли ей сейчас платье? Реальность не успела вторгнуться в ее фантазии, Эллиот притянул ее к себе, провел руками по спине. Она мигом забыла о раздевании.

— Ты такая летняя, — промурлыкал он ей в губы. — Как утренняя свежесть с пьянящим обещанием жара. — Ему хотелось погрузиться в нее целиком и испить до дна, но он заставил себя лишь сделать глоток. Она проникла ему в рот кончиком языка и втянула к себе его язык. Эллиота окатила горячая волна жара.

Он сбросил пальто и небрежно бросил на пол. Потом развернул Дебору, расстегивая платье и прикладываясь губами всякий раз, когда расстегнутая пуговица обнажала очередной участочек кожи. Затем снова повернул лицом и стал стягивать платье спереди, сначала длинные рукава, потом лиф и, наконец, юбки. Дебора смущенно вспыхнула, но не отвела страстного взгляда, под стать тому, каким пожирал ее Эллиот.

Он целовал ее шею, руки, плечи, прикладывался губами к пульсирующей жилке на запястье, нежным округлостям выше корсета. Раздернул сзади шнуровку и стал целовать спину. Потом торопливо сорвал жилет, повернул Дебору к себе лицом и вновь прижался к ее губам. Он никогда ими не насытится.

Она слабела от нарастающего желания, видела в его глазах отклик на ее желание. И от того, как он смотрел на нее, хотела его еще сильнее. Странное ощущение. Возбуждающее. Она вытащила его рубашку из бриджей, и Эллиот сдернул ее через голову. Дебора ахнула. Она впервые увидела то, к чему прикасалась лишь в темноте ночи. Неуверенно провела ладонями по плечам и груди, ощущая, как бьется его сердце, чувствуя гладкость кожи и жесткость волосков, что перевернутой стрелой спускались к застежке бриджей. Как и у нее, у него затвердели соски. Она даже не знала, что так бывает. Мышцы спины сократились под ее рукой.

Дебора подняла глаза, встретилась с неистовым взглядом и улыбнулась. Он поцеловал ее снова, с еще большей страстью, хотя казалось, это уже невозможно.

Эллиот погрузил пальцы в ее волосы, рассыпая по полу шпильки.

— Я так это и представлял себе, — произнес он, целуя ложбинку между грудей. — Твои волосы, разметавшиеся по подушке.

Он стянул с нее шемизентку. От прикосновения к соскам жесткого хлопка у нее все мучительно сжалось внутри, глаза сами собой закрылись от накатившей волны жара. Эллиот посадил ее на кровать и снял с нее туфли, отстегнул подвязки и снял чулки.

— Стягивание путами, — произнес он, обхватывая ладонями ее груди, — действительно практикуется. — Лаская большим пальцем затвердевшие соски, он осторожно уложил Дебору на спину. — Но это не проблема, если ты готова позволить другому все устроить.

И не успела она понять, что к чему, как он привязал ее руку к чугунному кроватному столбику ее же подвязкой. Дебора попыталась отдернуть вторую руку, но он перехватил ее на лету.

— Доверься мне. — Он шаловливо улыбнулся. — Я в долгу не останусь.

Он не стал связывать ее ноги, но оставил лежать полностью обнаженной и окинул долгим горящим взглядом. Его глаза заблестели. Смущение Деборы растворилось в небытии, остался лишь жар страсти. Остатки одежды бесцеремонно приземлились на пол. Его член был толстым и твердым, как ей и помнилось. Если он оставит ее в таком положении, она не сможет к нему прикоснуться. Это хорошо или плохо?

— Лежи смирно и не шевелись, — попросил он, словно отвечая на ее мысли, и быстро поцеловал. — В той книге о Белле я обнаружил два серьезных упущения. Конечно, я не читал все книги, но очень сомневаюсь, что хоть где-нибудь они восполнены.

Он лег рядом с ней, почти касаясь длинными мускулистыми ногами. Она еще никогда и ни перед кем не лежала раскрытой и обнаженной. Дебора попыталась повернуться, но ей не позволили путы.

— Что за упущения?

Эллиот снова поцеловал ее и наклонился так низко, что задел грудь.

— Бедняжка Белла. Я заметил, что все ее победы — своего рода разрядка, — и прошелся рукой по соскам, животу, снова поднимаясь к груди. — Она получает так мало удовольствия. — Он немного сместился вниз и накрыл губами ее сосок.

Дебора задрожала всем телом.

— Ты не прав, — выдавила она, мучительно стараясь сохранить самообладание, — в последней книге, которую я только что закончила…

— Да, но ты написала ее после того, как познакомилась со мной, — лучась самодовольством, заявил Эллиот.

Он перенес свое внимание на другой сосок, дразня языком, перекатывая и посасывая до тех пор, пока Дебора со стоном не выгнулась на постели. Ей безумно хотелось прикоснуться к нему.

— А в чем второе упущение?

Эллиот наклонился вперед, накрывая ее своим телом. Это было так странно, но совсем не пугало. Наоборот, очень захватывало ощущение теплой кожи и твердых мускулов. Она чувствовала бедром его соблазнительно твердую мужественность. Интересно, каково ощущать это внутри себя? Все внутри мучительно сжалось, по телу прошла сладкая дрожь.

— Значит, второе. — Эллиот стал покрывать поцелуями ложбинку между грудей. — Второе упущение — поцелуи.

Его губы уже исследовали ее живот.

— Поцелуи? Белла часто… к ним прибегала.

Эллиот глянул на нее снизу вверх, глаза блеснули.

— Я имею в виду другие поцелуи. — Одним плавным движением он склонился и накрыл губами сосредоточие женственности.

Дебора вскрикнула от неожиданности. Он проник языком в ложбинку, где начиналось бедро, и прижался губами. Дебора жалобно застонала. Эллиот поцеловал вторую ложбинку, и она снова издала стон. Его язык скользнул внутрь ее, и она закричала.

У него колотилось сердце, он едва мог дышать. Она такая горячая и буквально истекала влагой. Он раздвинул языком складочки и накрыл губами пухлый бугорок. Затем просунул палец и стал медленно водить языком, чувствуя, как твердеет и увеличивается ее плоть. И пульсирует от притока крови его член, уже и так твердый как камень.

Он попытался выровнять дыхание, но не смог. Дебора раскраснелась, лицо и груди порозовели. Она прикрыла отяжелевшие веки. Эллиот продолжал посасывать плоть. Проникал все дальше и дразнил языком. Дебора содрогнулась всем телом. Его член ответно пульсировал. Он лизал, посасывал и снова обводил языком.

Дебора до предела напряглась в своих путах. Его язык и пальцы словно сговорились вызывать у нее сладкие судороги, буквально выворачивая наизнанку. Толчок, прикосновение языка, мягкое скольжение, и ее схватывает внутри спазмом. И так раз за разом. Она металась под ним как помешанная, пока мир над ней не взорвался тысячами ярких осколков. Она воспарила в небеса, сгорая от их слепящего жара. Словно со стороны услышала собственный крик, звериный крик страсти.

Открыла глаза и посмотрела на него. Этот обжигающий взгляд вызвал у нее волны дрожи, заставляя сладострастно вытягиваться и покачиваться всем телом, как это делала Белла. У Эллиота перехватило дыхание. Дебора лежала под ним с потемневшими от страсти глазами, затуманенными желанием. Волосы разметались по подушке еще красивей, чем он когда-то себе представлял. Соски покраснели. Эллиот наклонился, отвязывая ее запястье, и задел членом ей живот.

— Ты уверена? У тебя есть последняя возможность сказать «нет».

Дебора села в постели и плавным волнообразным движением прижалась к нему, как Белла. Эллиот быстро прошелся пальцами по спине, ягодицам и снова поднялся к груди. Страстно поцеловал. Она почувствовала, как что-то изменилось, и внезапно осознала, что к вкусу Эллиота примешивается ее собственный. Такая невероятная близость ошеломила и восхитила ее. Его член упруго уперся в живот. Эллиот снова обхватил рукой ее грудь, и она ощутила растущее возбуждение, хотя остатки предыдущей кульминации еще до сих пор не угасли.

— Я хочу тебя, — произнесла она. На этот раз не сомневалась в своих словах, не совсем понимая их значение. — Я хочу тебя.

Ее руки сновали по его плоти, посылая маленькие огненные стрелы, выжигающие дорожку к его ноющей мужественности. Эллиот засомневался, сможет ли дальше сохранять самообладание. Ее губы прямо-таки обжигали, руки взывали к его вниманию. Ее нагота была изумительна. Испытывал ли он что-то подобное? Он не помнил.

— Коснись меня, — быстро сказал он. — Я хочу твоего прикосновения.

Она и сама этого хотела, но колебалась. Неопытность пересилила уверенность Беллы. Будто прочитав ее мысли, он взял ее руку и положил поверх возбужденной мужественности. Твердая шелковистая плоть. Сильная, такая мощная. Она осторожно провела пальцем по всей длине. Эллиот застонал. Дебора отдернула руку:

— Прости.

— Нет. О боже, не извиняйся. Ты понятия не имеешь, как долго я ждал этого. — Эллиот поцеловал ее, накрыл руку своей и показал, как можно его ласкать, попутно размышляя, насколько еще хватит его выдержки. — Вот это ты делаешь для меня, — сказал он, вновь проникая пальцем в ее пещерку. — А вот это со мной. — Он медленно вытащил палец и снова продвинув внутрь.

Она чувствовала, как пульсирует под рукой его плоть, и медленно провела пальцами до самого кончика. Эллиот резко втянул воздух. Его член еще больше разбух и сильно пульсировал, отдавая в пах. Она снова погладила его, с изумленным восторгом наблюдая, как он реагирует на ее прикосновения, и поражаясь мощи и тяжести. Так необычно, изумительно, восхитительно.

— Если ты собираешься продолжать в том же духе, боюсь, я долго не выдержу. — Эллиот снова уложил ее на спину, с трудом сохраняя самообладание в предвкушении потемневших розовых складочек, которые вот-вот на нем сомкнутся. Он чувствовал, какая она влажная и горячая.

