Стрельникова Людмила Л.

Мастера вызывали?

Людмила Леоновна Стрельникова

Мастера вызывали?

Введение

Эта история произошла в то замечательное время, когда батон белого хлеба стоил двадцать пять копеек, за бутылку «Московской» платили два рубля восемьдесят семь копеек, а красную и черную икру можно было увидеть только на экране, в любимом всеми фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Но жизнь протекала стабильно, без потрясений, и народ вдохновенно трудился над построением самого справедливого в мире общества. Поэтому мы не стали ничего менять ни в расценках, ни в человеческих отношениях, а оставили всё так, как было.

Глава 1

Возле двери квартиры номер семнадцать на лестничной площадке собралась толпа любопытных. За солидным полотном, обитым коричневым дерматином с золотистыми заклёпками, раздавался совершенно не солидный шум, умаляющий его достоинство. Мало сказать «шум», из-за коричневого дерматина доносилась богатейшая гамма звуков – от женского повизгивания, вскриков, переходящих в раздирающие вопли, до лязганья какого-то металлического предмета, очевидно, сковороды, о что-то твёрдое, возможно, чью-то голову. К ним периодически примешивались глухие удары, вызывающие ассоциацию падения тяжёлых тел на пол. Всё это происходило на фоне беспрерывно гудящего баса, очень напоминавшего по тональности гудок парохода, который включили и забыли выключить. Басу изредка вторил баритон, но как-то неуверенно, затравлено, чувствовалось, что он принадлежит человеку, которому наступают уж если не на горло, то на пятки – это уж точно. Несколько раз слаженное трио прерывалось громкими ударами твёрдых предметов о дверь. Сначала слышался удар, треск затем что-то осыпалось мелкими брызгами у порога.

– Ваза из чешского хрусталя. А это – пепельница из богемского стекла, – по звуку разбиваемого предмета определяла какая-то дородная дама в домашнем халате, как музыкант по первым тактам определяет музыкальное произведение.

– Как вы узнаёте? – полюбопытствовал мужчина рядом. Дама в халате с достоинством повела бровью:

– Я прекрасно знаю все их вещи.

– Бедняга, не хотела бы я оказаться на его месте, – пожалела баритон худая особа, соболезнующе схватившись за впалую щёку, как будто только что получила по ней хорошую затрещину.

Шум переместился к самой двери, после чего она распахнулась настежь – толпа отпрянула в сторону, освободив проход на лестницу весьма кстати. Вылетевший из квартиры молодой человек устремился вниз по ступеням с необычайным проворством. Одной рукой он держался за глаз, в другой зажимал чёрный «димпломат».

Следом выскочил толстяк с галстуком, болтающимся на спине; и всклоченными волосами и, сбросив вниз шарф и шляпу, пробасил вдогонку, не обращая внимания на толпу, жадно ловящую каждое его слово:

– Если вы действительно мастер, прошу после семи вечера, а в моё отсутствие – не позволю.

Молодой человек, закутав шею и подбородок шарфом, уткнув нос в воротник синей спортивной курточки и, надвинув шляпу на глаза, быстро зашагал по улице. Ветер мёл навстречу пыль, норовя сорвать с головы шляпу и открыть лицо, но этого ему не удавалось, шляпа сидела плотно, а незнакомец шагал крепко, размашисто. Вновь он остановился на улице Серебрякова перед квартирой с номером двадцать, и, позвонив, бросил давно заученную фразу:

– Мастера вызывали?

Старик, открывший дверь, не успел ещё ничего ответить, как он шагнул через порог внутрь, оттеснив хозяина назад, и сразу же стал раздеваться, повесив на торчащий на стене гвоздь курточку, шарф и шляпу.

Пока он раздевался, старик посматривал на него подозрительно, потом с сомнением переспросил:

– Ты и вправду мастер?

– А кто же? – недовольно ответил молодой человек, проходя в гостиную, где на столе в углу стоял телевизор.

Ответ не убедил хозяина, и он продолжал исподлобья сверлить гостя недоверчивым взглядом.

– И исправлять поломки, значит, способен?

– Через двадцать минут будете смотреть концерт, – убедительно заявил молодой человек, берясь за телевизор.

На какое-то время наступила тишина, мастер погрузился в работу, что-то проверял, переключал, подкручивал.

Старик вышел на кухню и, вернувшись с молотком в руках, уселся на табуретку, не спуская подозрительного взгляда с гостя.

Закончив ремонт, тот проверил видимость, экран показывал достаточно чётко, звук был чистым, ясным.

– Нормально. А вы не верили, – повернулся он к хозяину и попросил: – Дайте-ка сюда молоток.

– Зачем это? – испугался старик.

– Табуретку подобью, а то сидите на ней – шатаетесь, как петух на насесте.

– Сам забью, когда уйдешь.

– Как хотите, мне на ней не сидеть. Хотел как лучше.

Мастер вынул из «дипломата» большую отвертку, посмотрел на неё приценивающим взглядом, что-то соображая про себя, но до него донёсся голос старика.

– Ты мне это брось-ка. Я ведь и милицию могу вызвать, – он боязливо покосился на отвертку. – У меня вон – телефон рядом, и голос звонкий. Ты не смотри, что старый – как закричу, в другом квартале услышат.

– Вы чего, дедуля, такой нервный? – мастер приставил к телевизору заднюю крышку и прикрутил отвёрткой.

– Будешь тут нервный, коли с такими физиономиями начнут приходить, – пробурчал дед.

– С какими это? – на лице подозреваемого отразилось неподдельное удивление.

– Взгляни на себя, вон зеркало, – указал старик на прихожую, где висело небольшое круглое зеркало.

Когда молодой человек увидел собственное отражение, то присвистнул:

– Вот это да! А я и не знал.

Старик, внимательно наблюдая за ним сбоку, недоверчиво спросил:

– Что, и вправду не знал?

– Откуда ж. Утром выходил нормальный, а больше в зеркало не заглядывал.

– Где ж это так тебя?

– Производственная травма.

– Током трахнуло, что ли?

– Почти что. Придётся замаскироваться, а то ведь в дом не впустят. Правильно я говорю?

Он вынул из нагрудного кармана зеркальные очки и надел на глаза, прикрыв синяк.

– Конечно.

– Удивляюсь, как это вы меня впустили.

– Растерялся. Не успел дверь захлопнуть, а ты уж и вошёл.

– Пластырь есть?

– Сейчас найду.

Перед следующей клиенткой мастер предстал во вполне приличном виде: в тёмных очках и с пластырем на щеке. Такой вид не только не испугал женщину, но наоборот, даже привлёк особое внимание. Это была холёная домохозяйка, пышная и скучающая без общества и без мужа-начальника, задержавшегося на очередном заседании.

– Проходите, пожалуйста. Очень рада. Как вы быстро отреагировали, а то пока вызовешь – неделю приходится ждать, да потом месяц ремонтируют. Вы, наверно не очень давно работаете?

– Да.

– Оно и видно. Новенькие всегда всё быстро делают, а старые, у которых опыта больше, и делать, казалось, должны бы всё втрое быстрее – наоборот, втрое затягивают. Я это уже давно заметила, – болтала она, пока мастер раздевался.

– Где телевизор?

– На тумбочке, проходите сюда. Вам помочь?

– Нет, я сам.

Она села здесь же на диване и тоже, как старик, не спускала с него взгляда.

Молодой человек не выдержал и несколько раздражённо с вызовом проговорил:

– Можете не беспокоиться, ничего я у вас не украду.

– А я и не беспокоюсь.

– Так что же вы на моём лбу дырку протёрли?

– Интересно следить за вашей работой. Приятно наблюдать, как добросовестно трудится красивый молодой человек. Мой муж, к примеру, уверяет, что вся молодёжь – бездельники, а я вижу противное…

– Принесите зеркало. У вас есть большое зеркало?

– Да, конечно. А зачем оно вам?

– Буду делать сведение лучей.

Женщина принесла.

– Встаньте сюда перед экраном и держите зеркало вот так, – он показал – как, а сам, машинально сняв очки и засунув в карман, так как тёмные стёкла мешали видеть изображение, встал за телевизор и, что-то подкручивая сзади, начал наблюдать за изменениями полосок на таблице настройки.

Клиентка продолжала поглядывать на него с интересом. Но её, как женщину, вполне можно было понять, потому что молодой человек, несмотря на синеву под глазом и белый пластырь на щеке, имел приятную внешность, сочетая в своих чертах мужественность, решительность, способность к действию и глубокую задумчивость. Его глаза отличались от всех прочих странной особенностью – мрачно мерцать. Если у других глаза были тусклы или сияли ярким светом радости, то о его глазах нельзя было сказать ни того, ни другого, потому что они обладали только им свойственной способностью – таинственно мерцать светом неизвестности. В их чёрной глубине постоянно скрывалась мрачноватая самоуглублённость, а лёгкая отрешённость от мира сочеталась с быстрым живым схватыванием всего происходящего вокруг, то есть в нём сочетались две такие малоуживчивые черты – как задумчивость и деловитость. Так что наружность его вполне производила впечатление, поэтому клиентка, чтобы в свою очередь привлечь к себе внимание мастера, держа зеркало, умудрялась сама принимать, как ей казалось, картинные позы: то локоток приподнимет, то головку откинет назад и бросит игривый взгляд, то полную ножку отставит в сторону. Но мастер оценил всё по-своему и сердито предупредил:

– Не вертитесь, у меня экран прыгает.

Клиентка недовольно скривила губы, но ненадолго. Минуты через две она снова мягко улыбнулась и хитровато проговорила:

– Завидую вашей жене, уж ей не приходится пропускать передачи: как телевизор сломается, вы ремонтируете сразу.

– Я не женат.

Ответ очень понравился женщине и, расплывшись в счастливой улыбке, она продолжила разведку:

– Тогда завидую вашей будущей…

– Всё готово. Можете пользоваться, – строго оборвал он и, быстро написав квитанцию, протянул ей. – С вас три рубля семьдесят копеек.

– Так быстро и так дешево! – воскликнула женщина. – Да у нас раньше за вызов меньше пятнадцати рублей не брата. – Она протянула ему десятку. – Возьмите за честный труд. Другим отдавала скрепя сердце, а вам – от души, за честность.

Молодой человек взял десятку, отсчитал сдачу вплоть до последней копейки и, положив на телевизор, сурово произнес:

– Возьмите. Я хочу, чтобы и другим было также приятно платить мне за честный труд.

Он вышел в коридор и стал одеваться.

– Ну, право же, я от чистого сердца, – капризным тоном затянула домохозяйка. – Я вам так благодарна. Ну, хотите – бутылочку коньяка?

– Не пью.

– Вот мастера пошли – ничем на них не угодишь и как отблагодарить – прямо теряешься, – запричитала она. – Я же буду чувствовать себя вечной должницей, я же спать спокойно перестану. Мне обязательно нужно вам что-нибудь дать. Ну, хотите – баночку чёрной икры? Для себя оставила, а вам, так и быть, отдам.

Открыв дверь, уже выходя, он бросил:

– Съешьте икру сами, она вам больше на пользу пойдёт, – и торопливо застучал каблуками вниз по лестнице.

Когда мастер спустился уже на этаж ниже, сверху раздалось:

– А может, туфли лаковые возьмёте, они мужу малы?

Он взглянул вверх: пухлая рука, свесившись через перила, держала на весу добротные чёрные полуботинки. Женщина умолятоще смотрела вниз. Молодой человек сердито махнул рукой и, перепрыгивая через три ступени, помчался к выходу, а сверху неслось:

– Я ваша должница, я спать не смогу…

Выскочив на улицу, мастер поднял воротник и втянул голову в плечи. Ветер усилился. Домой он вернулся поздно и сразу же, войдя в подъезд, начал расстегивать курточку. Всё у него было рассчитано по минутам, поэтому раздеваться он начинал на первой ступени, и когда входил в квартиру, верхнюю одежду оставалось только повесить на вешалку.

На этот раз, дойдя до последней ступени, он обнаружил на лестничной площадке у своих дверей сидящего на корточках подозрительного мужчину с испитым лицом. Помятый берет на голове удивительно гармонировал с его помятой физиономией. Он курил сигарету и настороженно вглядывался в поднимающегося навстречу юношу.

– Ты Сергей Торбеев? – поинтересовался он, вставая во весь рост, который, впрочем, оказался невелик: мужчина едва доставал до плеча мастера.

– Да.

– Я к тебе. Поговорить надо.

Сергей открыл дверь, пропустил его вперед и, повесив курточку и шляпу на крючок, предложил незнакомцу:

– Раздевайся, поговорим на кухне. Я ещё не ужинал. Составишь компанию?

– Конечно. Я, брат, голодней тебя, со вчерашнего дня ничего не ел.

Мужчина как-то неловко, одной рукой, разделся, повесил потрёпанную курточку на вешалку и вслед за хозяином прошел на кухню.

– Сообразим яичницу, чай и консервы, если ты такой голодный. Не понятно только, почему?

– Деньги кончились. Только и хватило, что сюда доехать, – пояснил гость, присаживаясь на табуретку.

– Так ты приезжий, – протянул Сергей несколько озадаченно, разбивая яйца над сковородкой. – А я думал – ты ко мне по поводу телевизора пожаловал.

– На что он мне сдался, у меня и угла своего нет, – криво усмехнулся незнакомец.

– Что-то не пойму – кто ты и зачем явился, – молодой человек уставился на него вопрошающе.

– Яичница сгорит, помешай, помешай, – забеспокоился вдруг мужчина, не спуская со сковороды жадного взгляда.

– Ах, да, да, – хозяин бросился помешивать блюдо, гость неотрывно следил за вилкой. – Готово, – Сергей поставил сковороду на стол, налил по чашке чаю, открыл банку скумбрии в масле и осведомился: – На тарелку выложить?

– Не обязательно, я привык так, из банки, – гость пододвинул консервы к себе и первым запустил вилку в яичницу. Ел жадно, навалившись грудью на стол, причём и хлеб, и вилку держал одной рукой – левой.

Когда сковорода наполовину опустела, Сергей напомнил свой вопрос:

– Так кто же ты?

Не переставая жевать, с полным ртом, как само собой разумеющееся самым прозаичным тоном он сообщил:

– Твой отец.

Насколько для гостя содержание фразы было обыденным и ничего особого не таило, настолько для молодого человека известие прозвучало ошарашивающе и непостижимо, временно оно даже парализовало его, что, кстати, оказалось наруку гостю, потому что пока Сергей, остолбенев, осмысливал услышанное, вглядываясь в незнакомые черты, пытаясь узнать родителя, тот с аппетитом доедал яичницу. Да, в первый момент Сергей именно хотел узнать отца, почувствовать его каким-то шестым чувством, но то, что он видел перед собой, выглядело жалким, ничтожным, не достойным высокого слова «отец», которым назвался незнакомец. Испитое, потемневшее лицо, изрезанное вдоль и поперек морщинами, жёлто-синие мешки под выцветшими глазами, сизый нос, реденькие всклоченные волосёнки. Точно такие же экземпляры в превеликом количестве он видел раньше перед каждым пивным ларьком и каждый, при желании, мог бы набиться ему в отцы.

Молодой человек долго вглядывался в лицо незнакомца, пытаясь провести аналогию между собой и ним, но не находил ни одной детали, унаследованной им самим, наоборот, обнаруживался полнейший контраст, начиная от роста (Сергей был высоким, стройным, широкоплечим) и кончая внутренним миром. В глазах названного родителя проглядывало нечто низменное, жалкое, нечто роднящее его с животным, желания которого не поднимаются выше удовлетворения естественных потребностей.

Родитель между тем доел и консервы, вымакал хлебом остатки и, подняв, наконец, глаза на сына, спросил, как будто между ними не было долгой паузы:

– Ну что, не веришь?

– А как докажешь, что ты – мой отец?

– У тебя фамилия Торбеев, и у меня на паспорте такая же. У тебя отчество Николаевич, а меня кличут Колькой, – он вытянул вперёд левую руку, где между большим и указательным пальцем было вытатуировано «Коля» и рядом – сердце, пронзённое стрелой.

Сергей приподнял брови и заключил несколько иронически.

– Да, доводы вполне убедительные.

– Ты не смейся, лучше чаю наливай, – напомнил новоиспечённый папаша.

– Ах, да, конечно, – спохватился сын и протянул руку к чайнику.

– Между прочим, я помню, как звали твою мать, хотя с тех пор, как мы с ней расстались, пролетело двадцать годков. Екатериной её звали. Когда мы распрощались, твоей сестре исполнилось два месяца, а тебе – шесть лет. Не сошлись мы с матерью во взглядах на некоторые вещи: она любила белый хлеб, а я чёрный, она обожала чистые полы, а я забывал снимать туфли, даже ложась в кровать… Но дело прошлое, чего вспоминать. Мать-то давно померла?

– Семь лет назад.

– А сестра где? Небось, замуж выскочила?

– Нет. Учится в институте.

– Ишь ты, все в учёные лезут, знания – свет. Всем свет подавай, а отец в темноте оставаться должен, – заворчал он недовольно. – Я из-за твоей матери горя хлебнул немало, намыкался по свету. Она мне всю жизнь испортила…

– По-моему, ты ей испортил, а не она тебе, – недовольно заметил сын.

– Я не мог испортить. Я ей вас оставил, родных людей, а сам скитался среди чужих, думаешь, легко без своего угла-то? Нет, твоя мать мне всю жизнь смазала, не встреть её, совсем бы всё по-другому устроилось. А так – наскитался, намыкался, руки вон лишился, – он кивнул на правую, висевшую плетью.

– А что с рукой?

– Парализовало, на нервной почве. Еле отошёл, чуть концы не отдал.

– Не на нервной, а наверно, на неверной почве. Любил много лишнего выпить, – уточнил Сергей.

– Поживёшь с моё, посмотрю, что от тебя останется. Налей-ка мне еще кружечку, да покрепче.

Сын налил полную и поинтересовался:

– Так зачем же ты ко мне явился?

Гость шумно отхлебнул несколько глотков и, прищурясь, начал с присказки:

– Ты вот знаешь, как поступает цыган, если остаётся один?

Сын неопределённо повёл бровями. Отец поучающим тоном продолжил:

– Если у цыгана умирают все родные, и он остаётся один, то едет в любой табор, и табор его принимает и заботится, как о родном, до конца его дней. Я тоже поступил, как цыган, у меня никого не осталось, и я приехал к сыну, буду жить у тебя. Ты же мне всё-таки родня, и знаю – мать тебя воспитала должным образом, не посмеешь отца-инвалида на улицу выкинуть, как собаку. Мне, может, и жить-то осталось года три. Вот – парализовало и не отходит, и сердце хватает, – морщины его приобрели унылые очертания, голос сделался страдальчески-тоскливым, в выцветших глазах расплылась пьяная слезливость, обычная, очевидно, для его прошлых состояний. Сизый нос от чая разгорелся и расцвёл до фиолетового цвета.

Сергей смотрел на него и так отчётливо представлял, каков он в нетрезвом виде, как будто видел его много раз наяву. Ему уже мерещились помутневшие и омерзительные в своём животном выражении безмыслия пьяные глаза, красно-синее отталкивающее лицо и пьяный бред вперемежку с ругательствами. Иногда бывает достаточно одного штриха в поведении человека, в жесте, во взгляде, чтобы увидеть всего его или то основное, главное, что является наиболее характерным для него на протяжении всей предыдущей жизни. И слезливая жалоба отца, словно молния в ночи, высветила всю его прежнюю жизнь, гнусную, мелочную, паразитическую; обнажила, как гнойную язву, и Сергей ужаснулся всей его мерзости и низости. Впечатление было утроено чувством того, что это относилось к родному человеку, более того – отцу, который должен бы служить ему примером, обязан бы учить его жизни. Внутренне он содрогнулся только оттого, что находится рядом с этим убожеством, исковеркавшим собственную жизнь, жизнь матери и сделавшим трудными юношеские годы родных детей. Перед ним сидел человек, виновник всех их бед, человек, которого он не раз проклинал и ненавидел в детстве, и презирал сейчас. Он всегда мечтал отомстить ему за мать, за сестру, за себя. И слезливость отца пробудила в душе не сострадание, а жгучую ярость, так и хотелось вскочить, плеснуть горячим чаем ему в красную физиономию, в слезливые поганые глаза и пинком спустить с лестницы, но он сдержался, совладал с собой в самый первый, самый критический момент, только сжал крепче зубы, встал, налил себе чаю и залпом выпил, а отец тянул жалобным тоном, как за бутылкой водки со своими собутыльниками:

– Я одной ногой в могиле стою, а умирающим всё прощается. Настрадался за свою жизнь, намучился. Думаешь, если я один жил – мёд ложками хлебал? Нет, горюшко я хлебал, и так и не расхлебал. Во мне же живого места не осталось: у меня и сердце никуда не гоже, и желудок, и зубов нет, и рука не работает, того гляди нога совсем откажет, – голос его сделался совсем плаксивым и в мутных глазах заблестели настоящие слёзы, но они вызывали не сочувствие, а отвращение. – Намучился я, – канючил он. – Врагу своему не желаю такую житуху. Всё прошло, ничего не вернёшь. Легко ли, думаешь, вот так, в конце, остаться ни с чем. Стоять перед могилой, а позади – пустота. Душа переворачивается, как подумаешь, что ни одна собака на могилу не придёт, добрым словом не помянет. Эх, горькая моя жизнь. Слушай, у тебя выпить не найдётся… за горемычную судьбу мою? – спросил вдруг он совсем по-другому, не плаксиво, а как-то по-деловому обыденно и как будто вскользь, но так реально прозвучал его голос, что прочее показалось фальшивой нотой, и Сергей даже удивился такой мгновенной перемене тона и ответил резко, с неприязнью:

– Я не пью и ничего у себя не держу, кроме чаю.

– Правильно, сынок. Она до добра не доводит. Ты молод, жизнь у тебя только начинается, а я – с горя, у меня в душе – одна чёрная ночь. Так я у тебя останусь?

Сын сурово молчал, уставившись глазами в стол, и он уточнил:

– Пока ненадолго. У меня же никаких средств. Меня как парализовало, в больнице лежал, а вышел – и однорукому некуда приткнуться. Кому я такой нужен. Разве только вот, думаю, сын приютит. Не выгонит же, как собаку на улицу? Мне всего-то и надо, что уголок, – он вопросительно остановился на лице Сергея.