Он стал медленно входить. Дебора ощущала каждый дюйм его плоти, с силой прижималась к нему, ее пронизывали волны дрожи, пока наконец ножны не обхватили его меч. Она чувствовала, как напряжен Эллиот, его плечи застыли, он часто и тяжело дышал, на лбу выступили бисеринки пота, грудь вздымалась. Дебора лежала под ним, не представляя, что делать дальше. Потом он наклонился, и все мысли вылетели у нее из головы.

Первый же толчок доставил ей истинное наслаждение. Он двигался медленно, направляя ее. Она быстро училась и сразу вошла в ритм, разжигая страсть новым для себя способом. Ее нежная плоть уступала под натиском его твердой. Дебора держалась за Эллиота и таяла вместе с ним. На этот раз кульминация застала ее врасплох, казалось, лопнули какие-то струны. Она закричала, и он глубоко погрузился в нее. Она обхватила ногами его за талию, вцепилась ногтями в спину и выгнулась, принимая его как можно глубже. В последний момент он успел выйти из нее и закричал от невероятного удовольствия кульминации.

Дебора неохотно открыла глаза. Они лежали на одной подушке. Их тела сплелись, руки и ноги перепутались, не сразу понятно, кто и где. Она чувствовала, как бьется его сердце, ощущала невероятную слабость. Не хотелось даже шевелиться. Никогда еще не чувствовала себя так. Да и Белла тоже. Она пресытилась.

Эллиот поцеловал ее и перекатился на спину. От него пахло потом и мускусом. Волосы спутались. Но для нее это не имело значения. Он улыбнулся ей чувственной, ленивой улыбкой. Дебору пронзила сладкая дрожь от одной мысли, что он может проделать с ней этими прекрасными губами. Не удержалась и провела ладошкой по жестким волоскам на груди до самого живота.

— Я был прав, верно? — поинтересовался он, перехватывая ее руку. — Сейчас Белла знает кое-что, чего не знала раньше, — и наклонил голову, поочередно целуя кончики ее пальцев.

— Не будь таким самоуверенным. Это не по-джентльменски, — еле сдерживая смех, отозвалась Дебора.

Эллиот перекатил ее на себя, прошелся руками вдоль спины и обхватил ладонями округлые ягодицы.

— Ты же отлично знаешь, что я не джентльмен. А кроме того, у меня есть все причины для самодовольства. Ты выглядишь чертовски удовлетворенной. Хотя вообще самодовольство должно быть твоей прерогативой.

— Почему это? — Ее груди прижались к его груди, волосы, словно дождем, окутали их обоих. Лежать на нем было так приятно.

— Потому что под тобой сейчас очень, очень удовлетворенный мужчина.

Дебора просияла:

— Правда?

— Абсолютно, — подтвердил Эллиот, целуя ее. — Ну, по крайней мере, я так думал, — произнес он спустя пару минут. — Однако только что обнаружил, что может быть… — Он с намеком задвигался.

— Так скоро? — воскликнула она.

При виде ее искреннего удивления, он не мог удержаться от смеха.

— Я прошу прощения, но винить за это тебе стоит только себя. Ты блистаешь, как настоящий бриллиант, тобой насытиться невозможно. Ты сама так сказала.

Белла. Дебора. Белла. Даже Эллиот путает ее с ее творением. На губах Деборы заиграла похотливая улыбка Беллы.

— Значит, моя вина?

— Целиком и полностью.

— В таком случае мне, видимо, надо ее загладить.

— Я бы сказал, мы могли бы загладить ее вместе.

Она покачала головой:

— До меня только сейчас дошло: не иначе, существует кое-что из… из репертуара Беллы, что мы еще не пробовали.

— И что же?

Дебора стала сползать вниз, попутно целуя его грудь, затем живот. Бешено колотилось сердце от осознания собственной дерзости, но пьянящее удовлетворение и могущество Беллы придавало сил.

— Я сейчас тебе покажу, — произнесла она, возвращая Эллиоту его же слова, и стала покрывать поцелуями его массивную, отвердевшую мужественность.

— Я собирался сегодня поужинать в клубе с Алексом, — некоторое время спустя сонно пробормотал Эллиот.

Лежавшая рядом с ним на измятых простынях Дебора открыла глаза и с удивлением обнаружила, что за окном уже опускаются сумерки. Господи, неужели прошел целый день? Как он мог пролететь так быстро? И что она делает обнаженная в постели с Эллиотом?

С Эллиотом! Она закрыла глаза, снова открыла. Он обнажен. И она тоже. О господи!

Он лениво улыбнулся ей и поцеловал кончик носа.

— Что-то мне совершенно не хочется ужинать с Алексом. Я хочу остаться здесь. — Убрал ей за ухо выбившийся длинный локон. — Что скажешь?

— Что скажу? — Дебора в панике отпихнула его и, судорожно заворачиваясь в простыню, резко села в постели. Она не подумала о том, что будет дальше… не подумала! Покончив с мужчиной, Белла просто накидывала на себя одежду и исчезала в ночи. Или заставляла исчезнуть мужчину. И никаких последствий, никаких разговоров, никаких ожиданий. Разумеется, никаких предложений провести вместе ночь. Эллиот не понял? Она не объяснила ему?

О боже, ей и в голову не пришло объяснять. Она была так… и он был так… о, как же она не подумала!

— Зачем ты хочешь остаться? — напряженно спросила она.

Эллиота озадачил ее резкий тон, и он тоже сел в постели.

— Ну, для начала я не прочь выяснить твою любимую позу. Я не говорю, что мы сможем за одну ночь испробовать все варианты, но…

— Никакого… опробования вариантов. Я не Белла. Я имею в виду, я была Беллой, когда мы… когда мы… — Дебора вцепилась в свою простыню. — Я ведь уже говорила, что собираюсь ее «убить».

— Да, потому что она больше тебе не нужна. Понимаю, но почему ты так… — Эллиот остановился, не в силах подобрать слова. — Разве ты не хочешь, чтобы я провел с тобой ночь? — Он внезапно осознал, что сам именно этого больше всего и хочет. Раньше такого с ним никогда не бывало.

Одна мысль, что он будет спать с ней в одной постели, обнимать ее всю ночь, заниматься с ней любовью и проснется рядом, показалась Деборе изощренной пыткой. Она потрясенно уставилась на него. Остатки иллюзий развеялись как дым. Эллиот хотел провести ночь с Беллой, но Беллы больше нет, и это уже навсегда. Как бы ей ни хотелось провести ночь с Эллиотом, он не захочет провести ее именно с ней…

— Дебора?

Если б она не знала его, подумала бы, что он оскорбился. Но она не хотела думать о его желаниях, впрочем, как и о своих, это уже не имело значения. Важно донести до него, что она слишком увлеклась Беллой и им, Эллиотом. О господи!

— Я думала, ты понимаешь. Сегодня днем было последнее… выступление Беллы. Я думала, ты понял. Мы же говорили о книгах. Ты рассуждал, чем Белла наслаждается и чего не знает. Ведь это была просто… игра. — Она буквально кожей чувствовала, как с каждой секундой прекрасная Белла превращается в отвратительную Деб. В ужасе, что Эллиот присутствует при ее трансформации, натянула простыню до самой шеи.

Он провел рукой по волосам и в ступоре уставился на нее. Чувственное создание, которое он только что сжимал в объятиях, в две секунды превратилось в надменную ледяную женщину, напоминавшую старую деву.

— Ты хочешь сказать, что сожалеешь? Предпочла бы, чтобы между нами ничего не было?

— Я хочу сказать, что больше между нами ничего не будет. Я не могу заводить с тобой роман. Думаю, тебе пора уходить.

Именно роман он и хотел предложить. Но такой быстрый и безапелляционный отказ заставил его задуматься, чего он сам ждет от этого. Раньше он вообще не задумывался, но после того, что между ними произошло — и куда больше, чем он мог даже мечтать, — осознал, что далек от желания поставить точку. Осознание смутило его. Отповедь Деборы не допускала ни малейших лазеек. Эллиот встал с постели и начал одеваться.

— Прежде чем отказываться от предложения, принято его выслушивать, — коротко сказал он. — Я не предлагал тебе становиться моей любовницей.

— О. Значит, ты наконец понял… насчет Беллы?

Застегивавший жилет Эллиот замер на полдороге.

— Ты серьезно? Ты действительно хочешь, чтобы этого больше не повторилось?

Дебора напоминала загнанного в ловушку зверька. Он присел на постель и попытался взять ее за руку, но она отпрянула.

— Что, черт возьми, не так? — рявкнул он, оскорбившись еще сильнее. — Чем я тебя обидел?

— Ничем! Ты здесь ни при чем. Я сожалею. Это моя вина.

— И в чем же?

— Я не должна была… мы не должны были. Пожалуйста, давай просто обо всем забудем! — Еще не закончив предложение, Дебора поняла, насколько это нелепо. Но как она могла не подумать о последствиях? Как она могла так глупо, невероятно глупо себя вести? Неудивительно, что он смотрит на нее, будто у нее выросла вторая голова. Она все испортила. — Это ошибка. Моя ошибка. Мне очень жаль.

Совершенно убитый голос Деборы смягчил его гнев. Пылкая, чувственная женщина, которая с ним пикировалась, флиртовала, дразнила, возбуждала и удовлетворяла больше, чем кто-либо, куда-то исчезла.

— Дебора, я не знаю, что происходит в твоей умной головке, но…

— Ничего не происходит. Ничего, просто я сожалею, что ты неверно меня понял, а я недостаточно все прояснила. Прошу, не позволяй этому недоразумению испортить наши отношения. Я не хочу терять нашу дружбу.

— Разве друзья не могут быть любовниками?

— Нет! Я не могу. То была Белла. Не стоило тебе о ней рассказывать, — несчастным голосом сказала Дебора.

— Бога ради, я занимался любовью не с Беллой! — раздраженно воскликнул Эллиот.

— Тем не менее именно это ты и делал.

Он молча уставился на нее, не в силах сформулировать хоть какой-то внятный ответ на такое абсурдное замечание. Подхватил с пола пальто, натянул на себя и направился к двери.

— Могу тебя заверить, что совершенно точно знаю, с кем я занимался любовью. Ты совсем недавно говорила, что тебе пора перестать прикрываться Беллой. Ты уверена, что ею не прикрываешься? Я бы на твоем месте хорошенько над этим задумался.

— Я не единственная кем-то прикрываюсь, — бросила ему вслед Дебора, но Эллиот уже закрывал за собой дверь, аккуратно, чтобы не хлопнуть. Она услышала стук сапог на лестнице, скрипнула дверь гостиной, он зашел туда за шляпой и перчатками. Затем раздался скрип открываемого дверного засова, повисла пауза, словно он ждал чего-то. Потом дверь с мягким стуком закрылась, и в доме воцарилась тишина.

Дебора свернулась в комочек и забилась под одеяло. От него пахло мускусом и Эллиотом. И от нее тоже. Несмотря на боль от его ухода, все тело до сих пор сладко пульсировало. Это напоминало битву, из которой оба вышли победителями. Бурный экстаз так отличался от покорности и унижений, которые она испытывала в постели с Джереми. С Эллиотом она чувствовала себя сильной и могущественной. Или то была Белла?

Какое это теперь имеет значение? Эллиот ушел. Дебора чувствовала полное опустошение. Он никогда бы ее не понял. Она и сама едва себя понимала. Казалось вполне естественно рассказать ему о Белле. Она так уверила себя, что теперь видит все в истинном свете, может забыть о прошлом, а в будущем ее ждут новые друзья и новые книги. И Эллиот.

Дебора сунула голову под подушку.

Стало нехорошо при одной мысли о будущем без него. С какой бы стороны она его ни разглядывала, впереди маячила лишь голая, выжженная пустошь. Невыносимо.

Она не должна была так поступать! И если он хорошенько подумает, то, разумеется, поймет, что с ним была Белла. И тогда все вернется на круги своя. Надо забыть о том, что случилось. Они так и сделают, забудут. Не так ли?

Дебора застонала. Она не желала, чтобы Эллиот забывал. А она? Прячется? До сих пор прячется за Беллой? Злясь на себя за упрямство, Дебора ударила кулаками по матрацу. Что творится в ее голове? Она не может его хотеть. И не может позволить ему увидеть, как сильно она его хочет. Это не она хочет Эллиота. Не она, Белла, которой больше нет.

Она швырнула подушку через всю комнату.

— Дьявол забери все это!

И уронила голову на руки. Ну, не влюбилась же она в Эллиота. Она не могла влюбиться в него. Это было бы фатально.

Глава 10

Вернувшись домой, Эллиот сразу отослал Алексу свои извинения за то, что не может прийти на ужин. И теперь сидел в своем кабинете, буравя взглядом запечатанные книги, испытывал странную неуверенность и не понимал, что мешает ему открыть сверток. Он налил себе мадеры, но не выпил, уставившись в темно-красную жидкость. В голове царил такой кавардак, что он понятия не имел, как с ним разбираться. Наконец отпил вина, скривил губы и поставил бокал на стол.

«Я не единственная кем-то прикрываюсь». Он подозревал, что где-то в этих словах таится неудобная истина, но не решался взглянуть ей в лицо. Что, черт возьми, произошло с ней в спальне? Он долго ломал голову над этим вопросом, так и не смог вспомнить, что не так сказал или сделал. Все началось с предложения провести вместе ночь.

А с какой стати, собственно, он это вообще предложил? Ведь всегда терпеть не мог проводить ночь со своими «шер ами». Он сделал еще глоток, скорчил гримасу. Звание «шер ами» подходило Деборе не больше «любовницы». А словосочетание «любовная связь» выглядело очень легкомысленным, мимолетным. Раньше оно нравилось Эллиоту именно по этой причине. Раньше.

Он взял со стола нож для бумаги и разрезал веревки на свертке. Перед ним предстали две книги. «Мышьяк» и «Волкобой». Смертельные яды. Убийственная Белла Донна. Дебора. Днем это открытие привело бы его в восторг. Но сейчас он задумался, о чем могут рассказать эти книги? О ее браке? Белла олицетворяла месть своей создательницы за исковерканную жизнь.

Он уставился на обложку первой книги. Боялся. Не хотел жалеть Дебору. Не хотел плохо о ней думать. Он хотел…

Эллиот выругался и сделал большой глоток мадеры. Сам не понимал, чего хочет. Со вздохом снова взялся за нож, разрезая страницы.

Он прочел обе, допоздна засидевшись в библиотеке. Как и книга, одолженная Лиззи, они были полны юмора, авантюр и всяких безумств. Сейчас, уже зная автора, он отслеживал острый язычок Деборы почти в каждом абзаце. Она бесспорно обладала литературным даром, так хорошо все написано. Ей блестяще удавалось набросать персонаж буквально двумя-тремя предложениями и получить яркий образ. Неудивительно, что книги столь популярны.

Их содержание его растревожило. Сначала он не понял почему. В его воображении Белла легко превращалась в Дебору и наоборот.

Эллиот нахмурился и так увлекся, что даже не задумался, до какой степени Дебора перевоплощалась, говоря о Белле. Совершенно забывалась, смешиваясь со своим творением, женщиной, которая, по ее словам, олицетворяла все, чего она была лишена. «Белла была моим тайным оружием». Дебора действительно так считает? Почему?

«Да что, черт возьми, было такое в ее замужестве?» — возмутился Эллиот.

Он задавал себе этот вопрос миллион раз! Но в любом случае восхищался ее находчивостью ответить ударом на удар. Как бы сильно ни пострадало ее эмоциональное восприятие, Белла Донна — мастерски созданное орудие мести. Только вот за что?

Каминные часы пробили четыре. Дебора не скажет ему правды, так что придется узнавать самостоятельно.

В животе урчало от голода. Он пропустил ужин. Спускаясь по задней лестнице на кухню, Эллиот решил, что утром он обратится за помощью к Лиззи. Хорошо зная свою сестру, он не сомневался, что она уже наверняка кое-что разузнала. В каком-то смысле она столь же своенравна и хитра, как и он сам. В кладовой нашлись сыр и ветчина. Он разбил на сковороду несколько яиц и добавил начинающий черстветь хлеб. С жадностью поглощая еду, думал о самых разных вещах, но в центре всегда оставалась Дебора.

«Я не единственная кем-то прикрываюсь». Что она имела в виду? Он ведь ни от кого не прикрывался Павлином, верно?

От кого или чего она прячется? Эллиот встал из-за стола и потянулся, разминая плечи. Вчерашний день был таким… просто таким! Он усмехнулся. Прекрасным. Совершенно фантастическим, как он и предполагал. И дело не только в том, что они занимались любовью, а в том, что это была Дебора. Как она с ним говорила, поддразнивала его, бросала вызов. Заставляла чувствовать. Проникала в его тело и разум. А каково было оказаться в ней. Соединиться телом и душой.

Боже всемогущий, как хорошо, что никто не слышит его мысли! Эллиот бросил тарелку в раковину, где уже стояла испачканная сковородка. Он уже несколько недель не вспоминал о Павлине, как знать, может, пришло время очередной вылазки?

Он прислушался к себе, но так и не дождался привычного волнительного предвкушения. Деборе он, разумеется, ничего не скажет. Она стала бы за него волноваться.

«Я не единственная кем-то прикрываюсь». Черт подери, почему эта фраза все время крутится у него в голове? Дурацкое замечание, брошенное с намерением причинить боль, не более того. Оно его не беспокоит. Эллиот взял лампу и вернулся обратно в кабинет, готовиться к очередному взлому.

К рассвету Эллиот уже провел большую часть подготовительной работы, у него совершенно слипались глаза. Он с трудом заставил себя перебраться в постель и пять часов проспал как убитый. Ванна, бритье, смена одежды, и вскоре после полудня он уже был в доме сестры. Однако она ушла гулять со своей свекровью и вернется не раньше ужина, а то и позже.

Он подумал, не нанести ли визит в Ханс-Таун, но ему хотелось сначала поговорить с Лиззи. Вчерашний отказ Деборы причинил ему боль. Но сегодня он был склонен с ней согласиться. Он не хочет с ней романа. Чего же тогда? И почему не желает того, что раньше? От чего он прячется?

Как всегда в такой ситуации, Эллиот решил дать себе передышку и прочистить мозги физическими упражнениями. Скинув жилет и сапоги, он целый час колошматил громадную боксерскую грушу в зале у Джексона. Ему действительно полегчало. Бокс действовал на него успокаивающе и одновременно раскрепощал. Казалось, удары подавляли его собственное внутреннее сопротивление.

Дебора с помощью Беллы мстила своему мужу. А он своим Павлином мстил за Генри. Параллель достаточно очевидна. Она так хорошо сумела схватить сущность Генри, читая ее рукопись, он постоянно вспоминал о своем друге. Как тот смеялся и нарушал правила, мгновенно взрывался, шутил и глупил, но оставался так же храбр. Настоящий Генри, а не обезумевшее существо, запертое в зловонии искореженного тела, которое он видел незадолго до его смерти. Настоящий Генри, обожавший жизнь. Он сумел найти способ отомстить за смерть Генри. А удалось ли Деборе отомстить за свой брак?

Павлин появился не только из-за Генри. Он был нужен Эллиоту как воздух. Интересно, что он без него будет делать?

Настоящего политика из него не выйдет, разве что высококлассный провокатор. Тайный, с политической подоплекой. Сможет ли он этим заниматься? Достаточно ли этого? Сегодня ночью он выяснит, достанет ли ему острых ощущений. И сможет ли что-то их заменить.

Он остановился как вкопанный, и груша по касательной ударила его в живот. Что-то уже заменило. Вернее, кто-то. Эллиот опустил голову и уперся лбом в грушу.

— Черт подери, только не это, — пробормотал он. — Нет, конечно нет.

Он внезапно осознал, что стоит посреди зала и разговаривает с кожаным мешком. Выпрямился и оглянулся — никто ничего не заметил, окружающие увлеченно наблюдали за боксерским поединком. Он застонал. Не может быть. Господи боже, неужели он?..