– Спать будешь на раскладушке… И чтобы о вине забыл, – отрезал молодой человек, не отрывая взгляда от поверхности стола, как будто там было невесть что интересное.

Хотелось бы ему сейчас торжествующе выгнать взашей названного родителя из дома в отместку за всё, что он сделал для них, но что-то оказалось сильнее желания мстить, добродетель взяла верх, былые обиды отодвинулись на второй план, скрылись за туманом прошлых лет. В данный момент перед ним сидел жалкий больной мужичонка в старой потрёпаной одежде, инвалид без родных, без собственного о угла, которому на старости просто оказалось некуда деться. И что-то дрогнуло в Сергее, обожгло душу обидой за сидящего перед ним человека, за всю его беспутную жизнь, болью прорезала неискушенное сердце от фальшивой слезливости в глазах, от плаксивого артистически наигранного тона. Этот человек даже сейчас, стоя у разбитого корыта, продолжал не жить, а играть несчастного горемыку, обездоленного неказистой судьбой. По его понятиям именно он выступал в роли жертвы, а все прочие оказались преуспевающими счастливцами, вовремя не помогшими ему встать на путь истинный, равнодушно закрывающими глаза на его тяготы.

Сергей видел, что этот человек всю жизнь прожил слепцом, вывернув наизнанку всё, что только можно было вывернуть, и обвинял в этом теперь других. Кошмарные противоречия раздирали душу молодого человека, и чем дольше он смотрел на отца и слушал его, тем больше и больше перемешивались в нём отвращение и жалость, презрение и обида, ненависть и боль. Он не знал ещё, как поступить с отцом дальше, но оставив его у себя, решил: будущее покажет.

Глава 2

Сергею Торбееву пришлось в детстве трудно. Мать одна воспитывала двух детей, была болезненна и едва сводила концы с концами. Но, несмотря на затруднительное материальное положение, Сергей поступил учиться в институт, его тянуло к знаниям, к высшим духовным материям, мечталось о работе творческой и никак не хотелось поставить на личных духовных запросах точку, ограничившись работой слесаря или шофёра, как предлагала мать.

Поступая, он дал ей слово, что учёба никак не отразится на их семейном бюджете, и действительно – ни разу не попросил у матери ни рубля, а наоборот, когда появлялись лишние у самого, отдавал ей. Подрабатывал всякими способами, работал в каникулы, а когда мать внезапно скончалась, оставив на его попечении младшую сестру, перешел на вечернее отделение в том же институте и спустя два года закончил его, получив высшее образование.

Новоиспечённый специалист устроился на радиозавод мастером, точнее – первый год помощником мастера и лишь позднее начал трудиться самостоятельно. В его распоряжении находился небольшой цех, светлый, просторный, с огромными окнами и современным оборудованием. Девушки-монтажницы в белых колпаках и белых халатах сидели за специально оборудованными столиками и паяли радиодетали.

Стол Торбеева располагался у окна так, что в поле обозрения попадал весь цех и кабинет начальства, отгороженный от основного производства прозрачной стеклянной перегородкой. Мастер таким образом являлся связующим звеном между руками и головой цеха. А его обязанности входило наблюдать за работой монтажниц, обеспечивая их необходимыми материалами и деталями, предупреждать неисправность аппаратуры и совершенствовать процесс производства, что впрочем, особенно привлекало его как молодого специалиста, так как именно в этом, по его мнению, таился мощный скрытый потенциал будущего прогресса.

Как всякий начинающий инженер он получал небольшой оклад в сто тридцать рублей, без всяких премий и доплат, естественно, денег не хватало, тем более, что он учил сестру и был обязан ежемесячно высылать ей как минимум рублей сорок – пятьдесят. Но благодаря тому, что в последнее время инженерам разрешалось подрабатывать в сфере бытовых услуг, он дополнительно устроился в ателье по ремонту телевизоров. Дополнительный заработок был невелик, но всё-таки очень его поддерживал уж если не материально, то, во всяком случае, духовно, так как, во-первых, общение с частными лицами расширяло его общий кругозор и жизненный опыт, а во-вторых, он получал истинное удовольствие от самого процесса работы, от поиска неизвестного и восстановления нормального ритма аппаратуры. Он работал самоотверженно, как врач, за считанные минуты возвращающий безнадёжного пациента к жизни.

Но подрабатывал он по вечерам, а в основное рабочее время давал план и пробовал вводить новшества.

Сергей сидел на своём обычном рабочем месте, склонившись над столом, когда к нему подошел начальник цеха Пётр Иванович Рыкунов и поинтересовался:

– Чем занимаемся?

– Хочу подать рационализацию. Я произвёл некоторые расчёты и пришел к выводу, что весь этот блок с массой деталей, – он указал на чертёж, лежащий перед ним, – можно заменить одной крошечной микросхемой. Это позволит при монтаже повысить производительность труда, сократить расход ценных металлов, ускорить срок изготовления. Но самое главное – конструкция упрощается, облегчается и удешевляется.

Косматые брови Петра Ивановича, напоминавшие заросли декоративного кустарника, в приятном удивлении слегка сместились кверху и он довольно протянул:

– Да ты малый с головой. Человека ценят не за те идеи, которые приходят ему в голову, а за те, которые он осуществляет. Подавай рационализацию, это нашему цеху плюс. Не забудь только включить меня, Крабова, Стронкина, Вилкина и Торпедова.

Если молодой специалист новой микросхемой приятно удивил начальника, то тот перечислением целого ряда фамилий малоизвестных ему людей, наоборот, даже озадачил мастера. Но ввиду того, что он принадлежал к числу людей сдержанных, а в глазах его постоянно мерцала мрачноватая самоуглублённость, мимика лица не вполне отразила тех богатейших чувств, которые он испытал в душе по поводу названных лиц, и только прямой вопрос, направленный прямо в лоб Петру Ивановичу, выдал его с головой.

– Какое отношение они имеют к моему предложению?

– Эхе-хе, – наигранно сочувствующе проговорил Рыкунов. – Молод ты еще, ничего в производственных отношениях не понимаешь. Меня ты обязан включать в любую рационализацию, так как я – начальник, а следовательно, – человек, способствующий продвижению твоего предложения по всем инстанциям. А я ведь могу и зарубить его, вот не подпишу, и куда ты денешься? Кто поверит, что ты умнее меня?

– Вы хотите сказать, что вы – та бюрократическая инстанция, которая всякое начинание способна зарезать на корню? – мрачно уточнил Сергей.

– Не бюрократическая, а поддерживающая или отвергающая, то есть – оценивающая. Но если ты считаешься со мной, как, к примеру, с лицом консультирующим тебя и руководящим твоею работой, то я – не бюрократическое препятствие, как ты сказал, а лицо, сугубо заинтересованное, чтобы твою идею субсидировали материально. Таким образом, мы оба становимся соучастниками или на современном языке – соавторами: я разделяю твою идею, а ты – вознаграждение за неё.

– А при чём здесь Крабов? Он целыми днями торчит в цехе и ничего не делает. Какое отношение имеет он к моей работе?

– Ты прямо как с неба свалился, тебе всё по пальцам объясняй, – рассердился Рыкунов. – Крабов – из бывших начальников, а следовательно, и он косвенно причастен к твоей работе как авторитетное лицо. Стоит ему выразить своё недоверие или несогласие, и твоя рацуха накроется. Пойми – кому на заводе больше доверия – тебе, проработавшему без году неделя, или ему – с двадцатилетним стажем?

– Вот именно, кроме стажа, он ничего не имеет, – заметил мрачно молодой мастер, упорно сопротивляющийся против бюрократов и паразитов, цепляющихся к его идее и работе, и не способных ни на то, ни на другое.

– Не подкусывай, – назидательно заявил Рыкунов. – Начнешь возражать, все твои рационализаторские предложения будут вон там, – он указал толстым пальцем на урну. – Ты пока ноль без палочки. На твоё предложение никто и смотреть не станет. В твоих же интересах – чем больше авторитетных лиц подпишется под ним, тем быстрее его рассмотрят и быстрее оформят.

* * *

После работы, направляясь в телеателье, Сергей раздумывал над словами начальника, в душе его продолжали тесниться сомнения, сознание тяготил факт, что к его работе пытаются примазаться люди, по существу своему ограниченные, никчемные, не способные на творческую мысль, но самое главное – сознание бастовало против паразитизма. Молодой мастер никак не находил ответа на ряд наивных вопросов: если ему пришла в голову идея, которую он оформил теоретически, работая над ней в течение трёх месяцев, то почему деньги за неё должны получать другие? Стоит ли отдавать рационализацию на рассмотрение? А если не подавать, то куда запрятать творческую мысль, бьющую в нём ключом? Или попробовать подать одному, без соавторов, посмотреть на реакцию начальника и авторитетных лиц?

Пока в голове теснились подобные вопросы, ноги привели его в телеателье.

Приёмщица, как обычно в этот час, ужинала на рабочем месте за стеклянным окошком, хорошо помня, что приём пищи в строго определённые часы улучшает пищеварение и увеличивает аппетит. Даже извержение вулкана не могло бы заставить её отказаться от подобной привычки и, убегая от лавы, она бы не преминула сначала подогреть на ней котлеты, а потом, уже на бегу, пообедать ими.

Поэтому, когда молодой мастер вежливо осведомился:

– Наталья Анатольевна, мне сколько сегодня заказов? – она, не прерывая ужина, покопалась в бумагах и сообщила:

– Только четыре.

Захватив адреса, он зашёл в ремонтный зал, заваленный телевизорами, ждущими, когда к ним притронутся врачующие руки мастеров. Возле двух из них возились Пичугин и Абреков, старые кадры, люди с большим стажем работы, опытные волокитчики и вымогатели, до тонкости понимающие нужды клиента и с большим искусством очищающие их карманы.

То ли оттого, что они были поглощены делом, то ли оттого, что туфли у Сергея имели мягкую пористую подошву, но он приблизился к ним незамеченным и, остановившись чуть позади, имел возможность пронаблюдать за виртуозной работой мастеров высшего порядка. Здесь надо отметить, что и начинающий молодой инженер не был профаном или слепцом в силу своей малограмотности, позволяющей не разбираться в смысле происходящего, наоборот – только собственные довольно высокие знания позволили ему понять тончайшую игру виртуоза. С большим интересом наблюдал он, как творит опытный мастер. А работал он с песней без слов, мурлыча лёгкий мотивчик двадцатилетней давности, вероятно, то, что осталось в памяти от любимой песни его молодости. Казалось, трудностей для него не существовало, всё было знакомо, ясно, пальцы привычно что-то паяли, что-то подкручивали, меняли, бегая по деталям, как по клавишам пианино. И тут Сергей не мог не заметить, как Пичугин вынул из нового телевизора лампу, проверил её и, напевая, вставил в старый телевизор, а из старого – в новый. В марках телевизоров, а тем более в их возрасте молодой мастер хорошо разбирался, поэтому подобная замена показалась ему подозрительной и, не выдержав, он полюбопытствовал:

– Зачем вы поменяли лампы?

Пичугин от неожиданности вздрогнул, как-то испуганно вобрал голову в плечи, как будто сзади ему в спину наставили пистолет и приказали: «Руки вверх!»

Оглянувшись с перекошенным лицом и обнаружив новенького, он зло сплюнул и раздосадованно протянул:

– А-а, это ты, Торбеев. Нельзя же к людям, увлечённым работой, так тихо подкрадываться. У меня чуть разрыв сердца не получился, был бы виноват в моей смерти.

Чувствуя, что Пичугин увиливает от ответа, Сергей повторил:

– Зачем лампу поменяли? Старая может через месяц перегореть.

– Зелёный ты. Зачем, зачем? – передразнил старый мастер. – Если собираешься хорошо зарабатывать, поступай так же. Кажется пустяк – поменять лампы, а между прочим, двух зайцев таким образом убиваешь. Если новый телевизор хорошо отремонтировать, и он ломаться не будет, мы безработными останемся, а тут глядишь, через пару месяцев его опять в ремонт сдадут, опять денежки уплатят. А старый телевизор – это моего знакомого. Он с виду только старый, а в действительности – я в нём уже все внутренности на новые поменял. У одного нового займешь деталь, у другого свистнешь, у третьего – вот и полный сервис высшего качества. Знакомый тебе за это – в ножки, и одарит, не скупясь, так что двойная выгода.

– Неужели у вас не хватает работы, вы же не справляетесь – вон, весь зал завален телевизорами. – Сергей кивнул в сторону ожидающих своей очереди полированных корпусов.

К разговаривающим подошёл второй мастер, Абреков, не менее прожжённый и сноровистый.

– О чем речь? – осведомился он вкрадчиво.

– Учу молодёжь, как жить.

– А-а, это надо, – одобрил он, моментально поняв, чему именно надо учить начинающего мастера.

– Ответь-ка, Вася, за какое время мы сможем восстановить все эти телевизоры? – обратился Пичугин к коллеге.

Тот прищурился, вцепившись взглядом в тёмные коробки и, прикинув что-то в уме, сообщил:

– За месяц.

– А мы сколько будем ремонтировать?

– Полгода.

– Всё правильно. А кому по вечерам станет скучно и захочется заполучить телевизор пораньше – пожалуйста, доплати за срочность, а мы уж с Васей постараемся.

– Законно, постараемся, – пробасил Вася.

На пороге зала как бы в подтверждение слов Пичугина появилась сухонькая старушка.

– Деточки, тут мой телевизор на ремонте, почитай уже три месяца, благоверный-то мой совсем заскучал. Нельзя ли поскорее поправить его?

– Благоверный пусть слушает радио, – развязно бросил Пичугин.

– Глухой он. Ему только телевизор подходит, – пожаловалась старушка. – Вы бы, ребятки, поскорее.

– За скорость, мать, требуется премия, – пробасил Вася. – Мы же работаем на износ, вон у нас сколько и всем срочно.

– Хорошо, сыночек, я понимаю, – она полезла в сумку. – Много-то я не могу, у меня пенсия шестьдесят рублей, но пятёрку дам.

– Нет, мать, этого мало, – Пичугин изобразил недовольную гримасу. – Знаешь, сколько нам из-за твоего телевизора хлопот придётся претерпеть? Люди ж по очереди ждут, и все мечтают срочно, а мы их – назад, а тебя – вперед. Неприятностей не оберёшься. Меньше, чем за десятку, не возьмемся.

– Ну хорошо, пять сейчас, а пять – потом занесу, – согласилась старушка.

– Я исправлю вам, – вдруг выступил вперёд Сергей. – деньги уплатите по квитанции. Завтра можете забирать.

Мастера недоумевающе переглянулись, выражая взглядами: «А парень-то не так прост, как кажется».

Старушка, поняв, что с неё больше пяти рублей не возьмут, расцвела улыбкой и поблагодарила:

– Спасибо, сынок. Вот уж уважил, дай-то бог тебе здоровья и жену красавицу.

Отыскав по номеру нужный телевизор, Сергей установил его на специальный столик и приступил к проверке.

Поигрывая ключами, висевшими на указательном пальце, к столику приблизился Пичугин, за ним вразвалочку – Абреков. Лица обоих выражали недовольство.

– Захотел переиграть нас? – сурово спросил Пичугин. – Мы думали – ты простак, тебя учить да учить, а ты, значит, сам себе на уме?

– Да, – холодно ответил Сергей, не прекращая работы.

– Смотри, парень, останешься при своих интересах. Встанешь поперёк дороги – вылетишь пулей. Мы с такими не церемонимся.

Выразив пожелания новенькому, они удалились. Сергей молча продолжил работу. Поломка оказалась пустяковой и через полчаса была устранена.

Глава 3

Часовая стрелка показала половину седьмого, времени оставалось достаточно на четыре вызова, поэтому сначала он решил пробежаться по продуктовым магазинам и купить что-нибудь на ужин, так как предстояло кормить отца.

В часы «пик» очереди вырастали обычно на несколько метров и каждую необходимо было выстоять от начала к до конца. Многие из его коллег пристраивались к знакомым в первых рядах и таким образом сокращали минуты ожидания. Сергей никогда не выискивал в очередях знакомые лица, а становясь в хвост, честно выстаивал до кассира. Иногда какая-нибудь из хорошеньких сослуживиц махала ему рукой и приглашала:

– Сергей Николаевич, идите сюда.

Но он смущался и отрицательно мотал головой, девушки удивлялись такой то ли скромности, то ли принципиальности и поговаривали между собой:

– Чудак. Другие со скандалом вперёд лезут, а этого приглашаешь – и не идёт.

Но в понятиях молодого человека никак не укладывалось, – как это он полезет вперёд других, добросовестно дожидающихся своей очереди. Внутри, в глубинах сознания его властно распоряжалась совесть, моральные принципы которой он не мог нарушить ни в какой ситуации, даже если складывались сверхблагоприятные обстоятельства и соблазн манил хорошенькой ручкой забыть о существующих условностях и запретах. Он не мог считать себя лучше других, как не мог свои нужды возвести в ранг первостепенных. Его принципом было: «я – как все порядочные», что означало – на равных со всеми; ему – как остальным, не лучше и не больше, для молодых людей его возраста это было редкостью, потому что в большинстве своём они себя выделяли и превозносили над другими. Однако Сергей именно потому и выделялся на фоне остальных, что внутренне был порядочнее многих, не стараясь бить на показуху. Он просто жил так, как требовал человеческий долг, как требовала его собственная совесть. Честность начинается с малого, и если её нет в пустяках, то вряд ли она появится в большом деле.

Закупив необходимые продукты, с полной сумкой, он потащился через весь город к заказчику, влез на пятый этаж, позвонил, дверь отворилась, но чуть-чуть, цепочка изнутри не давала возможности распахнуться настежь, предохраняя домочадцев от вторжения незваных гостей. В щель выглянул мальчик лет пяти и молча уставился на его сумку, из которой торчала аппетитная румяная булка.

– Здесь живут Холмогорские? – осведомился Сергей.

– Да, здесь, – серьезно ответил мальчик, покосившись на него вверх чёрным глазом.

– Тогда позови папу.

– А его у меня нет.

– Ну, тогда маму.

– Мамы тоже нет.

– Вообще нет?

– Мама утром ушла на работу и ещё не пришла.

– А кто-нибудь дома есть?

– Женя.

– Давай тогда хоть Женю, – согласился мастер.

– Я – Женя, – мальчуган мягко с укоризной улыбнулся, как бы говоря – «ну, дядя, какой ты непонятливый».

– Ах, ты. У вас телевизор сломался?

– Тогда открой цепочку, я зайду, исправлю вам телевизор.

– Не открою.

– Почему же?

– А ты у нас всё уворуешь, мама наказала никого не пускать.

– Вот тебе задача. А зачем тогда твоя мама мастеров вызывает? Она скоро придёт?

– Не знаю.

– Ладно, зайду завтра. Передай своей маме, чтобы завтра вечером была дома.

– Дядя, дай хлеба.

– Ты что, голоден?

– Мама утром оставила молочка и печенья, а я их давно съел, – пожаловался Женя как-то по-детски грустно, и тяжело вздохнув, трогательно добавил: – А мне так есть хочется.

Сергей сразу даже опешил от такого объяснения, не понимая, как же это мать не могла оставить ребёнку достаточно еды, потом спохватился, отломил полбулки хлеба и попытался просунуть в щель. Она не лезла. Тогда он разломил её на четыре части и по кусочку просунул мальчику, после чего достал колбасы и тоже стал ломать на мелкие кусочки.

– Это тоже мне? – чёрный глаз ребёнка засверкал радостью.

– Да, тебе. На.

– А у меня руки заняты. Я сейчас хлебушек на пол положу, а ты подожди, дядя.

– Зачем на пол, отнеси на тарелку. Я тебя подожду, – остановил его Сергей.

Вскоре мальчуган просунул в щель ручонку к получил колбасу. Снабдив ребёнка пищей, мастер напомнил:

– Не забудь сказать маме, чтобы завтра вечером осталась дома.

Решив, что дальше таскаться с полной сумкой по вызовам будет неудобно, он заскочил домой, оставив продукты на кухне. Отца в квартире не оказалось, и он написал записку: «Ужинай без меня, приду поздно», после чего продолжил обход клиентов. За неимением личного транспорта, приходилось пользоваться общественным. Полученные адреса были разбросаны в разных концах города, поэтому дорога отнимала много времени. Автобус тоже часто задерживался, и ожидание растягивалось иногда до часу.

Мимо проехал Крутенков, такой же мастер, как и Сергей, подрабатывающий после работы, но он ездил на собственной машине, к тому же, адреса давались ему почти в одном районе, поэтому он успевал обслуживать больше клиентов, и заработок у него втрое превосходил заработок Сергея.

– Тебе куда? – выглянув из машины, спросил он. – А то могу подбросить.

– Нет, я в Черемушки. Доберусь сам.

– Ну смотри. На своих двоих далеко не уедешь и много не заработаешь. Ты бы себе хоть велосипед купил, – посоветовал он, мотор взревел, и в считанные секунды автомобиль затерялся в потоке машин.

Сергей не любил, когда его подвозили, чувствуя, что впадает в невольную зависимость от другого, а душа его не терпела зависимости, и именно поэтому он отклонял любые предложения, которые обременяли узами связей. Он знал, что никому ничего не должен и от этого чувствовал себя свободным и независимым, дышалось ему легко, а спалось спокойно. Поэтому и в данном случае он предпочёл автобус.

Стемнело. Прохожих в новом районе было очень мало. Сзади раздались легкие быстрые шаги. Сергей не обратил на них особого внимания, мало ли кто в этот час торопится домой. Он тоже спешит по делам.

Неожиданно кто-то сильно схватил его за руку, точнее – подхватил под руку, как старого знакомого, и женский голос зашептал отрывисто и просительно:

– За мной гонятся. Вы мой знакомый. Проводите до пятого дома, третий подъезд.

Идти рядом с девушкой, тем более под ручку, и не иметь о ней ни малейшего представления не способен ни один мужчина, поэтому и Сергей, не удержавшись, слегка повернул голову, чтобы рассмотреть нежданную спутницу.