Ну почему он выбрал настолько непростую персону? Правда, не то чтобы он ее выбирал. Напротив, он скорее сошел со своего пути, лишь бы ее не выбрать. «Все не так», — повторял он себе, поливая торс холодной водой. Нет. Все определенно не так.

Второй день кряду Эллиот возвращался домой в полном оцепенении. Плеснув себе вина, поставил бокал на столик и, тут же забыв о нем, плюхнулся в кресло. По идее он должен прыгать до потолка от радости. Парить над землей от счастья или что-то подобное?

Генри, считавший себя знатоком бокса, как-то рассказал ему про одного человека-мельницу, которого он видел на побывке перед самой битвой при Трафальгаре. Джон Галли — выскочивший словно из ниоткуда боксер, который прошел больше шестидесяти раундов и заработал себе титул чемпиона и прозвище Бойцовский Петушок — получил глубокий нокаут. Генри в красках описал его окровавленный облик. Эллиот подумал, что теперь знает, что чувствовал этот Галли. Это же не любовь, так ведь?

Вот и вылетело у него это слово. Странно, земля не разверзлась. Вспомнив про вино, Эллиот взял бокал со стола и осторожно глотнул. На вкус оно казалось таким же. Неужели все вокруг не должно измениться?

— Да откуда мне знать! — воскликнул он, поставил бокал на каминную полку и уставился на себя в зеркало. Волосы взлохмачены, шейный платок съехал набок. Глаза горят и даже сверкают. Эллиот рассмеялся. — Черт, если бы я знал!

Он расстроенно вернулся к столу и достал из потайного ящика папку. Работа легкая, не требовалось даже никакой разведки. Он совершит вылазку этим вечером. И она что-то ему прояснит, верно? Он посмотрел наброски и прошерстил свои заметки, но так и не испытал знакомого волнительного предвкушения.

Вспомнил их последнюю вылазку. Вот Дебора стискивает в руках чертову псину и старается удержаться от хохота. Волнующий побег, бесшабашная скачка, облака пыли из-под копыт, пар изо рта в холодном ночном воздухе, острое ощущение близости. И потом… в эллинге…

И вчера в ее постели. И то, что случалось прежде. И тогда, и раньше у него странно щемило сердце, сейчас он уже мог в этом себе признаться.

Он успел наговорить ей разных глупостей. Она знала о нем то, чего не знал никто больше. И все вместе… неужели это любовь? А если так… даже если так… что это означает? Что означает ее столь глубокое погружение в собственное прошлое?

Негромкий стук в дверь выдернул его из трясины мыслей.

— Заходила миссис Мюррей, — сообщил дворецкий. — Она вернулась раньше, чем ожидала, и хотела знать, не присоединитесь ли вы к ней за ужином. Она просила передать, что присутствие ее мужа и свекрови не планируется.

Эллиот усмехнулся.

— Какая приятная неожиданность. — Он все равно не собирался на Беркли-сквер раньше полуночи. — Я надену черное пальто и серые брюки, — обратился он к дворецкому. — И после ужина, скорее всего, я поеду в клуб. Передай слугам меня не ждать.

Отлично зная, что хозяин никогда не ездит в клуб, дворецкий ответил понимающим взглядом:

— Вам нечего бояться, сэр. Я прослежу, чтобы никто вас не увидел.

Изумленный донельзя Эллиот молча смотрел, как тот разворачивается и уходит. Он положил папку на колени, бегло пересмотрел еще раз ее содержимое и бросил все бумаги в огонь. Похоже, не только у Алекса Мюррея есть подозрения на его счет. В следующую вылазку надо будет усилить меры безопасности, чтобы она не стала для него последней. Если не станет эта!

Он сильно рисковал. В былые времена он бы только наслаждался подобным риском. Но так было до знакомства с Деборой. Рассказ Лиззи о Джереми Нэпьере так захватил его внимание, что он не проверил комнаты третьего этажа. Не посмотрел, виден ли свет из-под двери. Очень беспечно с его стороны. Поговаривали, что генерал, совесть которого не слишком чиста, плохо спал и часто видел кошмары. Когда Павлин подцепил уже последнюю пластину сейфового замка, в коридоре раздался какой-то скрип, и он тут же встрепенулся.

Старик в ночной рубашке и колпаке вглядывался в столовую. Он казался худым и субтильным, босые ноги только подчеркивали его уязвимость. У Эллиота не оставалось другого выбора, кроме как заткнуть шарфом этот беззубый рот. Однако, привязывая старика к стулу, он не стал сильно затягивать веревки. И хотя без труда выполнил свою задачу, слишком велика была разница между наглым и мускулистым генералом, которого он помнил, и щуплым стариком, который слабо трепыхался в своих путах. Генри никогда бы не одобрил такую победу. Значит, надо найти лучшее применение своей энергии. Жажда мести, многие годы прорастающая в нем, как сорняк, уже завяла. И даже начала засыхать и скукоживаться. Он не стал забирать ничего из сейфа и, стараясь не поворачиваться лицом к хозяину дома, просто закрыл дверцу. Павлинье перо осталось невостребованным.

Домой он возвращался по Маунт-стрит. Ночь выдалась теплой и ясной, по небу пробегали лишь легкие облака. Утро еще не занялось, никто не тревожил его мысли, им вторило лишь эхо его шагов. Дебора права, он действительно прикрывался Павлином, но теперь больше в нем не нуждался. Павлин послужил его цели. И, подобно Белле, должен умереть. Сам же он не имел ни малейшего желания умирать вместе с Павлином.

Он коснулся лежащего в кармане пера. Последнее. Останется на память. С первыми лучами рассвета он свернул к дому. Теперь он уже понимал, что влюбился в Дебору. Это настолько очевидно, что над его слепотой можно хохотать до колик. Иного объяснения его чувствам нет. Других он уже не хотел. Он любил Дебору и не сомневался в ее ответных чувствах. Если бы он только смог убедить ее отпустить прошлое.

Сможет ли он? А она? Он замедлил шаг. Сведения Лиззи не были достоянием общества, но в кругах, где вращался Джереми, ими, конечно, располагали. Дебора была замужем семь лет. Она знает правду наверняка. А если так, почему обвиняет себя в разрушении брака? Ну, не может быть, чтобы она не знала. Надо просто убедить ее, что на ней нет ни вины, ни позора. Как она сама этого не видит?

Нахмурившись, Эллиот медленно приближался к дому, разрываясь между гневом и жалостью. Даже представить трудно, как страдали эти двое в подобном союзе. Брачные клятвы, как приговор. Шестнадцать лет в армии, где на уединяющихся при каждом удобном случае солдат смотрели сквозь пальцы, научили его, что есть те, кто имеет неизменную склонность к мужчинам, так же как он сам — к женщинам. В отличие от многих других офицеров, Эллиоту хватало уверенности в своей сексуальной ориентации, чтобы никого не судить. При любых других обстоятельствах рассказ Лиззи не имел бы никакого значения.

Джереми был женат на Деборе. Мало того, что он притворялся любящим, на самом деле женившись из-за денег, но еще и так расчетливо использовал ее. Такого Эллиот простить не мог. Хотя это уже не важно. Главное, Дебора до сих пор не может себя простить за отвержение мужа. Он не мог этого понять.

Она заявила, что покончила со своим прошлым, но это явно не соответствовало истине. А что, если она никогда не покончит? При одной мысли об этом у него под ногами разверзлась пропасть. Эллиот сжал кулаки. Никто из них больше никем уже не прикроется. Он заставит ее понять это. И не примет отказа.

Дебора работала — или пыталась работать — примерно с той же успешностью, с какой пыталась заснуть, убеждая себя перестать волноваться и забыть, как они занимались любовью. Лежавшая перед ней страница не блистала чистотой, но ее покрывали не слова, а разнообразная смесь всяческих загогулин, пятен и следов упавших слезинок. «И многократно начертанное имя Эллиота», — с неудовольствием заметила Дебора. Она все время о нем думала и ничего не могла поделать, вспоминала каждый поцелуй, каждый взгляд, каждое прикосновение. Обхватывала его как перчатку, когда он входил в нее. Воспарение во время кульминации. Блаженство, когда они прижимались кожа к коже. Запах Эллиота… После этих воспоминаний возвращаться к действительности становилось еще горше. Они вызывали у нее панику, ведь он ушел навсегда, она сама все разрушила. И избавиться от этого очень трудно.

Она снова взялась за перо и невидящим взглядом уставилась на страницу. Хотела, чтобы он пришел к ней, но не была готова его увидеть. Она безумно боялась, что он не придет. И хотела… хотела… хотела… того, что не могла получить. И так все время.

Раздался стук в дверь, Дебора чуть не подпрыгнула от неожиданности. Чувствуя, как все внутри дрожит от волнения, она вскочила и быстро оглядела испачканный чернилами передник. Взгляд в зеркало подтвердил ее худшие подозрения. На щеке красовалась клякса, волосы выглядели так, словно она сражалась с папильотками не на жизнь, а на смерть.

Открыв дверь, подумала, что Эллиот выглядит в свойственной ему манере. Темно-синего пальто, правда, она раньше не видела. Из-под него выглядывал серый жилет и такие же брюки. Шейный платок завязан тщательнее обычного, в складках поблескивает булавка с сапфиром. Дебора уставилась на него, потеряв дар речи, сразу вспомнилось, как он выглядел без одежды в ее постели, сгорая от желания. Ее лицо вспыхнуло.

— Я могу войти?

Не поднимая глаз от смущения, Дебора распахнула дверь и пропустила его в небольшую гостиную.

— Ты занята работой, — заметил он.

Дебора судорожно прижала к себе пустые, испорченные страницы. У нее дрожали руки.

— Я тебя не ждала, — выдохнула она, голос прозвучал резко и одновременно отрывисто. Это было и правдой и ложью одновременно. Как и все в последнее время. Или так ей казалось.

Эллиоту же не хватало плана сражения, несмотря на то что остаток ночи он провел репетируя в разных вариациях встречу с ней. Напрасно он пытался подавить непривычную для него панику. Когда он видел Дебору в последний раз, она была обнаженной и раскрасневшейся после занятий любовью. Поддразнивание. Поцелуи. Прикосновения. Их глаза встретились, она сразу отвела взгляд. И покраснела. Он ведь просто… просто подумал и… о, черт, ему нельзя думать об этом!

Он хотел было сесть, но заметил, что она по-прежнему стоит, и облокотился о каминную полку. В голове у него не осталось ни единой мысли. Он хотел столько всего сказать, но сейчас не мог ни о чем думать. Он кивнул на бумаги, которыми она загораживалась как щитом.

— Полагаю, это финальный выход Беллы, — произнес он.

Она сунула бумаги в ящик стола.

— Я прочитал еще две твои книги, — добавил он.

Дебора резко опустилась на свое обычное место у камина.

— Какие именно?

Взяв с нее пример, Эллиот тоже сел.

— «Мышьяк» и «Волкобой».

Неужели они собираются просто сидеть и вести светский разговор о ее книгах? Интересно, чего еще она ожидала?

— Тебе понравилось? — спросила Дебора и услышала в своем голосе нотки отчаяния. Надо успокоиться!

Эллиот кивнул:

— Странно было читать, зная, что это ты их писала. Я понимаю, почему они так популярны, ты очень талантлива, Дебора.

— Но тебе самому они не понравились?

— О нет, понравились. Очень умные, захватывающие и… грустные книги.

Дебора вздрогнула.

— Я считала, они написаны с юмором. Никто никогда не называл их грустными.

— У меня есть перед другими преимущество, я знаю автора. Сомневаюсь, что кто-то иной видел Беллу такой, какой ее увидел я.

Он произнес это с такой нежностью, что в горле у нее встал комок. Дебора судорожно сглотнула.

— И какой… какой ты видел Беллу? — в конце концов выговорила она.

С ее лица мгновенно исчезли все краски. Казалось, она готовится получить смертельный удар. У Эллиота сжалось сердце. Он не хотел видеть ее страдания.

— Белла, — начал он, осторожно подбирая слова, — никогда не позволяет одержать над собой победу. Но и сама ее не одерживает. Она так увлечена своей игрой с мужчинами, что не знает, как это — быть женщиной. Вот что грустно.

Дебора медленно опустилась обратно в кресло.

— О.

— Я хочу, чтобы ты мне все рассказала, — проговорил Эллиот. — Пожалуйста, доверься мне.

— Бога ради, ты ведь уже знаешь больше чем достаточно! Я не могу. Не могу говорить об этом. Все кончено, Джереми давно мертв и похоронен, и только это имеет значение.

Эллиот встал и поднял на ноги Дебору.

— Все кончено, но не похоронено. Прошлое и сейчас причиняет тебе боль.

— Я до сих пор иногда чувствую себя такой маленькой-маленькой, — прошептала она. — Когда я была женой Джереми, мне хотелось исчезнуть, превратиться в невидимку. Хотелось стать такой маленькой, чтобы никто меня не замечал. — Дебора судорожно вздохнула. Как же больно вспоминать бестелесного призрака, в которого она тогда превратилась. Ей не хотелось представать такой перед Эллиотом, но сейчас она с тяжелым сердцем поняла, что если этого не сделает, он никогда не поймет, это препятствует дружбе. А ей отчаянно нужен друг, ибо никого больше уже не будет. — Ты прав, — наконец сказала она.

Какая мука убивать любовь, которая только-только начала зарождаться! Но если позволить ей расцвести, это причинит куда больше страданий. Две бессонные ночи она старалась заставить себя выговорить правду, но ничего не вышло. Она любила Эллиота. Очень любила. И знала, что должна рассказать правду, но сопротивлялась этому всей душой.

— Ты прав, — повторила она.

Ее привычно-решительный кивок словно подтолкнул Эллиота к действию.

— Я так тебя люблю, — выпалил он. Точно, решительно и совершенно правдиво. Ее шок он приписал неожиданности. — Дебора, я люблю тебя, — с радостью и облегчением повторил Эллиот. — Я еще никогда не произносил этих слов, ни одной живой душе. Даже не испытывал желания, но с тобой, кажется, я готов к ним привыкнуть. Я люблю тебя.

— Эллиот! — Дебора ошеломленно уставилась на него. Это были самые долгожданные слова в мире, которые она уже не надеялась когда-либо услышать. Ее душа тотчас взмыла в небеса лишь затем, чтобы спустя секунды обрушиться на землю. — О, Эллиот.

Он снова поймал ее за руку:

— Я знаю. Знаю, что это очень неожиданно, для меня самого это шок, но я чувствую. И я не передумаю. Я совершенно уверен. Знаю, над тобой еще витает тень твоего прошлого брака, но…

Дебора выдернула у него свою руку:

— Эллиот, остановись! Эта тень не просто витает надо мной, я нигде не могу от нее укрыться.

— Сможешь. Я помогу тебе, вот увидишь.

— Ты не можешь мне помочь, — прервала она, мучительно ломая руки. — Я бы хотела, но у тебя ничего не выйдет, а я не могу этого допустить. Я бы подвела тебя. Я не смогу сделать тебя счастливым.

— Я не смогу быть счастлив без тебя.

— О, прошу, не говори так. Послушай. Просто послушай, что я скажу. Я не знаю, что ты ко мне чувствуешь, но это пройдет. Я знаю, пройдет, — с жаром добавила она. Этими же словами она много раз пыталась подхлестнуть свою храбрость, но не смогла убедить себя в их правдивости. — Просто послушай меня.

Эллиота обеспокоило, с какой лихорадочной скоростью она говорила. Ему хотелось ее обнять и поцелуем прогнать с нахмуренного лба морщинки, успокоить ее. Однако напряженная поза, сжатые руки и застывшее бледное лицо предупреждали не приближаться. Он так долго завоевывал ее доверие, но все пошло не так и больше напоминало финал, чем развитие. Ему хотелось как-то намекнуть, что он все знает, облегчить ей признание, но ее мучительные усилия заставляли его держать язык за зубами. Вдруг Лиззи кто-то дезинформировал? Может, здесь какая-то другая тайна, о которой он не в курсе? Весь его оптимизм испарился. Ему потребовались все силы, чтобы не выдать своего напряжения и оставаться спокойным.

Эллиот небрежно сел и скрестил ноги в лодыжках:

— Я слушаю тебя. Рассказывай. И не торопись.

— Да-да, я знаю, что должна рассказать. — Дебора сделала круг по комнате, потом распрямила плечи и снова вернулась в кресло. — Ты уже знаешь, что мой брак с Джереми не был благополучным. Я говорила, он женился на мне из-за денег, но это была не единственная причина. Он происходил из очень уважаемого и древнего рода. Его семья всегда гордилась, что род продолжается по прямым потомкам. Джереми отчаянно нуждался в наследнике. И тут подвернулась я со своим наследством и чертовски наивная. Ему даже делать ничего не пришлось, я сама влюбилась без памяти.

У нее сорвался голос, но едва Эллиот попытался приблизиться, чтобы ее успокоить, она жестом показала ему оставаться на месте:

— Нет. Не подходи. Я не смогу продолжать, если ты ко мне прикоснешься, а я должна все объяснить.

Эллиот снова сел, чувствуя, что предстоит битва с превосходящими силами. Она собирается рассказывать ему о Джереми? Или о чем-то другом?

Дебора теребила в руках носовой платок, но выглядела немного спокойней. И зловеще решительной.

— Продолжай, — сказал Эллиот, стараясь ее ободрить.

— Кошмар начался прямо с брачной ночи. Джереми не смог… он нашел меня отталкивающей. Он… нам какое-то время даже не удалось подтвердить наш брак, а когда мы все-таки это сделали, это был болезненный опыт для обоих. Я даже не знала, что бывает иначе. Он не мог… когда он приходил ко мне… сначала он делал это столько, сколько мог выносить. Желание иметь наследника перевешивало его отвращение ко мне. Мы всегда занимались этим в темноте. Я не могла к нему прикасаться. Я всегда была… он требовал… спиной к нему. И он… он был не такой, как ты.

Дебора густо покраснела и уставилась себе на руки, продолжая крутить платочек. Однако она явно решила дойти до конца, несмотря ни на какое смущение.

— Все было ужасно. Из-за меня. Я знала, что я не такая, какие ему нравятся… и чем больше переживала, тем хуже становилось. Однажды ночью я попыталась… Те книги… в первый раз я читала их не из-за Беллы. Я думала, если у меня получится… если я смогу… нет, не могу рассказать, что сделала, но у меня ничего не вышло. Он ударил меня в первый и последний раз, и я его возненавидела. Именно тогда родилась Белла Донна. Бедный Джереми, мое представление… этот фарс его уничтожил. Я его ненавидела, но не могла ни в чем обвинять. Это была моя вина.

— Твоя вина! — Не в силах больше молчать, Эллиот вскочил на ноги.

— Не сердись, Эллиот. Я была сердита на него многие годы, но это не помогло. Да, он поступал плохо, я это знаю, но если бы я была ему лучшей женой… о, я не знаю. Вначале он старался, старался полюбить меня, и, Бог знает, я тоже старалась… но просто оказалась недостаточно хороша.

Потрясенный ее наивностью, Эллиот запустил пальцы себе в шевелюру.

— Я не верю своим ушам… так ты действительно ничего не знаешь? Совсем ничего? — Он сделал глубокий вдох, заставляя себя разжать руки. И еще вдох. — Дебора, это не твоя вина. Боже, не могу поверить… ты прожила с ним все эти годы, и он не сказал тебе. Не могу поверить, что никто тебе не сказал. Кинсейл… уж он-то наверняка должен был знать. — Эллиот нервно описал круг по комнате, пытаясь подобрать слова. — Ты действительно не знаешь?

— Не знаю что? Эллиот, о чем ты?

Эллиот еще раз сделал глубокий вдох. При виде вящего изумления у нее на лице у него снова закипела кровь, но ему все же удалось сдержаться. Она не знает. Она действительно не знает. Написала все эти книги, но все равно ничего не замечала. Просто невероятно.

— Эллиот, ты меня пугаешь. Чего я не знаю?