Молодости не говорят комплиментов, а старости они не помогают выглядеть лучше, но о красоте всегда хочется говорить много и уж если не делать комплиментов, то восхищаться ею. Поэтому внутренне молодой человек даже вздрогнул, увидев свою спутницу. Рядом шагала красивая блондинка в ореоле взлохмаченных кудряшек. Длинные густые ресницы, тонко выписанные брови, полные выразительные губы, нежный притягательный овал лица. Цвет глаз в отблеске фонарей уловить было трудно, они казались тёмными и бездонными, как небо над головой.

– Не оглядывайтесь, – бросила она. – Не будем показывать, что мы их боимся.

– А мы их боимся? – переспросил, уточняя, Сергей.

– Да, – подтвердила девушка. – Их четверо. С ними лучше не связываться.

Сзади раздался топот нескольких пар ног.

Услышав, что они приближаются, девушка заговорила наигранно оживленно и громко, чтобы и преследователи слышали:

– Как я рада, Валера, что встретила тебя…

– Меня зовут Сергеем, – шёпотом поправил он.

– Меня – Лариса, – представилась она тоже шёпотом, а вслух продолжила: – А я смотрю – знакомая фигура. Каким ветром занесло в столь отдалённые места?

– Я здесь на заработках. Подрабатываю в ночное время. У меня тут своя клиентура, – ответил он довольно громко, и шедшие сзади, очевидно, слышали его голос, потому что в ночной тишине звуки разносились отчётливо. – Я вообще-то не привык работать в одиночку, но мои коллеги что-то задерживаются. – Внезапно он круто развернулся, так, что преследователи чуть не натолкнулись на них, и с небрежной властностью предложил: – Вижу – ребята свои. Не хотите ли подзаработать по десятке на брата? Соглашайтесь, деньги предлагают не часто. Дело пустяковое.

Четверо парней никак не ожидали такого поворота… Возможно, они были настроены на то, что от них побегут, а они догонят и всыпят, как следует, а тут вдруг им предложили по десятке и как-то так властно и по-деловому, что их предыдущее настроение – помешать, подраться – как рукой сняло. Они замешкались, не зная, что предпринять дальше, а Сергей, воспользовавшись выигранным временем, сумел изменить психологическую ситуацию в свою пользу и продолжил уводить внимание врага в совершенно другую и неожиданную для них сторону.

– Не бойтесь. Ваш интеллект не понадобится. Требуется на шухере постоять. Мои ребята задержались, время – не ждет, а вы, вижу, люди свои. Или пасуете? Неужели червонец лишний?

Один из парней, куривший сигарету, бросил окурок на землю и, раздавив его каблуком, протянул:

– Не лишние. Но деньги вперед.

– Кто же это на дело идет с полным карманом? – усмехнулся Сергей. – Я свои, наоборот, повытряс. Вот наполню – и четыре червонца ваши. – Он взглянул на часы и скомандовал: – Разговаривать некогда: двое остаются у автобусной остановки, один дежурит вон на том углу, другой – у того дома. Знак подаёте посвистыванием, только в случае шухера. Ясно?

– Ясно.

Как ни странно, парни приняли условие и заняли посты. А Сергей с девушкой зашагал к указанному дому. За всё время он ясно ощущал, как пальцы спутницы крепко сжимали ему локоть. Она, казалось, боялась, что стоит отделиться от него, как сразу случится нечто страшное. И он не мог не оправдать её доверия, решительно вошёл в подъезд и увлёк спутницу по лестнице вниз к тёмной обшарпанной двери.

– Вы куда? – испугалась она.

– В подвал, выйдем в крайнем подъезде. А они будут нас ждать здесь.

Он распахнул дверь. Чёрный проём дохнул чем-то прелым, какой-то плесенью, сыростью и ещё невесть чем неприятным. Девушка заколебалась. Сергей потянул её за собой со словами:

– Ждать некогда. Надо бежать.

Они нырнули в самую темноту, в кромешный мрак, шли наугад. Под ноги попала консервная банка и, отскочив в сторону, загремела. Лариса испуганно вскрикнула:

– Не бойся. Мне приходилось здесь бывать. Ещё немного и будет дверь, – подбодрил её спаситель.

– А если она заперта? – усомнилась спутница.

– Точно знаю – не заперта на случай аварии. Вдруг водопроводную трубу прорвёт, подвал затопит – ключи искать будет некогда… Так, кажется, здесь. – Он стал пальцами щупать стену. – Вот она.

Дверь легко поддалась.

Осторожно выглянув из подъезда и удостоверившись, что парни – далеко в стороне, они выскочили на улицу, свернули за угол и затерялись в темноте.

– Вас проводить дальше?

– Нет. Я собиралась заскочить к знакомым, но раз всё обошлось, побегу домой.

Сергей проводил девушку до автобусной остановки, и они расстались.

Глава 4

К себе он вернулся часов в десять вечера.

Небольшая комната, которую молодой мастер снимал у Дарьи Даниловны, была обставлена скромно и при этом такие предметы, как кровать, стол, старый шкаф для одежды, стул – принадлежали хозяйке квартиры. К его личным вещам относились только телевизор и раскладушка, которыми сразу же по приезду завладел Николай Афанасьевич: на раскладушке он спал и сидел, телевизором – развлекался.

В этот вечерний час он тоже наслаждался увеселительной программой. Рядом с ним на стуле стоял пустой пузырёк из-под валерьянки и лежала столовая ложка.

– Ты что, заболел? – спросил сын.

– Ничего страшного, разволновался что-то, – он приложил руку к сердцу. – Передача интересная, успокаиваюсь. А тебе, между прочим, телеграмма. На кровати лежит.

Телеграмма оказалась коротенькой: «Вышли денег – Вера». Между бровями молодого человека легла суровая складка, и он устало опустился на кровать.

– Это что, сестра деньги просит? – поинтересовался отец.

– Да.

– Ты, значит, помогаешь?

– Помогаю. Стипендии не хватает, потому и работаю по вечерам.

– Правильно, не теряешься, – одобрил Николай Афанасьевич, и тоже, как и Вера, решил обрадовать сына. – Я, пожалуй, пока здесь остановлюсь. У тебя ж всё равно целый день комната пустая: днем ты на работе, вечером – на подработке. Тебе ж без разницы.

– Оставайся, – задумчиво согласился Сергей. – Только смотри – чтобы не пил и дружков не водил. Квартира не моя, я здесь только комнату снимаю.

– А где ж хозяйка?

– Гостит у дочери в Перми. Она занимает вторую комнату.

– Слушай, дай рублик на сигареты. Свою пенсию я всю по дороге ухлопал, да и что она у меня – сорок рублей всего.

Сын достал из кармана бумажный рубль и молча сунул отцу в руку. Глаза родителя засветились тусклым светом радости, сделались какими-то заискивающе масляными, речь потекла плавно, многословно и, как почувствовал сын, льстиво-угодливо, и от этого зазвучала пакостно.

– Я знал, что меня не оставят, отец как-никак. А он всё ж один на белом свете. Попробуй себе другого сыскать – ни за что, потому что чужой он и есть чужой, а родная кровь – завсегда греет…

Сергею стало неприятно, что-то низменное слышалось в голосе отца, и поэтому он оборвал его:

– Ладно, смотри телевизор, мне нужно микросхемой заняться.

Он ушёл на кухню, но поработать толком не удалось: пока собирался с мыслями, в дверях замаячил Николай Афанасьевич с толстой книгой в руках.

– Послушай, я у тебя давеча нашел хорошие картинки, а вот что написано под ними – не пойму. Час целый читал и так и не понял.

Сергей взглянул на обложку.

– Это учебник по английскому языку.

– Да! – Николай Афанасьевич озадаченно посмотрел на незнакомые слова. – А ты читаешь это?

– Конечно.

– И говорить изловчился по-ихнему?

– Могу.

– Слушай, научи и меня, – неожиданно загорелся он. – Ты мне по-русски напиши, а я выучу и буду говорить. Уж очень хочется. Здорово, когда по-иностранному трепешься. Никто тебя не поймет, а ты чешешь. Напиши мне, напиши. Я сегодня же начну учить.

Проснувшаяся страсть Николая Афанасьевича к иностранному языку показалась сыну странной, однако же она обнадёживала, что в нём погибло еще не всё и, возможно, душу его удастся возродить, а точнее – реставрировать или на крайний случай – произвести мелкий косметический ремонт, кое-где подлатав, подправив, подштукатурив.

Сергей взял лист бумаги и остановился в затруднении:

– Что бы тебе написать?

– Ну, что-нибудь такое-эдакое… недлинное.

«I want some bread», – вывел он крупными буквами первую фразу, но по-русски, и рядом – перевод: «Я хочу хлеба», и вторую фразу: «I like little birds», – что означало: «Мне нравятся маленькие птички».

– На, двух тебе вполне достаточно, – протянул он отцу.

Тот взял, медленно, по складам прочёл вслух: «Ай вонт сам брэд; ай лайк литл бёдз» – и остался ужасно доволен своей иностранной речью.

На лице его отразилось самодовольство и важность, он напыжился, как индюк при виде индюшек и, не отрывая взгляда от притягательных фраз, скрылся в комнате.

Сергею больше не работалось. Подойдя к окну, он уставился в чёрный провал ночи, где спокойно мерцали серебристые звёздочки. На душе было непонятно почему тревожно. С одной стороны, свалившийся, как снег на голову, отец. Он до сих пор не решил, как быть с ним: признать и забыть прошлые обиды или помочь куда-нибудь устроиться и распрощаться навсегда. С другой стороны, перед глазами маячил смутный профиль недавней знакомой. Что за странная девушка, и почему он не узнал у неё адрес. Но, собственно говоря, зачем узнавать, если у него сейчас в жизни всё так неопределенно. Помимо всего, в мыслях всплыл и пятилетний мальчуган, косившийся из щели чёрным глазом, и он подумал, что клиент остался необслуженным, а последнее у него случалось крайне редко, и поэтому завтра придётся начинать именно с этой квартиры.

На следующий день сразу после работы он отправился по адресу, где жили Холмогорские. Матери и на этот раз не оказалось дома, и в щель между дверью и косяком выглянул знакомый глаз.

– Это ты, дядя, – узнал он вчерашнего мастера.

Дети хорошо запоминают тех, кто делает им добро.

– Да, я. Можешь называть меня дядей Серёжей. А мамы опять нет дома?

– Нет.

– Что же ты ей не сказал, что я приду?

– Я её не видел.

– Она не приходила со вчерашнего дня? – удивился молодой человек.

– Не приходила, – грустным эхом отозвался ребёнок.

– Значит, ты опять голоден?

– Да, голоден, – еще грустнее подтвердил он.

– Подожди меня полчаса, я сейчас.

Сергей бросился вниз по ступеням. Спустя полчаса он вернулся с пакетом, полным продуктов. Мальчуган терпеливо ждал у двери, и чёрный глаз с любопытством посматривал в щель.

– Открывай, сейчас мы с тобой пировать будем.

Женя, косясь на пакет с едой, несколько неуверенно спросил:

– А ты ничего не уворуешь?

– Нет, даю тебе слово. Наоборот, это всё оставлю у вас.

Послышался лязг металла, цепочка, зазвенев, упала вниз, дверь распахнулась.

Когда Сергей увидел мальчика всего, сердце его сжалось: ребёнок выглядел худым, бледным, на щеках темнели грязные пятна, колготки на нём провисли и болтались так, как будто были на размер больше, рубашонка, вывернутая наизнанку, выбилась из-под колготок и висела чуть ли не до колен.

Оглядев его со всех сторон, мастер покачал головой:

– Что это ты, брат, такой растрепанный и рубашку шиворот-навыворот надел?

– А у меня там пятно, – Женька доверительно отогнул полу рубашки, указав пальчиком на ее лицевую сторону. – Мамка будет ругаться, если увидит.

– Ладно, подтяни штаны. Сначала поедим, потом всё остальное.

Он прошёл на кухню – грязную, неопрятную, с грудой немытой посуды в раковине, – достал кастрюлю, отмыл, поставил варить на молоке манную кашу, потом обратился к мальчику.

– Неси-ка, Евгений, веник, подмети кухню, а потом – комнату. Ты же будущий солдат, а у солдата всё должно быть в порядке.

– А ты, командир, дядя Серёжа?

– Да, командир.

Мальчуган принялся старательно мести пол. Сергей перемыл посуду, навёл порядок и ужинать сели в чистой кухне. При виде вкусно пахнувшей каши глаза ребёнка загорелись восторженным огнём.

– Какая вкусная. Ты мне ещё дашь?

– Дам. А что, мать не варит?

– Ей некогда. Она мне хлеб с молоком даёт и суп иногда варит горячий.

– Ты мать свою любишь?

– Люблю. Только она дома бывает редко.

– Ты в садик ходишь?

– Нет.

– А бабушка у тебя есть?

– Нет, мы с мамой вдвоём.

Поужинав, вымыв посуду, Сергей, указав на кастрюлю, сказал:

– Это тебе на завтра. Молоко и колбасу я положу в холодильник, так что завтра голоден не будешь. – Женька довольно засмеялся. – А теперь, брат, снимай рубашку, я её выстираю, чтобы от матери не нагорело.

Стирка уже подходила к концу, когда дверь в ванную внезапно распахнулась, и на пороге появилась Лариса. От неожиданности растерявшись, Сергей, в фартуке и с мыльными руками, засунутыми в таз, замер. Какое-то мгновенье они молча сверлили глазами друг друга, но вчерашняя спутница расценила его визит по-своему.

– Выследил, где я живу?… Между прочим, чтобы познакомиться с девушкой, нужно не в тазу плескаться, а принести ей цветы.

– Мужчина должен приносить в дом не цветы, а счастье.

– А если то и другое, то лучше. Но хватит болтовни, ни один из вас на это не способен, и мне, между прочим, благодетели не нужны. Выметайся, – она широко распахнула дверь.

Мальчуган, робко поглядывая на мать снизу вверх, попытался вступиться за «благодетеля».

– Дядя мне вкусную кашку сварил.

Но это известие только больше разъярило мать.

– Мы не нищие. Пусть в столовую устраивается поваром, если так любит готовить. Уходи, – её палец грозно замер в воздухе, указывая в направлении выхода.

– Ухожу, не волнуйся. – Он медленно снял фартук, повесил на гвоздь, вытер руки и, повернувшись к свирепой хозяйке, подал как бы между прочим совет:

– Ребенка, мамаша, следует кормить по режиму, а у тебя он как из концлагеря вышел. Все подвалы прошёл.

Сергей, накинув пиджак, покинул квартиру.

По пути к следующему клиенту он забежал на почту и выслал сестре телеграфом пятьдесят рублей. Магазины еще работали. Больше всего он любил радиотовары, и сейчас, когда на его пути попалась вывеска «Электроника», он не устоял от соблазна и забежал взглянуть на товары. Постоял у прилавка, полюбовался. Крошечные детали, аккуратно разложенные на витрине, наполняли сердце приятным теплом, ощущением творчества, надеждой на любимую кропотливую работу. Любуясь тёмными, блестящими предметами, он предвкушал, как может создать из них с ювелирной точностью какую-нибудь радиосхему или целый аппарат, а возможно и изобрести что-нибудь сверхновое. От каждой детальки, казалось, так и исходили лучи радости и тепла. В поле зрения попался стабилитрон – элемент редкий и необходимый во всех схемах радиоприёмников и телевизоров.

«Два рубля шестьдесят копеек», – прочёл он внизу.

Глаза жадно впились в предмет. Кто бы мог знать, какое искушение, какой соблазн он испытал сейчас при виде этой крошечной детали, соблазн, пожалуй, не меньший, чем у Фауста при виде Маргариты, но меняются времена и меняются предметы соблазна. Однако, перед чем не способна устоять старость и порочная душа, перед тем способна выстоять молодость и нравственность, не поправшая свои идеалы.

Соблазны никому не чужды, но весь вопрос в том, что одни способны устоять перед ними, возвысясь над пороком, другие, уступая им, постепенно разлагаются до элементарных животных потребностей, забывая о человеческой сущности чувств. Желания присущи и нам, и животным, к человек отличается от последних тем, что животное всегда удовлетворяет свои желания (не удовлетворяет лишь в том случае, если ему мешают), а человек, руководствуясь высшими человеческими понятиями и категориями, отказывается от них сам во имя чего-то другого. Поэтому нельзя не отрицать, что в душе Сергея разлилось жгучее желание – завладеть деталью, чтобы потом с только ему известным чувством радости и благоговения припаять ее к другим деталям, создав нечто новое, совершенное. Но молодой мастер подавил в себе это чувство: в кармане его после того, как он выслал пятьдесят рублей, оставалось всего двадцать. До получки надо было жить целую неделю. Возможно, сам бы он кое-как и дотянул на картошке и чае, но теперь приходилось кормить и отца, поэтому оставалось только вздохнуть и с грустью продолжить путь.

Сергей с самого начала работы в телеателье не особенно ладил с мастерами, а после того, как в открытую выступил против заведённых порядков, и совсем попал в немилость и, если раньше ему давались плохие заказы, то сейчас и совсем клиенты подбирались победней и проживали один от другого на расстоянии не менее трёх километров. Конечно, он понимал, что делалось это специально, чтобы уменьшить его клиентуру, а следовательно, – и дополнительный заработок, и поэтому не сдавался.

Глава 5

Следующая клиентка оказалась престарелой старушкой.

– Мастера вызывали? – задал ей Сергей традиционный вопрос.

– Вызывала, вызывала, – дребезжащим голоском ответила пенсионерка. – Проходи, касатик, давно жду. Прямо чуть не померла без тебя.

Старушка прошаркала в комнату и принялась снимать с себя верхнюю кофту.

«Наверно, жарко», – решил молодой человек, терпеливо ожидая, когда клиентке станет прохладнее, и она будет способна делать что-либо другое, а одежды на ней, надо заметить, было превеликое множество, штук пять кофт, не считая верхней шерстяной, и столько же юбок. После верхней кофты она сняла ситцевую и, расстёгивая следующую, прошепелявила:

– Ты подожди, касатик, я сейчас разденусь. Замёрзла окончательно. Прямо так меня и бьёт, так и колотит, аж с ног сшибает.

Опасаясь, что в силу развившегося склероза или чрезмерной заботы о собственном самочувствии она слишком увлеклась раздеванием, Сергей постарался напомнить о том, ради чего пришёл:

– Бабушка, что у вас с телевизором?

– Ох, касатик, не спрашивай, все кости ломит и в ушах так гудит, что ничего не слышно.

Молодой человек забеспокоился и погромче повторил:

– Я спрашиваю – что у вас в телевизоре сломалось?

– Я и говорю, касатик – кости ломит, всю ночь не спала. И в горле болит, кусок застревает.

Поняв, наконец, что старушка глуховата, мастер склонился к самому уху и прокричал:

– У вас телевизор работает?

На этот раз клиентка услышала вопрос и махнула рукой:

– А что с ним сделается. Работает, как часы.

– А вы мастера вызывали? – вновь ей в ухо прокричал Сергей.

– Я врача вызывала.

– Ошибка, бабушка, произошла. Вы не туда позвонили. Я телевизионный мастер.

Старушка устремила на него испуганные глаза и растерянно прошепелявила:

– Как же быть, касатик? Кости-то ломит и горло болит. К утру ведь помру, пожалуй.

– Ангина у вас видно. Покажите горло. – Клиентка с готовностью открыла наполовину беззубый рот. Горло оказалось красным. – Точно, у вас ангина, – подтвердил мастер. – Я сейчас за лекарством в аптеку смотаюсь.

Спустя несколько минут он выложил перед больной ворох лекарств и проинструктировал:

– Белые и эти пейте по таблетке три раза в день перед едой. А жёлтые разведите в ста граммах воды и полощите почаще рот и горло.

– Так ты ещё и врач, касатик?

– Нет. В детстве у меня сестра часто болела, так что я знаком со всеми простудными заболеваниями.

– Ой, спасибо, родимый. Знать, не зря вызывала.

От старушки Сергей заспешил к новому клиенту, которым оказался такой же молодой специалист, как и он, который только и успел обзавестись что кроватью, столом да телевизором. Он смущённо указал на стоящую на столе полированную коробку:

– Недавно купил и что-то сломался.

– Гарантия есть?

– Нет, месяц как закончилась.

Сергей открыл «дипломат» с инструментами, открутил отверткой заднюю крышку телевизора и приступил к проверке. Повозиться пришлось долго. Поломка оказалась серьёзной, с такими обычно отправляют в ателье, но он понимал, что значит для одинокого человека телевизор – целый мир, приятная весёлая компания и уютные тёплые вечера. Отдать телевизор в ателье означало месяца на два оставить человека в полнейшем одиночестве, поэтому он возился до тех пор, пока не добился чёткого изображения на экране и чистого звука.

– Готово, можешь смотреть, – сообщил он молодому человеку. Тот просиял и засуетился в поисках денег.

– Минуточку, я сейчас.

Он залез в один карман, затем – в другой, извлёк рубль с копейками, обеспокоенно взглянул на квитанцию, где стояла цифра – три рубля десять копеек, и смущенно заверил:

– Сейчас наскребём.

Руки его начали усердно шарить по всем имеющимся карманам. Но мастер вдруг протянул руку к квитанции, скомкал её и, засунув к себе в карман, в ответ на удивлённый взгляд, пояснил:

– Считай, что я сделал его чисто по-дружески. Всего хорошего.

Домой Сергея возвращался невесёлым, за сегодняшний вечер он не только не заработал ничего, но наоборот, даже растратился. Да и как можно было оставить голодным черноглазого мальчугана или без лекарства – больную старуху. Он шел и думал, что на деньги ему упорно не везёт. Конечно, с богатых клиентов, имеющих прочную материальную базу, легче брать плату, возьмёшь с такого трояк – и душа не болит, но как брать с таких же, как он, живущих честно от зарплаты до зарплаты, не приписывающих, не ворующих, не пользующихся государственным добром, да ещё и не умеющих ни подработать, ни постоять за себя, когда премии выдают. И плату с них он взимал скрепя сердце, а иногда, как в этот раз, и вовсе делал бесплатно, поэтому, несмотря на то, что времени на ремонт тратил много, зарабатывал гроши.