— Насчет Джереми. — Эллиот резко сел. Ему нужно как-то успокоиться. Ее все это время обманывали. Именно так. И он должен ей объяснить. Она должна осознать правду. Он должен ее просветить.

Бессознательно копируя Дебору, Эллиот тоже сцепил руки перед собой.

— Кое в чем ты безусловно права. Джереми действительно нуждался в жене, но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Вернее, не только по ним. — Он подался вперед и оперся локтями о колени. — Знай, я за тобой не шпионил и не вынюхивал подробности твоего прошлого. Я хотел, чтобы ты сама мне все рассказала, а осознав свои чувства, понял, что должен узнать правду. И я спросил Лиззи. Джереми был… — Эллиот запнулся, подбирая правильные слова. — Дебора, — осторожно произнес он. — Дело в том, что твой муж предпочитал мужчин женщинам. Не просто в друзьях, но и во всех других отношениях. У него была любовная связь с мужчиной. Подобные… отношения не так редки, твой муж и его любовник не слишком осторожничали. Кинсейлы, видимо, давили на Джереми, чтобы он женился, дабы избежать скандала. Я помню, ты говорила, что твой муж очень гордился своими корнями. Мне очень жаль.

И без того бледное лицо Деборы буквально посерело.

— О чем ты говоришь?

— Он женился на тебе, чтобы защитить свое имя. Он использовал тебя. — Эллиот невольно сжал кулаки. В нем боролось сочувствие к затруднительному положению Джереми и злость на его вероломство. — Если бы он только тебе доверился. Нашел мужество все рассказать. Но обвинять тебя за то, в чем виноват сам, в своих неудачах… Убедить, что все дело в тебе самой… — Он замолк. — Прости. От этого не легче, я знаю.

Дебора задрожала.

— Ты хочешь сказать, что Джереми… что мой муж… любил мужчин? — Она покачала головой, на ее лице отразилась душераздирающая смесь непонимания и боли. — Он бы никогда… нет, даже Джереми никогда бы не солгал мне о таком. И кто-нибудь безусловно сказал бы мне. Они же не могли… не могли все сговориться.

— Вероятно, полагали, что ты все знаешь.

— Но я не знала, — медленно проговорила она. — Не знала. А Джейкоб… ты думаешь, он все знал? — У нее сорвался голос. — Да, разумеется, ему было известно. Конечно. С самого начала. А его жена Маргарет? Она же не могла…

Эллиот впился ногтями в ладони.

— Я не знаю, — мрачно ответил он. — Но теперь-то какая разница.

Дебора схватилась рукой за стул. В ушах нарастал гул.

— Есть. Почему мне никто не сказал? — Она прижала к щекам ладони. Пальцы заледенели. — Все годы, что я пыталась… — Она содрогнулась. — О боже.

— Дебора, теперь уже не важно. — Эллиот попытался ее обнять, но она отстранилась.

— Не важно? — Она недоверчиво посмотрела на него. — Ты хоть представляешь, сколько я пережила унижений? Не говоря уже о чувстве вины. Как я могла не понять? Как я могла быть такой непроходимой дурой? Господи, я ведь только недавно говорила, что хочу покончить с тенями прошлого.

В голосе звучала истерика, ее трясло, зубы выбивали барабанную дробь. Эллиот снова попытался до нее дотронуться, но она его оттолкнула.

— Дебора, я люблю тебя. Пожалуйста, послушай…

— Как ты можешь меня любить? Как ты вообще можешь ко мне что-то чувствовать? Я круглая идиотка. Даже слуги наверняка надо мной потешались.

Все пошло совсем не так. Эллиот дернул себя за шейный платок. Дебора погрузилась в себя, он засомневался, сможет ли до нее достучаться. Вся его уверенность и радость разлетелись вдребезги при виде ее страданий.

— Дебора, я люблю тебя, — упрямо повторил Эллиот, — действительно люблю. Я никому раньше не говорил таких слов. Мое чувство никогда не изменится. Ты почувствуешь, как только придешь в себя. Тебе нужно лишь немного в себя поверить.

— Поверить в себя? — воскликнула Дебора. — Я была замужем семь лет, а мой муж так и не смог мне довериться, и ни одна живая душа не побеспокоилась сообщить мне то, что всем вокруг давно известно.

— Дебора, Лиззи не говорила…

— Что же я за человек, если мой собственный муж столько времени лгал мне в таком вопросе? Во что еще верить, как не в свою способность отравлять жизнь тех, кого я люблю?

При виде обезумевшего лица он мог думать только об одном — как ее утешить, слова остались недосказанными. Может, еще не поздно вернуться назад и начать все сначала? Никогда в жизни он не желал так излечить чью-то боль, никогда это не казалось настолько недостижимым. Эллиот подобрался, напоминая себе, что любовь преодолеет все преграды, но он не особенно верил старым пословицам. У него разрывалось сердце от любви к ней, но даже если она сможет его услышать и поверить в его чувства, что это изменит? Он думал, раскрыв душу, расчистить дорогу к счастливому будущему. Вместо этого выстроил непреодолимую преграду. Его уныние выросло до размеров стены, с которой он когда-то упал.

Эллиот взял со стола перчатки и шляпу. Он двигался словно во сне, волочил ноги, будто они стали весить вдвое больше обычного. Дебора казалась такой далекой.

— Я люблю тебя, — произнес он, опасаясь, что говорит эти слова последний раз, у него сорвался голос. — И никогда не перестану любить, но, пока ты не ответишь мне тем же, любые мои слова бессмысленны.

Он немного подождал, Дебора не реагировала. И ушел.

Глава 11

Больше недели Дебора пыталась осознать случившееся, но, сколько бы ни старалась примирить разум и душу, всякий раз терпела поражение. Истина, абсолютная и ужасающая истина все сильнее пускала корни, и чем более хотелось ее выкорчевать, тем сильнее она врастала. И причиняла боль своей слепящей яркостью, как блестящее на снегу солнце. Она любит Эллиота.

Никого еще не любила так сильно и горько. Любовь, в которой она никогда ему не признается, отдавалась мучительной болью. Дебора растравляла себя и плакала над сентиментальными романами, которые прежде презирала. Придумывала им иные, несчастливые концовки, получая от этого хоть какое-то утешение. Она часами сидела, уставившись в пространство и представляя деревенские домики с розовым садом, где они с Эллиотом живут долго и счастливо. Несмотря на то что ненавидела такие домики, а одна лишь мысль, что Эллиот остаток своей жизни удовлетворится возделыванием сада, вызывала у нее улыбку. Горькую улыбку. Она приходила в парк и смотрела на парочки, прогуливающиеся рука об руку, всеми правдами и неправдами находила иное объяснение их нежным чувствам. Если она не может быть счастлива, почему остальные могут?

Но подобный антагонизм, жалобные стенания, язвительность и негодование бессмысленно опустошали душу. Тоска и уныние сжимали тисками, и лишь оказавшись в каком-то летаргическом забытьи, душа наконец начала бороться. Теперь Дебора осознала, что любит Эллиота душой и телом. Конечно, это хрупкое подобие того, что она когда-то считала любовью к Джереми. Муж прав. Она влюбилась в саму идею любви, ничего более.

Бедный Джереми. Если бы она поняла его терзания, возможно, стала бы ему лучшей женой. Если бы он только смог доверить свою тайну, возможно…

Возможно что? Дебора заставила себя подняться с постели и прервать мучительные размышления.

Усевшись перед зеркалом, обратилась к своему бледному отражению:

— А что бы ты могла сделать, узнай ты правду? Он бы все равно не смог тебя полюбить.

Вот именно. Эллиот был прав. Что бы она ни предприняла, это не заставило бы Джереми ее полюбить.

— Я не неудачница, — наконец решила она.

Правда, эти слова прозвучали не громче шепота, им явно недоставало уверенности. Ведь она потерпела неудачу. Не поняла того, что всем вокруг было известно. И это лишило возможности утешить Джереми. Она, можно сказать, заставляла его продолжать попытки.

Ее накрыло жалостью, перешедшей в чувство вины. Она предложила бы ему помощь и утешение, постаралась облегчить жизнь. Если б только знала. Но она не знала. Он не доверял ей. Дебора выпрямилась и снова принялась изучать свое отражение.

— Это не моя вина, — произнесла она, на сей раз ее слова уже походили на правду. — У меня ничего не вышло, потому что он не дал мне такой возможности.

Джереми стыдился. А повторяющиеся неудачи только усиливали его стыд. Она видела это. Дебора решительно кивнула:

— Да, я это понимаю. Но он должен был мне сказать. — Еще один согласный кивок. — Я не виновата. — Убедительно. — Я не неудачница. — Еще убедительней. — Эллиот не считает меня такой. Эллиот. — Дебора посмаковала его имя и улыбнулась. Она любит его. И внутри у нее впервые за все время разлилось тепло. Тепло, которое она раньше считала фантазиями авторов «Минерва-пресс»[9]. — Я люблю его. — Очень убедительно. Отражение в зеркале немного смягчилось. Она глубоко вздохнула. — И Эллиот… Эллиот меня любит, — дрожащим голосом сказала она. Улыбка в зеркале поглупела, тепло разлилось от шеи до пяток.

Он любит ее. А она любит его. Она не неудачница. Это не ее вина. А вдруг уже слишком поздно? Дебора снова повернулась к зеркалу, на нее глянуло лицо, преисполненное решительности. За лучшее стоит побороться. А знакомство с Эллиотом — самое лучшее, что с ней случилось. Но как ей убедить его, что она теперь думает иначе? Все эти годы самокопания были неприятными, нежеланными, бесплодными, сможет ли она оставить их в прошлом? Пока уверенности не предвиделось, но хотелось попытаться. Ради этого стоит рискнуть.

— О боже, это не просто рискованная ставка, это крупнейшая игра в моей жизни. — Дебора зашагала из угла в угол, босые ноги мгновенно замерзли на холодном полу. Она не может рисковать и причинить боль Эллиоту. Она не перенесет, если он будет страдать. Если он ее действительно любит, как говорит, чувствует то же, что и она, в этом случае она, наверное, не причинит ему боли? Что хуже, рисковать или оставить как есть? Глупый вопрос.

Решение осенило к рассвету. И великолепная симметричность плана вызвала улыбку. Надо вернуться к самому началу, когда они вместе вершили преступление. План бунтарский и дерзкий, а его незаконность лишь добавит привлекательности, ибо нарушение закона нанесет глубочайшее оскорбление приближенному укрывателю тайны Джереми без какой-либо надежды на прощение. Дебора в порыве чувств стукнула кулаком по ладони. Просто идеально! Потом улыбка исчезла. Если только она сможет убедить Эллиота.

— Он любит меня. У нас не может быть неудачи, — уверенно заявила она отражению. Затем быстро оделась и сбежала вниз в маленькую гостиную. Надо поскорее исполнить задуманное.

Расстроенный Эллиот вернулся домой. Он только что проводил в Шотландию Лиззи с Алексом и всей свитой. При виде их сияющих лиц внутренне кривился, словно принимал бесполезное да еще и мерзкое на вкус лекарство.

Он напомнил себе, что время лечит. Еще одна старая пословица, в которую не верил.

Уязвленный и рассерженный отказом Деборы, первые дни он надеялся, что она еще изменит свое решение. Получив время подумать, поймет, что он прав и она его тоже любит. Надеялся, что одиночество ей поможет. Но проходили дни, и надежда постепенно таяла. А ночи оставались тяжелыми. Он видел ужасные сны: бесконечный бег, которому не видно ни конца ни края. И он постоянно терял во сне свои вещи. Упаковывал их в дорожный чемоданчик, а потом вдруг обнаруживал, что все-таки не запаковал. Или оставлял где-то саквояж и забывал где именно. Клал вещи не в тот карман. Беспечно оставлял их там, где их могли украсть. Ничего ценного, разные мелочи, но всегда мучительно переживал потерю.

Он просыпался в холодном поту с бешено бьющимся сердцем. И на него обрушивалось отчаяние. Дебора не приходила. Снова и снова он возвращался к мысли, что надо попытаться ее убедить, но каждый раз передумывал. Он всю жизнь ждал такой любви и не может идти на компромисс. Поэтому решил сосредоточиться на своем будущем. В стране назревала смута. И с определенной подмогой могла распространиться по всем графствам. Армия научила его командовать. Правительство научило Павлина нарушать правила. Надо просто найти способ соединить и то и другое. Он сможет найти себе подходящую роль. И цель. И этого ему вполне достаточно. Иногда он даже почти верил в это и строил разнообразные планы в надежде, когда-нибудь ощутить желание вставать утром с постели.

Эллиот сидел у незажженного камина и размышлял, чем заполнить пустоту дня, как вдруг появился слуга и передал ему записку. При виде знакомого неаккуратного почерка у него гулко забилось сердце. Он сломал печать.

«Завтра утром», — прочитал он и нахмурился. Что-то похожее он сам писал Деборе, когда они впервые «пошли на дело». Дом на Гросвенор-сквер. Он ждал от нее не совсем этого, но она никогда не делала того, что от нее ожидали.

«Буду у вас в девять». В девять утра? Что она задумала?

«Захватите свои обычные инструменты». Грабеж среди бела дня?

«Если не хотите принимать участие в последней вылазке, передайте сообщение с мальчишкой».

Подписи не было. Эллиот перевернул листок, обратная сторона пуста. Коротко и по сути. По какой сути? Впервые за эти дни у него на губах заиграла улыбка. Суть в том, что они будут вместе. Теперь он мог позволить себе надежду.

— Будете писать ответ, сэр? Мальчик ждет.

— Нет. Дай ему шестипенсовик и отошли, — ответил Эллиот и, не сдержавшись, ухмыльнулся дворецкому. Завтра утром. Что-то да будет.

Без пятнадцати девять Эллиот уже стоял на ступеньках. И следующие десять минут убеждал себя, что она не придет. Провел рукой по волосам, еще сильнее разлохматив. Надо подстричься. Уже в десятый раз вытащил из кармана часы, глянул на циферблат и встряхнул их в полной уверенности, что они не ходят. Он уже был готов пешком отправиться в Ханс-Таун, когда перед домом остановился экипаж и дверца распахнулась.

Она снова оделась по-мужски. Бриджи и сапоги. Пальто. Шляпа до ушей. В полутьме салона он увидел ее дрожащую улыбку.

— Ты здесь, — вырвалось у Деборы. У нее так захватило дух при виде Эллиота, что, кроме этих глупых слов, она не смогла ничего выговорить.

Эллиот поднялся в фаэтон и сел рядом.

— Ты здесь, — повторил он за ней те же глупые слова, точно так же лишившись дара речи.

Экипаж тряско покатил по булыжной мостовой.

— Ты принес?..

Эллиот вытащил из кармана коробку с отмычками и ломик. И павлинье перо.

Первые эмоции уже немного схлынули. Дебора затеребила большую медную пуговицу на пальто.

Эллиот взял ее за руку, заставляя отпустить полуоторванную пуговицу.

— Я скучал по тебе, — произнес он.

Рука под его пальцами задрожала.

— Я тоже по тебе скучала, — прошептала она. Потом рискнула и подняла глаза. Эллиот улыбался едва заметно, но все же улыбался. Достаточно, чтобы она воодушевилась и обрела надежду. — Эллиот…

— Что?

Она вздохнула:

— Я собиралась сказать речь, но не думаю, что смогу ее произнести. — Она сняла шляпу и бросила ее на противоположное сиденье. И как всегда, по привычке едва заметно кивнула. — Эллиот, я люблю тебя.

С того самого момента, как прочитал записку, Эллиот надеялся, лишь надеялся, что она согласится рассмотреть такую возможность. Но не позволял себе даже мечтать о таком признании.

И был ошеломлен.

— Я сказала, что я люблю тебя.

— Повтори это еще раз.

— Я люблю тебя, Эллиот.

Он потянул себя за шейный платок:

— Ты уверена?

Дебора тихо хихикнула:

— Думаешь, в противном случае, я бы тебе сказала? — Она быстро прижалась губами в тыльной стороне его ладони. — Но я не виню тебя за твой скептицизм.

— Не скептицизм, а испуг, если хочешь знать. Вряд ли я смог бы пережить, если бы ты вдруг обнаружила, что заблуждаешься по поводу своих чувств.

Она никогда еще не видела его таким открытым. Абсолютная искренность обнажила глубину его чувств куда больше, чем даже слова любви.

Дебора чуть не обмолвилась, что не заслуживает его, но вовремя спохватилась.

— Я знаю, что люблю тебя, — быстро заговорила она. — Ни капельки не сомневаюсь. Уверена. — Она снова поцеловала его руку, потом крепко прижала ее к груди и одним духом выпалила заготовленную речь: — Ты прав. Насчет Джереми. В этом не было моей вины. И насчет того, что я пряталась за Беллу. Ты во всем прав, просто это стало для меня шоком. И понадобилось время, чтобы все осознать. Я и раньше знала, что люблю тебя, до того, как мы занимались любовью, правда, я думала, что мы не можем быть вместе. И только когда ты сказал мне, я поняла, что это возможно, если я этого захочу. А я хочу, Эллиот. Больше всего на свете. Хочу тебя. Нас. Только ты должен знать, что временами я буду сомневаться, достаточно ли хороша для тебя. Я слишком привыкла так думать, постараюсь избавиться от этой привычки. Я хочу быть счастливой с тобой. Ради этого стоит постараться, ведь правда? Еще не слишком поздно?

— Слишком поздно? — Эллиот убрал ей за ухо выбившийся локон. Облегчение потихоньку превращалось во что-то очень похожее на счастье и разливалось внутри теплой волной. — Для любви не может быть слишком поздно. Я люблю тебя. Помнишь, я ведь говорил, что это никогда не изменится? — Он сгреб ее в объятия, подтащил к себе по скамейке и яростно впился губами. — Я так тебя люблю, — задыхаясь, выговорил он через пару минут. — Ты даже не представляешь насколько.

— Я представляю. Представляю. Очень даже представляю. — Дебора вцепилась ему в плечи, тесно прижалась к крепкому, надежному телу и поцеловала в ответ. Страстно, сильно, отчаянно, до изнеможения. Она буквально горела от любви к нему. Погрузила пальцы ему в волосы, беспокойным жестом скользнула вниз под пальто и задергала пуговицы жилета. Ей недостаточно поцелуев. Она хочет получить его всего. Целиком. Немедленно.

«Не считая того, что у меня есть план», — запоздало вспомнила она, когда фаэтон тряхнуло на повороте, и от толчка их бросило на сиденье. Карета набирала скорость. Он посмотрел в пыльное окно и с удивлением обнаружил, что они уже далеко за городом.

— Куда мы едем?

— Туда, где все началось. И закончилось, — туманно пояснила Дебора.

Эллиот снова притянул ее к себе и обнял.

— Я сейчас не в настроении разгадывать загадки. Мое настроение склоняется к тому, что включает тебя, меня и мягкую постель, — сообщил он и, сунув руку ей под пальто, обхватил грудь ладонью.

— Это что-то вроде моего плана. — Дебора сильно сомневалась, что сможет дождаться его исполнения. Большой палец Эллиота нежно обводил ее сосок, лишая ее способности соображать. Гигантским усилием она высвободилась из объятий. — Всего час, не дольше, — сказала она.

— Час! — воскликнул Эллиот и снова выглянул в окно. Загородный ландшафт показался ему смутно знакомым. Он повернулся к Деборе и нахмурился. — Туда, где все началось и закончилось?

Она кивнула. Ее глаза засияли дерзостью и восторгом, при виде этого зрелища у Эллиота в паху закипела кровь. Он спрятал улыбку.

— Пожалуйста, только не говори, что собираешься вломиться в поместье Кинсейлов прямо среди бела дня?

Дебора кивнула.

— А мне предстоит свалиться со стены и прямо тебе в руки?