Спустя два дня, отправляясь в район, где жила Лариса, Сергей решил заглянуть к ним опять и проверить мальчика. Он не был уверен, что мать изменила своё поведение и стала больше бывать вместе с ребёнком или лучше кормить. Перед глазами так и стояло бледное худенькое лицо, сияющее необыкновенной радостью перед тарелкой с простой манной кашей. Безотцовщина была хорошо ему знакома, поэтому так не хотелось, чтобы она повторялась у кого-то другого. Тщедушная фигурка Женьки так и маячила в сознании как напоминание о собственном детстве, поэтому вопреки тому, что его выгнали и больше не желали видеть, он направился к знакомому дому, предварительно на всякий случай купив сметану, кефир, сыр, колбасу и мороженое.

При звуках звонка внизу щели как обычно засверкал чёрный глаз и вслед за этим раздался радостный возглас:

– Дядя Серёжа! А мама сказала вас больше не пускать.

– Ты сыт сегодня?

– Сыт, – весело ответил мальчуган. – Мама мне макарон сварила целую кастрюлю. И большую булку хлеба оставила с маслом.

– А она где?

– За ней нехороший дядя пришёл и они ушли.

– Тогда пусти меня, я телевизор забыл вам отремонтировать.

– Мама ругать будет.

– А я тебе мороженое принёс.

– Да! – глаз радостно сверкнул в щели, цепочка, позвенев, упала и дверь отворилась.

На этот раз ребёнок был одет вполне прилично, чистенько, хоть одежда и выглядела застиранной. Мальчуган с благоговением взял мороженое, осторожно развернул брикет и понюхал.

– Как сладко пахнет! От одного запаха наешься.

Он несколько минут зачарованно смотрел на угощенье. Сергей наблюдал за ним молча, затем, не выдержав, спросил:

– Ты почему не ешь?

– Жалко. Съешь – и не будет, а оно такое хорошее.

– Ешь, ешь, а то растает.

Женька осторожно притронулся кончиком языка к белой массе и даже зажмурился от удовольствия, не в силах выразить восторг.

– Расправляйся с мороженым, я поставлю в холодильник продукты, завтра поешь. А пока займусь телевизором. Без меня его никто не ремонтировал?

– Нет.

Выискивая поломку, Сергей поинтересовался:

– А почему ты сказал, что к маме приходил нехороший дядя?

– Он ругался, и мама его не любит.

– А где она у тебя работает?

– Продает рубашки.

– Значит продавщица, – уточнил Сергей и, обведя довольно бедновато обставленную гостиную взглядом, добавил: – Что-то живёте вы плоховато для этой профессии.

– Почему? Мы богатые, – возразил Женька. – У нас даже машина есть. – Он сбегал в спальню и принес детский игрушечный самосвал. – Вот какая.

– О-о, вы и точно богатые, – согласился мастер. Это я просчитался. У меня такого самосвала не было.

Отремонтировав телевизор, он приказал мальчику закрыть за собой дверь и ждать мать.

Следующий адрес показался ему знакомым, но клиентку он вспомнил только тогда, когда перешагнул порог квартиры. Холёная домохозяйка, встретившая его слащавой улыбкой, вызвала в нём ассоциацию чёрных лакированных туфель, вот-вот готовых свалиться сверху ему на голову.

– У вас опять сломался телевизор? – недоверчиво спросил он. Домохозяйка замялась.

– Да так, слегка. Помехи какие-то.

Когда мастер, сняв курточку, прошёл в комнату, в интимном полумраке гостиной вместо телевизора он обнаружил искусно обставленный столик с французским коньяком посредине.

– Вы знаете, я, собственно говоря, вызвала вас, чтобы хоть как-то отблагодарить, – раздался сзади вкрадчивый голос. – Муж на этой неделе в командировке, давайте посидим вечерок. Здесь ничего особенного.

Сергей круто развернулся и решительно направился к выходу, но объёмная фигура заняла весь проём.

– Пропустите, – потребовал сердито мастер.

– Ну что тут такого, посидим часик, – вкрадчиво внушала скучающая домохозяйка. – Послушаем музыку, у меня самая современная – «железный рок». Можно потанцевать.

От слов дамы веяло чем-то пошлым, мещанским, так что Сергей почувствовал себя мерзко-пакостно, а слащавая улыбка, расплывшаяся на её лице, как масло на сковородке, вызвала в душе нечто тошнотворное.

– Пропустите. У меня много вызовов, – он попытался пролезть в узкую щель между косяком и торсом, но дама упорно оттесняла его в комнату. – Меня люди ждут. Вы понимаете – люди.

– Люди подождут до завтра. Не смертельно, – торс передвинулся в противоположную сторону, закрыв щель, в которую собирался проскользнуть мастер.

Тогда он попробовал ткнуться в щель с другой стороны, но торс тут же прикрыл и эту лазейку. Видя, что в проёме им не разминуться, Сергей пошёл на хитрость и мелкими шажками начал пятиться назад к столу, уводя скучающую домохозяйку подальше от прохода.

– Вы постоянно работаете, устаёте. Должна же у человека быть разрядка, – мурлыкала она томно. – Я бы на вашем месте уже давно с ног свалилась…

В этот момент молодой человек сделал рывок вперед, однако, несмотря на значительный вес, домохозяйка успела преградить ему путь, так что мастеру ничего не оставалось, как сбить ее на мягкий палас и, перепрыгнув через пышное тело, рвануться к выходу.

– Куда же вы, часик отдохните, – уже с паласа увещевала дама, вытянув к беглецу руки, как бы пытаясь ухватить его за ноги.

Рассерженный мастер стремительно несся по улице, подальше от неприятных воспоминаний. В нём ещё кипели раздражение и досада, когда он влетел к очередному клиенту – семидесятилетнему старцу довольно почтенного вида.

– Мастера вызывали?

– Да.

– Что с телевизором?

– Вы понимаете – вроде работает, а всё как а тумане. – Почтенный старец нажал на кнопку включения. Экран засветился, и на нём возникло чёткое изображение, однако, старик заверил совсем в другом: – Вот видите – сплошной туман, кто-то движется по экрану, а не поймёшь.

Заявление клиента настолько озадачило мастера, что он тотчас же забыл о неприятном визите и с напряжением уставился на экран, пытаясь разобраться в ситуации.

Почтенный старец упорно настаивал.

– Не пойму, в чём дело. Так хорошо работал, а тут сломался. Телевизор-то новый, мне его внук подарил.

Экран заняло лицо дикторши.

– Сейчас вы что-нибудь видите? – спросил мастер.

– Пятно какое-то, – заверил старик.

– Подождите минутку, – Сергей бросился к соседям и, вернувшись с парой очков, протянул одни старцу. – Наденьте… Как видно?

– Получше. Лицо чьё-то.

Молодой человек подал вторые очки.

– А в этих как?

Старик взглянул сквозь увеличительные стёкла и обрадовался:

– О, вижу, что женщина.

Сергей облегчённо вздохнул:

– Дедушка, вам нужно сходить к глазному врачу и выписать очки, а телевизор работает превосходно.

Он полез в карман курочки за носовым платком, чтобы вытереть выступивший на лбу пот и неожиданно для себя вытащил плитку шоколада. Заподозрив что-то неладное, он полез в другой карман и извлёк оттуда плоскую баночку чёрной икры, затем пачку шоколадного печенья, из внутреннего кармана достал какой-то подозрительный свёрток и палку колбасы – сервелат.

Старик, продолжавший наблюдать за всем сквозь соседские очки, увидев как мастер извлекает из карманов продукты, поинтересовался:

– Где же вы достали такой дефицит?

– Это всё вам. Для зрения очень полезна чёрная икра. Ешьте на здоровье, – торопливо проговорил Сергей и, не попрощавшись, выскочил на улицу, мысленно ругая домохозяйку:

«Успела всё-таки насовать по карманам. И когда – сам не соображу. Вот фокусница. Нет, если в третий раз по этому адресу будет вызов, передам его Крутенкову. Они найдут общий язык».

Глава 6

В этот день буквально все стремились его как-то обрадовать. Не успел он вернуться домой и переступить порог кухни, как Николай Афанасьевич тоже поспешил улучшить его настроение.

– А у нас новый жилец, – сообщил он радостно.

Сын насторожился. Отец держал руку за спиной.

– Не догадываешься – кто?

– Нет.

Николай Афанасьевич вытащил из-за спины черепаху и признался:

– Купил у одного чудака за рубль.

– И что ты с ней будешь делать?

– Разводить черепах. А потом мы с тобой будем есть черепаший суп.

– Ну, ну, разводи.

Сын прошёл в комнату и устало опустился на кровать, забыв об ужине.

Николай Афанасьевич, задержавшись на кухне, достал из подвесной полки пузырёк с валерьянкой и, проговорив скорбным голосом: – Что-то я опять разволновался, – выпил полную ложку, потом посмотрел пузырёк на свет. – Что тут осталось – три капли, ни туда – ни сюда, – и допил всё содержимое, вздохнув: – Лекарство кончилось, нечем и нервишки поддержать. Разве что лосьоном в ванной.

Мысль о лосьоне, которым хозяйка обычно протирала своё лицо, окончательно его успокоила и, проследовав в комнату за сыном, он искоса поглядел на его задумчивое лицо и спросил:

– Ты что, недоволен черепахой? Или тебе рубль жалко?

Сергей повернул к нему чёрные глаза, мерцающие бременем забот и, стараясь не обидеть, как можно теплее произнёс:

– Почему же, черепаха – дело хорошее. У тебя же должны быть какие-то любимые занятия.

– Вот именно, – довольно поддакнул отец.

– Но пока деньги зря не трать. Я сейчас в кризисе: сестре выслал, за квартиру отложил, хозяйка приедет – надо заплатить. Туда – сюда, и до получки не хватает.

– А сколько ты получаешь? – вкрадчиво спросил Николай Афанасьевич.

– Сто тридцать.

– Не густо. Ты же инженер, – лицо отца вытянулось в удивлении, и он какое-то мгновенье смотрел на сына несколько озадаченно и недоверчиво. – Что ж так мало? – снова повторил он с сомнением. – Ты ж институт закончил. Я и то больше получал, так у меня пять классов всего.

– Я пока молодой специалист. Поднаберусь опыта, буду зарабатывать больше.

– Нет, думаю – зря ты сестру учишь, – поглаживая черепаху по гладкому панцирю, заметил отец. – Пошла бы на завод, да сразу рублей двести стала зашибать. Зря деньги тратишь. Толку никакого.

– Ты этого не можешь понять, но знания дают душе нечто особенное, возвышенное. Я учусь – получаю удовольствие, и сестра также. Пусть деньгами мы не богаты, зато у нас душа обогащается. От соприкосновения со знаниями, с книгами мы испытываем такое наслаждение, которое ты никогда не испытывал.

– Ну почему же? – недовольно возразил отец, уверенный, что как раз в жизни он испытал все радости и наслаждения. – Я когда водку пил – не меньший кайф был.

Измятое морщинистое лицо его выразило сожаление по поводу давно забытого и прошедшего безвозвратно.

Сын осуждающе покачал головой:

– Ну ты и сравниваешь!

– А что, разве не так? Удовольствие у человека одно, а вызывать его можно по-разному. Ты книгу читаешь, тебе хорошо. Я водку пью – мне хорошо, удовольствие – и всё.

– Да ты философ, – усмехнулся сын.

– Конечно, – с гордостью согласился Николай Афанасьевич и тут же переключился на другое: – Ты кино смотреть будешь?

– Нет. Пойду, сварю лучше супу. Кстати, как у тебя с пенсией? Перевёл по новому адресу?

– Перевел. Обещали в следующем месяце принести.

– Хорошо. А то пообносился ты. В такой рубашке на улицу выходить неудобно.

Николай Афанасьевич окинул взглядом своё изрядно поношенное одеяние и пробурчал:

– А что? Ничего, я всегда так ходил.

Но сына одежда отца ставила при других в неловкое положение. Костюм требовалось подновить, поэтому, решив сэкономить на обедах, он выкроил за две недели девять рублей шестьдесят копеек. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы сделать обнову.

Заскочив в один из универмагов, Сергей прошёл в отдел «мужские сорочки» и стал выбирать рубашку. Неожиданно, бросив взгляд сквозь ряды разноцветного платья на продавщицу, стоявшую на выдаче товара, он узнал в ней Ларису. В синем рабочем халатике с белым накрахмаленным воротником она выглядела строже, чем ранее. Вокруг неё увивался какой-то хлюст, узкоплечий, с длинным невыразительным лицом, маленькими карими глазками и жиденькими светлыми волосёнками, аккуратно зачёсанными набок. Он тоже, очевидно, принадлежал к числу их работников, потому что щеголял в таком же атласном синем халате, только без белого воротника. Хлюст всё время смеялся, что-то рассказывал ей, делал руками всяческие жесты. Девушка, наоборот, слушала его очень серьёзно, не улыбаясь и скользя равнодушным взглядом по покупателям.

Выбрав сорочку, Сергей понёс её на «выдачу» и, положив на прилавок, вежливо попросил:

– Заверните пожалуйста.

Лариса упёрлась в него холодным взглядом – и обожглась. Он почувствовал, как по её телу пробежал внутренний трепет: до этого равнодушные глаза словно вспыхнули смятением, на щеках проступил лёгкий румянец, а голова невольно приняла горделивую осанку.

– В кассу – девять рублей двадцать копеек, – проговорила она подчёркнуто равнодушным тоном и, опустив глаза, принялась доставать из-под прилавка обёрточную бумагу, но движения не ладились, один лист долго не отделялся от другого. А хлюст, ничего не замечая, продолжал пустословить о чём-то своём, но теперь уже окончательно она его не слушала.

Сергей терпеливо стоял у прилавка и смотрел, как продавщица непослушными пальцами пытается отделить один лист от другого. Наконец, он не выдержал и предложил:

– А вы заверните мне сразу в два листа, если дождь пойдёт – не размокнет.

Предложение не понравилось её напарнику, и он несколько вызывающе напомнил:

– Иди, плати, тебе сказано. А мы уж сами разберёмся – в один или в десять.

Сергей отошёл к кассе и вернулся с чеком. Покупка была уже упакована и Лариса перевязывала её веревкой, но пальцы бегали по-прежнему неловко, как у ученицы.

– Спасибо, – поблагодарил мастер, принимая товар. – Но я бы на вашем месте не разговорами занимался, а следил за покупателями. Они у вас весь товар разворуют – не заметите.

– Иди, иди! – развязно вступился за своего коллегу хлюст. – Советы он будет ещё подавать.

– А я подаю не девушке, а вам. Почему вы в рабочее время занимаетесь болтовнёй и девушку отвлекаете? Она бы мне помогла рубашку выбрать лучшей расцветки, а тут вынуждена ваши присказки слушать. Государству от этого один убытки.

– Купил товарчик и катись отсюда, пока с милицией не вывели! – повысил голос хлюст.

– Я сейчас книгу жалоб потребую, напишу, что вместо того, чтобы заниматься с покупателями, вы рабочее время используете в личных целях, – выстрелил в ответ Сергей.

Видя, что надвигается неприятность, Лариса обеспокоенно обратилась к напарнику:

– Виктор, оставь его. Не видишь – человек раздражен, не знает, на кого желчь вылить. Сходи-ка лучше в кафе, принеси горячего кофе. Я что-то замёрзла.

– Хорошо, Ласточка, – послушно слащаво ответил Виктор и поспешил исполнить просьбу.

– А вы, молодой человек, идите и не мешайте мне работать, – обратилась она строгим тоном к мастеру и, подойдя к какому-то мужчине, изысканно вежливо спросила: – Вы какую сорочку желали бы: к празднику, для дома или для работы?

Видя, что дальше делать нечего, Сергей вышел на улицу. До окончания работы магазина «Ромашка» оставался час. То, что вокруг Ларисы увивался молодой человек, похожий на слизняка, ему очень не понравилось и даже непонятным образом раздражало. Он не мог бы объяснить – почему, но одно воспоминание о том, как он слащаво улыбался и слегка изогнувшись, заглядывал ей в лицо, вызывало в нём непреодолимое желание схватить его за грудки и так встряхнуть, чтобы он рассыпался на составные элементы.

Взглянув на часы, мастер побродил вокруг универмага и, дождавшись, когда у продавцов закончится рабочий день, отошел в сторону от центрального входа и занял выжидательную позицию.

Вскоре на улицу высыпали продавцы, Лариса шла в сопровождении Виктора. Она сразу же заметила придирчивого покупателя и повернула в противоположную сторону, чтобы не встречаться с ним. Но он двинулся следом. Лариса бросила на него через плечо взгляд, говорящий: «Ну ладно, иди – иди, если тебе хочется». Она больше не робела и старалась держаться вызывающе.

Через несколько шагов мастер обратил внимание, как девушка наступила одной ногой на шнурок другой, специально развязав его. Фигуру её облегали – простенькая тёплая кофта, дешёвенькие джинсы, на ногах были надеты кроссовки, стянутые впереди длинными белыми шнурками.

Спутник Ларисы не заметил ничего предосудительного в её поведении, так как был занят болтовней. Тогда она повернулась к нему и что-то сказала с милой улыбкой. Он тотчас же согласно кивнул и с готовностью, присев перед её ногами, принялся завязывать бантиком шнурок. Прохожие обходили их двумя потоками слева и справа, а она гордо вскинув головку с кудряшками, с вызывающей полуулыбкой смотрела на Сергея, как бы говоря: «Вот, мол, как из-за меня готовы унижаться даже среди толпы и, если я захочу, то кого угодно поставлю на колени».

В ответ Сергей повернулся и пошёл прочь, он не хотел смотреть на чужие унижения, они претили его душе. Не успел он пройти несколько десятков метров, как сзади кто-то приятельски хлопнул его по плечу и радостно воскликнул:

– Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим.

Оглянувшись, он увидел сияющее радостью полное лицо старого школьного приятеля Анатолия Толстолобова. Они не встречались со времён окончания школы.

– Привет, Толик, – глаза Сергея просветлели. – Как жизнь?

– Живу что надо, институтов, как ты, не кончал, а процветаю, – благодушно сообщил старый приятель. – Работаю сейчас в бане массажёром, но китайской системе укрепляю здоровье желающих. У одного веко полглаза закрывало, так я его так поднял, что оно теперь совсем не закрывается. – Он захохотал. – Но это ж лучше, чем перекошенным ходить. А если без шуток, – он сделался серьёзным, – то у меня здорово получается. Точечным массажем улучшаю самочувствие. У одной старушки нога волочилась, а сейчас бегает, как молодая.

– Нога не работала? – переспросил Сергей и вдруг схватил товарища за руку. – Послушай, у моего отца рука парализована. Не возьмешься восстановить? Я заплачу.

– Да брось ты, заплатит он, – недовольно проворчал Толик. – Что у меня, денег не хватает, что ли? Я на заводе слесарем пятого разряда работаю, зарабатываю – будь здоров. А массажёром – по выходным, для души. Хобби это у меня вроде бы. Тянет людям добро делать. А как удастся человеку помочь, справиться с его болезнью – так для меня это праздник. Если твоему отцу помогу – для меня радость вдвойне. Пусть приходит в субботу и воскресенье с девяти до тринадцати.

Глава 7

Домой Сергей летел, как на крыльях, загоревшись надеждой на полное выздоровление отца, но дома его ждала неприятность. Распахнув наружную дверь, он сразу услышал в комнате хозяйки громкую музыку, шум пьяных голосов. Отца в их комнате не оказалось, тогда он легонько постучался к хозяйке.

Чей-то развязный голос заорал:

– Кто там такой благородный, вваливай!

Отец, как и предполагал Сергей, занял место среди прочих гостей.

Увидев молодого человека, хозяйка квартиры, Дарья Даниловна, женщина масштабная в смысле собственных габаритов, не вставая из-за стола, зазывающе махнула рукой:

– Заходи, Серёженька. Я сегодня приехала и сразу решила отпраздновать возвращение в родные стены. Посиди с нами, отдохни. – Квартирант скромно присел у края стола. – Маша, подай ему чистую тарелку и наложи салатов, – приказала хозяйка своей старой приятельнице, сидевшей рядом с Сергеем.

– Покушай, милок, чай голодный, – ласково проговорила женщина, накладывая ему винегрет и салат. – Мы-то уже наелись, часа три гуляем. Рюмочку налить?

– Не надо. Не пью.

– Сухое винцо-то, – масляным голоском лебезила Марья Тихоновна.

– Если чайку нальёте, не откажусь. Я – за трезвый образ жизни. Вы последнее постановление читали? – сухо заговорил он и таким милицейским тоном, что Марья Тихоновна сразу заняла оборонительные рубежи:

– Ну что ты, милок, мы же пенсионеры, газет не читаем. И потом мы позволили себе всего-то по рюмочке сухого винца.

После этого оправдательного монолога она переключилась на соседа слева, предоставив гостя самому себе.

Компания состояла из шести человек, в основном пожилых людей. Николай Афанасьевич сидел рядом с Дарьей Даниловной и что-то упоённо «заливал» ей. Впрочем, та слушала с удовольствием и над вторым подбородком то и дело раздвигались складки толстых губ, выражая довольную улыбку. Лицо её лоснилось и от собственного жира и от внутреннего удовольствия, зрачки глаз то и дело игриво вращались вокруг своих орбит или мгновенно косели в порыве крайнего удивления в такт речей соседа. Мимика её выглядела крайне нелепой. Но что поделаешь! И нелепости украшают женщину, если они подчёркивают её индивидуальность.

– Эх, славно сидим, – заплетающимся языком проговорил Николай Афанасьевич, и Сергей с подозрением подумал, что от него, пожалуй, сухим винцом и не пахнет, а в дикции речи явно угадываются более крепкие градусы. Но отец не обращал на сына никакого внимания, он находился в своей компании и снова только в своём узко-ограниченном мирке холостяка-эгоиста, где всё существовало только для него, а что было не для него, то не замечалось, ускользая из поля зрения.

– Хорошо сидим, – вновь повторил он громко и развязно.

Другие подхватили:

– Да, да. Почаще бы так.

– А мы и будем почаще, – по-хозяйски стукнув кулаком по столу, заявил Николай Афанасьевич. – Дарья Даниловна приехала. Какая женщина. Теперь каждый день для нас… – он хотя сказать «праздник», но слово вылетело у него из головы, и он заговорил как помнил: – … как первое мая, как восьмое марта, как день морского флота…

Дарья Даниловна зарумянилась от его слов, как добрый окорок над горячими языками пламени. Так и казалось, что с ее второго подбородка закапает в огонь жир, чтобы ещё больше воспламенить пламенного оратора, но тот, пока перечислял праздники, потерял нить речи и переключился на другое.

– Я тоже служил в пехоте. Мной командиры завсегда были довольны. А вы служили? – обратился он сурово к Дарье Даниловне, но она восприняла его вопрос как шутку и засмеялась, завращав игриво глазами:

– Да что вы, я же ни в один окоп не помещусь и ни в один танк.

Николай Афанасьевич серьёзно крякнул:

– Да, точно – ни в одном. А вы знаете… – он вдруг прервал свою речь и подозрительно уставился на левый краешек её губ. – Подождите, – заботливо предупредил он и постарался заскорузлым пальцем что-то смахнуть с уголка рта.

Дарье Даниловне было неловко такое чрезмерное внимание на глазах у всех и, засмущавшись, она слегка отклонилась назад. Но Николай Афанасьевич, одержимый в данную минуту манией чистоты, не заметил последнего движения, все его внимание было приковано к уголку губ дамы, где, по его мнению, примостилось нечто неприличное, и он жаждал его смахнуть. Это ему никак не удавалось. Тогда он послюнил палец и постарался оттереть с ее лица маленькую чёрную родинку, в которой ему упорно мерещилась крошка. Родинка никак не желала покидать своего места.

– Ишь, присохла, – сообщил он недовольно и послюнил палец более старательно. Лицо его выражало крайнюю сосредоточенность и усердие.

– Не надо, не надо, я сама, – отмахнулась хозяйка, еще окончательно не поняв, что же старается убрать с её лица гость.

Но Николай Афанасьевич настойчиво тянул мокрый слюнявый палец к полным губам, и бедная Дарья Даниловна уже не знала, как от него спастись. Но тут сильный рывок вырвал Николая Афанасьевича, явно пахнувшего огуречным лосьоном, из рядов «теплой» компании, и крепкие руки сына поволокли его к выходу.

– Чего это? Чего? Положь на место, – заартачился отец. – Я хочу с ними.

– Нам пора спать, – внушительно произнёс Сергей, и в следующий момент оба очутились в своей комнате.

Здесь родитель попробовал взбунтоваться:

– Я не буду молчать, я не из таких. Ты меня не знаешь. Ишь, лапы пораспустил. Я вот тебе… – он схватил свою любимую английскую книгу с картинками и собрался было запустить ею в сына, но тот навалился на него, скрутил, связал простыней и, уложив на раскладушку, пожелал:

– Спокойной ночи.

– Ты – меня… и так… – Николай Афанасьевич попытался запрыгать на раскладушке, чтобы встать, но так как был спеленат, как младенец, то только в ярости пошевелил кончиками ботинок, поскрежетал в ярости зубами и тут же захрапел – сон сломил его, как молния могучий дуб.

На следующее утро, проснувшись чуть свет, он недовольно спросил:

– Ты чего это меня связал?

– Чтоб не выступал, – сердито пояснил сын, вставая с постели и натягивая брюки. – Запомни, – предупредил он, – если хоть раз выпьешь еще – поколочу.

Николай Афанасьевич хмуро окинул спортивную фигуру сына с широкими плечами, крепкими бицепсами и угрюмо протянул:

– Конечно, вымахал как – отца в дугу согнул.

– Пока не согнул, а будешь выступать – согну.

– Убегу, – глядя отрешенно в потолок, мрачно бросил Николай Афанасьевич.

– Найду и всыплю как следует, – пригрозил сын и для пущей убедительности помахал крепким кулаком.

Отец совсем нахмурился и заворчал, но уже более примирительно:

– Кому сказать: дети уже родителей воспитывают. На свою шею нашёл сынка. А он дохнуть не дает… Ну, ты меня развяжешь, или весь день мне колодой лежать?

– Развяжу. – Сергей наклонился над спеленатым телом. – Но запомни: чтоб не пил, не курил. По выходным будешь ходить в баню, в массажный кабинет. Там займутся твоею рукой.

– А что рука? Я к ней привык, – забеспокоился Николай Афанасьевич. – Она мне совсем не мешает, я левой приспособился есть.

– Вот то-то, что есть. А надо ещё и работать. Я не собираюсь быть тебе слугой. Кой-какие дела по дому обязан выполнять. Ты – член коллектива, семейного, и должен по мере сил вносить вклад в общее дело. Я один за всем не успеваю, а ты целый день бездельничаешь. Рукой займись серьёзно и без всяких выкрутасов.

Он развязал отца и, одевшись, вышел на кухню приготовить завтрак.

Николай Афанасьевич, кряхтя, поднялся с раскладушки, размял приседанием ноги и заворчал:

– Ишь, как с отцом обращается. Никакого уважения. Ох, что-то я опять разволновался, того гляди – паралич последнюю руку разобьёт. – Он пошарил в кармане широких брюк. – Где же оно? – и ничего не найдя, переключился на второй карман, но и тот его ничем не порадовал. – Куда же оно запропастилось? Так ведь и пропасть с горя можно. – Он похлопал себя по бокам и от радости даже вскрикнул: – Вот она, родимая! Ишь, куда запропастилась. Ну ничего, «лучше поздно, чем никогда» – сказала бабка, когда помер дед, – с этой прибауткой Николай Афанасьевич извлек из-под рубахи небольшую зелёную бутылочку с надписью «Лосьон огуречный». – Да простит меня Дарья Даниловна. – Он опустошил пузырек и, успокоив нервную систему, заворчал: – Он меня, видите ли, – учит. А я вот возьму и не пойду на массаж или убегу в другой город и поминай как звали… – но при последних словах Николай Афанасьевич смолк и насупился. Куда ему бежать теперь, старому да однорукому, кому он нужен. Он вздохнул и осторожно выглянул в кухню, но тут же пришлось спрятаться: там сын в тактичной, вежливой форме запугивания давал наставления хозяйке квартиры.

– Поймите меня правильно, Дарья Даниловна, я не против хорошего застолья среди старых друзей, но времена сейчас не те, мы боремся с пьянством и объявляем ему непримиримый бой. Вся общественность стоит именно на этих позициях, а вы не хотите перестраиваться по новому. Я на вас не донесу, но заглянет сюда кто из соседей, по нюху сразу определит, чем вы занимаетесь или заметят, с каким блеском в глазах выходят от вас люди. Скажут – она спаивает народ, а за это может быть срок.

– Да? – Дарья Даниловна озадаченно подперла пухлой рукой двойной подбородок. – И срок могут дать? Что ж так строго? Как же тогда праздники справлять, гостей принимать?

– Покупайте электрический самовар, пеките пироги – и будут ваши гости не менее довольны.

Хозяйку он оставил в глубокой задумчивости, впрочем, как и отца.

Глава 8

На заводе Сергей сразу же окунулся в деловую атмосферу и временно забыл о семейных неурядицах.

Приближался конец месяца, цех жил напряженной жизнью, точнее – лихорадочной, потому что как всегда в начале месяца не хватало деталей, а в конце месяца – времени, чтобы пустить их в оборот. Ему и самому пришлось «подключиться» к паяльнику, чтобы приблизить выполнение плана к намеченному. Работая над схемой, он мельком бросил взгляд в сторону стеклянной перегородки, за которой обычно сидели Рыкунов и его зам – Крабов. Один в этот момент лениво зевал, изнывая от скуки, второй, надвинув на глаза очки, вот уже четвертый час рассматривал буквы в справочнике. Сергеи, нахмурясь, опять уткнулся в схему. Но его мнению, когда план, «горит», начальство обязано само принимать непосредственное участие в ликвидации прорыва, раз не способно организовать нормальную плановую работу. Но, к сожалению, это было только его личное мнение, и поэтому начальник и заместитель скучали за стеклянной перегородкой в ожидании выполнения плана.

Понимая, как тяжело томительное ожидание, Лыкова – одна из монтажниц цеха, добровольно принявшая на себя полномочия неофициальной секретарши – чисто из сострадания, чтобы начальство не уснуло, дважды до обеда и раз после обеда заваривала крепкий чай и носила его Рыкунову и Крабову в «аквариум», как называли их кабинет. Естественно, что такая забота была не бескорыстна, но в чём тут дело, молодой мастер пока не улавливал и только следил за каждым её шагом. При всей своей сообразительности он никак не мог понять, наблюдая за работой Лыковой, как это при такой болтливости, частых отлучках с рабочего места и природной медлительности ей удаётся выполнять и перевыполнять план. Он работал быстро, но всегда оказывалось, что делал меньше, чем она.

Вот и сейчас, во второй раз, с обворожительной улыбкой она вплыла за стеклянную перегородку с подносом в руках и внесла свежую, горячую струю в работу руководящего состава. Спустя несколько минут Рыкунов схватился за телефон, откуда-то позвонили, испортив чаепитие. Трубку он поднял с недовольством на лице, но сообщение оказалось приятным, потому что мимика его изменилась на противоположную, он просиял и вслед за этим по селектору раздалось:

– Торбеев, зайди ко мне.

Сергей шёл раздраженный и думал: «Только от дела отвлекают. Нет, чтобы самому подойти, сказать, что надо, дорога каждая минута».

– Торбеев, радуйся, – провозгласил начальник, как только Сергей очутился в «аквариуме». – Сейчас пойдём в бухгалтерию за деньгами. Твою рационализацию оплатили.

– Надо Степанову позвонить, – напомнил Крабов.

– А Степанов при чём тут? – не удержался рационализатор: о нём ранее не упоминалось, кроме тех, с которыми он уже примирился.

Начальник покачал головой неодобрительно.

– Дотошный ты чересчур… Степанов два раза к директору за подписями ходил, думаешь, так легко протолкнуть твоё предложение? Сто подписей собери и за каждой раз десять побегай.

В бухгалтерии дотошный мастер, естественно, не мог не обратить внимания на получаемые суммы. Рыкунову выплатили сто рублей за то, что не отклонил рационализацию, его заместителю – сто за то, что не возражал; Степанову – девяносто за то, что два раза сбегал к директору; шести авторитетным лицам – по восемьдесят рублей за авторитет – и самому рационализатору за идею двадцать рублей.

Распределение вызвало внутренний протест в душе молодого человека, но он постарался подавить его, решив, что сейчас при его затруднительном материальном положении каждый рубль равноценен сотне.

Начальник и его зам покинули бухгалтерию крайне оживлёнными и Рыкунов, дружески похлопав мастера по спине, подбодрил:

– Ты молодец, Торбеев, – мыслишь. Если будет еще какая рационализация, подавай – я поддержу.

– Мы поддержим, – уточнил зам.

– Да, послушай, Торбеев, хочу услышать твоё личное мнение, – обратился Рыкунов к Сергею, пока они шли по длинному коридору к цеху. – Нам предложили выдвинуть Калинину в депутаты. Передовик производства, нормы выполняет на двести процентов. Будем выдвигать или как?

– Не будем, и именно потому, что передовик производства.

– Как это понять?

– Она передовик здесь, в цехе, быстро и качественно паяет схемы, но она же не передовик в общественной работе. Я не понимаю, почему у нас такое мнение – если передовик производства – обязательно в депутаты. Я считаю – это двойной вред: производство теряет отличного работника, а общественность приобретает плохого администратора, потому что в общественной работе у них обычно – ни навыков, ни склонностей, ни опыта.

– Что ж, ты, пожалуй, прав, – согласился начальник. – Над этим стоит подумать.

– Пётр Иванович, хорошо бы сделать заявку на кинескопы, – напомнил Сергей. – У нас до конца года не хватит, я подсчитал.

– Молодец, думаешь о будущем цеха, вот ты и оформи заявку.

– Да, и ещё, Пётр Иванович. Я пока паял, мне пришла идея ускорить выпуск блока цветности, достаточно три детали заменить на одну.

– Ну зачем такое сейчас, в конце месяца, – возразил Рыкунов и даже поморщился. – Перестройка нам может дорого обойтись.

– Но почему? В газетах как раз упирают на перестройку, – с жаром подхватил молодой мастер. – Мы только в этом месяце отстанем, зато в последующие у нас пойдёт перевыполнение в полтора раза. Вот вам и ускорение.

– Зачем излишний риск, ради чего? Нет, об этом и не думай, ты молод, тебе просчёты не видны в общем процессе производства, а мне все видно. Я выступаю в свете речей руководителя, мы идём строго по плану и на этом точка.

Глава 9

Николай Афанасьевич сидел на корточках перед черепахой и жаловался:

– Никогда у меня не было такой скучной жизни как сейчас. Бывало, как загуляешь на месяц, и начальство тебе – ни слова. А почему? Потому что Николай Афанасьевич – рабочий человек, а рабочих рук везде не хватает. Начальник мог бы, конечно, меня враз выгнать, но кто грязную работу будет делать? Он, что ли? Нет, ни за что. А Николай Афанасьевич – безоговорочно: требуется канаву вырыть – пожалуйста, требуется шпалы новые поставить – пожалуйста, могилку кому сообразить – тоже не отказывался, другие – ни за что, а я – пожалуйста, потому что надо, и всё тут. Нет, Николай Афанасьевич был на все руки мастер, пока проклятая хвороба не накрыла. Эхе-хе, – тяжело протянул он и погладил черепаху здоровой рукой по гладкому панцырю. – У тебя хорошо – четыре ноги, а у меня теперь – одна рука. Как ты думаешь – идти мне в баню к этому, как его, чёрта? А ну, да всё равно. Зачем исправлять руку? Я сейчас живу, как барин, на всём готовеньком, как ты. Да мне в жизни такого не приходилось. А тут в кои веки зажил по-человечески с одной рукой и на тебе – иди лечись. Нет, не пойду. С рукой покончено и точка. – Он поднялся. – Как бы развеселить себя? Друзей у меня здесь нет. Валерьянка и лосьон кончились. Тяжко… Но, собственно говоря, были бы деньжата, а друзья враз бы сбежались. – Он задумчиво почесал затылок. – Где бы деньжат достать? Хотя бы на пивко. Пиво-то разрешают пить? Вот разве что пошарить по углам.

И Николай Афанасьевич сосредоточился на поиске. Он обшарил все места, где могли держать деньги и на своё счастье нашёл целых двадцать рублей. Окрылённый, он устремился к наружным дверям и в коридоре столкнулся с Дарьей Даниловной.

– Куда это вы торопитесь? – поинтересовалась она с любезной улыбкой.

–  I want some bread,  – с наисквернейшим английским произношением, но с гордостью он поведал ей, что хочет хлеба, и весь напыжился от важности.

– Что я слышу в своём доме! Вы говорите по-нерусски? – всплеснула она руками, и глаза её завращались вокруг орбит, изображая приятное удивление.

– Да, кое что кумекаем, – с достоинством протянул он и, желая поразить воображение дамы чем-нибудь более существенным, выдал вторую фразу: – I like little birds,  – заверив хозяйку, что обожает маленьких птичек.

– Смотрите-ка, какие у меня квартиранты образованные, а я и не знала, – искренне восхитилась Дарья Даниловна, имевшая об иностранной речи такие же скудные представления, как и Николай Афанасьевич. – Что ж вы, и с иностранцами умеете разговаривать?

– Раз плюнуть, – и в следующий момент он выдал снова две эти же фразы, но уже подряд, и для Дарьи Даниловны они прозвучали, как новые. Достигнув желаемого эффекта, ошарашив хозяйку личной образованностью, квартирант откланялся: – Ладно, пойду проветрюсь.

Две красненькие десятки, лежавшие в кармане, казались раскалёнными красными углями. Ему нестерпимо было держать их у себя, так и хотелось потратить.

В поисках пива он обегал почти весь город, но везде его ждала неудача: пивные ларьки одиноко подрёмывали среди зелени, пивные бары предлагали соки, а в бывших винных магазинах продавали овощи и фрукты. Чем больше Николай Афанасьевич бегал, тем больше его мучила жажда. Он приходил во всё большую и большую тоску, когда неожиданно среди серых стволов деревьев увидел бочку, на которой огромными коричневыми буквами было выведено магическое слово «Пиво». Очередь обвивала бочку плотными упругими кольцами, как удав свою жертву.

Николай Афанасьевич прикинул, что кружку пива он получит не ранее, чем через три часа, и впал в уныние, но вспомнив, что он в некотором роде инвалид, решил воспользоваться собственной немощью в спекулятивном свете, в голове его мелькнуло: «И он ещё хочет, чтобы я лечил руку. Да ни за что».

– Пропустите меня, я инвалид. Мне положено без очереди, – рванулся он к продавщице, но очередь упруго отбросила его назад.

Он вторично с жалобным воем ринулся на прорыв, но его снова отбросили, и кто-то рявкнул:

– Покажи документы, если ты инвалид. А притворяться каждый мастак.

Николай Афанасьевич разъярился, оскорблённый с одной стороны недоверием, с другой стороны распаляемый изнутри жаждой, и вновь перешёл в атаку…

Домой он вернулся понурый, в разодранной новой рубахе, с живописным синяком под глазом, но – трезвый. Жажда продолжала мучить его страждущую душу, но не надо умалять его физические возможности и ссылаться на парализованную руку. Ни старость, ни болезнь не помешали ему прорваться к самой бочке и вдохнуть аромат пива, но когда он сунул левую руку в карман, чтобы достать червонец и потребовать пять кружек янтарной жидкости, то к своему ужасу обнаружил, что тот пуст. Он тщательно пошарил изнанку до самого колена, так как в подкладке оказалась дыра, прощупал все складочки к выточки, надеясь, что десятки где-нибудь задержались, но безуспешно. Исчезновение злополоучных десяток останется такой же неразгаданной исторической загадкой, как и таинственное исчезновение племени Майя.

Трудно передать, каким несчастным Николай Афанасьевич вылез из толпы. Выдержать такое сражение и остаться у разбитого корыта в данной ситуации было равносильно потере глубоко любимого человека. От пивной бочки он отходил, едва волоча ноги, пришибленный тяжёлой утратой, с украшением под глазом, с камнем на сердце и с пустым желудком. Лицо его выражало трагедию, которую по силам описать только гениальным художникам прошлых столетий, запечатлевших в своём творчестве величайшие трагедии человечества, начиная от «Страшного суда» и кончая «Последним днём Помпеи». Поэтому, не решаясь соперничать с ними, сделаем лёгкие наброски, сказав, что голова нашего героя опустилась ниже плеч, спина ссутулилась, как у одногорбого верблюда, морщины на лице по глубине стали соперничать с Марианской впадиной, свет вообще померк в его очах, потому что (откроем секрет) на улице стемнело, а фонари ещё не успели зажечь.

Когда сын увидел родного отца в таком виде и на расстоянии трёх шагов от себя, то есть в тончайших подробностях, не доступных нашему глазу, он испугался:

– Что случилось? Кто это так тебя?

Николай. Афанасьевич с расстройства не мог даже говорить.

– Завтра расскажу, – буркнул он.

Сергей оставил его в покое, видя что тот действительно не «в себе», но признаваться пришлось всё равно в этот же вечер.

На имя Торбеева пришел вызов на переговоры, и он помчался на почту. Вызывала сестра.

– Серёж, я выхожу замуж, – сразу же «обрадовала» она его. – Готовь мне сто рублей на платье и туфли.

– Да ты что, с ума сошла? – рассердился брат. – Тебе ещё два года учиться. Я что, вас обоих должен теперь содержать?

– Не шуми, – успокаивал голос в трубке. – Нам будут помогать его родители, так что наоборот – я тебя освобождаю от забот. На свадьбу только немного требуется, да не забывай ко дню рождения подарочки мне делать.

– Ты меня удивляешь. А учиться как?

– Учиться будем вместе, мы с одного курса. Легче будет. Да ты не переживай, а радуйся – такая обуза с плеч сваливается.

Вернувшись после переговоров домой, Сергей взялся пересчитать, сколько у него свободных денег и сколько придётся занять, но выходной пиджак, заменявший ему большой кошелек, в котором он обычно хранил редкие купюры, на этот раз не оправдал его надежд. Все карманы зияли чёрной пустотой, хотя он ясно помнил, что позавчера, доставая деньги, оставил во внутреннем кармане несколько красненьких. Сергей долго не мог поверить, что его «кошелек» пуст, и ещё больше не мог поверить в то, что деньги взял кто-то другой. Он снова и снова обшаривал карманы надеясь, что в них появилась дыра и бумажки завалились за подкладку, но по мере того, как рылся, память упорно фиксировала его внимание на необычном виде отца. Наконец он бросил пиджак, сел на кровать и молча уставился на Николая Афанасьевича.

Тот, переодетый уже в старую, непорванную рубаху, смирно сидел на раскладушке, уставившись одним глазом (второй окончательно заплыл) в любимую английскую книжку с картинками. Сергей ничего не говорил, только сидел и смотрел на отца.

Николай Афанасьевич поначалу изобразил необыкновенное усердие в изучении картинок: тщательно слюнил палец, перелистывая страницы, водил головой то вправо, то влево, сопел, кряхтел, но вскоре не выдержал и сдался – захлопнул книгу, насупился и сам первый признался.

– Ну, я это взял. Я. Пивца страсть как захотелось, а меня вон как отделали, и деньги потерялись. Ни грамма не выпил, такая оказия вышла. Ну хоть бы удовольствие получил, а то морду набили и с сухим горлом выпроводили.

– Да, хорош. Я ему на последние деньги рубаху покупаю, а он её – в клочья.

– Рубаху я зашью. Массажом вылечу руку и сам зашью, – заверил подобострастно отец.

– Да что там рубашка, – махнул рукой Сергей. – Дело в другом. Ты вот всю жизнь посвятил удовлетворению своих желаний, жил как хотел и как легче, с чужими потребностями и нуждами не Считался, их вообще для тебя не существовало. А то, что человек обязан заботиться о других – такого понятия для тебя вообще никогда не существовало. Но хоть под конец жизни ты можешь понять, что существует элементарная человеческая порядочность, что можно жить не для себя, а для кого-то? Сестра звонила, замуж собирается. Где я ей денег на свадьбу наскребу? Где?

Николай Афанасьевич сидел, понурив голову, и молчал.

– Будешь сидеть на хлебе и воде. А то, видишь ли – барин какой: я ему супы варю, ублажаю, а он от безделья мается. Всё, больше варить не буду, некогда мне. Посидишь на хлебе с водой, может, поумнеешь, а я начну сестре на приданое копить.

Глава 10

В ателье работа шла обычным, порядком. Мастера заимствовали детали из новых телевизоров, переставляли в старые или оставляли у себя для перепродажи на сторону по повышенным ценам. Таким образом осуществлялся кругооборот материалов и средств. Сроки выполнения заказов по-прежнему преднамеренно затягивались, с заказчика сдирали лишнюю плату. И Сергей, видя, что собственный пример добросовестной работы на закоренелых мастеров не оказывает ни малейшего влияния, а наоборот – только озлобляет их, попробовал изменить тактику борьбы и выйти непосредственно на начальника.

Он терпеливо дождался, когда примет его директор ателье, товарищ Отпетов, и войдя в уютный кабинет, где царила сонная атмосфера благодушия и попустительства, не присел на предложенный стул из опасения, что стоит присесть – и его собственная бдительность уснёт, как у прочих, и он забудет, зачем пришёл. Поэтому, встав рядом со стулом, молодой мастер решительно заявил:

– Я постою, так удобнее говорить о неприятных вещах. Дело касается работы ателье.

Директор мягко и вкрадчиво улыбнулся.

– А что, разве что-нибудь случилось, или мы план завалили?

– Нет, на первый взгляд, всё идет нормально: заказчика обсчитывают, сроки выполнения отдельных заказов с целью вымогательства затягиваются, детали подменяются.

– Ну что вы! Это всё пустяки, не надо придираться, – поморщился пренебрежительно Отпетов. Главное – план мы выполняем, заказчики на нас не жалуются.

– Это не пустяки, – возразил Сергей. – На таких вот пустяках Пичугин и Абреков дачи себе нажили, гаражи, машины, и не простые «Жигули», а у каждого по «Волге». Я, например, при честной работе на велосипед себе не могу заработать при той же оплате.

– В вас, молодой человек, говорит зависть, самая обычная житейская зависть, так что я не имею права принять ваш разговор к сведению. Вы черните коллектив. Стыдно в вашем возрасте заниматься склоками.

– Какими склоками!? – Сергей даже вскипел от негодования и чёрные глаза замерцали гневом обличения и жаждой справедливости. – У вас под носом творятся безобразия, а вы в упор не желаете их видеть. Вы потакаете хапугам, а честным работникам приходится увольняться. Почему уволились Фомин и Латышев? Они написали на вас жалобу в исполком.

Глаза его, как остриё пики, упёрлись в грудь директора, но за толстым слоем многолетнего благополучия и равнодушия тот оказался непробиваем.

– Фомин и Латышев – обычные «летуны», сегодня здесь, завтра – там, ищут где легче и выгодней. Зачем такие дешёвые примеры? А кляузничать каждый может, много ума не надо. И предупреждаю вас: если вы пойдёте по этому пути, вам тоже придётся покинуть нашу организацию.

– Нет, я пойду другим путем – предлагаю организовать контроль за работой мастеров, пусть проверяют телевизоры, где новые детали вставлены, где старые, почему заменены.

Отпетов смерил его пристальным взглядом и неожиданно быстро согласился:

– Хорошо, попробуем что-нибудь организовать. Идите, трудитесь.

Посылая мастера работать, директор телеателье даже не представлял, в каком круговороте дел вращался этот настырный правдоискатель. После звонка сестры забот у него прибавилось. Но так уж устроен человек – он постоянно должен о ком-то думать, корыстно или бескорыстно, о ком-то заботиться, лишены этого лишь жалкие единицы, пустоцветы общества. Так что у Сергея в этом плане было вполне всё нормально, и хотя заботы тяготили сознание, но они же делали его жизнь осмысленной, нужной другим.

После получения в ателье адресов клиентов, он теперь вначале бежал на вокзал, где помогал разгружать товарные загоны, и после тяжёлого физического труда переходил к умственному, то есть ремонту радиотехники. Но это всё уже после основного трудового дня.

Как он ни крутился, как ни старался, но больших денег не получал, и не потому, что не умел работать, а потому, что был очень честен, прямолинеен и принципиален, то есть имел как раз в себе такие качества, которые мешают зарабатывать крупные суммы и обогащаться. Да и деньги, как таковые, ему были не нужны, хотя на первый взгляд могло показаться, что всю свою жизнь он посвятил накоплению жалких бумажек. Сам он об этом говорил так: «Деньги мне нужны только для того, чтобы отдать их другим», что впрочем, он и делал. Молодой человек не копил их «в чулок» и не откладывал на сберкнижку, последней у него вообще не существовало, а все излишки высылал сестре. Теперь же появился и отец, его тоже необходимо было не только кормить, но и одевать, так как выяснилось, что из одежды он не располагал ничем, даже тёплым пальто и шапкой, все пропил, прокутил в своё время, не заботясь о том, как будет встречать зиму.

Николай Афанасьевич сам о себе не думал, надеясь на «авось», но сын уже сейчас, летом, подумывал, что хорошо бы к осени поднакопить деньжат ему для зимней одежды. К тому же, предстоящая свадьба требовала отнюдь не ста рублей, потому что он не мог допустить, чтобы будущие родственники со стороны мужа сестры потом упрекали его или, что еще хуже, хвастались, что все расходы на свадьбу они взяли на себя, а он, брат невесты, оказался несостоятельным. Так что деньги ему были необходимы исключительно для других. Не зря говорят: «Добрый человек не бывает богатым».

Получив деньги за разгрузку, Сергей направился по вызовам. Очутившись в северном микрорайоне, он сразу же вспомнил о Женьке, и его невольно потянуло к мальчугану, а возможно, и не только к нему, но в остальном он не хотел признаваться себе, поэтому и мы не собираемся выдавать его, пусть остаётся в приятном заблуждении.

«Проверю, как живётся мальчонке, – решил он. – Как-никак мой старый знакомый».

На всякий случай он заскочил в магазин и, набрав продуктов, встал в очередь в кассу.

Пожилая сухощавая кассирша с длинным носом, бросив на него оценивающий взгляд, затрещала счётным аппаратом. Взгляд Сергею не понравился, он сразу понял, что его сейчас обсчитают. Кассирша, видимо, по лицу определила, что парень спокойный, интеллигентного вида, а такие обычно стесняются устраивать скандалы из-за нескольких копеек и терпеливо сносят, когда их обсчитывают, но на этот раз она просчиталась.

Сергея не переносил обмана, надувательства и хотя по натуре не был скандалистом, любил справедливость. Всякая непорядочность вызывала в нём бурю негодования. Продавцам он не доверял, поэтому еще до того, как приблизился к кассе, мысленно просуммировал все покупки.

– Пять рублей семьдесят копеек, – оповестила кассирша.

– Вы ошиблись – пять рублей три копейки, – поправил Сергей хладнокровно.

Кассирша моментально вскипела:

– Не думаете ли, что машина хуже вас считает? Будет мне тут всякий указывать.

– Пять рублей три копейки, перечитайте, – спокойно, но настойчиво повторил покупатель.

Кассирша защёлкала на аппарате, но, как ни странно, у неё получился тот же результат.

– Пять рублей семьдесят копеек, – вызывающе нагло заявила она.

– Вам, может, на бумажке расчёт предоставить? – не сдавал позиций Сергей. – Я повторяю – вы ошиблись. И пока правильно не сосчитаете, не заплачу.

Кассирша смерила его ненавистным взглядом, выразившим, что она презирает его за мелочность, и обронила сквозь зубы:

– Плати и не задерживай очередь.

Из магазина Сергей направился к дому, где жили Холмогорские, поднялся на пятый этаж, позвонил.

Из-за двери раздался детский голосок:

– Кто там?

– Открывай, Женя. Это дядя Серёжа.

– Дядя Серёжа, – послышался радостный возглас, после чего на площадку выскочил мальчуган и, обняв мастера за ноги на уровне своего роста, пролепетал: – Ты чего долго не приходил? Я так по тебе соскучился. Ждал, ждал, а ты не приходишь.

Сердце Сергея дрогнуло, он и не подозревал, что за такой короткий срок ребёнок привязался к нему и жил надеждой на встречу. Желая как-то оправдаться за долгое отсутствие, он признался:

– Я твою маму боюсь. Выгоняет она меня.

– Ты не бойся, она только ругается, но не дерётся.

– Не дерётся, это уже легче, тогда я буду чаще приходить. А ты, наверно, как всегда голоден?

Мальчик замялся.

– Мама оставила хлеба со сметаной, но мне так хочется вашей каши.

Внутренне Сергей вспыхнул: «Опять эта кукла держит его на голодном пайке. Уморить мальчонку собралась, что ли? Придётся поговорить с ней по-серьезному».

Мальчику же он сказал:

– Раз хочется, значит, будем варить. Состряпаем целую кастрюлю. Мы с тобой попируем.

Кроме каши, Сергей сварил суп с курицей и компот. Накормив ребёнка, он выстирал ему бельишко, прибрал в комнате, после чего взял мальчика на руки, и они вместе уселись смотреть телевизор.

Лариса всё не возвращалась.

– Мама всегда так поздно приходит? – поинтересовался Сергей.

– Нет, не всегда.

– А тебе одному не скучно?

– Скучно. Я даже иногда плачу, – доверительно сообщил Женька.

– Одичаешь ты, брат, здесь совсем, – задумчиво произнёс Сергей.

– Одичаю, – согласился мальчик.

– Придётся о тебе позаботиться. Тебе коллектив нужен, твои ровесники. Ты в детский сад хочешь?

– Хочу. Только мама говорит, что у неё на садик нет денег.

– Пустяки, деньги найдём.

Стрелки часов, висевших на стене, приблизились к десяти.

«И где эта кукла весь вечер шляется, – мысленно ругался гость. – Наверно, опять с этим фраером приключений ищет. Придёт, я ей задам».

Мальчик давно спал у него на руках. Раздев ребенка, Сергей отнёс его в кроватку и вновь уселся перед телевизором. Клиенты в этот вечер остались необслуженными, но разговор с матерью мальчика был важнее всего прочего.

Лариса появилась в половине одиннадцатого. Открыв ключом дверь м войдя в прихожую, она сразу же обнаружила у порога мужские туфли. Осторожно заглянув в комнату и увидев Сергея, она как-то очень вяло и устало протянута:

– А-а, это опять ты?

Вид её поразил Сергея: она заметно похудела, под глазами появились тёмные круги, лицо было не подкрашено и от этого выглядело бледным и смертельно усталым. Да и реакция на молодого человека оказалась совсем не той, которую он ожидал. Сергей подготовился встретить и отразить целый шквал, а тут даже ветерком не повеяло, какая-то зыбкая тень промелькнула и замерла во мраке неизвестности. Он не узнавал Ларисы, она словно угасла и действовала в какой-то полудрёме. Не обращая больше на непрошенного гостя никакого внимания, девушка прошла в ванную, умылась, затем – на кухню, поставила подогревать чайник, а сама молчаливо, как каменное изваяние, замерла на табуретке, опершись обеими руками на стол.

Сергея собирался сразу же высказать ей в лицо всё, что думает, но её отрешенность, бледность и смертельная усталость, проглядывавшая в глазах, остановили его, сменив гнев на милость, Ему вдруг стало жалко её не меньше, чем Женьку.

– Суп горячий есть. Налить? – предложил он.

– Давай, – согласилась она безразлично.

Гость налил хозяйке тарелку первого, рядом поставил кашу.

Лариса нехотя и вяло попробовала, но вид и вкус горячей пищи оживил её, глаза сразу заблестели, на щеках проступил лёгкий румянец, и тут Сергей понял, что она тоже очень голодна: девушка ела чрезмерно поспешно, как бы для того, чтобы поскорее насытиться, и от спешки даже закашлялась.

Сергей стоял молча в стороне и ждал, когда она насытится.

Когда обе тарелки опустели, она подняла на него глаза и произнесла одобрительно:

– Ты, оказывается, вкусно готовишь.

– Я не ленюсь. А ты к себя, и сына голодом моришь. Насчёт себя, конечно, дело хозяйское, но зачем же над мальчонкой издеваться? А уж если сама готовить не любишь, отдала бы ребёнка в детский сад.

Лариса бросила на него усталый взгляд и недовольно проговорила:

– Много ты понимаешь… Не сын он мне. – Встала к, пройдя в комнату, села на диван, опустив голову на грудь и о чём-то задумавшись.

Сергей остановился напротив и несколько секунд созерцал девушку, пытаясь мысленно установить связь между ней и Женькой, но не найдя объяснения, осторожно продолжил разговор, начатый в кухне.

– Если ты говоришь, что Женя тебе не сын, то кто же? Почему он называет тебя мамой, да и вообще – откуда он взялся?

Девушка повела неопределенно бровями.

– Откуда, откуда. Ты очень любопытен. Не пойму только, чего привязался к нам? Строишь из себя благодетеля. Да у меня таких – хоть забор городи. Сначала золотом осыпят, потом петлю на шее затянут.

– Ошибаешься, я не благодетель и хожу не к тебе, а к Женьке. Мы с ним познакомились, когда я не знал, что вы живете вместе. Мне мальчишку жалко. Разве так с ребёнком обращаются? Если он тебе не сын, то чей же и почему живёт у тебя?

– Это мой племянник, сын моей сестры. Она вместе с мужем погибла в автомобильной катастрофе. Родственников у нас нет, и поэтому я взяла ребёнка к себе. А тут это дело… – Она страдальчески сморщилась, махнула рукой, как бы отмахиваясь от чего-то очень неприятного. – Ну да ладно, как-нибудь выкрутимся… Я очень похожа на сестру, поэтому Женя называет меня мамой, и я хочу, чтобы он верил, что именно я его мать.

– Взять ребёнка на воспитание – этого мало, – возразил Сергей. – Детей надо хорошо кормить, чисто одевать, выводить на свежий воздух. А ты посмотри на него – он же у тебя как тень стал, бледный, хилый. Ты почему ему обеды не варишь?

Лицо Ларисы болезненно сморщилось, губы как-то совсем по-детски надулись, и она обидчиво ответила:

– Денег нет.

– Как нет? Ты же зарплату получаешь? Какой у тебя оклад?

– Сто рублей.

– И тебе не хватает на еду?

– Раньше хватало, но дело в том… – она замялась и вдруг заплакала.

Сергей растерялся, уже приняв вину на себя и решив, что довёл девушку до слёз.

– Зачем же плакать, – забормотал он нерешительно. – Я ведь ничего обидного не сказал, просто собираюсь до истины докопаться.

– У меня растрата – шестьсот рублей. Если я эти деньги не внесу в кассу, меня посадят в тюрьму, – задрожав, как в ознобе, заговорила она. – Поэтому я и решила копить. Занять-то мне не у кого, да и кто даст такую сумму? Сто пятьдесят рублей я собрала, но еще целых четыреста пятьдесят нужно. – В голосе ее послышался ужас перед названной цифрой. – А я уже выдохлась. Ты думаешь, я поздно пришла – гуляла? Нет, я уборщицей подрабатываю в одном учреждении, на полставки. Убираюсь по вечерам, но так устаю – сил нет. Где же мне такую сумму наскрести? Экономить можно только на еде, вот и экономлю: сама не ем и Женька кое-как перебивается. А если меня посадят а тюрьму, что, ему лучше будет? Думаю, пусть лучше на хлебе с молоком временно посидит, чем один останется. А я его люблю и никому не отдам. Кроме него, у меня никого нет.

Она снова заплакала, и Сергей совсем уже мягко попытался утешить:

– Не расстраивайся из-за такого пустяка и никогда не делай из денег проблему. Тайфун – это еще не погода, пронесётся – и нет его. Вокруг живые люди, помогут. Я достану тебе четыреста пятьдесят рублей, а ты Женьку корми получше.

Лариса взглянула на него недоверчиво, но слёзы высохли у неё на щеках.

– Ты странный парень, – тихо вздохнула она.

– Почему странный? Неужели порядочность всегда выглядит странно?

– Нет. Но люди, с которым я общаюсь, не из того круга. Если они что-то к делают, то за деньги, за какую-то выгоду. У них везде и всюду связи, блат. Им легко жить, хотя они часто запутываются сами и запутывают других. Я иногда смотрю на них, и мне делается страшно, чувствую, что попала в какое-то болото и вязну. Ты делаешь всё бескорыстно. Не думай, что я ничего не понимаю, Женьку пожалел, навещаешь его. Я вижу, что ты это делаешь не из-за меня, а только из-за того, что тебе Женьку жалко… А знаешь, почему я в торговлю пошла? Потому, что считала по наивности, что продавцы находятся в особом почёте. Была у меня знакомая, заведующая книжным магазином, так ей бесконца звонки от заведующих других магазинов, и от директоров заводов, и даже из исполкома, и всё таким любезным тоном. Каждому позарез нужны хорошие книги, и уж она за них получала то, что другим и во сне не снилось. Случилось мне побывать у неё дома, так я решила, что попала в квартиру министра. Вот тогда-то и мне захотелось в торговлю. Она меня и устроила в универмаг «Ромашка». Думаешь, туда легко попасть? Нет, требуются связи. Но молодости я о многом не подозревала. А тут так всё обнажилось, что жутко стало.

Она замолчала и закрыла лицо руками.

Сергей слушал ее рассказ с большим интересом, открывая новое не столько в словах, сколько в самой девушке, и постепенно из пустышки, какой он считал ее до сих пор, она превратилась для него в человека страдающего, запутавшегося и ищущего выхода.

Лариса подняла голову, пристально вгляделась в его лицо, умное и внимательное, словно проверяя, не обманывается ли в нем, потом спросила:

– Вот ты человек без связей, скажи – тебе легко жить?

Молодой человек пожал плечами, как бы недоумевая такому странному вопросу.

– Со связями, без связей – я об этом не думал, а всегда старался жить честно.

– А я поняла, что любые связи – это, прежде всего – сделка с собственной совестью… Если хочешь знать – растрату мне подстроили, и знаешь при содействии кого? – Сергей покачал отрицающе головой. – Того самого Виктора, который увивается вокруг меня в магазине.

– Который завязывал тебе шнурки? – уточнил мастер.

– Да, да, именно его самого. Только это показуха, на глазах у других он строит из себя галантного кавалера, а в душе – грязный тип… Я бы, возможно, и не поняла, откуда у меня растрата, если бы однажды не подслушала разговор и собственными глазами не увидела, как они химичат. Растрата тогда уже была сделана, и я пребывала в панике. Заведующая обвинила меня в ротозействе, вроде бы я недосмотрела по накладным и пустила по одиннадцати рублей сорочки, которые стоят семнадцать рублей. Но я хорошо помню, что там стояла цифра одиннадцать, и в накладной, и на этикетках. А когда вся партия была распродана, то оказалось, что на каждой сорочке потеряно по шесть рублей. Я долго не понимала, как это могло случиться, а потом сообразила, что накладную и цены на этикетках искусно подделали: цифра семь легко переправляется на единицу. Когда товар был продан, они снова из цифры «один» сделали цифру «семь», у них всё в порядке, а я осталась в растрате. И сделал это Виктор.

– Но зачем ему такое понадобилось?

– Честность в торговле, что палка в колесе, мешает другим легко катиться по проторенной дорожке. Вот они и решили меня попутать. Виктор, естественно, когда «узнал» растрате, предложил свои услуги, то есть шестьсот рублей, но я отказалась. Зачем попадать от них в двойную зависимость… – Она опять замялась, беспокойно затеребила кончиками пальцев краешек платья и пояснила: – Я говорю – «они», потому что дело не в одном Викторе… Однажды я спустилась в подвал за товаром, обычно его Виктор доставляет, но в этот раз он задержался, а покупатели требовали, и я решила сама сходить.

Подвал в магазине огромный, заставлен чуть ли не до потолка, ящиками, тюками, человеку затеряться среди них ничего не стоит. Пробираюсь я осторожно между ящиками и вдруг слышу – шум какой-то в левом углу, вроде бы кто-то спорит. Я, конечно, полюбопытствовала, а вдруг, думаю, воры. В левом углу была приоткрыта дверь в небольшое помещение, обычно на нем всегда висел замок, сейчас же горел свет. В проёме были видны Виктор, наша завсекцией, директор универмага и какой-то мужчина в очень хорошем костюме. Я ещё подумала: в таких на концертах выступают, а он по подвалам лазит. Директор возмущался:

– Я же просил германские, а ты принёс польские. Здесь убытком, пахнет в тысячу рублей, ты это понимаешь или нет? Польский товар берут плохо, он залеживается, а пока залёживается – может нагрянуть ревизия. Запомни – требуются ярлыки и этикетки только германские, французские, итальянские, американские, в крайнем случае – чешские, а всё прочее – убыточно. Хоть в доску разбейся, а чтобы через неделю достал.

– При мне пятьдесят штук югославских. Возьмете? – спросил мужчина.

Заведующая согласилась:

– Пойдут на платья Коржевенского комбината.

Директор передал мужчине деньги под расписку и тот ушёл.

Потом я видела, как Виктор с заведующей срывали с наших платьев старые этикетки и ярлыки и двое работников на машинках пришивали новые. Так русские товары перевоплощались в импортные. Заведующая сама проверяла качество, чтобы комар носа не подточил. А затем платья пошли втридорога. Раскупили их за полтора часа, они почти и на прилавке не лежали. Заведующая в моде разбирается, она прекрасно знает, какой товар ходовой, а какой не пользуется спросом. После этого случая я как бы прозрела. А ведь ходят и улыбаются все, как честные люди. Моя растрата нужна была им, чтобы превратить меня я зависимого человека, в послушного раба. Но они глубоко ошиблись. Подлостями я никогда не занималась и заниматься не собираюсь. Выплачу деньги и уйду. Пусть живут, как хотят.

– Ты собираешься молчать? – удивился Сергей. – Позволишь, чтобы они грабили людей? Это же мошенники крупного масштаба.

– А ты хочешь, чтобы я б милицию заявила? Так после этой милиции я и дня не проживу. Помнишь, ты спас меня ночью от четверых парней? – Сергей кивнул. – Думаешь, так просто ребятишки баловались с незнакомой девушкой? Нет. Попугать они меня собирались. Это подопечные заведующей. Я как-то Виктору проговорилась, что заявлю в милицию по поводу того, что они дефицитный товар держат всегда под прилавком. Он передал заведующей, вот меня и решили проучить. Их методы – запугать, поставить человека в материальную зависимость, чтобы превратить в послушное орудие для своих целей. Меня раз напугали и я боюсь. Лучше уйти потихоньку, заплачу деньги и уйду. Скажу, что лучшее место нашла.

– Нет, так нельзя, – не согласился Сергей. – Воров и расхитителей нельзя оставлять безнаказанными, безнаказанность ведет к ещё большим преступлениям. Сначала они гребут огромные деньги, а потом начинают убивать честных людей.

– Я их боюсь и в милицию не пойду, – заупрямилась Лариса, надув губы и насупившись, как ребёнок.

Сергей присел на краешек дивана и задумчиво проговорил:

– А мы поступим по-хитрому. Их нужно поймать на месте. Ты говоришь, что «импортные» товары расхватывают за час-два?

– Да.

– Так вот, в этот момент и нужно захлопнуть ловушку, как говорится, поймать с поличным. В милицию не ходи, но когда выбросят товар, позвони мне и скажи, допустим, такую фразу: «Забеги домой, узнай – Женя поел или нет». Моя фамилии Торбеев, номер телефона такой, – он набросал на клочке газета цифры и протянул девушке. – Договорились?

– Хорошо, попробую.

Глава 11

С этого дня Сергей стал ждать звонка. Но время летело, а никто ему не звонил.

На работе дела шли спокойно. Он подготовил сразу два рационализаторских предложения, но подавать не торопился, ждал, когда обуяет жажда денег начальника цеха. Несмотря на старательную работу всего цеха, план выполнили только на девяносто процентов, премий ждать, соответственно, не приходилось, и вскоре у его стола замерла грузная фигура Рыкунова.

– Ну, как дела? План за неделю выполним? – осведомился он деловым тоном, но выражение его лица говорило о том, что у него на уме то, чего он ещё не сказал.

– За неделю выполним, а за месяц – будет видно.

– Я давно говорю – темп надо набирать сразу, безо всякой раскачки.

– Да дело не в раскачке, а в недостатке деталей. Требуйте от восьмого цеха, чтобы не задерживал. Олова осталось немного, хорошо бы выписать.

– Это успеется, – махнул рукой Рыкунов и слегка наклонившись вперед, поинтересовался: – Как у нас дела с рвцконализацией? Ты ведь малый с головой. Мы должны показывать, что творческая мысль нашего цеха бьёт ключом.

Молодой мастер достал из стола папку с бумагами.

– Здесь у меня два предложения. Но чтобы за каждое на мою долю – не меньше сотни. Экономический эффект вполне позволяет.

– Ну ты, брат, наглеешь на глазах, – хмыкнул Рыкунов, но не без удовольствия. – Это ж какую сумму тогда мне должны отвалить, чтобы провести разницу между начальником и подчинённым?

Сергей смело взглянул ему в глаза и сообщил:

– В одном из рационализаторских предложении я произвел расчет, сколько сэкономит наш завод средств на рационализации, если будет выплачивать деньги непосредственно только тем лицам, кто разрабатывает предложение. Экономия за счет изъятия фиктивных соавторов за год составит восемьдесят тысяч рублей.

Рыкунов в первую минуту побагровел и молча вращал глазами, дерзость молодого специалиста перехватила у него спазмами голосовые связки, затем он откашлялся и хрипло произнес:

– Ты у меня попляшешь, – и размашисто зашагал прочь.

К Сергею тотчас же подскочила Ирочка, рабочий стол которой находился неподалёку от него, и, сгорая от любопытства, зашептала:

– Что это ты ему такое сказал? Он как тигр разъярился. Я даже испугалась. Мне кажется – у тебя будут огромные неприятности.

– Я ему напомнил о его совести, а то он о ее существовании, кажется, лет десять не вспоминал. Ну а неприятностей я не боюсь, потому что приятности у меня пока не начинались. Ты мне лучше, Ирина, скажи, у кого можно занять четыреста пятьдесят рублей? Очень надо.

Девушка задумалась, личико ее сделалось напряженным.

– Даже не знаю, кого и посоветовать, – медленно проговорила она и вдруг что-то пришло ей на ум. – Послушай, у нас же в цехе есть касса взаимопомощи. Ты каждый месяц делаешь взносы?

– Да.

– А брал уже деньги?

– Нет.

– Так вот и бери, сколько тебе надо, на то она и касса взаимопомощи, чтобы выручать людей.

– Ой, Ириночка, ты молодец. А у меня этот вариант совсем из головы вылетел.

Монтажница собиралась сказать еще что-то, но подошла Лыкова, и девушка упорхнула за свой столик.

– Завтра собрание, – сообщила неофициальный секретарь Рыкунова. – Подготовьте выступление о работе нашего цеха за последнее полугодие. Крабов просил отметить положительные стороны. – Ока наклонилась к его уху и шёпотом внушительно добавила: – Только что позвонили – будут представители оттуда… – она многозначительно подвела глаза кверху. – Желательно отметить побольше хорошего, сделать упор на то, что мы в прошлом месяце получили премию по соцсоревнованиям, что отмечены благодарностью за успешную работу в подшефном колхозе…

– Вам что, поручили проинструктировать меня, о чём говорить? – перебил её сухо Сергей.

– Меня не инструктировали, – сразу же перейдя с доверительного тона на официальный, недовольно ответила Лыкова, – но я, как старый работник, считаю своим долгом подсказать вам, о чём следует вести речь. Вы по молодости и по незнанию жизни можете говорить о том, что нас, а тем более представителей, не будет интересовать.

– А своё личное мнение о работе я могу высказывать?

– Дома – пожалуйста, а здесь есть установившееся общее мнение, вот его и следует поддерживать и выражать, – назидательно подчеркнула она и, считая разговор оконченным, гордо удалилась за стеклянную перегородку, чтобы поделиться с руководством личным впечатлением о дерзости мастера.

Сергей проводил её презрительным взглядом, бросив вслед фразу, чреватую многими последствиями:

– Я вас выведу на чистую воду.

Глава 12

Собрание состоялось за час до окончания рабочего дня в зале заседаний.

Как обычно, выбрали председателя собрания, секретаря, президиум, и последний незамедлительно занял на сцене задние ряды, добросовестно отсидев до конца выступлений. На первом месте за столом с цветами восседали председатель, ведущий собрание, секретарь, фиксирующий письменно его главные моменты, начальство – Рыкунов, его зам – Крабов, и два представителя. Для чего выбрали президиум, никто толком сказать бы не мог, так было принято на всех заседаниях и общий этикет поддерживали. Члены президиума, сидящие чинно и благородно, создавали общий фон, на котором лучше смотрелось начальство и отдыхал глаз заседающих. Сидящие в задних рядах сцены бездумно глазели на сидящих в зале, а сидящие в зале, когда зрение утомлялось от созерцания выступающих, расслаблялись на их фоне.

Выступающих было мало, все рассказывали обычные вещи, и слушатели давно знали, что они скажут и чем собрание закончится: поговорят, поговорят – да так всё и останется на прежнем месте. Лет десять назад на собраниях говорили с жаром, называли конкретные недостатки и верили в их искоренение, но по мере того, как начальствовал Рыкунов, жар остывал, потому что люди стали замечать: какие бы недостатки они ни вскрывали, что бы ни предлагали изменить, всё оставалось по-старому, и ораторам надоело тратить лишнюю энергию, эмоции и здоровье на пустые разговоры, поэтому пламенные речи угасли, слушатели перестали слушать выступающих, а выступающие перестали вскрывать истинные недостатки. Начались отбываловщина: одни отбывали в зале, другие – за трибуной.

И к моменту выступления Торбеева зал находился в том полусонном состоянии, когда ни один из присутствующих не мог бы повторить, о чём говорилось пять минут назад. Выйдя к трибуне, молодой мастер начал сразу с главного.

– Товарищи, я не буду распространяться о многом, а скажу о том, что считаю необходимым для улучшения работы нашего цеха. Самое главное – это недостаток планирования. Мы много говорим о плане, и он у нас на бумаге есть для отчётности, а на самом деле работа ведётся почти стихийно: пришли одни детали – паяем одни схемы, пришли другие детали – паяем следующие, хотя их у нас излишек. А нет ни тех, ни других, чтобы не было простоя – выпускаем товары ширпотреба. Производительность от этого падает, потому что каждый раз требуется время на перестройку. Главная причина такого неравномерного процесса производства – плохая организация дела со стороны начальника цеха. Он иногда забывает делать заказы на поставку тех или иных деталей, потому что уверен, что выкрутимся. И мы не работаем, а выкручиваемся…

– Регламент – пять минут на одно выступление, – поспешил напомнить председатель собрания, видя, что речь оратора начинает приобретать опасную окраску.

Рькунов помрачнел и, уставившись на свои пальцы, зло катал между ними карандаш. На лице Крабова отчётливо читался возглас, застрявший у него в горле: «Ну и нахал».

Сергей, не обращая внимания на напоминание, продолжал:

– Но самое глазное, я хочу сказать, что товарищ Рыкунов совершенно забыл, что такое материальное поощрение и что его заслуживают те, кто умеет хорошо работать, а не те, кто умеет гнуть спину перед начальством. Я хочу обратить внимание, что премии по соцсоревнованиям были выданы не передовикам производства, а Хлорову и Панкратовой, которые пьют вместе с Рыкуновым.

В зале зашумели. Председатель лихорадочно застучал по графину, призывая оратора к бдительности, но его уже несло по кочкам на большой скорости.

– Да, да, они пьют вместе. Панкратова получает спирт для очистки контактов, и они его пропивают, а работниц она убеждает, что спирта не хватает, и поэтому пусть обходятся без него. Отсюда – в цехе столько брака. Рыкунов поощряет Панкратову за то, что спирт ему даёт. А Хлорова поощряет премиями потому, что за каждую премию он Рыкунову бутылку коньяка ставит…

– Ваше время истекло, – вновь загрохал испуганно по графину председатель и, не рассчитав силы, так ударил по стеклу молоточком, что целый сосуд рассыпался мелкими осколками, а по зелёному сукну расплылась огромная лужа.

В зале захихикали, о сне уже не приходилось вспоминать, глаза слушателей с живым любопытством уставились на смелого оратора. А он, не обращая внимания на взрыв графина, продолжал отстаивать свои позиции.

– … А Лыкова за что премии получает? Разве за то, что добросовестно трудится и перевыполняет норму? За подхалимство, умеет угождать начальству. Я следил за её работой и выяснил, что она норму выполняет всего на пятьдесят два процента, а на бумаге ей приписывает Рыкунов по сто пять – сто десять процентов – и всё за счет тех, кто хорошо работает… А чем занимается Крабов? Он же месяцами ничего не делает, а премии гребёт лопатой. Я спрашиваю, зачем цеху тунеядцы? И до каких пор поощрять будут не тех, кто хорошо работает, а тех, кто угождает начальству?…

– Торбеев, хватит, садись на место, – заорал вне себя от гнева Рыкунов, забыв о маске приличия.

Председатель с ожесточением заколотил молотком по столу, зал зашумел, каждый на месте высказывался, возмущался, так как у каждого оказалось что-то своё, не высказанное. Поднялся такой гвалт, что ничего нельзя было разобрать, и тогда председатель многозначительно постучал пальцем по наручным часам и, рискуя сорвать голос, прокричал:

– Пять часов. Рабочее время закончилось.

Сказанное возымело потрясающий эффект: за минуту, что вполне укладывалось в пожарные сроки эвакуации, зал опустел.

Рыкунов, проходя мимо оратора, метнул в него из-под лохматых бровей ослепительную молнию негодования, а Крабов, как и подобает заму, отозвался следом раскатистым громом:

– Смотри, Торбеев, ты еще пожалеешь о своём красноречии. Не таким глотки затыкали.

Лыкова, поджидавшая мастера при выходе из зала, посчитала тоже своим долгом выступить в качестве прорицательницы:

– Предупреждала я тебя, Торбеев, не послушался. Теперь готовь заявление по собственному желанию, пока под суд не попал. А то знаешь – в цехе всякое случается, по нерадивости, а отвечает мастер. Годика три можно схлопотать за халатность.

Сергей, ничего не ответив, прошел мимо. Уже у проходной его догнала Ирочка с подругой и в восхищении воскликнула:

– Какой ты молодец! Такой смелый. А у нас все об этом знали и боялись сказать. Только что теперь будет? – она сочувствующе заглянула ему в глаза. – Рыкунов не простит, будет по каждому пустяку придираться, пока не выживет. Он многих так выжил.

– Ничего, мне терять нечего, – утешил её Сергей. – А правду должен же кто-то начать говорить первым.

– Нет, мы вами просто восхищены, – подхватила и подруга Ирочки. – На такое способен не каждый.

Девушки, возможно, долго бы пели ему хвалебные гимны, но он заторопился.

– Извините, пожалуйста, мне нужно заскочить в магазин.

Трудно сказать, какие порывы движут людьми, но когда долго терпится, то всегда взрывается с оглушительным треском. Так произошло с Сергеем на собрании, он не готовил речей, а сказал о том, что его больше всего возмущало. Угрозы по его адресу ничуть не испугали молодого мастера и, начав борьбу за добросовестный труд на заводе, он продолжил её в стенах телеателье.

В ближайший выходной заявившись в мастерскую, он объявил директору, что в связи с тем, что Пичугин и Абреков с работой не справляются и у них завал, он в качестве шефской помощи постарается ликвидировать прорыв. Отпетов ничего не смог ответить на такой широкий жест, и молодой мастер с головой окунулся в работу.

Пичугин и Абреков с опаской поглядывали на него издали, работа у них совершенно не клеилась. Наконец, Пичугин не выдержал и, подойдя к Сергею, проскрипел, как старая осина под порывами ветра:

– Чего нам житуху портишь? В передовики лезешь?

– А почему бы и нет. Вы получаете «поощрение» за то, что задерживаете работу, а я хочу получать за то, что ускоряю её. У нас сейчас время ускорения.

– Смотри, как бы вообще отсюда не вылетел со своим ускорением. Получаешь грошей не густо, а будет совсем пусто, – пригрозил старый мастер и, насупившись, вобрав голову в плечи, отошел на своё рабочее место.

За два выходных дня Сергей отремонтировал половину телевизоров, вот уже несколько недель пылившихся в зале и, придя к директору в кабинет, потребовал плату.

– Работа сделана, прошу оплатить.

– Да ты, брат, нахал, – повторил Отпетов фразу, последнее время упорно преследующую Сергея. – У своих ребят отнимаешь?

– Не создавайте искусственных затруднений и не занимайтесь вымогательством. А будете продолжать работать по-старому и без контроля, придется прислать знакомого журналиста, пусть разберётся в ваших делах, – пригрозил мастер, хотя, конечно, знакомого журналиста у него не было, а собственных сил навести порядок не хватало. Старое упорно цеплялось за прежний образ жизни.

Отпетов подписал наряд и молча протянул Сергею. Тот принял как должное, положил в карман и вышел. Директор проводил его долгим взглядом, пожалев, что однажды принял этого молодого человека к себе в ателье.

Глава 13

В этот вечер Сергей вернулся домой в приподнятом настроении.

Отец стоял в коридоре с Дарьей Даниловной и рассказывал об Англии, которую изучил по красочным картинкам.

– Вот как сейчас помню – иду я по Лондону, рядом река их протекает, Темзой называется. Вода мутная, рыбы никакой. Народ пасмурный. А чего ж им веселиться, коли живут бедолаги на острове, прошвырнуться некуда, не разгуляешься, не то что у нас. Того и гляди, как бы не затопило. И с погодой им не повезло, солнце, почитай, не видят, всё туманы да дожди…

– Добрый вечер, – поприветствовал Сергеи обоих. – Беседуете?

– Да. Дарья Даниловна ничего про англичан не знает, а я рассказываю, – пояснил Николай Афанасьевич с достоинством в голосе.

– Вот вам денежки за квартиру, – протянул квартирант хозяйке три красненькие.

– Мне не к спеху, – замялась она при Николае Афанасьевиче, но деньги взяла и сразу же сунула в карман, как бы не желая заострять на такой мелочи внимание.

– Отец, пойдём, поговорим, – пригласил Сергей.

Уединившись в комнате, сын плотно прикрыл дверь и в первую очередь поинтересовался:

– Ты на массаж ходишь?

– Да.

– И как рука?

Николай Афанасьевич торжествующе пошевелил пальцами.

– Ну вот, а ты собирался поставить на ней крест, – обрадовался сын. – Она у тебя ещё заработает. Домашние упражнения сколько раз делаешь?

– Один.

– Мало. У тебя полдня свободны, разрабатывай руку. Курить бросай. Это тоже поможет.

– Не так уж у меня и много свободного времени. Я лифтером устроился. Сутки дежурить, двое – дома. Всё же на людях веселей.

Отец покосился на Сергея горделиво, мол, и он человек занятый и выполняет немаловажное дело.

Лицо сына просветлело, глаза потеплели, но расхваливать отца он не стал, а только сдержанно сказал:

– Правильно, нас так просто на свалку не спишут, – и присев на край кровати, погрузился в раздумья.

Николай Афанасьевич постучал по полу пальцем, и из-под раскладушки тотчас же выползла черепаха. Он пододвинул ей блюдечко с водой и, когда она напилась, поднял ее к себе на колени и стал гладить, хотя вряд ли черепаха ощущала ласку сквозь костяной панцирь. Скорей всего выражение заботы и нежности было необходимо самому попечителю.

– Умная черепашка. Нет, суп из тебя мы варить не будем, – рассуждал он сам с собой. – Таких, как ты – днём с огнём не сыщешь.

– Послушай, отец, мне нужна твоя помощь, – обратился сын к нему. – Дело тонкое, требует секретности.

Николай Афанасьевич оживился, глаза загорелись жаждой действия, он был готов на многое; конечно, его рано списали в категорию нетрудоспособных людей. Главное – доверять ему, а он согласен на всё, и Сергей в него поверил, предложив ему сыграть маленькую роль в довольно сложном деле.

* * *

На следующий день неузнаваемо прифранченный родитель появился в универмаге «Ромашка». Он щеголял в потёртых джинсах, несколько раз подвёрнутых снизу, по типу манжетов. Сверху его облачала слегка широковатая в плечах, но яркая рубаха, волосы были аккуратно зачёсаны назад и набриолинены. Сизый нос прикрывали зеркальные очки, в которых отражалось всё, что угодно, кроме собственной души. Выглядел он довольно броско и не столько потому, что был так одет, а потому, что что-то не вязалось между его собственной внешностью и тем одеянием, в котором он щеголял. Однако окружающая публика не принадлежала к числу тонких психологов, чтобы анализировать это несоответствие, а относилась к числу любопытных, способных только выделять необычное в толпе и восклицать: – Ах, какой оригинал! Есть в нем нечто… – и на этом восклицании ограничиваться. Поэтому никто не заподозрил в Николае Афанасьевиче агента какой-нибудь иностранной разведки или бизнесмена с Гавайских островов. Да, именно таким оригиналом, претендующим на экстравагантные вещи, и появился он в отделе «мужские сорочки».

Сначала он с достоинством прошёлся мимо стеклянной витрины, где были выставлены имеющиеся в продаже образцы, и остался ими недоволен, затем долго и упорно осматривал товар, разложенный на полках по размерам, и тоже не выразил восхищения. После этого небрежной походкой он приблизился к прилавку с надписью «выдача покупок» и дерзко бросил в лицо молодому человеку в синем халате: – I want some bread, – сообщив, что хочет хлеба.

Молодым продавцом оказался Виктор, который хотя и обожал иностранные этикетки, не понимал ни на одном из имеющихся на земном шаре языков, кроме русского, и поэтому все языки сливались для него в один – иностранный.

– Извините, не понял, – любезно осклабился он, сразу почувствовав в покупателе солидный навар.

–  I like little birds,  – непринужденно, со скверным акцентом Николай Афанасьевич признался, что любит маленьких птичек, окончательно закрепив за собой впечатление «нужного» покупателя, и после этого уже по-русски, но полушёпотом спросил: – Где здесь была продавщица, видная такая девица? Она мне обещала кое-что.

Лицо Виктора расплылось в приятной улыбке, и он тоже на полутонах ответил:

– Девушка в отпуске, но я вам могу помочь.

Зеркальные очки смерили Виктора оценивающим взглядом, после чего незнакомец вымолвил сквозь едва размыкаемые губы:

– Наше не берём.

– Прошу вас пройти в примерочную, не пожалеете, – тихо проронил продавец.

Николай Афанасьевич важно прошествовал в указанное место, куда вскоре Виктор принёс несколько сорочек в целлофановых пакетах и, указывая на этикетки, стал предлагать:

– Пожалуйста – на любой вкус. Остались в единичных экземплярах, вторых таких не найдёте. Эта вот итальянская. Видите – какая тонкая ткань, на теле не чувствуешь. А эта – Будапешт. Очень насыщенный цвет, на солнце не выгорает. Есть чешская, обратите внимание – какая этикетка. Я бы из-за одной этикетки купил.

– Да, ничего рубашечка, для дома сойдет, – небрежно бросил Николай Афанасьевич и поинтересовался: – Сколько червонцев?

– Пять, – скромно улыбнулся Виктор.

Николай Афанасьевич чуть не воскликнул: «Ого!» – но вовремя вспомнил наказ – ничему не удивляться и невозмутимо проговорил:

– Но для дома у меня есть. А вот к празднику бы что-нибудь поинтереснее. Не подскажешь, когда следует наведаться?

– Пока не могу знать… Зайдите через недельку.

* * *

Вернувшись к сыну, Николай Афанасьевич поспешил снять джинсы.

– Ох, и узкие. Как ты носишь? Ноги ж не сгибаются.

– Ларису видел? – нетерпеливо спросил Сергей.

– Сказали – в отпуске.

– Кто сказал?

– Да такой, белобрысый, с узким лицом.

– Значит Виктор, – определил сын. – Куда же пропала Лариса? Она в отпуск не собиралась… Придётся наведаться к ней домой, – вслух рассуждал он.

– Мне опять идти? – с готовностью обратился родитель к нему, вдохновлённый своими успехами.

– Нет, тебе показываться больше нельзя, и тебя, и меня узнают, могут заподозрить, – он задумался.

– А может мне налысо постричься и пойти? – предложил отец. – Меня однажды на пятнадцать суток посадили, побрили, я улицу подметал – ни одна душа не узнала.

– Не будем пока рисковать, спугнём их. Придётся Дарью Даниловну в оборот брать. Позови ее.

Хозяйка вплыла в комнату с улыбкой.

– Я как раз хотела пригласить вас на чай. Не составите ли мне компанию?

– Конечно, составим, – за обоих с готовностью ответил Николай Афанасьевич. – Посидим по-свойски.

Через несколько минут все трое сидели за столом на кухне перед сверкающим новеньким самоваром и Дарья Даниловна, сияя радостью не меньше, чем медью самовар, хвалилась:

– Обнову купила. Так быстро кипятит, и чай получается по-особому вкусный.

– Знатная вещь, – оглядывая покупку со всех сторон, одобрил Николай Афанасьевич. – Блестит, как золотой.

– Да, украшение стола, красавец, – подхватил и Сергей. – Работа тонкая, сделано со вкусом. А какой чаёк – это мы попробуем.

Рядом с самоваром на плоской тарелке лежал круглый румяный пирог. От него аппетитно пахло ванилью.

– Угощайтесь, пирог с яблоками, – накладывая каждому по хорошему куску, предлагала хозяйка.

– Ох, и вкусный, – восхитился квартирант, откусывая.

– Я и не помню, когда уж ел домашние пироги, – вздохнул Николай Афанасьевич. – Всё больше привык к консервам да солёным огурцам. А про пироги совсем и забыл. Знатный пирог, знатный. Мне бы добавочки.

– Пожалуйста.

– Дарья Даниловна, у меня к вам дело, – обратился Сергей к хозяйке. – Не знаю, согласитесь ли?

– А чего не согласиться. Чем смогу, помогу, – обнадёжила она.

– Не сходите ли вы по одному адресу проверить – дома ли одна девушка? А если её нет, то хорошо бы узнать – кто у неё в квартире. Пойти можно под предлогом переписки жильцов дома для домоуправления. За газ, воду платят, кажется, с человека?

– Да, – кивнула хозяйка.

– Вот, вроде бы счета в бухгалтерии домоуправления решили проверить, а в связи с этим – и перепись жильцов дома. Вы бы смогли сходить?

– Я пенсионерка, чего ж не прогуляться, прогуляюсь.

И следующим же вечером Дарья Даниловна отправилась по указанному адресу.

На звонок выглянул молодой человек с узким лицом и не очень вежливо осведомился:

– Тебе чего, тётка?

– Переписываем жильцов дома для домоуправления, – произнесла заученную фразу Дарья Даниловна и собралась было шагнуть через порог, но молодой человек преградил ей дорогу.

– Куда лезешь без приглашения. Записывай здесь. Живут двое – Холмогорская и её сын.

– А вы кто?

– Гость.

– Но я бы хотела видеть саму хозяйку, мне надо записать год рождения жильцов, – для большей убедительности она потрясла тетрадкой, куда было заранее внесено несколько выдуманных фамилий.

– Обойдешься. Хозяйка в магазине, – и он захлопнул дверь.

Вторично звонить было бесполезно, она спустилась вниз и подождала – не пройдёт ли в подъезд девушка с кудряшками, но так и не дождалась.

По описанию молодого человека Сергей определил, что в квартире Ларисы находился Виктор.

– Спасибо, вы меня очень выручили, – поблагодарил он.

– Если ещё что понадобится – пожалуйста, – предложила свои услуги хозяйка.

Новая информация привела мастера в тупик. Куда исчезли девушка и Женька? Неужели с ними что-то случилось? Почему Лариса не позвонила: не захотела или не успела? Надо было что-то предпринимать, действовать.

– Дня три не брейся, – приказал он отцу, – будем готовить тебя к новой операции. – Слово «операция» особенно польстило самолюбию родителя, и от него он расцвёл не хуже, чем одуванчик весной. – Сыграешь роль забулдыги. Надеюсь, в старом одеянии тебя никто не узнает. С завтрашнего дня начнёшь дежурить у универмага. Виктор обещал товар через неделю, возможно, скоро выбросят. Как появится очередь, проверь, что дают и, если импорт, звони по этому телефону. Я их уже предупредил.

Пока Николай Афанасьевич, заросший щетиной, со всклоченными нечёсаными волосами и помятой физиономией, в самом затрапезном виде околачивался перед витринами магазина, Сергей пытался напасть на следы пропавших без вести и дежурил у их подъезда в надежде встретить Ларису. Можно было предположить, что её действительно отправили в отпуск и поэтому она не звонит, не зная, когда будет товар. Но девушка не входила и не выходила из дома, в то же время Виктор появлялся регулярно.

Видя, что ожидания бесполезны, Сергей изменил тактику и в один из вечеров, поднявшись на пятый этаж, надавил на кнопку звонка. Дверь отворилась, но как только Виктор увидел знакомое лицо, полотно с силой захлопнулось, однако Сергей успел подставить ногу и в щель пригрозил:

– Сломаешь конечности, скручу в бараний рог.

С обратной стороны упорно жали всем корпусом, но силы оказались неравными: тщедушный, хлипкий шктор с неразработанной мускулатурой явно уступал сопернику, и при более решительном натиске Сергею удалось прорваться в квартиру. Он с налету вцепился обеими руками в грудь противника и так прижал его к стене, что тот завопил:

– Потише. Рёбра сломаешь.

– Где Лариса и Женька? Отвечай, иначе я из тебя отбивную сделаю.

– В отпуске отдыхают.

– Где в отпуске?

– Не знаю. Меня попросили за квартирой присмотреть.

– Знаешь. Говори адрес. – Сергей поддал ему коленом.

Он завопил истерически, но не столько от боли, сколько для острастки:

– За телесные побои ответишь в милиции, буду жаловаться.

Мастер поддал ему вторично и придавил так, что он захрипел.

– Говори адрес, иначе станешь калекой первой группы. И хлипкое существо не выдержало, сдалось.

– Деревня Степаново, улица Грибная, шесть.

Сергей вытащил из-за пазухи верёвку и связал соперника.

– Пока проверю, полежишь здесь, отдохнёшь. А если обманул, придётся проучить. – Он уложил противника на диван и потребовал: – Где ключи от квартиры?

– Не знаю.

Перед носом поверженного вырос внушительный кулак, обозрев который он пришёл к выводу, что его лучше видеть, чем ощущать, и признался:

– В кармане моего пиджака, что на вешалке.

Через полчаса в указанном направлении по проселочной дороге мчалось серое такси, оставляя за собой клубы белесой пыли.

Стемнело. На тёмно-синем небосводе высыпали бледные звёздочки, но по сравнению с ними мощные лучи фар выглядели яркими огненными кометами, проносящимися над чистым полем.

Спустя ещё полчаса кометы погасли во дворе дома шесть на Грибной улице. Шоофёр громко просигналил гудком.

Из деревянного дома не замедлила показаться бабка.

– Это кто же там расшумелся? – осведомилась она.

– Мне Ларису, – потребовал Сергей.

Бабка не стала уточнять – что и зачем, а прокричала в приоткрытую дверь:

– Лариса, к тебе.

Первым на крыльцо выскочил Женька. Узнав в приезжем старого знакомого, он с радостным воплем: «Дядя Серёжа!» – бросился к нему и обхватил ручонками за ноги.

Вслед за ним в проёме замаячила знакомая фигура девушки. В нерешительности она остановилась в нескольких шагах от них и только спросила:

– Как это ты нас нашёл?

– Кто ищет, тот всегда найдет, – усмехнулся мастер. – А вы каким образом здесь оказались?

Девушка подошла к нему вплотную и тихо, чтобы слышал только он, пояснила:

– В магазин должны привезти крупную партию товара из Иваново, пойдёт под французскими и австрийскими ярлыками. А я обмолвилась, что мне их махинации надоели. Вот они и решили меня временно устранить, побоялись, что испорчу большой куш. Я бы сама не поехала сюда, так Виктор украл Женьку, он же у меня доверчивый, а мне уж пришлось выехать вслед за ним; боялась, что они его обидят. Извини, что не успела предупредить.

– Значит, ждут партию товара? – переспросил Сергей.

– Да.

– Тогда тебе безопаснее оставаться пока здесь. Я возвращаюсь.

Глава 14

Весь следующий день Николай Афанасьевич добросовестно дежурил у универмага, то растворяясь в толпе прохожих, то выныривая в толпе покупателей, то попивая ненавистный ему «боржоми» в кафе напротив. Вокруг всё было спокойно, продавщицы скучали за прилавками, покупатели тосковали у витрин, не находя нужного товара. И вдруг зоркий глаз Николая Афанасьевича заметил в отделе «мужские сорочки» подозрительное оживление. У прилавка начала быстро вырастать толпа, хотя товара не было видно.

Николай Афанасьевич пристроился в хвост очереди и поинтересовался у парня, за которым стоял.

– Что будут давать, не знаешь?

Парень, обернувшись, смерил его с головы до ног снисходительным взглядом и насмешливо ответил:

– Не волнуйся, папаша, тебе не подойдёт.

– Что у меня, сына нет? – изобразил глубокую обиду Николай Афанасьевич. – Он, между прочим, похлеще тебя. Тряпку какую придись не наденет.

– Тогда стой, – равнодушно согласился парень и повернулся к нему спиной.

Прошло полчаса, товара по-прежнему не было, но толпу упорно будоражили слухи, что будет нечто интересненькое, импортное.

Не выдержав неопределённости, Николай Афанасьевич предупредил очередь, что на время отлучается за деньгами, и побежал к ближайшей телефонной будке.

Как раз начался ливень, на асфальте в один момент образовались обширные лужи, и крупные капли, падая в них, вздували крупные пузыри, но он уже заскочил под крышу, отметив про себя: «Раз пузыри – пройдёт быстро».

Набрав номер телефона сына, он сообщил ему на завод:

– Очередь стоит, но товара пока нет. Я полчаса жду – и ничего. Звонить или не звонить?

– Не звони. Можно вспугнуть: приедут раньше времени и концов не найдут. Брать лучше с поличным. Подожди, у меня смена закончилась – иду к тебе.

Дожидаться Николай Афанасьевич решил в телефонной будке, так как дождь продолжал хлестать по потемневшей земле.

«Вот зачастил некстати», – подумал он, беспокойно посматривая сквозь помутневшие стёкла на универмаг, но с покупками оттуда никто не выходил, и это его успокаивало.

Дождь кончился через несколько минут, и сразу же он увидел спешащего по улице Сергея. Опасаясь, что сын проскочит мимо, он рванулся к нему из своего укрытия и, желая сократить путь, ринулся через мутную лужу напрямик…

Сергей, возможно бы, и не заметил отца, проскочив мимо, но его остановил странный сдавленный вопль, донёсшийся откуда-то сбоку, после чего знакомый голос стал низвергать не известно по чьему адресу брань и проклятья.

Бросив взгляд в сторону, Сергей увидел странную картину, приведшую его в первый момент в замешательство: из большой плоской лужи, глубина которой не превышала десяти сантиметров, торчала одна голова Николая Афанасьевича и скверно ругалась. В первый момент сын даже остолбенел от такого зрелища – куда же девалось тело его дрожайшего родителя? В воображении никак не укладывалось, что оно могло поместиться в столь мелком объёме или наполовину раствориться в жидкости.

Голова, возвышавшаяся над гладкой поверхностью лужи, напоминала бюст без пьедестала, случайно оброненный кем-то посреди улицы. Всё выглядело так нелепо, что Сергей долго бы не пришёл в себя, если бы голова не призвала его на помощь.

– Чего глаза таращишь? Давай, вытаскивай, пока не утонул.

Слова привели его в чувство, и он бросился к отцу в воду, вздымая фейерверки брызг.

– Поосторожней, поосторожней. Не хватало, чтобы я еще волосы намочил, – завопила голова. – Близко не подходи, протяни руку.

Сын остановился в трёх шагах, схватил Николая Афанасьевича за плечи и потянул на себя. Из удивительно плоской лужи стало подниматься удивительно объёмное тело, так и казалось, что оно формируется каким-то странным образом из тончайшего слоя воды. Через несколько секунд промокший до нитки Николай Афанасьевич стоял рядом с сыном в натуральную величину и переводил дух.

– Ох, чуть не утонул в луже. Кому сказать – засмеют. Люк проклятые сантехники не закрыли, а яму разве видно? Там же колодец метра четыре глубиной, ухнешься – и с головой. Как это я за края руками зацепился.

Он недоверчиво посмотрел на свою правую руку, потрогал её левой, затем осторожно приподнял, пошевелил пальцами, покрутил кулаком и радостно воскликнул:

– С испугу заработала. Ах, ты моя родимая, да не сработай ты сейчас – быть бы мне утопленником. Заработала, ну надо же! – он повернул к сыну восторженное лицо.

Тот улыбался.

– Поздравляю. Не было бы счастья, да несчастье помогло… Ладно, теперь к делу. Время не ждёт. Стой здесь, охраняй лужу, чтобы кто другой не провалился, а я в магазин смотаюсь.

Через несколько минут Сергей исчез в универмаге, а спустя ещё двадцать минут к центральному входу подкатила милицейская оперативная машина. Отдел «мужские сорочки» был опечатан, товар конфискован и, как говорится, преступный синдикат прекратил своё существование.

В этот же вечер Сергей отправился в квартиру Холмогорских, вспомнив, что оставил там связанного Виктора.

Прошли ровно сутки, и тот хоть и лежал на диване, но изрядно измучился от неподвижного образа жизни. Поэтому, когда в комнате появился мастер, он принялся ругаться.

– Ты что, голодом решил меня морить? Сутки без еды. Я и без того худой, у меня никаких жировых запасов, мне нельзя голодать.

– Хватит стонать, привыкай к суровой жизни, в тюрьме слаще не будет, – сурово проговорил Сергей, перерезая ножом верёвки.

Кряхтя, Виктор с трудом поднялся, размялся и только после этого заострил своё внимание на последнем предложении.

– А при чём тут тюрьма? Я на Ларисе собираюсь жениться. Подумаешь проступок – увез в деревню. Она радоваться должна, что с мальчишкой беру.

– Дело не в Ларисе, а в том, что ваша лавочка закрылась. Сегодня милиция взяла ваших. Иди, признавайся. Добровольное признание сокращает сроки.

– Как взяли? За что? – Глаза его беспокойно забегали по комнате, такой вести он не ожидал, предполагая, что конфликт продолжается в основном из-за девушки.

– Я объяснять не собираюсь, как и за что. Тебе лучше известно. Давай, беги в милицию, пока не пришли за тобой, а придут сами – надбавят срок.

Глава 15

Жизнь интересна тем, что никогда не знаешь, что с тобой будет завтра.

А назавтра произошло следующее. Не успел Сергей прийти на завод и приступить к работе, как по селектору прозвучал требовательный голос секретаря:

– Торбееву к девяти часам явиться к директору.

Сообщение прозвучало неприятно, хотя молодой мастер ожидал последствий после собрания. Тут же мимо проплыла Лыкова и бросила в его сторону торжествующую ухмылку, ясно говорящую: «Ну что, достукался?»

К рабочему столу Торбеева подскочил Елисеев, мастер из соседнего цеха, принёсший на подпись кое-какие документы, и таинственно зашептал:

– Выражаю свои искренние соболезнования. Можешь сразу захватить заявление на увольнение и скажи спасибо, если подпишут по «собственному желанию», а то припишут какую-нибудь статью, к примеру – за несоответствие занимаемой должности – и ни на одном приличном предприятии не примут.

– Рано отпеваешь, – хмуро отмахнулся Сергей. – Я без боя не сдаюсь.

– Не петушись, повинись, – посоветовала пожилая монтажница, принёсшая ему детали из другого цеха и слышавшая конец разговора. – Ты молодой, вот и вали всё на молодость, пока есть такая возможность. В старости не на что будет ссылаться. А тут скажи – по глупости, мол, сболтнул лишнее. Простят. Мало ли чего в молодости не бывает.

Подошла и Ирочка с печальным лицом.

– Ой, что будет? Неужели выгонят?

– Ладно, пойду. – Сергей поднялся с места. – Я правду за ошибки молодости выдавать не собираюсь, даже если уволят.

Твёрдой походкой он направился к кабинету директора. Кто-то, из столпившихся у его стола, бросил ему вслед траурным тоном:

– Прощай, дорогой товарищ. Мы тебя никогда не забудем.

Торбеев отсутствовал около часа, и всё это время цех напряженно ждал развязки. Результаты оказались поражающими: когда в дверях возник сияющий мастер, от каждого движения которого веяло энергией, уверенностью в себе и вдохновением, цех замер в едином порыве удивления.

Ирочка с пересохшим от волнения горлом пролепетала:

– Что?

– Меня назначили начальником цеха.

Несколько секунд царило мёртвое молчание, потом цех взорвался радостным возгласом:

– Ура-а!

– Правильно. Вместо двух тунеядцев будет один добросовестный начальник, – одобрила пожилая монтажница, имея в виду Рыкунова и Крабова.

Елисеев развёл руками и, улыбаясь, покачал головой:

– Да, бывают в жизни удивительные моменты. Ну что, Торбеев, поздравляю. – Он протянул ему руку и крепко пожал. – Вот теперь и наводи порядок.

* * *

Вечером в этот же день Сергей привёз из деревни Женьку и Ларису.

Девушка выглядела сумрачной, говорила мало. Она переживала трудный период, столкнувшись с человеческой подлостью вплотную.

Все мы живем не столько в реальном, сколько в мире собственных вымыслов, даже тогда, когда пытаемся комфортабельно обставить квартиру или мчаться на собственной «Волге» куда-нибудь на юг; тем более это касается людей молодых и неопытных. Одни ошибаются в себе, вторые – в других, третьи – и в себе, и в окружающих, и лишь немногие способны трезво подходить к жизни, не преувеличивая своих возможностей, не умаляя чужих достоинств и не идеализируя способностей преуспевающих. Но ошибаться – это ещё не значит получать окончательный результат, главное – уметь преодолевать и свои, и чужие ошибки, затрагивающие твои интересы, чтобы не принять первый же встречный тупик за конец дороги.

И Ларисе требовалось время, чтобы выйти из тупика и вернуться на бесконечную дорогу жизни. Коллеги, которым она верила, оказались махинаторами, приспособленцами, и разоблачение их походило на тяжёлый бред собственного сознания. На первый взгляд внешне это были приличные люди, а в глубинах души – мелкие дельцы и проходимцы, жаждущие жить за чужой счёт. И сознание обязано было пережить их, преодолеть барьер иллюзий и розовых сновидений, чтобы впоследствии обладать трезвым, ясным взглядом на мир.

Сергей не навязывал девушке своих выводов и утешений, не вмешивался в её мысли, она сидела на диване, задумчиво уставившись в окно.

Бурно радовался возвращению домой только Женька. Он прыгал, носился по комнатам, то и дело приговаривая:

– А у нас лучше! А у нас лучше! У бабы хуже.

Поймав его на повороте, Сергей поставил мальчика перед собой и серьезно проговорил:

– Хватит баловаться. Ты теперь – рабочий человек, будешь ходить каждый день в садик.

– Это где много ребятишек? – уточнил он.

– Да. Там у тебя будет много друзей, научишься кой-чему полезному.

– Я люблю детей, – согласился Женька.

– Вот и хорошо, – одобрил мастер и, вытащив из кармана пачку денег, обратился к девушке. – Захватил с собой обещанное. По дороге неудобно было передавать. Здесь четыреста пятьдесят рублей. Уплатишь растрату – и к тебе никаких претензий.

По лицу Ларисы пробежала лёгкая тень сомнения, казалось, ей было неловко принимать от постороннего такую сумму, она замялась и неуверенно проговорила:

– Но я не смогу быстро вернуть долг. Разве только через год.

– Ничего, не к спеху. Да и вообще – переходи-ка лучше к нам в цех, работа интересная, творческая, будешь постоянно в большом коллективе.

– Смогу ли?

– Научат. У нас все работают хорошо. А для поднятия настроения приглашаю завтра всех к нам на пироги, Дарья Даниловна обещала испечь.

В назначенное время гости робко позвонили в двери.

– Пожалуйста, проходите, давно вас ждём, – Сергей провёл их в гостиную, где на столе посреди комнаты весело сверкал самовар и дымился, разнося по всей квартире необычайно аппетитный аромат, большой золотистый пирог с оранжевыми розочками из апельсиновых корочек по краям.

– Дарья Даниловна – хозяйка этой уютной квартиры и создательница этого произведения искусств, – представил Сергей. – А это мой отец – Николай Афанасьевич.

– Дедушка, – уточнил Женька.

– Да, дедушка, – подтвердил тот, не обидевшись, что его раньше времени назвали дедом и, потянув мальчика к себе, предложил: – Садись ко мне, мы с тобой сейчас как навернём по самому большому куску. Как ты думаешь – поместится? – он хитро мигнул, поглядывая на его маленький живот.

– Поместится, – оптимистично заверил Женька. – Я какой хочешь пирог съем.

Все расселись.

– Кушай хорошо, – Николай Афанасьевич пододвинул ему блюдце с пирогом и шепнул на ухо: – Я, брат, для тебя – золотой дед.

– Почему золотой? Ты что – совсем твёрдый? – изумился мальчик.

– Нет, я в том смысле, что я тебя на лифте могу целый день катать.

– Я люблю кататься, – заверил Женя. – И маму покатаешь?

– Покатаю, всех покатаю.

На лицах и гостей, и хозяев сияли добрые улыбки.

Глаза Сергея, встретившись с глазами Ларисы, замерцали затаённым ласковым светом. Их жизнь только начиналась, впереди ждали и радости, и неприятности, победы и разочарования, взлеты и ошибки, но если молодые люди в самом начале сумели преодолеть столько трудностей, не сломившись, не примирившись с непорядочностью и подлостью, то будем надеяться, что они не растеряют свой запал порядочности до конца жизни.

Content

Стрельникова Людмила Л. Мастера вызывали?

Людмила Леоновна Стрельникова Мастера вызывали?

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15