— Нет. — Она снова задергала пуговицу. — Мы будем заниматься любовью. В моей постели. При свете дня. — Пуговица отвалилась, и Дебора с удивлением на нее посмотрела, а затем убрала в карман. — Я не хочу, чтобы между нами стояли какие-то призраки, — сказала она. — И хочу, чтобы ты знал, что я действительно говорю серьезно. Я люблю тебя. Эллиот не выдержал и рассмеялся:

— И ты собираешься это доказать, вломившись в дом своего покойного мужа и занимаясь любовью в вашей брачной постели? Это самый возмутительный, самый нелепый и самый вызывающий план, который я когда-либо слышал. И совершенно идеальный. Мне и в голову не придет после этого в тебе сомневаться. И если я закончу на виселице, меня очень утешит, что я буду болтаться на ней вместе с тобой.

— Не глупи, хозяева сейчас в отъезде.

— Об этом, любовь моя, я и сам уже догадался.

— Интересно как?

— Я сделаю все, что попросишь, если ты меня поцелуешь.

— Вряд ли я когда-нибудь устану тебя целовать.

— Докажи это, — хрипло попросил Эллиот, властно накрывая губами ее рот.

Они вышли из фаэтона в Кросс-Кейс, в небольшом местечке в миле от Кинсейл-Мэнор, и прошли остаток пути пешком. День выдался жарким, солнце палило с такой силой, что пальто выглядело абсолютно неуместно. Когда они приблизились к величественному портику, Дебора уже вовсю улыбалась и шла почти вприпрыжку.

— Ты уверена, что дом пуст? — поинтересовался Эллиот, с сомнением разглядывая ставни на окнах. — Наверняка ведь остались какие-то слуги.

— Миссис Чемберс, домоправительница. И по средам она ездит к своей племяннице. А остальные в Лондоне или где-то еще за соответствующую плату. — Дебора усмехнулась. — Не волнуйся, я тщательно все проверила. В конце концов, меня ведь обучал великий мастер своего дела.

— Тогда давай продолжим внутри, — предложил Эллиот.

— Нам незачем торопиться. Я же сказала, миссис Чемберс…

— Мне наплевать на домоправительницу, и у меня есть все причины спешить. Я сгораю от желания увидеть тебя обнаженной, моя любовь, — шаловливо ответил тот.

— О!

— Вот именно.

Потеря голубого бриллианта явно не повлияла на скупость лорда Кинсейла. Он не приобрел никаких новых запоров. Как пренебрежительно заметил Эллиот, поковыряться отмычкой в парочке древних замков на кухонной двери — слишком примитивная задача и отнюдь не уровня Павлина.

Дом оказался холодным и определенно пустым. Дебора повела его через анфиладу огромных, похожих на пещеры кухонь, без удивления отмечая, что старая кухонная плита по-прежнему на месте, никто даже не подумал ее заменить. Каменная лестница, что вела через обитую сукном дверь к главному холлу, выглядела все так же ненадежно. Дебора остановилась и огляделась вокруг, почти ожидая, что на нее вот-вот нападут призраки. Но ничего не произошло, и она безумно обрадовалась, сразу почувствовав себя уверенней.

Попросив Эллиота подождать, быстро сходила в столовую и взяла с буфета два лучших хрустальных бокала. Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Их шаги отдавались гулким эхом. Хозяйские покои с двумя спальнями находились в восточном крыле. Дебора знала по своим предыдущим визитам, что Джейкоб занимает спальню Джереми, однако спальня хозяйки, где Дебора в замужестве проводила почти каждую ночь, уже давно пустовала. Кузина Маргарет жила в западном крыле.

У двери спальни Дебора замялась. Во рту у нее пересохло. Она поднесла руку к медной ручке, но не решилась взяться за нее.

— Тебе не обязательно…

— Но я хочу. — Она рывком распахнула дверь и переступила порог.

Поставив бокалы и маленький сверток на туалетный столик, она открыла ставни. В ярком свете засверкали танцующие пылинки. Здесь было душно и пахло затхлостью, но никаких следов неудач и страданий не обнаружилось. Она сдернула с кровати льняной голландский чехол и оглянулась вокруг, пытаясь ухватить тени прошлого, но они ускользали от нее. В комнате стояла кровать. И дверь вела в соседнюю спальню. Но не было и следа той женщины, на которой когда-то женился Джереми.

Дебора с улыбкой повернулась к Эллиоту:

— Вот теперь мы можем начать все сначала. — Поднявшись на цыпочки, обняла его руками за шею. — Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью. Со мной, с Деборой. Не с Беллой. Люби меня, — прошептала она и поцеловала его в губы.

Эллиот поцеловал ее в ответ. Сначала медленно и нежно. Потом сильно и страстно. То, что началось в полутемной почтовой карете, набирало силу в залитой солнцем комнате. Они целовались и целовались, никак не могли насытиться. Пальто, жилеты, рубашки разлетелись по комнате.

Дебора опустилась на кровать. Эллиот снял с нее сапоги и бриджи, разделся сам. Взял ее груди и стал посасывать сначала одну, потом другую, посылая к животу горячие огненные стрелы. Ее руки блуждали по его телу. Оба упали на постель. Его пальцы словно оставляли на нежной плоти ее бедер огненную дорожку. Дебора прикоснулась к его мужественности и, дрожа от предвкушения, обхватила пальцами раздувшийся, налитой орган.

Эллиот проник пальцами в ее лоно, Дебора ахнула. Почувствовала, как мышцы плотно обхватывают его пальцы. Она хотела, чтобы он оказался в ней, древний инстинкт еще больше воодушевил.

— Эллиот, — выдавила она с закрытыми глазами, пытаясь сдержаться, — я больше не могу.

Она почувствовала, как он смеется и подтягивает ее к себе.

— Не только ты. — Его глаза горели.

Он уложил ее на себя и спустил пониже. Дебора издала хрипловатый стон, когда он быстро и сильно проник в нее. И почувствовала, как раскручивается спираль страсти. Эллиот выгнулся под ней, и она схватилась за его грудь, задев лицо длинными прядями. Эллиот повторил маневр, и она закричала от наслаждения. Толчки становились все сильнее и глубже, пока наконец Дебору не закрутил вихрь кульминации. Мышцы лона плотно обхватили его, и он тоже сорвался в пульсирующую пропасть.

Дебора рухнула ему на грудь, тяжело дыша.

— Эллиот… — Она стала покрывать его губы страстными дрожащими поцелуями.

— Дебора, — выдохнул он в ответ, делая то же самое.

— Обычно я чувствовала себя здесь совершенно опустошенной, — оглядываясь, произнесла Дебора. — А сейчас такая… наполненная.

Эллиот снизу хихикнул:

— Я надеюсь.

— Я не это имела в виду, — сказала Дебора, хотя в глазах у нее поблескивали искорки.

Эллиот перекатился на живот и накрыл ее своим телом.

— Целиком и полностью. Вот что ты подразумевала.

Она сморгнула внезапно набежавшую слезу. Эта комната и так достаточно повидала ее слез.

— Именно так. Но кое-чего здесь все-таки не хватает. — Вывернувшись из-под Эллиота, она быстро раскрыла принесенный с собой сверток и захватила хрустальные бокалы. — Только оно теплое. Надеюсь, ты не против. — Она подняла в руке бутылку шампанского.

— Поздравляю тебя с твоим планом. — Он забрал у нее бутылку и выбил пробку. — Ты, кажется, обо всем позаботилась. — Он передал ей бокал. — За нас.

— За нас, — откликнулась она и улыбнулась шаловливой улыбкой Беллы. Но на этот раз она не обманывалась. Эллиоту улыбалась Дебора. — Искренне надеюсь, что с сегодняшнего дня я буду единственной женщиной, с которой ты станешь пить шампанское голышом посреди бела дня.

Эллиот забрал у нее бокал и поставил на прикроватный столик.

— Я обещаю тебе даже больше, — сказал он. — Ты, моя любовь, останешься первой и единственной женщиной, с которой я пью шампанское. В одежде или без нее. Днем или ночью.

— О чем ты говоришь?

Он опрокинул ее на спину и оседлал.

— Позволь, я тебе продемонстрирую, — сказал он и вылил на нее содержимое своего бокала. Дебора ахнула. Он стал слизывать вино с ее кожи, от самой ложбинки между грудей до пупка и ниже.

* * *

К тому времени, когда у них кончилось шампанское, солнце уже освещало западное крыло поместья.

— Они поймут, что здесь кто-то был, — небрежно завязывая шейный платок, сказал Эллиот, глядя, как Дебора аккуратно пристраивает на краю стола бокалы и пустую бутылку.

— Я и хочу, чтобы Джейкоб понял, что это были именно мы, — пояснила она и взяла с туалетного столика какой-то пакет. Извлекла книгу «Болиголов» и положила ее на середину кровати, а поверх старинное обручальное кольцо. — Теперь он узнает, что мне все известно. Поймет, кто написал романы о Белле, и вряд ли посмеет что-нибудь предпринимать. Именно здесь родилась Белла, и только здесь, мне кажется, я должна ее оставить.

Эллиот уставился на книгу и кольцо на кровати. Потом сунул руку в карман пальто, вытащил последнее павлинье перо и положил поверх книги, придавив сверху кольцом Деборы.

— В таком случае, я считаю, Павлин должен умереть с ней. — Он притянул Дебору к себе и нежно поцеловал. — Ты самая невероятная женщина на свете.

Она выбралась из его объятий, взъерошенная и разгоряченная.

— Знаешь, — проговорила она, в последний раз оглядывая спальню, — мне кажется, я тоже начинаю в это верить.

Примечания

1

Дионисий — один из известнейших православных иконописцев Древней Руси.

2

Сапфо — древнегреческая поэтесса.

3

«Репозиторий Акермана» — модный иллюстрированный журнал начала XIX века, издававшийся в Англии.

4

Ярд — около 90 см.

5

Хаггис — традиционное шотландское блюдо, телячий рубец с потрохами.

6

Сассенах — презрительное прозвище англичан.

7

Фут — около 30 см.

8

Белый суп — грибной суп-пюре.

9

«Минерва-пресс» — старинное лондонское издательство, специализировавшееся на сентиментальных и готических романах.

Content

Маргерит Кэй
Скандальные признания

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания