Людмила Григорьевна Матвеева

Мы в пятом классе

Красная стрела

На вокзале всегда много народу, а мне-то что? Вот у меня билет в самый удобный спальный вагон. И поезда ждать не надо — он уже стоит у перрона, подходи и садись, никаких забот. Все заботы дома остаются, а я уезжаю. Прощайте, заботы.

Я люблю этот поезд Москва — Ленинград. И название у него такое красивое — «Красная стрела». Только вслушайтесь в само сочетание этих слов — красная стрела. Прекрасно, правда?

Великан поднял свой великанский огромный лук, натянул толстую тетиву с такой великой силой, с какой может только великан. А потом — раз! — резко отпустил. Густо, басовито зазвенела тетива, задрожала. И вылетела, понеслась вперёд ярко-красная стрела. Мчится, свистит, пронзает тёмную ночь, а великан хохочет гулко. Только мы его не слышим, мы сидим себе в своём купе, я и моя попутчица. Она, конечно, ничего не знает про великана. Зачем я ей буду рассказывать? Мало ли какая фантазия взбредёт в голову, всего не расскажешь. У неё, у попутчицы, может быть, свои выдумки, она мне их не скажет. У неё — свои, а у меня — свои. Мы вообще чужие люди, только дорога свела нас на одну эту ночь. Вечером мы в Москве, а утром будет Ленинград. Совсем другой город, похожий на стихи…

А в купе до чего славно — светло, жёлтая шторка колышется на окне. А на стенах большие зеркала, зеркало отражается в зеркале, и купе кажется просторным. Да оно и так не тесное, наше купе, тёплая квадратная комнатка. Всего нас здесь двое, а не четверо, как в других вагонах. Такой уж особенный это вагон поезда «Красная стрела».

Крепкий чай в прозрачном стакане. Проводница светлоглазая, бледная, вежливая — настоящая ленинградка.

Моя соседка отдувается, ставит чемоданчик под полку, вешает плащ на вешалку.

— Ох и тяжёлый город Москва. У себя я директор, ателье знамя получило, человеком себя чувствую. А здесь тебя в главке толкут, в магазинах из тебя душу вынимают, а мне браслет нужен позарез. Вы домой или из дома?

— Из дома, — с удовольствием отвечаю я. — Наконец то удалось вырваться в Ленинград.

— Сочувствую. В гостях, говорят, хорошо, а дома лучше.

Она сняла тёплую кофту, в купе запахло французскими духами.

— Всё-таки мне везёт. С женщиной в купе попала. Не уютно ехать с этими мужчинами, ещё и курят.

У неё толстые добрые щёки, высокая причёска клумбой и шарфик с иностранными городами.

Поезд медленно, вежливо трогается. «Стрела» не сразу набирает скорость, да и не похож поезд на стрелу, это его за скорость так назвали и за то, что без остановок едет.

Белоснежные постели, мохнатые зелёные одеяла. И если вдруг ночью станет прохладно, можно взять запасное одеяло, вон они лежат наверху, на антресолях над дверью. Только, скорее всего, не понадобится второе одеяло, в куне тепло.

— Хотите яблоко? — спрашивает попутчица.

Я отказалась и тут же пожалела об этом. Яркое яблоко, она так вкусно хрустит своим яблоком, стараюсь не смотреть.

— Вот и поехали, — говорит соседка, — буду укладываться, ноги гудят после вашей Москвы — и туда надо, и сюда надо, а расстояния — убийственные. Тяжёлый город. Как вы в нём живёте? И всё бегом, бегом.

В коридоре за дверью громкий бас спрашивает:

— В преферанс есть желающие?

Вот не спится человеку. А нам-то что? Мы в своём купе, к нам никто не заглянет, нас никто не потревожит. Есть покой в закрытом маленьком пространстве, надёжность.

— В преферанс есть желающие? — Это он уже у соседнего купе, но и там, видимо, нет желающих в преферанс, а есть желающие спать до самого Ленинграда — никто ему не отвечает.

Соседка спрашивает:

— Как думаете, запасное одеяло брать?

Я не успела ответить. Машинально посмотрела вверх, на одеяла, и чуть не упала от неожиданности. Из-за одеял, лежащих стопкой, сверху на меня смотрел круглый глаз. Он смотрел испуганно и внимательно, не моргая. Потом глаз увидел, что я его заметила, и сразу скрылся. Но я знала, что мне не показалось. Я совершенно ясно видела его, секунду назад он глядел на меня сверху. Да, я иногда для собственного удовольствия придумываю разные сказки, истории, но галлюцинаций у меня не бывает. Я видела этот глаз, а глаз видел меня и видел, что я его вижу. Кто-то прячется наверху, и, значит, тот, чей это глаз, понимает, что теперь он обнаружен. Понимает, что я могу поднять шум. Почему он прячется, этот человек? Жулик? Разбойник? И мы здесь, две женщины. Срочно позвать проводника, милицию. А бывает в поезде милиция?

— Нет, — говорит соседка, — будет жарко под двумя одеялами. Я и дома жарко не укрываюсь.

С её полки не видно того, что видно с моей. Я сейчас выйду в коридор, позову проводницу, соседей из других купе. Им хорошо там спать, а здесь на антресолях кто-то прячется, и у меня от страха трясутся руки.

А вдруг всё-таки показалось? Глупость какая. Переутомляюсь часто, вот в чём беда.

Соседка берёт полотенце и уходит умываться.

Я остаюсь в купе одна. Одна? А может быть, не одна, а с преступником, который прячется там, наверху? Я этого не знаю. А руки трясутся, и в коленях противная прохладная слабость. Что же всё-таки делать? Полезть наверх? А вдруг зарежет? Преступники всякие бывают, я иногда смотрю передачу «Человек и закон», таких типов показывают — лучше с ними в жизни не встречаться.

— Слезай сейчас же! — говорю я в потолок. — Сию минуту, слышишь? Или хуже будет! Людей позову!

А вдруг там нет никого и я разоряюсь одна в пустом купе? А вдруг всё-таки сидит и слышит?

— Считаю до трёх! — на всякий случай продолжаю я. — Раз! Два!

Соседка возвращается.

— Что это вы пересчитываете? — удивлённо спрашивает она.

— Два с половиной! — выкрикиваю я с разгона. Смотрю вверх. Соседка смотрит, куда это я смотрю, и тоже начинает смотреть вверх. Мы видим только стопочку зелёных пушистых одеял.

Она, конечно, думает, что я странная. Но что я могу ей объяснить? Сообщить, что наверху кто-то прячется? Она перепугается, начнёт кричать, все сбегутся. А вдруг там никого нет и мне почудилось? Да и как попадёт в поезд чужой человек, когда проводник у входа проверяет у всех билеты? А вдруг проник под видом провожающего?

— Мысли разные, — бормочу я, — не обращайте внимания.

— Бывает, — вздыхает она и начинает взбивать подушку.

А я украдкой смотрю вверх. Сначала там только одеяла. Но я смотрю долго, минуты три. И тогда появляется круглый глаз, блестящий и даже не очень испуганный. Потом появляется чёлка светлая, небольшой нос, щека — всё лицо. Лицо девочки лет одиннадцати. Палец прижат к губам, и теперь уже оба глаза смотрят на меня не то сердито, не то упрямо. Молчи, пожалуйста. Неужели тебе, взрослой тёте, не стыдно орать?

Вот так преступник! Бандит и жулик! Я молчу. Я раздумываю — что предпринять? Но в эту минуту соседка поднимает голову.

— Ой! Там кто-то есть!

Она тычет пальцем вверх, рука дрожит. Другой рукой она держится за сердце.

— Вы видели? Нет, вы видели? Что творится! В «Стреле» и то покоя нет! Ну-ка слезай, кому я сказала?

Она не так сильно перепугалась, она увидела девчонку, а не глаз неизвестного преступника.

Наверху тихо. Потом раздаётся сопение, свешиваются ноги в кедах и в чёрных брюках, потом появляется худенькая спина в свитере, светлый затылок.

Стоит перед нами девочка и смотрит в пол, в малиновый коврик.

А поезд «Красная стрела» мчится по прямой к Ленинграду. И во всех купе уже спят, очень тихо в вагоне, только колёса стучат и стучат. Я так люблю стук колёс, но сейчас мне не до него.

— Долго будем в молчанку играть? — Как только попутчица перестала бояться, она сразу же стала сердиться. С людьми это часто бывает. — Кто ты такая? Отвечай немедленно! Как ты сюда попала? Отвечай немедленно.

А девочка молчит. Она молчит и вертит носком кеда по коврику, как будто выход для неё в том, чтобы провертеть дырку в коврике. Продолговатое светлокожее лицо, острый подбородок, румяные щёки. Обычная девочка. Но нет, не очень-то обычная. Одна, без взрослых, без места, без билета она садится в ночной поезд, забирается наверх, прячется. За этим скрывается что-то такое, чего сразу не поймёшь. А может быть, и вообще не поймёшь. Но надо попытаться.

Оттого, что попутчица наседает на неё, а я не наседаю, девочка незаметным шажком подвигается ко мне поближе. А я-то не пристаю не потому, что я такая хорошая и тактичная. Просто не придумала, о чём её спрашивать. Кто такая? И так видно, что девочка одиннадцати лет, ну, может быть, двенадцати. Как попала сюда? Ясно как — пробралась, когда пассажиры со своими билетами входили в вагон, сделала вид, что кого-то провожает. А потом спряталась наверху. К чему задавать пустые вопросы? А непустые в голову не приходят, их так вот сразу не задашь.

Она стоит здесь, в своих синих кедах и с не совсем ровной, низко отросшей чёлочкой, в этом роскошном вагоне. Она в полной нашей власти. Мы — взрослые люди. Куда хотим, туда едем. И места занимаем свои по праву, и вопросы задаём по праву. А решим — милицию вызовем. Нажмём вот эту блестящую кнопку у двери — сразу придёт вежливая проводница, а уж она в два счёта позовёт милиционера. Проводники ненавидят безбилетников. Наверняка на длинный поезд «Красная стрела» есть хоть один милиционер, чтобы был строгий порядок.

— Садись, — говорю я и подвигаюсь на своём пушистом одеяле.

Она садится на самый край полки, её ноги аккуратненько стоят на коврике.

Я чувствую — если бы она могла сейчас убежать, она бы убежала. Но куда побежишь? Поезд несётся, купе закрыто, да и вагон заперт. И она сидит смирно, сложила ладошки лодочкой и сунула эту лодочку в коленки. Сгорбила спину, как будто старается меньше места занимать. Или хочет нам показать, какая она тихая, скромненькая.

— Знаете что? — вдруг говорит она таким тоном, как будто ничего особенного не происходит. — Мне очень нужно в Ленинград. Ну просто вот так надо. — Она проводит ладошкой по горлу. Вы ложитесь и спите себе. А я буду тихо сидеть и мешать вам не буду. А? Или опять наверх залезу, там очень хорошо, наверху. А?

Последняя попытка не пустить чужих в свой мир, в свои дела. Кто она такая? Может быть, просто от нечего делать ищет приключений? Приспичило ей, видите ли, в Ленинград, несёт её из своего дома в чужой город. Валяет дурака — и больше ничего. А вдруг у неё беда? Трагедия? Разве их не бывает в жизни? В её возрасте люди чутки и ранимы, я это знаю: такая уж у меня работа — знать этот возраст.

— Ишь какая умная! Спите! Да я и не засну теперь! Такие вещи вытворяет! Нет, это подумать страшно — одна, в ночь, в чужое купе! В чужой город! Ну и детки нынешние! А родители, может, и не знают, с ума сходят!

И тут девочка закрывает лицо ладонями и начинает плакать. Трясутся плечи, худенькие плечики. Сквозь пальцы текут слёзы, крупные, прозрачные, частые.

— Ни папы, ни мамы… Альпинистская катастрофа… Обвал в горах… Лавина… Пропасть…

И плачет, плачет.

Вот она какая, эта девочка. У неё беда, хуже не бывает. А она не скисла, приняла решение, пустилась в дорогу. У неё характер, у этой девочки. Её можно уважать, такую девочку.

Сердце сжимается от жалости.

Попутчица распускает щёки, губы, всхлипывает.

— Господи, а мы-то её жучим. А она-то. Это же надо малышка совсем.

Только что сердилась, теперь готова к груди прижать. С людьми часто и такое бывает.

— Ну не плачь, не плачь, деточка. Всякому горю есть предел. На́ вот яблоко. Ко мне поедем, у меня дочка есть, как ты. Подружитесь.

Попутчица сморкается, утирает слёзы.

Девочка перестаёт плакать, но прижимает ладони к глазам и трясёт головой.

— Нет, я к вам не поеду. У нас в Ленинграде друзья, почти родные. Я к ним пойду. Мне бы только доехать.

Почему-то я вдруг почувствовала, что девчонка врёт. На этом самом месте несколько маленьких сомнений сложились в одну твёрдую уверенность: всё неправда.

Почему друзья, почти родные, не поехали за ней? Не прислали, наконец, денег на дорогу? Разве бывают такие друзья, которые предоставляют человека самому себе в тяжёлые дни? Враньё. Не только логика подсказывает мне это, логика может ошибаться. Интуиция. Она часто помогает людям отличить правду от неправды. Что-то здесь не то. Катастрофа в горах вдруг представляется выдумкой. Почему? В ту минуту мне самой стало не по себе: разве можно не верить человеку, когда он произносит такие трагические слова, да ещё сотрясается от рыданий. И разве способна девочка одиннадцати лет, обычная, худенькая, со светлой чёлочкой, выдумать такую чудовищную ложь? И эти слёзы, слёзы…

Я смотрю на неё. Мне так важно понять её, эту девочку. Так важно, что словами не передать. И кажется, посмотри подольше, повнимательнее, вглядись поглубже — и всё разгадаешь. Я всматриваюсь и вижу вдруг, как она сквозь пальцы, мокрые от слёз, смотрит на меня внимательно и цепко.

Мне надо понять её, а ей — меня.

Солнечный зайчик

Таня сидит в кухне и смотрит в окно.

Вот вышла во двор Света в голубом сарафане, потому что сегодня стало совсем тепло. Лена подбежала сразу и стала разглядывать сарафан. Света охотно даёт себя рассмотреть в новом сарафане — поворачивается то спиной, то боком. А на скамейке Димка, он пускает круглым зеркальцем зайчика прямо Свете в лицо. Яркий горячий зайчик прыгает по Светиным глазам, а она не отворачивается, и Димка крутит своё зеркало без всякого толка.

Таня смотрит и думает, что в Лену Димка зайчиков не пускает, и никому не придёт в голову пускать зайчиков в Лену. Лена Светина подруга, и больше никто. А Света — это Света. Мальчишки могут расшибиться, а Света не обращает на них ровно никакого внимания.

«Ноль внимания, кило презрения», — говорит Света. Может быть, потому Димка и лишился покоя на всю свою жизнь.

Тане не нравится Лена, ей хотелось бы стать такой, как Света. Но Таня знает, что никогда не сумеет стать такой, как Света, самая первая девочка из их класса, самая прекрасная девочка и самая главная девочка. Света Королёва — Таня про себя называет её королевой. Света-королева.

А сама Таня?

Сама Таня совсем другая. Если бы ей в глаза пустили солнечного зайчика, она бы наверняка стала вертеть головой, зажмуриваться, говорить Димке: «Отстань». А если бы зайчик попал в нос, она бы не удержалась — чихнула бы. Но самая большая беда не в этом. А в том, что никто никогда не пускает зайчиков в её сторону ни летом, ни весной. Ни один человек на свете. И это очень грустно.

Таня смотрит в окно. Димка всё ещё мучается со своими солнечными зайчиками, они прыгают прямо Свете в лицо. Терпеливый человек Димка. Таня думает: а может быть, теперь уже скоро отыщется на большом белом свете такой человек, который захочет ей, Тане, пустить солнечного зайчика прямо в самые глаза или кинуть ластик за шиворот, свистнуть над самым ухом. Нельзя жить без надежды, вот Таня и надеется. Она смотрит на своё отражение в оконном стекле. Светлые глаза, круглое лицо, шея тоненькая торчит из кофточки. Глаза немного грустные, но это зависит от настроения. Сегодня, например, грустные, а завтра возьмут и станут весёлыми. Разве так не бывает?

Чувства — сложная вещь…

— Таня, мой руки, ужин почти готов.

Мама перестала разламывать над большой кастрюлей длинные сухие макароны, они кипят, и пар тянется к открытой форточке. Теперь в кухне пахнет не весной, а макаронами.

— Я не хочу есть, папу подожду, — говорит Таня.

Громко хлопает дверь, это пришёл с работы папа.

— Добрый вечер, — сказал он и шагнул прямо в кухню, даже пальто не снял. Он положил на стол голубую бумажку. — Вот! Трёхкомнатная с двумя лоджиями. И большая кухня. Всё, как ты хотела.

Таня видела папино сияющее лицо, и мама засияла ему навстречу, перестала мешать ложкой в кастрюле с макаронами.

— С двумя лоджиями! — повторил папа гордо.

— Ты у меня мужчина с характером, — сказала мама и обняла его за шею, не выпуская из руки ложки.

Из ванной вышла бабушка.

— Большая кухня — очень удобно. Это уже не кухня, а ещё одна комната, там будет столовая.

— И две лоджии, — ещё раз повторил папа.

— А в лоджиях я посажу настурции, — воодушевилась бабушка, — самых разных оттенков: от тёмно-оранжевых до бледно-жёлтых. Семена можно купить на рынке.

Никто не обращал внимания на Таню. У всех была радость: как же не радость — новая квартира. А у Тани? Тане кажется, что старая квартира совсем неплохая. Маленькая. Ну и что? Даже уютнее. И кому нужны две лоджии с настурциями, если у человека из-за этого должна перемениться вся его жизнь.

Таня опять посмотрела в окно.

В мае наступило лето, и смотреть в окно — самое подходящее занятие, когда о тебе все забыли. Солнце садится за тополь, на тополе листья ещё не совсем зелёные — светленькие, блестящие. И лучи нагрели пыльное стекло. Окна мыть не стали — всё равно скоро переезжать.

А Светы и Лены во дворе уже нет, и Димка тоже ушёл.

Все школы одинаковые

Папа ест макароны с мясом, а мама заботливо говорит:

— Масла добавь.

Про Таню мама забыла. Конечно, новая квартира всё заслонила от мамы. А Таня тихо сидит в уголке и смотрит в окно. Во дворе стемнело, и в стекле хорошо видно отражение папиного лица и маминого лица. Они улыбаются друг другу, мама гладит папину щёку и повторяет:

— Две лоджии. Всё-таки ты человек с характером.

Таня не может понять, какая связь между лоджиями и характером.

Сейчас мама будет мыть посуду, папа пойдёт в комнату, включит телевизор и ляжет на диван. Мама будет тихонько напевать. Мамино пение, плеск воды в ванной — там бабушка полощет бельё, бормотание телевизора — всё это вместе и есть звуки дома, уюта. И тёмный тополь за окном. А там будет тополь за окном? И качели, и скамейка. А за углом Танина школа.

Мама говорит:

— Переедем и сразу в отпуск. Проси Крым, на Кавказе жарко.

Папа допивает чай.

— Смотри, как удачно получилось, — говорит он, — ордер дали в мае, как раз у Тани кончается учебный год. А пятый класс она начнёт в новой школе.

Наконец-то вспомнили про Таню.

Тогда Таня отрывается от окна и говорит:

— Я хочу остаться в своей школе. Подумаешь, полтора часа в один конец. Что такое полтора часа? Зато можно все устные в метро выучить. А, мам?

— Я тебя умоляю, — мама трёт щёткой мясорубку, — не говори глупостей.

Таня обращается к папе:

— А, пап? Я хочу остаться в старой школе. Подумаешь, полтора часа. Что такое в конце концов полтора часа? Час и ещё полчасика.

Но папа всегда заодно с мамой. У других детей родители ссорятся, а у Тани — никогда.

— Не выдумывай, — отвечает папа, и мама кивает.

— Все школы одинаковые, — говорит мама.

— И дети везде одинаковые, — добавляет папа, — а всё остальное от тебя, Таня, зависит.

В ванной громко шумит вода. Когда бабушка волнуется, она стирает. Пока решались дела с новой квартирой, бабушка стирала каждый день.

Вдруг бабушка высунулась из двери и сказала:

— А можно анютины глазки, тоже очень эффектно.

За дверью замяукала кошка

За дверью вдруг замяукала кошка, и Серёжа перестал решать пример. Он стал прислушиваться, а она всё мяукала. Кошка очень громко и внятно выговаривала: «Мяв! Мяв! Мяв!» Из-за этой внятности Серёжа сомневался — открывать дверь или нет. Он бы давно посмотрел, что там случилось с кошкой. Но вдруг это вовсе не кошка, а Вовка? Очень уж по-человечески звучало это «мяв». Вовка умеет мяукать лучше всех в классе. Вот он сейчас стоит там на лестнице и орёт по-кошачьи. А откроет Серёжа дверь, выглянет — загогочет Вовка на всю лестницу или водой обольёт из мягкой бутылки. Когда приходит такая мода, у всех в классе появляются такие бутылки из-под разной бытовой химии. А то и просто изо рта обрызгает, очень даже просто. Стоит Вовка за дверью, держит воду за щеками, а высунешься — как фыркнет. И окажется Серёжа доверчивым дурачком. Да, но если у Вовки во рту вода, как же он мяукает? Вот такая неразрешимая задача. Наверное, не такой уж доверчивый дурачок Серёжа, если он до этого додумался. Бутылка у Вовки из мягкой пластмассы, это ясно. Ну и пусть помяукает на лестнице, хоть целый час. Серёжа всё про Вовку знает, потому что Вовка его лучший Друг.

Громко топая тапками, чтобы за дверью было слышно, Серёжа ушёл из прихожей в комнату и включил проигрыватель. «То ли ещё будет, то ли ещё будет…», — пела пластинка. А Серёжа подпевал, особенно громко он выкрикивал: «Ой-ой-ой!» Вчера в классе девчонки говорили, что у певицы Аллы Пугачёвой есть дочь. Интересно, сколько ей лет. И ещё интересно — как чувствует себя человек, у которого мать — известная певица и к тому же красавица.

Пластинка кончилась. Стало очень тихо. И в этой тишине продолжала мяукать кошка. Всё-таки, наверное, это кошка. Ни у кого, даже самого упорного человека, не хватит терпения так долго стоять в пустом скучном подъезде перед запертой дверью и вопить кошачьим голосом.

На цыпочках, совсем неслышно, Серёжа подкрался к двери и тихо повернул ручку замка. Он приоткрыл дверь совсем чуть-чуть, чтобы, в случае чего, сразу же захлопнуть. Серёжа выглянул, никакого Вовки на лестнице не было. А сидела, прижавшись к стене, худая длинная кошка песочного цвета. Она прижала уши, закрыла глаза и орала. Увидев Серёжу, она подняла свою острую мордочку и вопросительно на него смотрела. Тогда он приоткрыл дверь ещё чуть-чуть. Кошка сразу поняла — она вошла в квартиру. Даже не вошла, а как-то вскользнула в неё.

Только после этого у Серёжи мелькнула мысль: «А мама?» Думать об этом было так неприятно, что Серёжа решил пока не думать. «Там будет видно», — сказал он себе.

Кошка сидела посреди кухни. Жёлтая спина, тёмная мордочка, чёрный хвост. Сиамская кошка. Глаза у неё светло-голубые. Таких глаз Серёжа не видел ни у одной кошки. Это была необыкновенная кошка с голубыми глазами.

Он налил в блюдце молока, кошка стала быстро лакать, розовый язык двигался со скоростью света, а Серёжа сидел на корточках и смотрел, как она лакает. Он думал: «Ну вот, теперь у меня, наконец-то, есть своя кошка». Оказывается, это так прекрасно, когда у тебя есть своя кошка. Вовка, правда, говорил, что собака гораздо лучше. Может быть, и лучше. Но собаки у Серёжи нет, а кошка вот она, уже есть. Жёлтая спинка, чёрный хвост, тёмная мордочка и чёрные усы, с одной стороны пять усиков, а с другой — четыре. Она пьёт молоко из блюдца. Ещё вчера её здесь не было, а сегодня вот она, кошка. Допила молоко, отошла к батарее, стала умываться: полижет подушечки на лапе и проведёт по уху, потом по носу, потом по усам. А глаза у неё голубые-голубые.

— Хочешь сосиску?

Она понюхала сосиску и отвернулась. Вежливо отвернулась, как будто хотела сказать: «Спасибо, я сыта». Неужели такая необыкновенная кошка может не понравиться маме? Пусть она понравится маме.

И тут пришла мама.

Я прихожу в класс

Я — автор этой повести. Тот самый человек, чьё имя написано на обложке. Мне надо хорошо знать жизнь моих героев, вот почему в один прекрасный день я прихожу к ним в класс.

Сначала они не замечают меня. Вернее, они замечают, но делают вид, что не заметили. Носятся по классу, кричат и прыгают по партам. И у мальчишек волосы уже вспотели, а они всё равно носятся. Только одна девочка сидит тихонечко и старательно переписывает упражнение в тетрадку. И ещё один мальчик, румяный, подошёл ко мне, посмотрел весёлыми коричневыми глазами и что-то спросил. А мне его совсем не слышно.

Тут вошла учительница Нина Алексеевна, и сразу стало тихо.

— А я вас в учительской жду, — сказала она мне. — Вы совсем не умеете себя вести, — это она сказала им.

И сразу в классе стало тихо, все уселись на свои места, только одна девочка, очень быстрая и красивая, крикнула:

— Кто ещё деньги не сдал?

На завтраки собирала, наверное, или на театр.

— Ребята, это писательница, — говорит Нина Алексеевна.

Тогда они все с интересом на меня смотрят.

— А вы нам что-нибудь расскажите! — говорит красивая.

— А я вашу книгу читал! — говорит румяный.

— А у нас свой писатель есть — Гришкин! Он детектив сочиняет! — крикнул тот, что пускал бумажного голубя, и засмеялся.

— Садитесь, пожалуйста. — Нина Алексеевна подвигает мне стул. — Чтобы я не слышала ни одного звука! — Это она им.

— О чём вы пишете теперь? — спрашивает мальчик с коричневыми глазами.

Я рассказываю им, что работаю над повестью о пятом классе.

Они смотрят с интересом. Нина Алексеевна сидит на последней парте и проверяет тетради.

— О нас, значит? — спрашивает хорошенькая девочка.

— Олька прославиться захотела, — фыркает тот, кто пускал голубя.

— Не совсем про вас, — отвечаю я, — про таких ребят, как вы. Им тоже одиннадцать лет, они пятиклассники и во многом на вас похожи. Но всё-таки и про вас, конечно. Иначе зачем бы я пришла к вам.

Это не так просто объяснить. Меня давно интересуют эти люди — пятиклассники. Какие у них мысли? Какие характеры и поступки? Как они живут и как друг к другу относятся? Вот почему я к ним пришла и приду ещё много раз. Поговорить, послушать, посмотреть — понять.

Разве может писатель с уверенностью сказать: «Я напишу книгу о пятом классе»? Ни за что он так не скажет. Он может сказать: «Я пишу книгу о пятом классе». Он будет стараться, стремиться и даже мучиться. А получится или нет — жизнь покажет.

Вот встретилась мне девочка в поезде. А потом я как будто о ней забыла — пишу о других людях. Но разве о такой девочке забудешь? В своё время она, конечно, появится, обязательно появится.

И я рассказываю об этом своим новым знакомым. И даже читаю им первую главу, которую назвала «Красная стрела». Они слушают очень внимательно. Это всегда чувствуется — интересно людям или нет. Им интересно, и я рада. А потом румяный Володя говорит:

— Ясно. Собирательный образ пятого класса.

Ну до чего умный человек этот Володя! И не только Володя: все пятиклассники очень многое понимают.

А рядом с ним сидит маленький мальчик. На перемене он девочку за волосы дёрнул, а она улыбнулась и совсем не рассердилась.

Мне ещё тогда было неизвестно, что его зовут Серёжей, и про себя я назвала его просто маленьким. Хорошо, что он не знал: мальчики небольшого роста очень этого не любят. Они обидчивы и самолюбивы, маленькие мальчишки. Им кажется, что другие люди постоянно замечают их рост и посмеиваются. Как будто другим людям больше делать нечего.

Потом был урок русского языка, все углубились в суффиксы. А я сидела сзади, думала о них и мечтала с ними подружиться.

Мама разговаривает без слов

Мама посмотрела на кошку, на Серёжу, на блюдце, на сосиску, валявшуюся на полу. У Серёжиной мамы такая особенность: когда она недовольна, она умеет разговаривать без слов, молча. Вообще не произносит ни одного слова. И странное дело — Серёжа всегда понимает, что она хочет сказать. И сейчас Серёжа прекрасно понял маму — это было не так уж трудно. Он быстро кинул в ведро сосиску, вымыл оранжевое блюдце с золотыми цветами очень горячей водой и взял кошку на руки. Кошка не привыкла, наверное, сидеть на руках. Она, скорее всего, привыкла бегать по котельным и помойкам, как все бродячие кошки. Она хотела вырваться и оцарапала Серёже руку. Он облизнул кровь и продолжал крепко держать кошку. Серёжа, несмотря на небольшой рост, умел стоять до конца.

Он держал на руках кошку и из-за кошки смотрел на маму. Сначала он пробовал сказать всё маме без слов — молчал и смотрел. Потом побоялся, что без слов она его не поймёт, и тогда Серёжа сказал:

— Она не простая кошка. Я не приносил, она пришла сама. У неё голубые глаза, посмотри.

Он повернулся так, чтобы маме были лучше видны кошкины голубые глаза. Но мама не стала рассматривать голубые глаза кошки. Может быть, она в своей жизни уже видела кошек с такими глазами, а может быть, у неё просто не было желания вдаваться в подробности. Она опять промолчала, стала разбирать сумку с продуктами и больше не смотрела в Серёжину сторону. Серёжа перевёл мамино молчание такими словами: «Пусть остаётся кошка». Ведь если человек молчит, понять его можно по-разному: может быть, человек с тобой согласен, а может быть, не согласен. Серёжа понял так, вот и всё. Тем более, что мама больше не смотрела в его сторону.

Он отпустил кошку и побежал к продуктовому магазину, где валялись ненужные ящики, чтобы у его кошки был ящик с песком.

Пирожки для королевы

Первого сентября Таня шла по новой улице в новую школу. А там, в милой прежней школе, все собрались во дворе. Инна Семёновна, очень добрая и очень справедливая, теперь она кажется Тане именно такой, разговаривает с Розой Александровной, англичанкой.

«Какая жалость, что от нас уехала такая хорошая девочка — Таня. Такая способная, аккуратная ученица. Волошенюк вот никуда не переедет, так и будет нашу кровь пить до конца дней».

А Димка Волошенюк стоит в стороне вместе со всем пятым «А». Он, конечно, кидается песком в Светин белый передник. И Света, конечно, говорит невозмутимо:

«Дима, тебе не надоело?»

«Не-а, — отвечает Димка зловредно. У него всегда рот до ушей, весёлый человек Димка. И вдруг он задумывается, печальным взглядом обводит двор и спрашивает, ни к кому не обращаясь: — А где Таня? Почему её нет сегодня среди нас?»

Таня срывает с ветки жёлтый кленовый лист, ей хочется плакать от этой изумительной печальной картины, которую она себе представила. Конечно, она понимает, что никогда Димка о ней не спросит, он и не заметит, что её нет. Совсем не Таня интересует Димку, это известно всему классу.

И тогда Света Королёва ответит:

«Переехала твоя Таня. Квартиру им дали».

«Моя! Вот ещё!» — Смущённый Димка изо всех сил пнёт ногой камень.

Вот так. Выла — не замечал, а исчезла из его жизни навсегда сразу спохватился.

Очень хорошо и весело становится Тане. И совсем не страшно идти в новую школу. Там, в новой школе, всё у неё будет замечательно. Все её сразу полюбят. А как же её не полюбить? Они увидят, какая она славная девочка — умная, невредная, добрая. У неё будет много друзей. Девчонки на переменах будут наперебой звать её в буфет. Мальчишки будут кидать в неё жёваной бумагой.

Новая жизнь будет прекрасной.

Солнце не жжёт, а светит мягко, ласково. И ветерок дует лёгкий. И лёгким весёлым шагом идёт в школу девочка, она сегодня новенькая, она мечтает начать совсем новую жизнь, сегодня, первого сентября, для этого самый подходящий день.

Сколько людей начинали новую жизнь именно с первого сентября.

Таня станет совсем другим человеком. Она больше не будет робкой, она станет смелой. Первый день, новая жизнь, какой захочет Таня, такой и будет.

Человеку, любому, взрослому и не совсем взрослому, очень нужно нравиться самому себе. Мы все бываем иногда недовольны собой, но в целом, в общем, каждый считает себя человеком хорошим. И старается поступать правильно. И если это не удаётся, человек мучается.

А Таня часто была вынуждена поступать так, как сама она поступать совсем не хотела.

Хорошо бы об этом забыть, но пока не забывается, помнится.

Старая школа. Света, красивая, уверенная, настоящая королева, подходит к Тане:

«Танечка! Пойди в буфет, купи мне пирожок, только не с мясом, с мясом я не люблю, я люблю с повидлом».

Таня хочет ответить Свете:

«Почему ты мной распоряжаешься? Разве я у тебя в рабстве?» И правильно. Красота красотой, а унижать людей никому не позволено. Это стыдно и нехорошо — унижать людей.

Вот сейчас Таня скажет, слова уже придуманы, их надо только произнести. Вот сейчас Таня спросит:

«Что с тобой, Света? Проголодалась? Пойди в буфет, он вон там, внизу. Есть и пирожки, и коржики, и печенье «Школьное».

Разве трудно произнести такие простые слова? И ещё добавить про девочку на побегушках, это уж для полной убедительности.

«Я тебе не девочка на побегушках». Здорово.

Таня слышала однажды, как мама сказала папе:

«Таня у нас упрямая — это плохо. Зато она гордая — это хорошо».

Тане нравится быть гордой. И сейчас Таня даст Свете понять, что такое чувство собственного достоинства. Откуда у Светы такая самоуверенность? От красоты? Ну, от Светиной красоты пусть Димка Волошенюк в обморок падает. Таня никому не позволит ставить себя в униженное положение.

Все эти мысли пересказывать долго, а на самом деле они довольно быстро проскакивают в Таниной голове. Сейчас она как следует отчитает эту красавицу Свету. Так, чтобы в другой раз знала.

«Ну что же ты?» — Света протягивает деньги.

А Таня? Самолюбивая Таня, гордая и независимая Таня, которая так всё хорошо понимает про чувство собственного достоинства? Она берёт эти деньги. Берёт! Рука сама их берёт. А рот сам молчит. И ноги сами идут к буфету, за пирожками с повидлом.

Вот как всё получается.

Потом на душе тошно, Таня сама себе противна. А быть противной самой себе очень тяжело, почти невыносимо. И Таня находит себе оправдания.

Вот какие это оправдания. Подумаешь, какое дело — сбегала за пирожками для подруги. Сегодня она для Светы сбегала, а завтра, может быть, Света для неё сбегает. Среди друзей мелкие счёты не нужны. А Света, между прочим, вовсе не командовала, а попросила по-хорошему, вежливо. Зачем же обижаться?

Чтобы окончательно растворился мутный осадок, Таня и себе купила пирожок в буфете. Стало совсем легко: себе пирожок, и Свете заодно пирожок. Два равных человека проголодались, один из них сходил в буфет. Всё естественно, всё по-дружески. О каких таких унижениях шла речь? Вот ещё глупости.

Проходит несколько дней, случай с пирожками окончательно забывается. Тане совсем не хочется помнить этот пустяковый случай, совсем мелкий.

Таня выходит из школы. Какой красивый крупный тихий снег идёт сегодня. Медленно опадает с неба, как белые лепестки. Первый снег. И вокруг всё чистое, свежее, пахнет стираным бельём. Белыми стали скамейки, забор, деревья. Что такое праздник? Это когда красиво.

«Таня! Понеси мой портфель».

Света протягивает портфель. А Таня? Она берёт Светин портфель. Ну почему? Ей же не хочется этого делать! Ей противно быть в роли Светиной служанки. Ей так хочется уважать себя. А без этого жить плохо.

Таня идёт по чистому первому снегу и несёт два портфеля. А Света шагает рядом и размахивает свободными руками, щебечет. И Таня старается улыбаться как ни в чём не бывало. Улыбка получается вымученная, Таня сама чувствует это. В душе поднимается протест, бунт. Вот сейчас шваркнуть Светкин портфель прямо на тротуар, засмеяться и сказать:

«А теперь неси сама, тоже нашла дурочку».

А потом, после этих слов, гордо вскинуть голову и пройти мимо королевы. Пусть красавица останется с разинутым ртом. Пусть увидит, какие бывают гордые люди.

Но гордый человек Таня не бросает портфель. Она продолжает нести два портфеля и слушает, что говорит Света. Потом, довольно быстро, приходят разные оправдания. Зачем поднимать скандал? Разве Таня какая-нибудь скандалистка? Ну портфель — и что такого? Сегодня она Свете понесла, а завтра Света ей понесёт. Подруги есть подруги, между ними не должно быть ссор из-за всякой ерунды.

И всё это так. Если бы в глубине души Таня не знала: никакая ей Света не подруга. Разве Света Таню любит? Нисколько. Даже презирает. Пользуется Таниным мягким характером. И Таня принимает ещё одно твёрдое решение. Вот сейчас Таня донесёт Светин портфель, теперь уж недалеко, нечего посреди дороги волынку разводить, швырять портфель на землю — тоже дикость какая-то в этом есть. Донесёт, раз уж взялась. Но в будущем — никогда, ни за что.

Вот такое твёрдое окончательное решение. Но в том-то и дело, что никогда Таня не посмеет пойти на ссору со Светой. Боится. Поссоришься со Светой. Ладно бы с одной Светой. Неприятно, но пережить, наверное, можно. Но не бывает у них в классе так, чтобы какая-нибудь девчонка поссорилась с одной только Светой. Сразу все девочки перестают водиться с той, кем недовольна Света. Хихикают над чудачкой, которая вздумала пойти против самой Светы Королёвой. Тоже нашлась принципиальная. Всё-таки эта Танька — дурочка из переулочка.

Кому хочется быть дурочкой из переулочка? Тане совсем не хочется. И не хочется быть в одиночестве. И совсем не хочется, чтобы над ней хихикали, показывали на неё пальцем. Невыносимо, когда все вместе, а ты отдельно. Кому-то, может быть, это по силам, а Тане — нет.

Нет у неё друзей в классе, а всё-таки не одна. Всё-таки она идёт по улице с самой Светой, королевой класса. И с ней беседует сама Света.

«Таня, а Таня! Ведь правда, Ленка глупая? Разве умная девочка прицепит на платье брошку, которая ей совсем не идёт. Правда?»

Таня кивает. Конечно, Лена не очень-то умная, это правда. Но брошка, похожая на бабочку, показалась Тане красивой. Только Свете она этого не говорит. Со Светой она соглашается. Почему? Зачем? А потому, что тогда получается, будто у Тани есть подруга. А этого Таня очень хочет — чтобы у неё была подруга. Самая настоящая, с которой общие секреты, которой доверяешь, а она доверяет тебе, и вы с полуслова понимаете друг друга. Ты ей во всём помогаешь, а она — тебе.

И ты уже не ходишь одна.

И всё это только выдумка. Нет у Тани никакой подруги. Маленькая была — гномов выдумывала. Теперь придумала подругу.

Но с этим покончено навсегда. Хватит вспоминать…

Новая школа — новая жизнь. И совсем новая Таня. Она твёрдо решила стать другим человеком. А к другому человеку все будут относиться по-другому.

Остаётся только завернуть за угол и войти в новую школу. Вот она стоит, окна весело сверкают, на крыше сидят голуби, школа белая, и притягивает к себе осеннее солнце.

Мы с девчонками не дружим

Мы сидим в пустом классе — Серёжа, Володя и я.

Так легче разговаривать, когда не тридцать человек, а двое, трое, самое большее — семеро. Все всех видят, слышат, внимание меньше рассеивается.

Я прошу Серёжу:

— Расскажи мне какую-нибудь историю из твоей жизни.

Я предполагала, что он задумается, начнёт выбирать, какую именно историю рассказать: ведь в каждой жизни очень много разных историй, какую же рассказать? Но Серёжа начинает сразу. Про кошку. Как пришла к нему кошка с голубыми глазами. Он её не находил и не приносил, а она сама пришла к нему по домашнему адресу. И какая она была худая и нерешительная. А теперь живёт у него, её зовут Звёздочкой. Когда Серёжа уходит, Звёздочка спит в уголке дивана.

— Там ей хорошо. Вот так диван, а так форточка, ей совсем не дует. И маме она ничем не мешает — в уголке тихо лежит. Свернётся в бараночку, хвостом нос прикроет и спит.

Володе тоже хочется что-нибудь рассказать. Так часто бывает: человек молчит и не знает, о чём сказать. А когда другой расскажет что-нибудь, то и этому сразу хочется рассказать.

— Мы с мамой ездили в Ленинград на восемь дней, — говорит Володя, — в каникулы. Рассказать?

— Конечно. Расскажи, как вы ездили.

Володя очень вежливый, он рассказывает так, как будто читает. Сначала про Эрмитаж — там он смотрел картины. Потом про Невский проспект — там он ходил, проспект прямой, длина ровно один километр.

Зачем мне такой рассказ? Всё это давно известно. Но и перебивать человека не годится. Он продолжает. В Русском музее они смотрели картины. В Пушкине они смотрели скульптуры.

Я не выдерживаю. Вежливость вежливостью, но всему есть предел. Невозможно слушать про то, что и так знаешь.

— Прости, пожалуйста, Володя. А что было самым интересным для тебя в Ленинграде? Тебе, самому тебе, что больше всего запомнилось?

Глаза у Володи сразу загораются, щёки вспыхивают. Кончилась хрестоматия, она ему и самому надоела.

— Встретил Серёжу! — выпаливает он с восторгом.

И Серёжа тоже сияет.

Вот что было, оказывается, самым замечательным и памятным — встретить Серёжу! Того самого Серёжу, с которым Володя сидит за одной партой, живёт в одном доме и видится раз сто в день. Но, как хотите, а встретить в Ленинграде Серёжу, — это событие. Можно Володю понять? Конечно, можно. То — в классе или во дворе, а то — в другом городе. То каждый день, а то — в каникулы. Да, они там обрадовались друг другу совсем не так, как здесь. Это была неожиданность. Туманный замкнутый город. Невский проспект, река Фонтанка. И вдруг — радость! — идёт навстречу Серёжка! Свой, родной человек.

Да что тут долго объяснять?

— Давно вы дружите?

Они оба рады этому вопросу.

— С первого класса, — степенно отвечает Володя.

— Ты что? Ещё с сада! Забыл, что ли? — трепыхается Серёжа.

— А, да, с сада. Мы ещё там дрались.

Они охотно рассказывают, как играли в короля горы. Я не знала, что есть такая игра, но Володя и Серёжа сказали, что все дети, даже маленькие, эту игру знают и как же это я не знаю. А игра такая: надо забраться на ледяную или снежную горку и всех оттуда сталкивать. Они лезут вверх, а ты стоишь выше всех и сталкиваешь, и они катятся. И если тебе это удаётся и ты стоишь наверху долго, а тебя стянуть и столкнуть никто не может, то ты есть самый главный король горы. Звучит красиво — король горы. А вообще-то эта игра мне не очень нравится. Ну что это за игра — сам стоишь, устроился на верхушке, а других столкнул вниз.

— Володя, а ты часто бываешь королём горы? — спрашиваю, а сама думаю, что часто, — Володя сильный мальчик, он может любого одолеть.

— Редко. Я не очень люблю толкаться, мне всех почему-то жалко.

— А ты, Серёжа?

Маленький Серёжа мнётся, но отвечает честно:

— Я потолкаться люблю. Но королём бываю редко — разве всех столкнёшь?

Хорошо вот так сидеть и не спеша разговаривать. Все мы куда-то спешим, несёмся. А вот так посидеть, поговорить не спеша очень хорошо. Мне всё интересно, что они говорят. И ребятам, кажется, нравится этот разговор. Володя больше не пытается говорить вычитанными фразами, теперь он стал естественным, свободным — обычный живой мальчик. А сначала он просто смутился, вот и всё. Теперь и он, и Серёжа говорят с удовольствием и забыли, что я — писатель. Человек и человек. Так и должно быть между людьми.

— А девочки? С ними у вас, кажется, неважные отношения?

Вопрос мальчишкам не по душе. Нашла тоже о чём спрашивать. В мире столько всего заслуживающего внимания, а тут про девчонок. Особенно отчётливо это написано на лице у Серёжи. Он бы лучше рассказал ещё что-нибудь про кошку Звёздочку. Но меня интересуют отношения людей, это разве не важное? Я жду ответа, и Серёжа говорит:

— Они все ябеды.

Володя с удовольствием добавляет:

— Плаксы и подлизы.

— Все девочки? — спрашиваю я.

— Все до одной, — убеждённо отвечает Серёжа. А Савёлова ещё и отметки выплакивает. По рисованию ей три, а она поревела, поныла — четыре. Рисовальщица у нас больно нежная. У Нины Алексеевны не выплачешь, хоть обревись.

— Ха! — Это Володя. — У Нины Алексеевны даже тройку не выплачет никто, хоть Савёлова, хоть не Савёлова. Хотя вообще-то Нина Алексеевна Савёлову любит.

— А тебя?

— Что меня?

Он искренне не понял вопроса.

— Тебя любит Нина Алексеевна?

— Меня-а? — Володя, видно, никогда об этом не думал. Теперь задумался надолго, смотрит отрешённо. Такой уж характер: или ничего не скажет Володя, или скажет, подумав, взвесив каждое слово. — Меня Нина Алексеевна не очень любит. Я середняк, а она середняков — не очень.

— А тебя, как ты думаешь? — обращаюсь к Серёже.

— Не любит, — отвечает он сразу. — Меня все учителя не любят. Я верчусь. Они любят, кто спокойный, а я неспокойный. Они сердятся — если каждый будет вертеться, что получится. А по-моему, каждый — не будет. Один человек спокойный, а другой неспокойный.

Володя вдруг сообщает:

— Девочки все парочками дружат. Они не могут с нами дружить.

— Да мы сами с ними не хотим! — Серёжа более непримиримо и последовательно гнёт свою линию.

У Володи заметны хоть и небольшие, а всё же колебания —»они с нами не могут дружить». А если бы могли? Он не договаривает, но, может быть, он и не отказался бы.

А у Серёжи всё в жизни делится на две категории, всего на две — хорошее или плохое; чёрное или белое. Белое, светлое — Звёздочка, друг Вовка. Словом, всё хорошее. Чёрное, тёмное — девчонки.

— Мы с ними сами не хотим. Ябеды и плаксы.

— А Таня? — спрашиваю я. — Разве она ябеда?

Мне нравится Таня, я и не скрываю этого. Если хочешь откровенности, скрывать ничего не надо. А то получается нечестно: они откровенны со мной, а я с ними — нет. Мне нравится Таня. Мне кажется, я понимаю её, хотя ни разу не говорила с ней подробно — так, мимоходом. Я люблю таких людей — умных, тонких, немного печальных. Она всегда одна, но мне кажется, что такие, как Таня, умеют быть хорошими друзьями.

Мальчишки уставились на меня озадаченно. Почему это я спросила именно про Таню? Уж не она ли главная героиня повести? Эта тихоня? Пытаются отгадать. Мне хочется понять их, а им меня. Не столько меня, сколько мою будущую книгу. Но это пока невозможно: я и сама ещё многого не знаю. Что случится с героями? Кто как поступит? Не знаю, не вижу. Всё созревает постепенно, медленно. А пока я как перед глухой стеной. В такой период не верю ни в книгу, ни в себя. И кажется, что никогда в жизни не сумею написать ничего, ни одной стоящей строчки. Тревога, отчаянье, мученье, жуткое одиночество. Никто тебя не поймёт, никому не возможно объяснить это состояние. Правда, оно бывает у меня перед каждой новой работой. Но разве от этого легче?

А с ребятами разговаривать хорошо, тем более что разговор наш идёт легко, ничем мы друг друга не связываем, ничего друг на друга не нагружаем. Эта часть работы самая для меня приятная.

— Таня? А что Таня? — Володя поднимает брови домиком.

— Ничего. Пришло в голову, и спросила. Хорошая, по-моему, девочка.

— Новенькая, — туманно произносит Серёжа.

Это, видимо, следует понимать в том смысле, что пока она новенькая, ничего зловредного сделать не успела, но это вовсе не означает, что и в дальнейшем не сделает. Потому что она — девчонка, а с ними вечная история.

— Новенькая, — повторяет Володя. — Молчит пока.

— Может быть, стесняется? — не отступаю я.

Они молчат. Серёжа вертится на стуле. Володя неохотно говорит:

— Может быть.

Серёжа думает. Я довольна, что он задумался над моими словами. Всё-таки не зря я их сказала. Тут он произносит очень оживлённо:

— Она может прыгать со шкафа сразу на все четыре лапы! Представляете? Честное слово! Хотите, покажу, как прыгает?

И, не дожидаясь, пока я опомнюсь, он быстро залезает на шкаф. Маленький ловкий мальчик с тёмными кудрявыми волосами и быстрыми глазами.

— Смотрите!

Шкаф довольно высокий.

— Осторожно! — кричу я бесполезное слово. Бесполезное, конечно, но удержаться не могу.

Серёжа легко шлёпается со шкафа на четвереньки и смеётся.

— Видели?

— Видела, — вздыхаю я.

— Не так, — вдруг говорит обстоятельный Володя, — пусти-ка.

И тоже лезет на шкаф. Но он не такой проворный, как Серёжа, его я успеваю схватить за ногу.

— Всё, довольно, друзья дорогие. Вы устали, пора по домам.

— Нет! Мы не устали. Поговорим ещё!

— Ну, я устала. Мы ещё не раз поговорим с вами.

Мы вместе выходим на улицу. Вечер. Всё-таки светофоры похожи на новогодние ёлки. Особенно зимой.

На прощание Володя обещает:

— Мы вам ещё про серебро расскажем. Удивитесь.

А Серёжа говорит:

— В рыбный пойду, куплю хек для неё. Она умная, умнее всякой собаки, честное слово. Вот сейчас отопру дверь сидит в передней и в глаза смотрит.

В тот день мы ещё не знали, что Звёздочка не сидит в передней и не ждёт Серёжу.

Зачем нужен скелет змеи?

Максим походил по комнате из угла в угол, делая вид, что занят своими мыслями. Но на самом деле разговор, доносившийся из кухни, его очень заинтересовал.

— Я не успеваю заниматься сыном, своим собственным единственным сыном, — говорила мама. — Диссертация, наука — это прекрасно. Научные перспективы, великие свершения. А может быть, женщине всё это не нужно? Я думаю об этом по ночам. Позволила разыграться своему честолюбию, а сын у меня практически беспризорный.

Максим вытянул шею в сторону кухни.

Мамина подруга тётя Вера недовольно фыркнула. Максим понял, что тётя Вера за диссертацию, а не за Максима. Это ему понравилось — ещё не хватало, чтобы мама кинула все свои могучие силы на его воспитание. Нет уж, лучше быть бедным, неухоженным ребёнком. Тётя Вера фыркнула ещё раз. У неё нет своих детей, и она очень любит рассуждать о воспитании.

— У тебя нет детей, ты меня не понимаешь, — печально сказала мама.

Максиму показалось, что мама сказала это чуть ли не с завистью: мол, тебе хорошо, у тебя нет детей. Ему стало совсем неуютно. Значит, его мама, его собственная единственная мама, хотела бы, чтобы у неё тоже не было детей? Новенькое дело.

Максим нарочно громко затопал ногами и засвистел песенку Красной Шапочки. «Если долго-долго-долго, если долго по дорожке, если долго по тропинке…»

— Максим, не свисти, — сказала мама, не повышая голоса. Из кухни и так всё было слышно.

Потом тётя Вера произнесла очень уверенно:

— У меня нет детей, но голова у меня есть. Я умею думать в отличие от некоторых. И я тебе должна сказать: не родился на свет ещё пока тот ребёнок, ради которого стоило бы бросить диссертацию или любую работу. У него своя жизнь, а у тебя — своя. А дальше что будет? Когда он вовсе отойдёт от тебя? А он отойдёт — это закон природы. С чем тогда останешься?

— С диссертацией, — усмехнулась печально мама.

Максим подумал, что тётя Вера, хотя и уверенная, говорит ерунду. Куда это он отойдёт от своей мамы? Нет такого закона. У тёти Веры нет детей, вот она и городит чушь.

— Ну что ты из всего делаешь проблему? Сыт, одет, обут. Что ещё?

— Беспокоюсь. Ночами думаю. Вдруг он попадёт в плохую компанию? Собьётся с пути? Знаешь, что бывает? Мальчик активный, энергии много. Как подумаю об этом, ненавижу все эти бумаги.

Максим покосился на мамин письменный стол, заваленный чертежами, толстыми книгами. Потом поглядел на свой стол. Он не был завален ни книгами, ни бумагами. Совершенно пустой стол, а посреди стола лежит скелет змеи в застеклённой длинной коробке. Мама думает, что это учебное пособие. А Максим купил скелет змеи, чтобы девчонок пугать. Оля Савёлова очень громко визжит, когда перед ней оказывается длинный извилистый скелет змеи. Вчера так орала, что даже посинела немного. А Максим только вынул стеклянную коробку из портфеля и больше ничего не делал. Что же будет с Олей, если положить скелет перед её носом на парту? Непонятная девчонка — скелета боится. Чего его бояться? Не бросается, не кусается.

Максим стал думать об Оле и о себе.

Наверное, у него правда очень активный характер. Почему так бывает? Сидит Оля Савёлова позади Максима, он её не видит. Вдруг сам неожиданно для себя обернётся и стукнет её. Ну зачем ему стукать Олю? Он не знает. Вчера на литературе ни с того ни с сего ткнул Олю линейкой. Она пищит:

«Нина Алексеевна! Максим опять!»

Нина Алексеевна говорит:

«Максим! Опять?»

«Она ябеда», — бурчит Максим.

«Отвернись от ябеды и не поворачивайся к ябеде, — говорит Нина Алексеевна. — Её для тебя нет! Понятно?»

Оля ехидно улыбается.

Легко сказать — нет. Она есть. Сидит, улыбается, книгу листает. Стукнешь — жалуется. Скелет покажешь — орёт. Как же её нет?

А в кухне продолжается разговор.

— Ну запиши его ещё куда-нибудь, — говорит тётя Вера, — в кружок, в студию, в секцию.

Этой тёте Вере только бы отделаться от Максима.

— Он и так записан, — печально отзывается мама. — Музыкальная школа, кружок рисования, секция фехтования. Теперь ещё стал на станцию юных натуралистов ходить. Он там за гиеной ухаживает.

— Прелестное поручение. Гадость какая. — Тётя Вера опять фыркает, как будто плюётся.

Она, наверное, думает, что и в гиенах разбирается. А если бы Максим не боялся маму, он бы спросил:

«Тётя Вера, а вы когда-нибудь гиену видели? Ну какая она, гиена?»

Она бы тогда сразу захлопала глазами, зашлёпала губами. Советы давать каждый умеет. А ты попробуй с ребёнком справиться, тем более — с таким. А гиена, между прочим, вовсе не гадость.

Так он сказал бы, если бы мог. Но он ничего не говорит. Зачем? Дети взрослых не воспитывают.

— Мама! Я на фехтование! — говорит Максим и бежит гулять.

Мама записала его в шесть разных кружков. Максиму жалко маму. Она беспокоится, ей кажется, что самое главное — не оставить ему ни минуты свободного времени. Мама уверена: чем меньше у человека свободного времени, тем меньше у него возможности попасть в плохую компанию, сбиться с пути. Максим так не думает. Он думает, что совсем без свободного времени жить нельзя.

Оля рисует примулу

Оля пристроилась на подоконнике в коридоре и рисует цветок примулы в разрезе. Тычинки, пестик, лепестки — получается аккуратный цветочек. Перемена долгая, можно ещё и раскрасить эту примулу. Оля достаёт из кармана передника коробку с цветными карандашами. Но вдруг её чистенькая тетрадка по ботанике летит на пол.

Так и есть — Максим стоит в стороне и смотрит задумчиво мимо Оли. Оля понимает, кто бросил тетрадь. Она пронизывает Максима взглядом, а он не пронизывается.

Оля отворачивается, она сейчас забудет о нём — пусть делает какой угодно отрешённый вид. Глупый он, этот Максим.

Но не всегда мысли идут в ту сторону, какую мы им указываем. Оля думает о Максиме. Красивый мальчик Максим. Противный, приставучий, а красивый. Оля поглядывает на него, но так, чтобы он не заметил. Если заметит — совсем обнаглеет. И чего в нём красивого? Глупости всё. Ну, подстрижен красиво — не совсем длинные волосы, а всё-таки длинноватые. Светлые волосы, светлее всех в классе.

«Ну и что? — думает Оля. — Как солома».

Он чуть повернул голову, а может, просто повёл своим зелёным глазом. Оля быстро отвернулась. Красиво подстричь можно каждого, и каждый станет красивым? Чушь. И чего все девчонки заладили — красивый, красивый.

— Плакса. — Максим скривил рот. — Ну пойди, пожалуйся, вон ботаничка идёт.

А Ирина Григорьевна идёт по коридору и несёт за верёвочку плакат, на котором изображена примула в разрезе.

— Максим, подними тетрадь с пола, — говорит Ирина Григорьевна. Потом, уже отойдя на большое расстояние, она почему-то добавляет: — Максим, когда-нибудь тебе будет стыдно за эту тетрадь, брошенную на пол.

Максим пожимает плечом. Она же не видела, откуда она знает?

— Это не я, — говорит Максим в спину Ирины Григорьевны, она ничего не отвечает.

А Оля молча улыбается. Она повернулась боком к окну, мама однажды сказала, что у Оли благородный профиль, особенно справа. Мама сказала:

«Настоящая женщина всегда знает, с какой стороны она лучше смотрится. У одних профиль красивее справа, у других слева».

Папа ответил:

«Не забивай Ольге голову пустяками».

«А мне это и неинтересно, — сказала тогда Оля. — Я ещё мала о таких вещах думать».

Мама погладила её по голове.

«Конечно, мала. Одиннадцать лет всего».

Теперь Оля повернулась к Максиму как раз правым профилем. А он смотрит искоса. Смотри, смотри, любуйся.

— Красавица, — говорит он яростно.

— Ну что ты пристал? Я тебя трогаю?

— И вдобавок плакса! — выкрикивает он и с места несётся прочь.

Скоро конец перемены.

Оля остаётся у окна. Оля знает: где бы он ни бегал, всё равно прибежит. Потому что она, Оля Савёлова, девочка необыкновенная.

— Глупости, — говорит Оля уносящемуся Максиму. — Мне ещё сегодня музыку сочинять.

Он не слышит. А девчонки? Лариса у окна вяжет красный шарфик, шевелит губами, считает петли. Конечно, Лариса слышала. Ей не пойдёт красный шарф, думает Оля, она бледная.

— Лариса, пойди сюда.

Лариса идёт к Оле, а сама всё вяжет и считает петли.

У другого окна Люда, закрыв ладонями уши, зубрит параграф. Сейчас ботаника. Оксана прохаживается под ручку с Надей. О чём они шепчутся? Оля не любит, когда шепчутся.

Ближе всех стоит новенькая. Как её зовут? Таня.

— Таня! Пойди сюда, — позвала Оля.

Лариса застряла со своим шарфиком в толкучке посреди коридора. А Таня радостно обернулась, как только Оля её позвала. Наконец-то. Сама королева класса Оля хочет с ней поговорить. Зовёт её, хотя в коридоре много девчонок. Улыбается Тане. Оля ей тут же начинает нравиться, в ту же минуту. Она забывает, что до этой минуты Оля Савёлова казалась ей похожей на Свету Королёву из прежней школы. Тоже красивая, и тоже командует, а все девочки ей подчиняются. Тянутся к ней, как будто она — магнит, а они простые железки. Но сейчас Таня сразу увидела: Света одно дело, а Оля — совсем другое. Ну и что же, что уверенная. Красивые всегда уверенные. А Оля в классе самая красивая. Разве Оля в этом виновата? Они же сами к ней подлизываются — и Люда, и Оксана, и Лариса. И под ручку хватают, и на ухо шепчут. А Оля ни к кому не подлизывается, она гордая. И Таня ей понравилась, наверное, потому, что Таня тоже гордая. Оля это почувствовала.

— Ну что же ты, Таня? Я тебя зову, кажется.

Капризно оттопырена нижняя губа. Холодноватые серые глаза. А носик вздёрнутый, похожий на крошечный стульчик.

Красивая Оля Савёлова. И музыку сочинять умеет. Никто в пятом «В» не умеет сочинять музыку, а Оля умеет. Вот какая необыкновенная девочка позвала Таню. И может быть, Таня с ней подружится.

У нас будет свой штаб

Оля смотрит на Таню очень пристально, не просто смотрит, а разглядывает, как будто в первый раз увидела. А она и в самом деле в первый раз её видит. Видела, конечно, но как будто и не видела. Таня незаметная, Оля её и не замечала. Ходит одна, молчит, неприкаянная, непристроенная. Новенькая.

Подошла.

— Ты почему такая?

— Какая?

И голос у неё какой-то тихий и незвонкий. Она и на уроках отвечает еле слышно. Даже Нина Алексеевна говорит:

«Громче, пожалуйста. Ты не мне рассказываешь, ты классу рассказываешь».

Если бы Оля знала уроки так, как Таня, она бы отвечала громко, все бы услышали.

— Какая-то ты вот такая.

Оля смешно согнула спину, втянула шею в плечи, глаза опустила. Оле самой нравится — получилось похоже. Она тонко смеётся. А Тане неприятно, что Оля её передразнивает. Любому человеку неприятно, когда его передразнивают. Но Таня не показала вида — она засмеялась тоже. Не портить же отношения, которые ещё и наладиться не успели. Так у неё никогда не будет подруги, если сразу начнёт обижаться.

Пустяковый случай в конце перемены. Разговор на ходу. А может быть, с этого разговора у них начнётся с Олей большая, настоящая дружба на всю жизнь. Они будут ходить всюду вместе, доверять друг дружке секреты. Понимать друг друга. Ради этого многое можно простить Оле. Пусть она не такая, как хотелось бы Тане. Мало ли чего ей хотелось бы. Люди все разные, нечего придираться, если хочешь иметь друзей.

— Слушай, у вас в той школе какие были мальчишки?

— Мальчишки? Обыкновенные. Некоторые дрались, некоторые нет.

— Я не про драки. — Оля досадливо вздыхает. Какая бестолковая новенькая. — С девчонками они дружили?

— Нет, не хотели.

— И наши не хотят, — говорит Оля деловито. — А что вы в той школе придумывали?

Оля спрашивает требовательно, напористо. Что ей ответить? Сказать, что ничего не придумывали? Оля сразу потеряет к Тане интерес. Таня это чувствует. Ей очень хочется понравиться Оле. И она говорит:

— Ну, например, можно устроить свой тайный штаб.

Она сказала просто так, первое, что пришло в голову. Она и не знает, какой он бывает — тайный штаб. Но Оля очень оживилась.

— Штаб? Слушай, это ты молодец!

Оля завертелась на месте от возбуждения. Штаб — это как раз то, что нужно. Именно тайный. У мальчишек свои тайны пожалуйста, никто не заплачет. Нам теперь не нужны ни вы, ни ваши тайны. У нас теперь есть свой штаб. Вот вам, мальчишки.

А Таня? Она рада, что Оля довольна. Так, наверное, и начинают дружить. Оля сейчас увидела, какая Таня умная, как она сразу, не сходя с места, сумела придумать то, что нужно.

— Девочки! Идите скорее сюда! — громко, на весь коридор кричит Оля.

Они подошли сразу — Оксана, Надя, Лариса, Людка.

Когда зовёт Оля, подходят все. Такой уж Оля человек.

— Девчонки, слушайте! Я сейчас скажу вам одну тайну. Только смотрите не разболтайте.

— Честное слово, — быстрее всех говорит Людка и начинает перебирать ногами от любопытства. — Говори быстрее, уже звонок.

— Если проговорится кто-нибудь, смотрите, — слегка подвывает для таинственности Оля.

— Разве мы не умеем хранить секреты? — обиженно говорит Оксана. Она косится на Таню. Интересно, что эта новенькая тихоня делает здесь, около самой Оли Савёловой? Ишь, стоит рядом с Олей и помалкивает. Оксана — лучшая Олина подруга, а новенькая могла бы об этом помнить.

Оксана чуть подвинулась, чуть оттеснила Таню плечом, встала ближе к Оле. А Таня не противится. Таня знает, что мело совсем не в том, кто где стоит. Оля сама оценит всех по заслугам. Оксана не придумала штаб, его придумала Таня. И сейчас Оля об этом скажет всем девчонкам.

Они стоят кружочком. Когда девчонки так стоят, мальчишки знают: затевается какое-то очередное коварное дело. Но что они могут поделать, мальчишки? А ничего.

Оля наклоняется к середине кружка, делает значительные, совсем круглые глаза. Оля со вкусом подаёт тайну, и от этого тайна становится очень важной и очень увлекательной.

— Слушайте все внимательно. Людка, не вертись. У нас будет свой штаб, девочки. Тайный, секретный. Мы его сами устроим и никому о нём не скажем.

— Секретный, — как заворожённая повторила Оксана. — А что там будет? Военная игра?

— При чём здесь военная игра? Неужели непонятно? Штаб — это такое место, мы его сами найдём, сами всё там устроим, можно занавески повесить. И будем собираться для своих секретных разговоров, а чужих не пустим.

— Понятно, — сказала Оксана.

— А какие у нас секретные разговоры? — спросила Лариса.

— Будет штаб, будут и разговоры, — отрезала Оля.

Оля больше не смотрела на Таню. И никому не сказала, что это она, Таня, придумала штаб. Оля просто забыла о Тане. Почему-то у Тани такая особенность — о ней легко забывают. Она стоит здесь же, с ними, вместе с ними опаздывает на ботанику, хотя Ирина Григорьевна очень не любит, когда опаздывают. Она стоит с ними, но они все вместе, а она, Таня, почему-то отдельно. Почему так получается? Таня не знает.

Мимо бежит Максим.

— Тише! — говорит Оля громко. — Мальчишки услышат.

— А разве штаб будет без мальчишек? — спрашивает Люда. — Совсем без мальчишек?

— Конечно, — отвечает Оля. — Ну сама подумай, зачем нам они? Толкаться и драться? Они только это и умеют.

— Он тебя не бьёт, он тебя цепляет, — вдруг очень авторитетно заявляет Людка. — Нравишься ты ему, поэтому он и цепляет.

Оля сразу зарумянилась, махнула рукой на Людку.

— Новости. Меня такие глупости совершенно не интересуют. У него волосы как солома.

Девочки стали шептаться, хихикать. Таня тихо пошла в класс. Одна. Выглянула из двери Ирина Григорьевна, сказала с иронией:

— А вам, девочки, требуется особое приглашение?

Тогда и они пошли, все вместе. Они все вместе, а Таня одна. Никто не вспомнил о ней. Несправедливая эта Оля. Ну и пусть. Не такая уж она хорошая. Только о себе думает, а о других не умеет. С такой дружить не очень-то хорошо.

А что делать? Не станет же Таня, в самом деле, кричать: «Это я, я, я придумала!» Как лягушка-путешественница из сказки. Хорошая сказка, но Таня не станет всем сообщать. Потому что чувствует, как это глупо. Да и лягушка, как только не утерпела и крикнула, так и хлопнулась в болото.

История про серебро

Вовка и Серёжа давно обещали мне рассказать одну историю, которую они называли историей про серебро. Звучало поэтично и загадочно. Сегодня, когда мы шли втроём по улице, я им напомнила:

— А что это за история про серебро? Вы мне так и не рассказали.

— Расскажем? — спросил Серёжа. — Прямо сейчас?

— А чего? Расскажем, — согласился Вова.

В тот день Вовка и Серёжа вышли из рыбного магазина и сразу увидели Колбасника. Колбасника нельзя не увидеть. Даже если на улице толпы народа, он всё равно заметен — очень большой и толстый.

Считается, что большие люди чаще всего бывают добродушными. В самом деле, чего большому злиться? Его никто не обижает, никто не толкает, никто не задевает — он же большой, кто полезет к большому? Но Колбасник — исключение. Он совсем не добродушный. Он почему-то любит всех толкать, щёлкать, дёргать. И когда человеку больно или обидно, Колбасник доволен и улыбается, на щеках образуются ямочки.

Честно говоря, парень неприятный. Но, может быть, он стал таким не сразу? Может быть, он такой злой потому, что с самого первого класса все зовут его Колбасником? Он же на самом деле Толя, Анатолий, а вовсе не Колбасник. Человек не виноват в том, что он толстый.

— Был бы невредный, никто бы его по прозвищу не шал, — спокойно сказал Володя, — а так Колбасник он, и больше никто.

— Ты рассказывай, рассказывай, — торопит Серёжа.

— Выходим мы из магазина, — размеренно продолжает Володя, — смотрим, Колбасник, то есть Толя…

Серёжа перебивает:

— Он вон там стоял, близко от двери магазина. И он нам сказал: «Дайте мне серебро».

— Нет, — говорит Вовка, — он не сказал, а заорал: «Дайте серебро!»

Я спрашиваю:

— Заорал? На вас двоих? А вы?

Володя расправил широкие плечи.

— Я дал. Я его не боюсь, но жадность презираю. Может, вы думаете, что я Колбасника испугался?

— Я не думаю.

— Ну вот. Я ему копеек сорок дал. Он сказал, что ему на мороженое надо и на пирожки.

— Не сорок ты дал, а шестьдесят, я видел.

— Может, и шестьдесят. Я точно не помню. Он деньги взял и сразу ушёл.

Они рассказывают, и я представляю себе, как идут по широкой улице два друга — Серёжа и Володя. Им хорошо всё делать вместе — вот они купили рыбу для Серёжиной кошки, несут рыбу к Серёже домой. Звёздочка, конечно, обрадуется, её любимая еда — рыба. Всё славно, всё дружно. И тут вдруг Колбасник, то есть Толя, кричит на них. А по какому праву? И вообще разве годится кричать на людей? Разве нельзя нормальным тоном сказать всё, что тебе надо? Нет, кричит: «Дай серебро!» И не стыдно ему требовать? Не обойдётся он без этого мороженого? И без несчастных пирожков не проживёт? Странный всё-таки человек.

А Вовка добрый и несклочный. Надо тебе? На, возьми, ешь. Мог бы Вовка и отказать Колбаснику, он не со страху дал. Но Вовке скучно торговаться, рядиться, отказывать. На, возьми. А Серёжа, может быть, и не дал бы Колбаснику, он бы и поспорил с ним, не поленился. Но это если бы Серёжа шёл один. А когда Серёжа с Володей, то такие дела Володя решает, так уж у них заведено. Серёжа молчит, а Володя сам знает, как поступить. Как-то Володя лучше ориентируется.

Конечно, разговор не о шестидесяти копейках и не о сорока копейках, этот рассказ о другом. И вообще это только половина рассказа. А другая половина впереди.

— Идём на днях с Серёжей, смотрим — на том же месте опять стоит он, ну, Колбасник, Толя то есть. И держит в руке большую горсть серебра. Прямо кулак не сжимается — вот столько.

Володя показывает развёрнутую ладонь и покачивает ею вверх-вниз, как будто руке тяжело от серебра, которое лежит на ней горкой.

Серёжа загорается опять:

— Вот такая куча денег! И ни одной медной монеты — всё серебро!

Они увидели эти деньги и подошли поближе. Просто так. А Колбасник сразу руку в карман сунул и спрашивает:

— Вам что?

— Ничего, — ответил Володя, — просто так подошли.

А Серёжа не согласился с Володей.

— Копеек шестьдесят дай нам, пожалуйста. Нам на мороженое.

И очень невинно смотрел на Колбасника.

А Колбасник?

Развёл толстыми руками и ответил:

— У меня нет денег. Где я возьму?

— Вот в этом кармане, — сказал Серёжа. Он не мог представить себе, как человек так нагло обманывает и даже не смущается.

— Иди, иди отсюда. — Колбасник пошёл на Серёжу грудью. А Серёжа не попятился, стоял, как маленький петушок, и голову гордо держал.

Пришлось Вовке оттереть Колбасника от Серёжи.

Вовка тяжело вздохнул и сказал:

— Колбасник, я не люблю драться, ты же знаешь. Но иногда я всё-таки делаю то, что не люблю.

Колбасник вообще-то не очень умный парень. Не дурак, но и не умный — средний. Но тут он сообразил.

— Мне ещё стих учить, — сказал он и быстро ушёл.

— Жадина-говядина! — крикнул Серёжа. Всё-таки Серёжа не мог это так оставить.

А Вовка тогда сказал Серёже:

— Чего зря кричать? Жадные не исправляются. Он так всю жизнь будет теперь жадным, до самой старости.

Серёжа даже рот открыл.

— На всю жизнь? Честное слово? До старости?

— Конечно, — солидно подтвердил Вовка.

И они пошли в кино.

Но, видно, Серёжа не мог забыть до конца этот случай.

Когда мы шли по улице и разговаривали, он и меня спросил:

— Как вы думаете? Может жадина стать не жадиной? Потом, когда-нибудь? Если проучить как следует?

Я не знала. Не думала как-то об этом.

— Этого я, Серёжа, не знаю. Не думала об этом. Знаю другое: щедрым быть лучше, даже удобнее, даже, если хочешь, выгоднее. Хотя слово какое-то противное, но я его специально употребила. Выгодно быть хорошим. Потому что тогда и люди тебя любят, и сам к себе хорошо относишься. Богаче живёшь.

Мы прошли ещё немного.

Перед нами была палатка с мороженым.

— Хотите мороженого? — предлагаю я.

— Спасибо, не хочу, — вежливо отказывается Володя.

А Серёжа весело смотрит на меня и отвечает:

— Мы же не из-за мороженого его ненавидим. Разве мы из-за мороженого?

— Нет, мы совсем не из-за мороженого, — степенно подтверждает Вовка.

Потом они всё-таки соглашаются, что мороженого съесть неплохо. И к истории с серебром, как они сами её поэтично назвали, это не имеет отношения. Мы с ними постепенно начали понимать друг друга и верить друг другу.

Хорошо идти с хорошими людьми в хороший день и есть мороженое. Давно я не ела мороженого на улице. В кафе где-нибудь — да, изредка бывает. А на улице — неприлично вроде, взрослый человек вдруг идёт и ест мороженое. А раньше любила, только это было очень давно.

Лариса задает вопросы

Ещё несколько дней девочки ликовали шёпотом:

— У нас будет штаб!

— Свой! Тихо, девочки!

— Своя тайна! Тихо, тихо!

— И мальчишки ничего не узнают! Да тише ты, Людка!

Таня стояла в стороне. Они её не звали, и ей не хотелось подходить, когда не зовут.

Максим прошёл мимо них, не торопясь прошёл, даже задержал шаг немного. А куда, собственно, спешить? Побегал, когда хотелось побегать. А теперь хочет ходить медленно и ходит медленно.

— Мальчишки нам в этом секретном деле совсем не нужны, — громко говорит Оля Савёлова. — Они все противные и все до одного глупые какие-то.

Максим ткнул Олю острым локтем в спину и величественно удалился по коридору.

— Ты что, Максим, совсем? — Оля повертела пальцем у виска, но Максиму это неинтересно, и он отвернулся.

— Оля, а где мы устроим штаб с занавесочками? — спрашивает Лариса.

— Найдём где-нибудь место, — уверенно отвечает Оля, — разве мало мест?

— А где найдём? — не унимается Лариса. Она любит всё знать заранее, чтобы не волноваться.

— Знаешь что? Отстань. — Оля сердито вздёргивает подбородок. Что за глупые вопросы. Если знать, где искать, то искать уже не надо. Всё и так найдено. — Надо найти тайное место. Такое, где никого нет.

— А где никого нет, там я боюсь, — тихо вздыхает Лариса.

— Кого боишься, если никого нет?

Оля навела свой твёрдый волевой подбородок прямо на Ларису. Слишком много эта Лариса задаёт сегодня вопросов. Уж не хочет ли она испортить всю радость предстоящей великой тайны секретного штаба? А может быть, вздумала показать девчонкам, что самая главная девочка в классе Оля Савёлова зовёт их не туда и предлагает не то?

— Знаешь, Ларисочка, не хочешь — не ходи. Никто насильно не тащит. Оля отчеканила эти слова таким тоном, что Ларисе сразу расхотелось спрашивать и сомневаться.

— Ну что ты, я пойду, Оля.

Оксана хватает Олю под руку, а Людка — с другой стороны.

Таня видит, как Лариса минуту топчется в растерянности на одном месте, а потом пускается вслед догонять девочек.

Как Оля сумела сказать твёрдо, тоном, не терпящим возражений: «Не хочешь — не ходи». Произнесла чётко, а потом плотно закрыла рот. Всё сказано.

Лариса не решилась сердить Олю. И правильно. Что хорошего — оставаться в стороне, быть одной?

Молоко с пенкой

Таня давно знает: её бабушку нельзя переспорить.

Бабушка всегда всё делает по-своему. Она может выслушать любые возражения, никому ничего не доказывая, кивая. А поступает всё равно так, как считает нужным сама.

Однажды Таня слышала, как мама сказала бабушке:

— Если бы у вашего сына был ваш характер, он бы многого достиг в жизни. А так дальше инженера не пойдёт.

Бабушка не стала спорить. Она никогда не спорит, у неё всегда мирное настроение.

— Инженеры тоже разные бывают, — ответила бабушка. — А при хорошей жене можно быть хорошим инженером.

И мама улыбнулась вдруг. Признала, что бабушка права. А может быть, тоже спорить не хотела. У мамы это бывает редко, но всё-таки бывает.

А однажды бабушка сказала Тане:

— Если бы я вступала в ненужные споры, то была бы опустошённой, и Миша ушёл бы от меня ещё в ранней молодости. А я его любила без памяти, моего Мишу, твоего деда. — При воспоминании о дедушке, который был тогда молодым, глаза у бабушки засияли, лицо помолодело.

А Таня вдруг подумала, что было бы, если бы дед ушёл от бабушки в ранней молодости? Тогда не было бы на свете Таниного папы и самой Тани не было бы. Неужели это возможно — её, Тани, с этим лицом, с ушами, с ногами, с мыслями, и вдруг не было бы на этом свете? Разве может так быть? А если бы её папа женился не на её маме, а на какой-нибудь другой женщине? Мог же он встретить тогда на почте другую, а не маму? Тогда у них могла родиться дочь, но это была бы уже не Таня, а совсем другая девочка. Как же так? А Таня тогда где была бы? Или вообще нигде?

От этих мыслей начиналась в голове путаница, Таня не любила такие мысли, но иногда они приходили к ней. Вообще она иногда задумывалась о чём-нибудь сложном и путаном и сама была не рада.

Вот у бабушки все мысли ясные, простые и лёгкие.

— Для женщины главное — не спорить, — говорит бабушка. — Знаешь своё — сумей поступить как знаешь. А доказать всё равно ничего нельзя. У мужчин мозги по-другому повёрнуты, они женские доказательства плохо понимают.

Дедушка давно умер, а бабушка говорит так, как будто он живой, только уехал куда-нибудь или ушёл.

— Мой Миша — это артист, — улыбается бабушка. — Не по профессии, а по характеру. По профессии он плановик. А всю жизнь отстаивал свою свободу. «Я свободный человек. Куда хочу, туда пойду». Думает, я буду спорить. А я: «Иди, иди, Миша». Он глаза таращит, удивляется — как это, никто его не держит? А куда он пойдёт? Крик один. Некуда ему идти. Здесь я, и дом его, и сынок. Некуда ему идти. Сядет на диван и сидит. Зато свободу отстоял — иди куда хочешь.

Бабушка смеётся долго, слёзы начинают катиться по её маленькому лицу, она их смахивает пальцем.

— Со мной спорить нельзя, — говорит бабушка и протягивает Тане стакан горячего молока.

— Не буду, — Таня отодвигает бабушкину руку, — ни за что. Оно с пенкой.

— Конечно, с пенкой. Горячее молоко всегда с пенкой. Выпьешь — получишь одну великолепную вещь.

Одну вещь Тане получить хочется, тем более интересно — какую. Она берёт стакан и с отвращением выпивает молоко, процеживая его сквозь стиснутые зубы.

— Умница, — хвалит её бабушка и протягивает ложку, полную мёда.

Сегодня у Тани кашель, она не пошла в школу. Лежит на своём диване, укрытая коричневым пледом. Плед тёплый и пушистый, подушка прохладная. Таня читает сказки Андерсена. Глупая принцесса отказалась от настоящей розы. Дурочка. Стойкий оловянный солдатик был самым верным и самым смелым. Он умел любить. Но любил он хорошенькую пустую дурочку. Неужели любят только хорошеньких дурочек? Тех, кто умеет хлопать глазками, складывать губки бантиком и ничего не соображать? Этого не может быть.

Таня приподнимает голову, лупит кулаком в бок собственную подушку. Книга лежит в стороне, Таня смотрит в потолок. Хорошо болеть. На кухне тихо играет радио. Бабушка шаркает тапками.

Молоко с пенкой, конечно, пить противно, но пережить можно. Вот бабушка снова появляется в дверях, в руках опять кружка с молоком.

— Бабушка! Но я только что пила!

— Полчаса прошло, а надо каждые полчаса. Я в него боржому добавила, чтобы кашель стал мягче.

— С боржомом! Ни за что! — кричит Таня и знает уже, что выпьет. Нельзя переспорить бабушку.

И вот Таня глотает горячее молоко, а бабушка говорит:

— Не надо было, Танечка, в воду лезть. Взрослая ты уже, а лезешь в какие-то лужи, как маленькая.

Бабушке всего не расскажешь.

Но Таня промочила вчера ноги вовсе не оттого, что лезла в лужи. Разве она маленькая — бегать по лужам.

Бабушка на кухне жарит оладьи, это чувствуется по запаху. И поёт: «Роща соловьиная стоит, белая берёзовая роща…» Бабушкин любимый певец — Лев Лещенко. Она почему-то называет его Лёшей и знает все его песни. «Там на тонких розовых ветвях, в зарослях черёмухи душистой…» — во весь голос распевает бабушка.

А Таня в сотый раз вспоминает вчерашнюю историю.

Она вышла из школы, как всегда, одна. Оксана с Олей, Лариса с ними. Людка с Надей, мальчишки кучкой. А Таня сама по себе. Она шла, шуршала кленовыми листьями и делала вид, что ей хорошо. А что плохого? Идёт человек, о своём думает, улыбается даже. Значит, мысли у человека хорошие, весёлые. И не надо думать, что так уж он нуждается в друзьях-товарищах. Умная девочка, много читает, много думает, может рассказать интересное. А если вам не надо, то и ей не очень надо. Обойдётся Таня без Оли, без Оксаны. И без Ларисы тоже обойдётся. А без Людки-ехидины уж и вовсе, даже с восторгом обойдётся Таня.

Можно поддеть ногой листья, и из них полетит жёлтая пыль вверх, прямо к солнцу. Можно задрать голову и смотреть, как в ярком синем небе самолёт чертит тонкую белую полоску. Можно напевать себе под нос, потому что тебе весело и легко, легко и весело, а совсем не грустно, нисколько, ни капельки.

«Таня! Я тебя зову, зову! Не слышишь, что ли?»

Она вздрагивает, оборачивается. Оля смотрит на неё, улыбается, подзывает её кивками. Надо сделать вид, что ничего удивительного. Просто одна девочка из класса хочет что-то сказать другой девочке из того же класса. Может быть, хочет о чём-то спросить или посоветоваться. Может быть, решила куда-то пригласить. В штаб, например. Шепчутся девчонки на всех переменах, и до Тани доносится шипящее слово «штаб». Такое заманчивое слово. Неужели они всё-таки устроили штаб? А её так и не позвали.

«Какая ты медленная, Таня! Иди же!»

Все смотрят на Таню. Она подошла. И что же произошло? Если бы знала, лучше бы не подходила, убежала куда-нибудь, спряталась бы. Теперь она стоит перед Олей, и Оля с самым невинным видом протягивает Тане свой портфель. Обычный коричневый портфель с блестящим замочком. Все смотрят на Таню и ждут. А она молчит. Что сказать? Отказаться? Отвернуться? Возмутиться? А может быть, всё это глупости? Зачем возводить в принцип всякие мелочи?

«Понеси, пожалуйста, Таня. Видишь, у меня руки заняты. — Оля показывает охапку жёлтых кленовых листьев. — Ну возьми же портфель. Разве тебе трудно?»

Ещё как трудно! Надо решать, а решать всегда трудно. Отойти? Отказаться? Проявить свою гордость? А вдруг это тот самый счастливый случай? Она сблизится с девчонками, войдёт в их компанию. Подружится с ними? Подружится? Что-то не очень похоже это на дружбу — таскать чужой портфель. Разве это дружба? Позволить унижать себя. А разве быть покладистой и иметь невредный характер — унижение? «Разве тебе трудно?» — спрашивает Оля и смотрит прямо и нагло. Конечно, трудно. Ещё как трудно! Трудно отстаивать себя и своё достоинство. Трудно не быть мелочной и не поступиться своей гордостью. Трудно выбрать, где правильный путь. В глубине души Таня знает, что правильный путь — не позволять такой девочке, как Оля, командовать собой. Она не раз читала и думала об этом — душевные силы нужны на то, чтобы противостоять напору. Вот сейчас она откажет Оле, а там пускай обижается. Наконец решение принято. Что же делать? А дальше — Танина рука уже протянулась и берёт портфель. Берёт! Хотя Таня всё понимает! Вот здесь Танина беда. Ей легче взять, чем отказаться. Отказывать вообще трудно, особенно таким напористым людям, как Оля. И с Олей все девочки, а Таня одна. Отказывать трудно. И Таня сделала то, что легче. Она пока ещё не умеет отказывать. И в этом её беда.

Вот Таня несёт два портфеля — в одной руке портфель, и в другой руке портфель. А рядом идут девочки, болтают, топчут тонкие оранжевые листья, никто не обращается к Тане. Поглядывать поглядывают. Оксана с интересом. Лариса с жалостью. Людка с ехидством. Выслуживаешься? Ну давай, давай. Никогда не станут они уважать Таню. Да и за что её уважать? Нет у неё силы воли и принципиальности нет. Таня вздыхает и старается казаться весёлой. Мальчишки проскакали мимо, хохочут. Максим смеётся на всю улицу. Может, и не над Таней. А может, и над ней. Даже, скорее всего, именно над ней. Наёмная сила Таня. Носильщик, который с кислым видом тащит багаж его прекрасной Ольги. До чего же может быть нехорошо человеку, у которого внешне всё в порядке. Идёт Таня вместе с одноклассницами, щебет, болтовня. Улыбается Таня. А на самом-то деле? Улыбка вымученная. На душе скверно. И не вместе она с ними — сама по себе, со своими невесёлыми мыслями.

Оля властно говорит:

«Таня! Вон мой дом. Проводи меня до парадного. Девочки, пока. Оксана, зайдёшь за мной перед музыкой».

Всеми распорядилась и всем отвела положенное им место. Королева. В той школе была королева Света. Таня думала, что навек избавилась от её власти. Но здесь своя королева. А может быть, в каждой школе, в каждом классе есть своя королева? Таня незаметно разглядывает Олю. Нос курносый, а на нём бледно-жёлтенькие веснушки. Брови светлые, почти не видны. Капризно оттопырена нижняя губа. А светлый глаз зорко следит — где там мальчишки? Как посмотрел на неё тот, кто ей ни капельки не нужен?

А он поглядывает на Олю, хотя и корчит презрительные рожи. Вот он кинул в Олину сторону охапку листьев. Он кричит Вовке, хотя Вовка рядом:

«Эй, Вовка! Пошли со мной на станцию юннатов! Гиену покажу! Знаешь, какая гиеночка? Во!»

Можно кричать про гиену. Можно отворачиваться от Оли. Можно толкаться и кувыркаться. Но нельзя не смотреть на Олю. Глаза сами притягиваются к её лицу. Вот за это Максим сейчас и треснет Олю портфелем по спине, да так, что она пошатнётся и отлетит в сторону. Он проносится мимо, наверное, у него на душе стало легче.

А Таня в это время идёт чуть в стороне и тащит оба портфеля. Её не толкает Максим. Он никогда не стукнет её по спине, не толкнёт в коридоре, не кинет на пол её тетрадку. Никогда, никогда. Какое грустное, какое безнадёжное слово — никогда.

Когда Оля скрылась в своём подъезде, Таня побрела в сторону парка. Не хотелось идти домой. На душе было муторно и пусто. И очень хотелось поскорее забыть о том, что происходило полчаса назад. Подумаешь, великое событие. Вычеркнуть, выбросить из головы всю эту историю с портфелями, и опять будет всё, как было. Таня даже головой потрясла, чтобы вытряхнулись неприятные мысли.

Светило нетёплое солнце, прыгали под деревом озабоченные вороны, а между ними шныряли легкомысленные воробьи. На пруду, на тёмной воде, лежали яркие лимонно-жёлтые листья. Ветер гнал их, и они плыли, как маленькие золотые корабли.

Таня села на берегу и стала смотреть на маленькие солнечные паруса. А они неслись по воде, не оставляя следа. Ветер срывал с берёз новые листья, они ложились на воду и тоже плыли вперёд, обгоняя друг друга. Таня подумала, что это невидимые гномы устроили свои соревнования на крошечных яхтах. И летят, состязаясь, вперёд, обгоняют других гномов, отстают, расстраиваются и снова стараются поймать ветер в свой парус. А впереди всех красный парус чемпиона, осиновый листок. Самый быстрый и самый ловкий гном идёт под этим заметным парусом, самый лёгкий, самый сильный. Он никого на свете не боится — ни врагов, ни гиен, ни властных злых королев. Самый прекрасный солнечный гном под красным парусом, просвеченным осенним светом.

Таня совсем недавно прочитала книгу про алые паруса. Поэтичная сказочная девочка Ассоль ждала на берегу своего принца. Она знала, что он должен прийти. А он спешил ей навстречу и не боялся ничего на свете. Летел на алых парусах, как и должен лететь прекрасный отважный юноша, которого ждут.

Таня вдруг подумала, что Оля, наверное, не читала книгу про Ассоль и ничего не знает об алых парусах. И Оксана не читала, и Лариса тоже. А уж Людка и не слышала никогда, что это такое, алые паруса.

Может быть, Тане от этих размышлений стало легче? Всё-таки приятно сознавать хоть в чём-то своё превосходство. У Оли характер сильнее, а зато Таня вон какие книги хорошие читает. Таня больше знает, больше думает. Но нет, Тане не стало от этого легче. Какой толк читать много разных умных книг, если и поговорить об этих книгах не с кем? Если только с книгами ты и дружишь? А люди, обыкновенные, не очень начитанные, не такие уж умные, отталкивают тебя или с удовольствием ставят в дурацкое положение. Ты очень умная, а они не очень. Но в глупом положении оказываешься ты, а они над тобой посмеиваются. Трудно после этого считать себя очень уж умной. И жить тебе одиноко. А тогда при чём здесь твоя начитанность. Говорят, книги помогают человеку жить. Но Тане кажется, что ничуть они не помогают. Человеку нужны люди. Пусть у людей есть недостатки, пусть даже большие недостатки. Всё равно люди нужны друг другу.

Вспоминаются лица девчонок. Красивое, уверенное — Олино. Бело-розовое — Оксанино, и рыжие кудряшки надо лбом, и брови рыжие, и ресницы рыжие. А у Ларисы лицо длинное, узкое. Лариса похожа на рыбу. У Людки ехидный узкий ротик, светленькие голубенькие глазки. А сама она маленькая, аккуратненькая, ловкая и хитренькая. А ну их всех, этих девчонок. Они умеют шушукаться, ехидно улыбаться, понимать друг друга с полунамёка, командовать. Они умеют унижать хорошего человека. Умеют не любить девочку, которая хотела бы с ними подружиться. Зато ни одна из них не умеет верить в свои паруса.

А паруса бегут, бегут по тёмной воде. Таня протягивает руку к своему красному листочку, а он, будто живой, отплывает от её руки. Она потянулась за ним, и тут за её спиной вдруг голос резко крикнул:

«Ав!»

Таня быстро обернулась. Мимо шёл Максим с виолончелью под мышкой. Он смотрел в другую сторону, на вывеску галантереи. А Таня загляделась на Максима. Всё-таки это он тявкнул у неё над ухом. Он, конечно, больше некому. А может, вон та собака, которая бежит по другому берегу пруда?

Максим был уже далеко, а Таня всё смотрела и смотрела ему вслед. Она совершенно неожиданно потеряла равновесие, и нога ступила в ледяную воду. Сразу налился полный ботинок. Вода обожгла, а потом ноге стало так холодно, что заломило кости.

«Топиться собралась?» — издали заорал Максим.

Он хохотал, он не смотрел, но почему-то всё видел.

Плывут по морю корабли

Зазвенел звонок, и все схватились за портфели. Можно было бежать домой. Но Нина Алексеевна сказала:

— Минутку!

Она постучала ключами по столу, от этого стука все притихли. Пятый класс привык к своей Нине Алексеевне, и на стук её ключей реагировал быстро и точно: все собирались и начинали внимательно слушать.

— Во всех пятых классах, — начала Нина Алексеевна, подчёркивая голосом слова «во всех», — во всех решительно пятых классах вышли стенгазеты. Уже висят. И все читают. А у нас? — Учительница указала на пустую стену. — Кто у нас выбран редактором? Ты, Максим?

— Максим, Максим, — сказала Оля Савёлова и улыбнулась снисходительно. Ну какой Максим редактор? Несерьёзный человек, ему только бегать и шуметь и ко всем цепляться.

— Я редактор! — Максим запрыгал на месте. — А что я, один газету буду делать? Они заметки не сдают! Сдавайте заметки! Сколько раз говорить! Будут заметки, я всё нарисую и заголовок напишу!

— Ты, Максим, очень активный, я смотрю, — покачала головой Нина Алексеевна. — Когда не надо. А когда надо, тебя нет. Ребята! — Ключи снова застучали по столу. — Надо написать заметки и сдать их Максиму через два дня. Самое позднее. Хватит тянуть. Вы меня поняли?

— Поняли, — сказали все и схватились за портфели.

— Заметки напишут… — Нина Алексеевна обвела всех взглядом, — Савёлова, Серёжа, ты, Максим. И ещё… — учительница помедлила, — и Таня. Да, да, Таня, пора тебе быть поактивнее.

Оля сказала нараспев:

— Я не знаю, какую заметку писать. Нина Алексеевна, я не знаю. У меня музыка.

— Новости. Взрослые люди, как маленькие, честное слово. Напиши об успеваемости, о дисциплине. Что тебя волнует, о том и пиши. Всё, ребята. Чтобы через неделю газета висела на этом месте. Нина Алексеевна опять показала на пустую стену. — А теперь построились. Максим, тебя это тоже касается. Что ты всё бегаешь?

Тане было приятно, что Нина Алексеевна вспомнила о ней и велела написать в газету. Она напишет что-нибудь очень хорошее, и все удивятся, а кто-нибудь скажет: «Вот это да! Ходила тихо, и вдруг, пожалуйста». Они поймут Таню, оценят её. И тогда начнётся хорошая жизнь среди друзей и товарищей, а не в одиночестве.

Таня шагает по улице, пальто расстёгнуто, накрапывает дождь, она не замечает. Из-за угла выехал грузовик, вылетела из-под колёс осенняя грязь, у Тани на щеке остались коричневые кляксы, пальто покрылось пятнами. Но Таня и этого не заметила. Она хотела придумать заметку для стенгазеты, а у неё сочинились стихи. Она никогда раньше не писала стихов и даже не предполагала, что может вдруг сложить слова в такие необыкновенные строчки.

Плывут по морю корабли с тугими парусами. Они плывут на край земли, они скучают сами. Они вернутся всё равно и к берегу причалят. А люди все идут в кино и их не замечают.

Кино было, правда, немного ни при чём. Но всё это вместе казалось Тане каким-то чудом, слова пели какую-то свою мелодию, представлялись картины — тёмные волны моря, несутся корабли с цветными парусами. Становилось грустно и прекрасно.

Бабушка открыла дверь.

— Таня! Откуда ты явилась в таком виде? Вся вымазалась! Ну как тебе не стыдно! И руки холодные! И пальто в грязи. Ну кто так ходит? Совсем ни о чём не думаешь.

Таня хотела сказать бабушке, что так ходят, не замечая дороги, грязи, машин, те, кто сочиняет стихи. Но она не сказала ничего. Пошла умываться и вдруг громко запела в ванной: «Плывут по морю корабли с тугими парусами!»

— Перестань вопить, — сказала бабушка. — Садись обедать, хоть согреешься горячим супом.

Вечером Таня вырвала листок из тетради и записала стихи. Она отдаст их редактору стенгазеты. Ей велели написать заметку, а она взяла и написала стихи. Заметку может написать любой человек, а стихи не любой. Вот так, Олечка Савёлова. Не будешь теперь совать Тане свой противный портфель. Таня завтра же отдаст стихи Максиму. Раз Максим редактор, значит, ему. Кому же ещё?

Извините, если что не так

Они пришли ко мне домой, четыре девочки. Оля Савёлова вошла, конечно, первой. За ней Оксана, Люда, Лариса. Они появились в передней, быстро разулись. Я не стала возражать, хотя вообще-то у меня в доме гостей не разувают. Не хотелось их смущать — в первый раз пришли всё-таки.

Уселись чинно на тахте в ряд. Такие все чистенькие, смирненькие, ручки сложили на коленках, ножки аккуратно поставили — ангелы, а не девочки. Смотрят на меня невинными глазами, а в глазах готовность: может быть, вы что-нибудь хотите спросить. Мы — пожалуйста, мы рады помочь любому, такие мы хорошие девочки.

Оля сказала:

— Мне сегодня на музыку не надо, вот мы к вам и пришли. Жутко плохо со временем.

И все девочки закивали. Действительно, времени ни на что не хватает. А если даже и хватает, почему-то полагается жаловаться, что его ну никак не хватает.

Оля сидит тихо, скромненько, но сразу чувствуется, что она среди них главная. Смелее держится, увереннее смотрит. Вот повела на меня своими блестящими серыми глазами, а взгляд всё время ускользает в сторону: ей любопытно поглазеть вокруг.

Наверное, перед уходом мама сказала ей:

«Оля, я прошу, веди себя прилично в чужом доме».

Мама обязательно что-нибудь такое сказала и поправила Олин воротничок или сдула соринку с Олиного рукава.

Оля хотела вести себя прилично: толково и ясно отвечать на мои вопросы, не глазеть по сторонам. Она изо всех сил старается приглушить своё бешеное любопытство, но что поделать, если оно не приглушается.

А другие девочки? Им тоже интересно в чужом, незнакомом доме. Тем более здесь пишутся книги. Должно в таком доме быть что-то необыкновенное? Конечно, должно. А ничего такого нет, дом как дом. Книги на полках, картинка на стене, цветок на подоконнике. Ничего такого, чего нет в других домах. Может быть, девчонки даже разочарованы. Хотя нет, вот они увидели оленьи рога, их я привезла с Камчатки. И ещё кораллы, розовая толстенькая веточка — мне подарили её в Южно-Сахалинске.

— Это настоящие оленьи рога? — заинтересовалась Оля.

— Настоящие. Я летала на Камчатку несколько лет назад. Вот привезла на память.

Оля вздыхает и мечтательно говорит:

— Когда я вырасту, я тоже буду путешествовать. Везде-везде побываю.

— И я буду путешествовать, — говорит Оксана.

— Ты? — Оля оценивающе посмотрела, и Оксана замолчала. Почему такие девочки, как Оля, имеют власть? Почему они нравятся другим девчонкам? И мальчишкам?

— Скажите, девочки, вы дружите? — спрашиваю я.

— С кем? — первой отозвалась Оксана. Рыжие волосы отсвечивают красным. Кожа у Оксаны белая-белая, а румянец нежно-розовый. В ушах у неё голубые серёжки. В моё время одиннадцатилетние девочки не носили серёжек. Хотя нет, была у нас в классе одна девочка с серьгами, но она была цыганка. Мы тогда так и считали, что цыганок без серёжек вообще не бывает. А потом я встретила эту цыганку Раю во время войны. Она к тому времени остригла чёрные косы, а серёжек в ушах у неё не было. Я спросила, где серьги. Она засмеялась, зубы белые:

«На молоко сменяла. Без серёг жить можно».

Теперь многие девочки носят серьги. Но я не собираюсь делать из этого какие-нибудь выводы — хорошо это или плохо. Суть человека от этого не меняется, а важна-то всегда суть, главное. А не внешнее.

— С кем дружим? — спрашивает Оксана.

— Между собой. Вот вы пришли все вместе — почему-то захотели пойти вчетвером, именно друг с другом — Оля, Люда, Оксана, Лариса. Или это случайность?

Молчат, посматривают на Олю. Она обводит их глазами, отвечает не сразу:

— Дружим.

Честно говоря, я уже знаю — недружный у них класс. Общаются группками, девочки отдельно, мальчики отдельно. И дел общих нет. Но так считаю я. А что они об этом скажут? Конечно, ответить непросто: самое сложное на свете — отношения людей.

— Дружим, дружим, — быстро заговорила Люда.

И Лариса с Оксаной закивали: конечно, они дружат.

— Знаете, — говорит Оля, — мы очень дружные, все за одного, один за всех.

— И мальчики? — спрашиваю я.

— Мальчики? — В глазах у Оли загорается интерес. — Мальчики не все. Некоторые мальчики хорошие. А есть такие, мы с ними вообще не разговариваем.

— Отчего же?

— Хулиганы, — пожимает плечом Оля.

— Максим, например, — спешит наябедничать Люда.

— При чём здесь Максим? — вдруг сверкнула глазами Оля. — Максим очень способный. Он рисует и фехтованием занимается, у него второй юношеский разряд.

— Максим не хулиган, — говорит Оксана, — он просто очень активный и энергичный, правда, Оля?

Лариса говорит:

— А вообще у нас мальчики какие-то все грубые, с ними дружить невозможно.

— Грубые? — Я не могу поверить, что она в самом деле так считает. — Володя, Серёжа, разве они грубые? Хорошие живые мальчишки.

— Вы их ещё не знаете, — твёрдо заявляет Оля. — Мне Галя из параллельного класса рассказывала, они со своими мальчишками и на каток ходят, и в музей. И просто так гулять. Вместе, представляете? А наши…

Девочки недовольны мальчишками и считают, что им не повезло. Они думают, что только в их классе мальчишки дерут девочек за волосы и не хотят ходить с ними на каток и просто гулять. А я почему-то думаю, что Галя из параллельного здорово умеет сочинять.

Мы пьём чай, едим ореховый торт. Потом Оля говорит:

— По музыке много задали. А ещё заметку надо сегодня написать.

Оля берёт со шкафа оленьи рога, приставляет их ко лбу Ларисы и протяжно мычит:

— Му-у-у!

Лариса недовольна, отворачивается, но молчит.

— Вы наших мальчишек в книге протащите как следует, вдруг говорит Оля. — В классе должна быть дружба, а они с нами не хотят дружить и обзывают ябедами.

— И подлизами, — добавляет Оксана.

После этого они уходят, вежливо попрощавшись, точно так, как учили мамы. Люда в дверях говорит тоненьким деревенским голоском:

— Извините, если что не так.

Глаза у Люды честные, ни малейшего лукавства. По опыту знаю: люди с такими глазами умеют притворяться.

Может быть, за нами следят

За гаражами было сумрачно, грязно, пахло краской, бензином и кошками. Валялись мятые консервные банки, пакеты из-под молока. Зато здесь никого не было, ни одной живой души — никто не ходил, никто не подглядывал, никто не спрашивал, почему здесь бродят девочки, о чём тихо переговариваются, что хотят найти в этом мрачном закутке огромного двора.

И ветер, который на проспекте продувал куртки насквозь, здесь притих.

Глухая стена из серого кирпича справа, а слева — гаражи. Впереди идёт Оля, за ней — Оксана, а Лариса позади. Люда не пошла, у Люды бабушка приехала из другого юрода. Лариса думает, что никакая бабушка на самом деле не приехала, просто Людка хитрее всех.

Лариса всё время отстаёт, ей так хочется повернуть назад. Но как повернёшь назад, когда другие идут вперёд?

Лариса боится этого тёмного ущелья между стенами. Она боится, но не хочет, чтобы Оля и Оксана знали об этом. Ей совсем не хочется искать место для штаба, но сказать об этом нельзя, потому что у девчонок такой вид, как будто им позарез нужно место для штаба и жить без этого штаба они не могут. А как жили до сих пор? Это совершенно неизвестно.

— Оля, правда здесь интересно? — дрожащим голосом говорит Оксана. — Никто не ходит, и мальчишки ни за что не догадаются, правда?..

— Тихо! Может быть, они за нами следят, — обрывает её Оля и продолжает пробираться вперёд. — Опять отстаёшь, Лариска. Лучше бы дома сидела.

Лариса догоняет их. А если честно говорить, она бы с удовольствием сидела бы дома. Хорошо дома. Лампа горит, мама на кухне готовит котлеты или жарит рыбу. На подоконнике стынет компот из яблок, на всю квартиру пахнет яблоками, садом, летом. А здесь холодно, темно и сыро.

— Лариса! Оля, она опять отстаёт, — говорит Оксана, и Лариса опять их догоняет.

Между серой кирпичной стеной и гаражами места совсем мало, девочки идут боком, вытирая куртками стену.

Вдруг Оля останавливается:

— Стойте! Смотрите!

Старая лестница, заляпанная краской, была прислонена к задней стенке гаража. А там, наверху, на крыше гаража, на фоне тёмно-серого неба, была маленькая будка. Чердачок. Тёмное круглое окошко. Тёмные доски.

— Видели? — Оля остановилась, задрала голову и не сводит глаз с этого чердачка.

Оксана и Лариса замерли рядом.

— Оля, что там? Как ты думаешь? — спрашивает Оксана.

Лариса ни о чём не спрашивает и молча ждёт, что ответит Оля. Что там? Кто там? Лариса чувствует, как по спине проходит колючий холод. Это, наверное, и называют мурашками и ещё — морозом по коже.

Оля не боится ничего. Она отвечает твёрдым ясным голосом:

— Сейчас посмотрим.

Оля ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы и начинает подниматься. Лестница скрипит, качается. Но Оля не замечает этого. Она лезет вверх. Оксана двумя руками схватилась за лестницу.

— Оля, я держу, не бойся, — сказала она. — Ты фонарь не забыла?

— В кармане, — ответила Оля и стала подниматься выше.

Оксана держала лестницу, но она всё равно ходила ходуном, потому что была очень расшатанной. Лариса стопа рядом и, не отрываясь, смотрела на Олю. Вот Олины ноги в серых сапожках остановились и дальше не лезут. Наконец-то. Может быть, Оля передумала? Может быть, до неё дошло, что там, наверху, пусто и страшно? Что старая лестница может не выдержать, и тогда Оля грохнется с порядочной высоты прямо им на головы. Сообразила, не лезет дальше. Вот сейчас спустится и скажет:

«Ну его в болото, этот штаб. Что мы, без штаба не обойдёмся?»

Ларисе уже кажется, что она почти слышит эти слова. Но нет, не говорит Оля этих слов. Помедлила немного и карабкается дальше. Вот уже последняя ступенька, Оля шагнула на крышу гаража — зазвенело железо под её шагами. А потом её силуэт появился на фоне круглого окошка чердачка и пропал.

Не ешь сырые сосиски

Максим удивляется — почему его мама всегда спешит.

Вот она быстро надевает пальто, кидает в сумку складной зонтик и журнал, чтобы читать в метро, а сама быстро говорит:

— Максим, папа звонил из Парижа, тебе привет. Он спрашивал, не пропускаешь ли ты фехтование. Ты не пропускаешь?

— Что ты, мама! Фехтование — это блеск! Раз-раз! Брык! Привет! — Максим мечется по крошечной передней и делает выпады.

— Ну хорошо, хорошо. Помни: фехтование — спорт смелых.

— Да, мама, я помню.

— А рисование — искусство тонких натур.

Это не совсем понятно, но Максим соглашается. Тонких так тонких. Мама застёгивает «молнию» на сапоге.

— Ага, тонких натур. А в бассейн, значит, можно не ходить?

— Это ещё почему? Бассейн — это закалка. А станция юных натуралистов — гуманное отношение к животным. Ни чего нельзя пропускать.

Максиму жалко маму. Она воюет, чтобы у Максима не было свободной минутки. Мама и папа считают, что тогда Максиму в голову не полезут лишние мысли. Но мысли — не такое простое дело. Для всяких мыслей почему-то время находится.

— Слышишь? — Мама быстро целует Максима.

Он выставляет локоть — кому нужны эти нежности.

Мама всё-таки изловчилась, чмокнула его в щёку. Он сердито утирает щёку рукавом. Наверное, женщины не могут без глупостей.

— Слышишь? — кричит мама уже из лифта.

— Слышу, слышу, — отвечает Максим, хотя он уже ничего не слышит.

В это время в другой квартире происходит такой разговор:

— Толя, слушай меня внимательно, — говорит Толина мама и торопливо надевает плащ. — Математику сделай в первую очередь, я проверю, как только вернусь. И ещё одно: не вздумай играть с Максимом. Он тебе совсем не компания! Разве мало ребят во дворе?

Толя, которого все в пятом «В» зовут Колбасником, вытаращил глаза. Максим сам с ним не хочет водиться и дразнит Жиртресиной. Но этого мама не знает и знать не может. Почему она не разрешает ему водиться с Максимом?

— Почему?

— Не задавай лишних вопросов, мама лучше знает. Максим плохой мальчик, хотя он из культурной семьи и отец у него ездит в ответственные командировки. Я сама вчера видела своими глазами, как Максим бил девочку.

— А-а. — Толя доедает бутерброд с салом. — Так это же Савёлову!

— Ну и что же, что Савёлову? Какая разница? Дело в принципе. У него поднялась рука ударить девочку! Это ужасно!

Толя начинает что-то мямлить о том, что Максим вообще-то девчонок не бьёт, а только пугает. А Савёлову — да, потому что Савёлова — другое дело. Но мама не улавливает ход его мыслей, она спешит. Мама всегда спешит. И вообще ей нельзя почему-то объяснить такую простую вещь: Максим Ольку Савёлову не бьёт, а только цепляет. Это первое. Второе: мама знает — хорошие мальчики девочек не бьют. А хорошие девочки? Они мальчиков бьют? Вчера Толя сам лично получил от Оли Савёловой такую плюху, что всю перемену в голове звенело. И совсем ни за что, вот что главное. Она проходила мимо, а он подставил ей ножку. Разве удержишься, когда Савёлова проходит мимо? Она споткнулась об его ногу, а потом дала ему по шее, обозвала толстым Колбасником. Разве можно втолковать это маме? Даже и пытаться нечего.

— Я пошла! Не смей есть сырые сосиски. Неужели трудно кинуть их в кипяток?

— Кину, кину, не беспокойся. — Толя не любит наставлений. А кто их любит? Зачем кидать сосиски в кипяток? Их же всё равно потом приходится студить.

Появляется ученый-психолог

Почему так бывает? Хорошая девочка, умная, не эгоистка, мечтает с кем-нибудь подружиться. А подружиться не удаётся, и она всегда одна. Что здесь кроется? Есть причина? В чём она? В Тане? В окружающих?

Есть такая наука — психология. Учёный-психолог лучше всех может разобраться во всём, что касается человеческих состояний, отношений, переживаний. У других людей интуиция, чувства, а у психолога — наука. Писатель скажет: одиночество, а психолог скажет: затруднённые контакты. И исследует причины, и подскажет выход.

Целый год я ходила на лекции самого учёного психолога. В зале сидели педагоги, врачи, студенты, записывали в тетрадки то, что говорила эта женщина. А она стояла на огромной кафедре, тоненькая, в больших очках, и говорила о том, как человек чувствует себя среди других людей. Почему один легко побеждает свою застенчивость, а другой не может с ней справиться всю жизнь. Почему один человек умный, а другой не очень, что это значит — умный. И почему одного все вокруг любят, а другой никому не нравится. Всем этим руководят механизмы нервной системы — поведением, настроением.

После одной лекции я подхожу к самой учёной женщине и говорю, что мне нужно с ней посоветоваться, поговорить о девочке Тане. Потому что общие научные законы — одно, а конкретная девочка Таня — всё-таки другое.

Я знаю, что учёная женщина очень занята — конференции, симпозиумы, командировки в разные страны. А ещё она пишет научную книгу. Вот у кого со временем действительно трудно.

Она смотрит на меня внимательно, как будто видит человека насквозь. При её знаниях это не удивительно. Меня такой взгляд смущает, но что делать? Насквозь так насквозь.

Она листает записную книжку, приговаривает:

— Завтра не смогу, послезавтра не смогу. Знаете что? Приходите в воскресенье ко мне домой, часов в семь. Запишите адрес.

Сколько раз я замечала: чем образованнее человек, чем он интеллигентнее, тем проще его тон, его дом.

Книжные полки, толстые тома на французском языке, на немецком.

Мы сидели у неё на кухне. Вечер — хорошее время для подробных разговоров. Тепло в кухне, чайник шумит на плите.

— Сколько лет вашей Тане? Одиннадцать? Вы хотите разобраться, почему Таня одинока. Это очень серьёзная проблема в нашей науке — одиночество.

Я рассказываю психологу, как Таня ищет друга. Вспоминаю случай с двумя портфелями.

— Она старается услужить одноклассницам, идёт им навстречу даже в ущерб своему самолюбию. Она — навстречу, и они отходят от неё. Почему?

Очень учёная женщина думает. Неужели она знает ответ на такой сложный вопрос? Почему один человек притягивает к себе людей, а другой отталкивает, хотя ничего плохого этим людям не делает. Наоборот, стремится сделать им что-то хорошее. Ведь подумать только — если есть такие ответы, то все сложности в человеческих отношениях могут кончиться! Представьте себе — никаких драм, все понимают друг друга, исчезает безответная любовь, все находят друзей. А почему же в жизни бывает не так? Значит, всё-таки нельзя дать точный ответ на такие вопросы? Или дело не в ответах?

Психолог говорит неторопливо:

— Причин несколько. Одна из них в том, что эта девочка Таня не определила, с кем она хотела бы дружить. Кто бы ни позвал, за любым пойдёт. А люди такого не любят. Они мнят быть с тем, кто к ним, именно к ним, привязан. И в любом возрасте чувствуют, кто их любит, а кто к ним равнодушен.

Мне хочется заступиться за Таню.

— Она не равнодушный человек. В ней большой неизрасходованный запас привязанности.

— Верно, — говорит психолог, — ей грустно и одиноко. Ей нужен кто-нибудь. Не Лариса, не Оля, а пусть хоть Лариса. Или, ладно уж, Оля. Чувствуете? Совсем другой оттенок. Нужен хоть кто-то, заполнить пустоту. Но никто не согласен, чтобы им заполняли пустоту.

Я абсолютно верю очень учёной женщине. У неё железная логика, знание законов психологии, и всё расставляется по своим местам. Неужели с помощью науки удастся помочь Тане? А почему бы и нет?

Психолог помешивает ложечкой чай, хотя пьёт его без сахара. Студит, наверное.

Она права: Таня добрая девочка, она готова дарить свою дружбу и доброту. Кому? Вот здесь беда — ей всё равно. И никто из класса не чувствует, что именно ему. И значит, никому. Как письмо без адреса. Уже не имеет значения, какие прекрасные слова в нём написаны.

Я спрашиваю:

— А как же её собственная человеческая ценность? Она умная, у неё фантазия, юмор. Почему же это не привлекает их? Допустим, Таня не умеет выбрать из всех кого-то одного, не решается. Предположим. Но почему же её никто не выберет? Она же хорошая девочка, богатая натура.

— Вот здесь другая причина, тоже очень важная. Привлекательное, ценное, у таких, как Таня, хорошо спрятано. Бывают люди открытые, прозрачные. А она человек закрытый, верно? Люда, например, открытая. Пусть не такая богатая, зато понятная другим. И Лариса тоже. Оля — ещё больше. Оля любит и умеет показать себя, она легко демонстрирует то, что считает в себе лучшим. В психологии мы называем это демонстративностью. С такими людьми легко войти в контакт. А Таня вся скрыта в самой себе. Что ребята видят в Тане? Что она ходит понурая. Что никто с ней не водится. Что она несёт чужой портфель. Это видно любому, это на виду. А её умные мысли, яркие фантазии — они скрыты. Таня их никому не предъявляет, оставляет при себе. Окружающие про это не знают, Таня не умеет себя показать, а ребята и не стремятся её разгадывать — это трудно, да и в голову никому не приходит.

И опять самая учёная женщина права. Абсолютно всё так и есть. Откуда Оле, Люде или Максиму или Серёже знать, о чём думает, что чувствует новенькая девочка Таня? Молчит, держится замкнуто. Она ждёт, стоя в сторонке, что они заинтересуются ею. А им, чтобы заинтересоваться, надо, чтобы она сначала чем-то привлекла их, приманила, что ли. Тогда они, может быть, и подошли бы к ней. И то ещё вопрос, может, и подошли бы, а может, и нет. Им и без Тани живётся неплохо, они-то не одиноки.

— Вот вам две главные причины Таниных трудностей, — говорит учёный-психолог. — А есть ещё третья причина Таниного одиночества. Это её неуверенность в себе. Таня заранее боится, что её оттолкнут. Откажется бежать за пирожками — отвергнут навсегда. Не станет поддакивать — высмеют. Боится отказаться от навязанного и не смеет, не решается предлагать людям своё. Думает: вдруг им неинтересно? Вдруг они не поймут? И это не высокомерие, нет. Если бы Таня смотрела на людей сверху вниз, было бы вполне естественно, что они её не любят. Нет, она смотрит им других ребят как бы снизу вверх и от этого проигрывает. Она думает примерно так: «Мало ли что я считаю интересным. А вдруг только мне одной это и нужно? И никому это не надо? Мне кажется важным, а им покажется странным, глупым. И я покажусь им странной, чудачкой». Вот почему ним никому не расскажет про своих гномов. И не отдаст Максиму стихи — не решится. И не раскроет своего восторга по поводу прочитанной книги — а вдруг над ней посмеются! Высокомерный человек думает обычно так: меня интересуют книги, или музыка, или природа, а им, остальным, это не по уму. Но если ты так думаешь о других, то и сиди один — ты никому не нужен и тебе никто не нужен. Но Таня другая, она себя оценивает не высоко, уверенности в себе нет. А неуверенность рождает у других ребят небрежность в отношении к Тане. Несправедливо? Может быть. Но они тоже не виноваты: нет точек соприкосновения. Таня как бы окружена туманом, её трудно рассмотреть. Сквозь этот туман не видно её духовного богатства.

Я слушаю с большим интересом и большой грустью. Значит, одиночество хорошего человека непреодолимо? Причины веские, никто не виноват, а человеку-то жить плохо.

Психолог тоже огорчается — для неё это всё не сухие научные истины, она видит за этим живую девочку Таню и сочувствует ей. Характер у Тани трудный, прежде всего для самой Тани. Она тянется к людям, но видит их только через себя, не умеет встать на их точку зрения. Если бы она могла увидеть себя их глазами, это сразу приблизило бы её к ним. Но этого она не может, вообще люди с таким характером не умеют посмотреть на себя со стороны.

Очень учёная женщина говорит всё абсолютно верно. Она до тонкости знает не саму Таню, а такой тип человека, такой характер. Психолог абсолютно точно видит, в чём трудности Таниных отношений с ребятами. Она видит, я вижу. А помочь девочке — чем мы можем?

Самый умный учёный моет чашки. Какой бы ни была ты учёной женщиной, а после чая приходится мыть посуду.

Мне пора уходить, за окнами поздняя ночь.

Конечно, ясности стало больше, наука есть наука. И как хорошо, что специальная наука занимается духовной жизнью человека. Я так благодарна учёной женщине. И всё-таки — как жить девочке, которая всегда одна? Как сделать, чтобы другие люди поняли её и оценили то хорошее, что в ней есть?

Почему возникло непонимание — мы разобрали, как разбирают часы — сюда пружинки, сюда колёсики, сюда винтики. Это психологи умеют. А что делать дальше? Делать-то с этим что?

Спрашиваю. А умная женщина смотрит с грустью. Этого она не знает. Даже она не знает…

Впрочем, на прощание, уже провожая меня к лифту, она говорит одну вещь, которая вселяет в меня надежду. Конечно, это не рецепт, и нет никаких гарантий. Человек всё же не часы — посложнее его механизмы. И всё-таки. А какую мысль высказала напоследок учёная женщина, об этом я расскажу чуть позже. С такими тонкими вещами спешить никак нельзя.

Круглое окно

Оля нырнула в круглое окошко и пропала. Лариса слышала, как стукнули о деревянный пол ноги — это Оля спрыгнула внутрь дощатого чердачка. А потом не было слышно ни звука.

Девочки стояли, задрав головы. Белели в темноте пятна краски на шаткой лестнице, чёрным кругом выделялось над крышей гаража окошко. И всё. Ларисе показалось, что они так ждали, очень долго. Хотелось закричать и броситься бежать гуда, где светло и ходят люди.

— Оля! — не выдержала Оксана. — Ты где?

Лариса тоже позвала:

— Оля! Страшно же!

Тишина. Потом странный свет в круглом окошке, кружится тень шапки с помпоном, Олиной шапки. И — ни звука. Долго-долго стояли девочки и ждали. А может быть, только казалось, что долго. Может быть, прошло всего пять минут. Этого Лариса не знала. Она знала только, что такого страха не переживала ещё никогда в жизни. И знала, что ни за что больше не пойдёт в такие опасные безлюдные места. Оля не станет водиться с ней? Пусть! Лучше пусть не водится, пусть подговаривает против неё девчонок, пусть с ней никто во всём классе не разговаривает. Пусть. Всё она готова перенести, только не этот ледяной страх, который заползает под куртку, морозит спину и затылок. Оксана пускай как хочет, а Лариса сейчас кинется прочь отсюда, гуда, где ходят прохожие, ездят машины, светят светофоры. А потом — домой, к маме, к папе, к тёплому пледу, к чаю из белой чашки.

Она уже сделала шаг от лестницы. Пропадай пропадом этот дурацкий чердак, дурацкая лестница, дурацкий штаб. Но Оксана была начеку — она цепко схватила Ларису за рукав.

— Стой! Трусиха несчастная! Дезертирка! Бояка!

Лариса слышала, как у Оксаны стучали зубы от страха.

— А сама-то не боишься? — пропищала Лариса не своим голосом, пытаясь отодрать от своего рукава Оксанины пальцы.

— Я? Боюсь? Нисколько! Вот ещё — бояться. Это я от холода трясусь, тёплую кофту не надела. — И снова крикнула вверх: — Оля! Ты где?

— Здесь, — ответил громкий спокойный Олин голос. Вот кто не боялся ничего на свете. — Полезайте сюда скорее, и уже целый час жду.

Оксана стала быстро карабкаться по лестнице. Ей хотелось скорее к Оле, с ней она чувствовала себя смелее. Лариса — за ней. Оставаться внизу одной она не могла ни секунды. Ларисе в глаза сыпался какой-то мусор с Оксаниных подмёток, но Лариса не обращала внимания. Она лезла со ступеньки на ступеньку. Лестница была страшной, скрипела и качалась. Но в сто раз страшнее был этот тёмный двор, пустынное место, где, может быть, скрывается неизвестно кто.

Осталось всего три ступеньки, и лестница наконец кончится. Наверху светил фонарик. Может, там и нет ничего уж такого опасного? Может, Лариса сама на себя нагнала страху? Вот ещё шаг, и она увидит Олю и Оксану. Будет светить фонарь…

И в это время грубый страшный голос произнёс наверху:

— Кто посмел залезть в мой дом? Это что ещё за новое дело?

Лариса вцепилась в лестницу руками и ногами. Она изо всех сил зажмурила глаза, крикнула «Мама» и поняла, что всему конец.

Ее зовут Эсмеральда

Ну и девчонка.

Всю ночь мы бились с ней, а она или молчала, или врала и совершенно не заботилась о том, чтобы ей верили. Папа-моряк попал в тайфун на Дальнем Востоке, а тайфун звали Камилла. Мама, научный сотрудник, самоотверженно сделала себе опасную прививку, и теперь неизвестно, что с ней будет. А лежит мама в больнице, ну конечно, в Ленинграде, и надо срочно её навестить. А единственная дочь едет навещать, это естественно. Денег взять негде, а где их возьмёшь, если папа попал в тайфун? И опять слёзы, и хитрый глаз сквозь мокрые от слёз пальцы.

Я махнула на неё рукой, легла и делала вид, что сплю. С наслаждением бы уснула, но разве уснёшь, когда сидит у тебя в ногах такое вот загадочное существо, врёт без всякой совести, считает нас, взрослых женщин, круглыми дурами.

Попутчица даже не прилегла, забыла про свою усталость. Несколько раз она меняла подход к этой девочке. То называла деточкой и гладила по голове. То требовала, топая ногами:

— Говори, а то хуже будет!

Девочка смотрела на неё с интересом. Она поняла главное для себя: мы никого не позовём, шум поднимать не будем.

— Как тебя зовут?

— Эсмеральда.

— Какой твой адрес? Эсмеральда! Говори, а то хуже будет!

Молчит.

— Из какой ты школы, паршивая девчонка!

— Я? — святой взгляд из-под ресниц. Разве без вопросов не ясно? — Из балетной. Я там с четырёх лет учусь на балерину.

— Тьфу! Врёт и не краснеет! Что же из тебя вырастет, если ты с таких лет так нагло врёшь?

— Я никогда не вру, что вы, — врёт девочка.

Тут уж и я не выдерживаю. Перестаю притворяться спящей.

— Послушай. Если человек не сделал ничего плохого, ему не нужно скрываться. Вот эта женщина — директор ателье, её зовут… Как ваше имя-отчество?

— Зинаида Петровна, — говорит попутчица быстро, — Смирнова.

— Видишь? Зинаида Петровна Смирнова. Я — писательница. Хочешь знать, как меня зовут? Пожалуйста. — Я называю имя, отчество, фамилию, адрес, телефон. — А ты кто?

Она слушает с непроницаемым лицом. Я чувствую себя смешной.

— Эсмеральда, — отвечает она.

А за окном уже светло, и жёлтая шторка налилась солнечным светом и теплом. Наш поезд «Красная стрела» медленно, достойно, гордо подъезжает к Московскому вокзалу. В Москве Ленинградский вокзал, а в Ленинграде — Московский, очень на него похожий. Громкий величественный марш города Ленинграда играет радио на вокзале. Мы приехали.

Я и попутчица надеваем пальто, девочка стоит, ждёт. Мы берём свои вещи, идём к выходу, а она тоже идёт с нами. А что, если сейчас вежливая проводница спросит: «Минуточку, а эта откуда пассажирка? Где её билет?»

Девочка, видно, об этом же самом думает. Спинка напряглась, испуганные глаза глядят на проводницу. Идёт бочком, бочком, по стеночке. Раз — и выскользнула из вагона, стоит на перроне. А на перроне ты уже не пассажир, и никто билета не спросит. Ты уже не в поезде, а на перроне. Мало ли зачем ты можешь здесь ходить? Кого-нибудь встречаешь. Кого-нибудь провожаешь. Ты — свободный человек, куда тебе надо, туда ты идёшь.

— Стой! Стой! — громко кричит попутчица.

Девчонка вдруг рванулась в сторону, отскочила за стеклянную палатку с булками и кексами, завернула за угол. Мелькнул чёрный свитер. Мы кинулись вслед, но уже было ясно — не догоним. Мы были не нужны ей, и она ушла от нас.

Несправедливо. Разве? Но ведь каждый из нас свободен от тех, с кем он себя не связывает…

Наша свободная, независимая девочка ушла.

Осталась тревога. Маленькая девочка в чужом городе. Родственники или, как она их называет, знакомые почти родные, — это, скорее всего, её выдумка. Куда же она пойдёт? Где будет есть? Ночевать?

Попутчица всхлипнула и сказала, что у таких детей родители умирают раньше времени. Но, с другой стороны, сами виноваты — за ребёнком надо смотреть и воспитывать его дисциплинированным и послушным. Что у неё, у попутчицы, дочь тоже своенравная и ремень по ней плачет. Но теперь она видит, что её дочка — просто тихий козлёночек. Потом она вытерла лицо надушенным платком и сказала:

— А вы правда книги пишете? Честное слово? Я никогда писателей вблизи не видела.

Она внимательно рассматривала меня. Потом сказала:

— Спасибо за компанию.

И села в такси. Протянула мне из окошка машины листочек.

— Здесь мои телефоны — рабочий и домашний. Если что узнаете, позвоните, очень вас прошу.

Я киваю. Но что я узнаю? От кого?

…На Невском проспекте все дома особенные. Ни в одном городе нет таких домов. Иду по Невскому и сама себе повторяю: «Вот иду по Невскому». Не хочу больше думать о вздорной девчонке. Ничего с ней не случится. Пусть живёт кик хочет, это её личное дело. А я иду по Невскому.

Я люблю Ленинград. Он для меня не просто город. Не просто красивый город. Он для меня живой и дорогой, как человек. И я говорю с ним о многом, а он мне отвечает. Каналы отвечают, мосты, набережные, улицы. А когда долго не вижу их, душа тоскует. Увидела и радуюсь.

Люди в то утро шли по городу буднично, спешили на работу. Все ленинградцы кажутся мне особенными, будто посвящены они в какую-то тайну. Какую? Откуда мне знать, это же их тайна. Может быть, тайна гармонии, музыки улиц, домов, мостов. Они, эти люди, живут среди того, чего у других людей нет. Вот они идут мимо, им, конечно, нет дела до меня, моих настроений. У них свои заботы и свои настроения. И конечно, когда бегут на работу, не заглядываются на архитектурные ансамбли и памятников не замечают. Но всё равно, живя среди таких домов и таких мостов, человек становится другим, он лучше становится, так я считаю. И вообще от места, где живёшь, многое меняется в тебе, в твоём характере. И даже в судьбе. Впрочем, это моё собственное мнение, никому его не навязываю.

Иду по набережной реки Фонтанки. У Аничкова моста мои любимые скульптуры — мальчик укрощает коня. Четыре скульптуры, а мальчик один и тот же, и конь один и тот же — четыре разных состояния, от буйства до кротости. Иду по набережной Фонтанки. Хорошо идти, сумка не тяжёлая, ненавижу тяжёлые сумки, а эту повесила на плечо и иду себе. Хорошо идти по Фонтанке и любить Фонтанку. А в голове всё время вертится: «А вдруг у неё нет ни копейки? Всю ночь задавали ей ненужные вопросы, лучше бы дали ей денег на обед». И опять я виновата, а она права. Чушь какая-то. Противная девчонка, врушка, эгоистка. И теперь ухитряется отравлять мне мою радость, которой я так долго ждала. Я рвалась в Ленинград и наконец вырвалась. Бросила срочную работу, лежит на столе неприкаянная рукопись, стоит в чехле пишущая машинка. Звонит мой телефон, а меня нет, я всё отложила и умчалась в Ленинград. Разве я сделала это для того, чтобы думать о противной девчонке? Беспокоиться о ней? Очень мне это нужно. Не стану о ней помнить, и всё. Не пропадёт, не из таких. Сама умеет постоять за себя, не робкая девочка. Такие не пропадают. И долго ещё нанизываю рассуждения в таком роде.

А что это я так уж на неё сержусь? Она мне ничего не должна, она в друзья меня не выбирала, свои проблемы мне не навязывала. Я беспокоюсь о ней? Но она меня об этом вовсе не просила. И значит, ни в чём она передо мной не виновата. Надо самой справляться со своим беспокойством. Девчонка не виновата, что меня не оставляет тревога за неё.

Выхожу на мостик, такой замечательный мостик, вдоль него стоят будки. Уютные такие будки, а сам мостик слегка покачивается. Господи, какой мост чудесный! Сто раз ходила по нему, но каждый раз он другой. От многого зависит впечатление: как свет падает — слева или справа. Какой сезон — весна или лето, когда вода насквозь солнцем просвечена. Что у тебя на душе, когда ты смотришь на мостик — он может быть печальным мостиком и он же может быть весёлым, как в ласковой сказке. В каком состоянии река — от этого тоже многое зависит.

Стою на мосту, а вода серая, мерцает, холодная. И небо в Фонтанке плывёт, плывёт со всеми своими серыми облаками.

Хорошо никуда не торопиться, постоять на мосту и посмотреть на реку. Редко случается никуда не торопиться, так уж складывается наша жизнь.

А вот и не спешу. Приехала в любимый город, стою на любимом мостике и просто так, без всякой цели, смотрю, как течёт река Фонтанка. И говорю себе: «Это Фонтанка там бежит, а я на неё, на Фонтанку, смотрю».

И вдруг на набережной мелькает тонкая фигурка в чёрном свитере. Быстро-быстро идёт девочка, размахивает длинными руками, почти бежит. И я кидаюсь за ней.

— Постой! Подожди, пожалуйста!

На меня оборачиваются старухи с хозяйственными сумками. Смеётся длинный парень в кожаной кепке. А девочка? Девочки нет. То ли удрала от меня, то ли показалось, что это она, — мало ли чёрных свитеров? Мало ли худеньких девчонок? Ходят здесь, в Ленинграде, свои девчонки, не обязательно — наша.

А наша куда-то делась, не найдёшь теперь. Ходит голодная, холодная и где будет ночевать — неизвестно. Найти бы её — уж я бы больше её не отпустила. Только разве найдёшь в большом городе? Ленинград намного меньше Москвы, но и он очень большой и многолюдный город. И маленькая девочка в толпе всё равно что песчинка в пустыне.

Так мне вдруг становится жалко эту девчонку. Глупое существо, ну куда её понесло от мамы, от дома? Что за дикая идея — отправиться в далёкий путь одной, без вещей и без денег? Что она оставила дома? Что будет с ней здесь, без дома?

И опять я беспокоюсь о ней, ругаю её, сержусь на неё и на себя. И отделаться от неё не могу никак. Даже смешно, честное слово.

И опять мне кажется, мелькнул тот же чёрный свитер. И опять пропал за большим домом на углу.

Почему-то с этой минуты я почти твёрдо уверена, что с этой девочкой ещё увижусь. Сама не знаю, откуда такая уверенность, объяснить бы я её никак не смогла, но разве всё нуждается в чётких объяснениях?

Пересекутся наши дороги, я знаю.

Надо дать клятву

На чердачке раздался хохот.

— Лариска-артистка! Трусиха! Это я тебя напугала! А ты чуть с лестницы не шмякнулась!

Лариса перевела дух, она открыла глаза и увидела Олино лицо, луч карманного фонарика, смеющуюся Оксану. Ничего себе у них шуточки. Ещё бы секунда, и Лариса лежала бы на сырой земле, разбившаяся в лепёшку. Смеются.

— Нисколько я не испугалась, — сказала Лариса. — Просто руки озябли, я чуть от лестницы не отцепилась из-за этого. А здесь ничего.

Она отдышалась, осмотрелась. Стены из неструганых досок. Пол, на котором блестят стекляшки, металлические крышки от бутылок. Затхлый запах.

— Вот мы и нашли свой штаб, — мечтательно говорит Оля и водит лучом фонарика по стенам. — Что я вам говорила? Говорила — найдём, и нашли.

— Такой штаб прекрасный, — пропела Оксана. — Мечта.

— Теперь пошли домой, — не удержалась Лариса.

— Ох и нудная ты, — сказала Оля и села прямо на пол в уголок. — Садитесь, будет разговор.

Они сели рядом с Олей.

— Мы будем здесь собираться, поняли? — Оля говорила сурово и веско.

— А зачем? — Лариса от голода и холода стала решительнее, не боялась задавать вопросы.

— Ну как зачем? — возмутилась Оксана. — Ясно же — штаб. Не знаешь, зачем в штабе собираются?

— Не знаю, — призналась Лариса. — Честное слово, девочки, не знаю. Ну скажите, зачем? Оксана, ну скажи.

— Штаб есть штаб, — туманно поясняет Оксана и смотрит на Олю, а Оля водит лучом фонаря по дощатому потолку. — Правда, Оля? Это же каждому ясно. Правда, Оля?

Оля говорит уверенно:

— Штаб для тайных решений и обсуждений.

Оле бы хотелось ответить как-нибудь понятнее, но больше пока ничего не приходит в голову. Главное — не дать Лариске задавать много вопросов. А то она всё дело погубит со своими вопросами. Ей бы только скорее домой к мамочке поскакать. Ещё и мальчишкам всё завтра разболтает.

— Слушайте. Надо дать клятву, — говорит Оля торжественно.

— Какую клятву? — Оксана готова выполнить любое Олино желание, только бы Оля сказала, как его выполнять.

Лариса подавленно молчит. Она уже поняла, что домой скоро не отпустят, и теперь ждёт уныло, когда наконец всё-таки придёт это время. Штаб это штаб. А Оля это Оля, Лариса знает давно, что с Олей лучше не ссориться.

Оля немного помолчала и сказала:

— Повторяйте за мной клятву. Только встаньте, клятвы не произносят сидя.

Они встали, стряхнули с себя мусор. Оля погасила фонарь.

— Клятвы произносят в темноте, — объявила она.

Лариса поёжилась. Почему-то сильнее запахло сыростью, стало холоднее.

— Клянусь, что буду хранить тайну своего родного штаба, — произносила Оля заунывным голосом. — Клянусь приходить сюда по первому требованию, когда позовёт мой главный командир.

Девочки повторяли: «…по первому требованию, когда позовёт мой главный командир». Торжественный момент.

В конце Оля произнесла в полной темноте:

— И никогда не открою тайну врагам-мальчишкам, как бы ни просили. Клянусь.

И Оксана с Ларисой сказали:

— Клянусь.

После этих слов Оля зажгла фонарик. Его тусклый свет показался Ларисе ярким и тёплым после чёрной тьмы.

А Оля сказала своим нормальным голосом:

— Лариса, завтра принесёшь в школу две батарейки для фонаря, круглые, по семнадцать копеек.

— У меня нет, — растерянно ответила Лариса. Это была последняя надежда. Может быть, раз у неё нет батареек, её прогонят из этого штаба? Какая Людка противная — не пошла, и ничего. Сидит себе дома, в тепле. А тут лазишь по скрипучим лестницам и по страшным тёмным чердакам. — У меня, Оля, нет батареек.

— Вечно ты, — сказала Оля. — Ладно, батарейки я сама достану. А ты, Лариса, принесёшь тряпку. Тряпка у тебя есть? Или тоже нет?

— Тряпка есть, — упавшим голосом ответила Лариса. — А зачем?

— Пол мыть. Тряпку и ведро. Или ты любишь в грязи сидеть?

Лариса поняла, что никуда ей от них не деться. Придётся сюда ходить и хранить дурацкие тайны и принимать какие-то секретные решения.

— А у меня есть веник, — сказала с готовностью Оксана. — Я принесу.

Оксане очень хотелось, чтобы Оля её похвалила.

— Оксана молодец, — сказала Оля, как будто услышала Оксанино желание. — Принесёшь веник и несколько конфет.

Звёздочка пропала

Серёжа прибежал домой, открыл дверь, вошёл в переднюю. Звёздочки не было. Почему она не встречает его? Неужели не услышала, как он открыл дверь? Такого ещё не случалось…

— Звёздочка! Звёздочка! — позвал Серёжа.

Сейчас она вылетит из комнаты, хвост трубой, радостная кошка. Она так любит, когда Серёжа возвращается домой. А Серёжа хорошо понимает её радость: скучно сидеть дома одной. А когда он приходит, можно не скучать, можно поесть рыбы, можно побегать за бумажкой, привязанной к нитке, и делать вид, что принимаешь бумажку за живую мышь. Можно забраться Серёже на колени и лежать, свернувшись, пока он учит стихотворение или решает примеры. А можно, если, конечно, Серёжиной мамы нет дома, носиться по квартире, цепляться за шторы, качаться на них, как на длинных метках дикого дерева в диких джунглях качаются дикие кошки. Звёздочка так радуется Серёжиному приходу, потому что при Серёже всё можно.

Но сегодня что-то случилось, сегодня она не вышла ему навстречу. Он звал её громко, но в квартире было пусто и гулко.

У Серёжи внутри всё оборвалось: Звёздочки нигде не было. Совершенно автоматически он прошёл в кухню, положил на её блюдце кусок рыбы, остальную рыбу сунул в холодильник. Он сам не понимал, зачем всё это делает. Он уже знал — кошки нет.

Звёздочки больше нет у Серёжи. Как это могло случиться? Она, Звёздочка, никогда не выходила из квартиры, жила дома и никуда не стремилась. Даже на балкон не любила выходить, только смотрела сквозь балконную дверь на Воробьёв. А они прыгали по балкону, рядом, но не очень сильно занимали кошку. Смотрела, будто в кино. Не кидалась она на балкон даже ради охоты на Воробьёв. Наверное, Звёздочка помнила о своих прежних скитаниях по холодным улицам, когда она была ничьей кошкой. Тогда её не любили, не кормили, не звали Звёздочкой, не пускали спать на тёплый диван. И Серёжа был абсолютно уверен — кошка не убежит, не потеряется, не попадётся злым людям. Он был спокоен, а она пропала. Как? Почему? Этого он не знал.

Серёжа выбежал во двор — надо было что-то делать. Не должна же Звёздочка уйти далеко, где-нибудь она близко. И если услышит Серёжу, то обязательно отзовётся. Не может Звёздочка не отозваться, она же любит Серёжу. Она всегда мурлыкала, когда он гладил её. Прижималась боком к его ботинку. Жмурила глаза, когда он чесал её за ухом.

— Звёздочка! Звёздочка!

Серёжа бежал по дворам. Заборов не было, один двор переходил в другой двор, и Серёжа во всех дворах звал свою Звёздочку, и всё меньше надежды было в его голосе.

Стало темно.

Пьяный человек стоял у подъезда.

— Корову, что ли, ищешь? — и засмеялся, довольный шуткой. Голос у него был зыбкий.

Тусклая лампочка освещала приземистую фигуру в мятой шляпе с обвислыми полями.

— Кошку.

Серёже сейчас было не до того, какой человек перед ним. Может быть, как раз этот что-нибудь знает про Звёздочку.

— Кошку ищу. Не видели? Сама жёлтая, называется палевая. Мордочка чёрная и хвост чёрный. Зовут Звёздочка.

— Звёздочка — смех. Кошек так не зовут. — Тёмная тень покачалась перед Серёжей и погрозила пальцем. — Кошку зовут Мурка. Или, в крайнем случае, Барсик. Кота.

— А мою — Звёздочка. — И стал громко звать: — Звёздочка! Звёздочка!

Какие-то тёмные железные сараи, тяжёлые замки на дверях. А может быть, там Звёздочка. Забежала нечаянно, а её заперли на огромный замок. Сыро, пахнет противно. Прислушался — тихо. Серёжа пробирается в темноте и зовёт свою кошку, хотя и сам не верит, что дозовётся. Но и не звать не может. Самое трудное — смириться.

Никого. Пусто, тихо, как будто большой город совсем далеко. И дом, и мама, и школа где-то там, совсем в другой жизни. А Звёздочки здесь нет. Она любит чистоту, уют, тепло. Зачем ей этот мрачный закоулок чужого двора?

Серёжа уже собрался повернуть назад. На душе было пусто и горько.

— Стой! Кто идёт? — вдруг раздалось над его головой. — Отвечай, а то не обрадуешься.

Серёжа присел от неожиданности и замер на месте.

Его знает вся школа

В школьной раздевалке тесно, прямо столпотворение. Такое уж это место — школьная раздевалка: то никого нет, а то набьётся сразу целый класс, а то и два, а то и три. Кто-то пальто надевает, стукаясь обо всех локтями. Кто-то в одном сапоге прыгает и другой сапог ищет. Кто-то без всякого дела, просто для полного веселья у всех под ногами вертится.

— Оксана! Подожди меня! Вместе на сольфеджио пойдём!

— Максим! Ты куда? Я с тобой!

— С Колбасниками не ходим! Привет-салют!

— Девочки, девочки! Не видели мой шарфик? Красненький?

А Таня молча застёгивает пальто, суёт портфель под мышку. Толпа и гам, а она сама по себе. Сейчас она выйдет на улицу, и пускай одна, и пускай никто её не окликнет. Разве ей кто-нибудь нужен? Никто ей не нужен. В одиночестве даже удобнее о чём-нибудь подумать или помечтать. А может быть, опять сочинятся стихи. Может быть, Таня когда-нибудь станет поэтом, а поэты всегда одиноки и не поняты толпой, на то они и поэты, особенные люди: все говорят обычными словами, а поэты — стихами. Там, на улице, сегодня солнце и снег сверкает, как на ёлке. И пахнет яблоком.

Пятый «В» с гамом вываливается из школьной двери. Тихо становится в раздевалке, и нянечка Галина Никодимовна вздыхает:

— Ушли. Перепонки чуть не лопнули, откуда такие голоса у людей берутся? От витаминов, наверное.

Таня совсем уже собралась выйти, но вдруг в тишине раздевалки она услышала тихий плач. Где-то, за висящими пальто и куртками, кто-то плакал горько и тоненько и, может быть, уже давно.

Таня вернулась, заглянула за пальто — никого. В другой угол посмотрела. А там, прижавшись к стене, укрывшись за вешалкой, сидел на корточках маленький мальчик и, закрыв ладошками лицо, тихо плакал. Плечи вздрагивали под синей стёганой курткой, и ладони были чумазые. Таня кинула портфель на пол и присела возле мальчишки.

Что можно сказать человеку, который плачет и спрятался, чтобы никто не видел его слёз? Который самолюбиво ушёл в угол и ни с кем не поделился своей бедой? Что можно сказать? Самое глупое говорить плачущему человеку: «Не плачь». Он бы и сам, наверное, не стал, если бы мог не плакать. А уж если так получилось, то почему, собственно, не плачь? Таня посидела некоторое время около мальчика, а он всё всхлипывал и подвывал тихонько и очень жалобно. Он не знал, что Таня здесь, рядом.

— Меня зовут Таня, — тихо сказала Таня, — а тебя?

Он убрал ладони от лица, повернулся к ней, зарёванный и сердитый, щёки в каких-то мраморных разводах.

— Не твоё дело. Пристаёт ещё.

Он утёрся рукавом и пошёл из раздевалки. А Таня нисколько не обиделась и пошла с ним.

Он шагал по улице, маленький мальчик, сердито смотрел перед собой, но Таня видела, что он посматривает и на неё, и в глазах у него была печаль, но было в них и любопытство.

— Ты в первом классе, — сказала Таня, — как ты думаешь, почему я догадалась?

— Делов-то. Меня вся школа знает.

— Такой уж ты знаменитый человек нашёлся.

Он вдруг перестал сердиться, вздохнул тяжко и прерывисто, как вздыхают маленькие дети после долгого плача.

— Не знаменитый, а трудный.

И вдруг добавил важно:

— Директор Лидия Ивановна сказала, что за всю педагогическую практику не встречала такого, как я, трудного.

— А что в тебе такого трудного? Человек как человек.

Он задумался. Действительно, вопрос не простой, особенно для того, кому всего семь лет.

— Трудный, и всё. Из-за дисциплины. У всех есть дисциплина, а у меня нет никакой дисциплины. Я сам не знаю почему. Я хочу у окна сидеть, а она говорит — пересядь. Я говорю — не хочу. А она говорит — выйди из класса, ты мне мешаешь работать. Я говорю — больше не буду. Она говорит — ты всегда обещаешь. Я говорю — в последний раз. А она говорит — было уже сто последних раз.

Он уже не вздыхал и не всхлипывал. Глаза весело блестели. Свои битвы с учительницей он переживал азартно, ему, видно, казалось, что правда на его стороне. Никакого раскаяния в его тоне не было.

— А чего же ты тогда расстроился? — спросила Таня осторожно.

Он вдруг остановился на полном ходу.

— Кто расстроился? Я расстроился? Ещё чего! Ты, может, думаешь, я ревел? Да я вообще никогда не реву в своей жизни. Мне хирург вывихнутую ногу дёрнул, я ни одной слезы не выронил. Хирург сказал — десантником будешь. Поняла?

— Поняла, — весело согласилась Таня.

Ну до чего симпатичный мальчишка. Таня никогда таких не видела. Маленький, он и есть маленький. О чём с ним говорить? Ничего он не поймёт. Так думала она до этой встречи. А откуда она знала их, маленьких? Да и какие они, маленькие? Вот перед ней человек — у него свои проблемы, свой характер, своя гордость, между прочим.

Он очень нравится Тане, этот мальчишка. С ним ей легко и просто, и хочется Тане ему помочь, защитить его, отогнать от него неприятности.

— Я вон там живу, около почты, — сказал он. — На нашей почте знаешь какие марки! Есть звери, есть спорт. А есть знаешь что? Космос! Закачаешься.

Космос нравился ему больше всего — это было ясно.

До почты было уже совсем близко, и Тане стало вдруг жалко, что сейчас он уйдёт. Так славно было идти с ним и разговаривать о чём угодно. Она не задавала ему лишних вопросов: это было бы неделикатно, да и чувствовала, что он ей не ответит. О чём он плакал в раздевалке? Почему его ругает учительница? Всё это, может быть, выяснится со временем. А пока никто уже не плачет, вот он шагает рядом с Таней своей независимой походкой, ушанка криво держится на его стриженой голове, варежки на тесёмках свисают из рукавов куртки, чтобы не потерялись. И снег садится на его шапку и на куртку.

Он махнул рукой и вошёл в высокую арку. На расстоянии он показался Тане очень маленьким. Большой дом, высоченная арка, а там, в глубине, идёт мальчик с пальчик, совсем затерялся. А он обернулся и крикнул:

— Меня Игорь зовут! Павликов моя фамилия! Слыхала, наверное?

— Слыхала, слыхала! До свидания, Игорь!

— Пока! Ещё увидимся!

Он скрылся во дворе, оттуда донёсся его звонкий голос:

— Эй! Костя! Я тоже буду с вами в хоккей! Дай мне клюшку! Дай, говорю! Не будь жадиной!

Таня постояла немного и пошла.

В этот день она познакомилась с человеком, которого шала вся школа. Во всяком случае, он сам был в этом уверен.

Максим попросил тетрадь

На перемене Таня стоит у окна, как всегда. Она смотрит на улицу и сама уговаривает себя, что ей это интересно.

Вот по улице идёт маленький мальчик и ест мороженое. Рукой в серой варежке он держит пачку мороженого, а ногой катит перед собой ледышку. Ледышка катится по тротуару далеко, потом останавливается, а мальчик не спеша доходит до неё и опять её толкает, и она опять катится далеко. И он при этом не забывает лизать своё мороженое.

Таня стоит и смотрит не отрываясь. Потому что, если смотреть на улицу, получается, что ты не скучаешь одна всю перемену, а занята своим серьёзным делом, своими важными мыслями и интересными наблюдениями. А это уж совсем другое дело — быть занятой своими мыслями. Это совсем не значит, что тебе не с кем поговорить, что тебе нечего делать. Все болтают, смеются, носятся, кричат. Пускай. У них свои дела, а у неё — свои. И ничуть она не хуже других.

А другие девочки обсуждают свои важные проблемы. За своей спиной Таня слышит разговор:

— Если ты будешь с ней водиться, я с тобой разговаривать не буду. Так и знай!

— Да что ты, Оля! Я с ней нисколько не вожусь. Один раз только и поговорила, она сама ко мне пристала.

— Пристала. Мало ли что. А ты с ней не говори, я же тебя просила. Она сплетница — это раз. Зачем она наврала, что я за Максимом бегаю? Разве я за ним бегаю?

— Нет, Оля, ты за ним не бегаешь нисколько, — с готовностью отвечает Оксана. — Но она не про тебя говорила, а про другую Олю — Горелову.

— Во-первых, про меня. А во-вторых, разве Горелова бегает за ним? Куда ей, Гореловой, — у неё волосы жидкие, три волосинки. И глаз косит. Косит или не косит?

— Косит, косит, кажется.

— Не кажется, а косит. Её ещё в детском саду Зайчиком звали. Косой Зайчик. Какая прелесть.

Таня невольно прислушивается. Она уже забыла, что надо делать вид, будто поглощена своими умными мыслями. Ловит каждое слово. Хотя, конечно, можно считать, что разговор у Оли с Оксаной глупый и пустой. Болтовня. Сплетни. Кто за кем бегает. У кого какие глаза. Разве может быть это интересно умному человеку? А вот интересно. И очень важно. И до смерти хочется, чтобы девчонки приняли и её поболтать, пообсуждать вот такие дела, может, и пустяковые, но такие заманчивые. Конечно, сплетничать — глупое занятие. Но, наверное, и глупые занятия нужны каждому человеку.

Девочки не позовут Таню. Они её даже не замечают, как будто там, у окна, не стоит девочка Таня со своими мыслями, переживаниями, мечтами. А как будто бы там пустое место.

— А на самом деле сказать, кто за Максимом бегает? — Оксана наклоняется к самому Олиному лицу и говорит громким шёпотом: — Людка! Вот кто.

— Людка?! — Оля отклоняется от Оксаны. — Да она же во! — Оля ладонью показывает метр от пола. — Лилипутик твоя Людка.

— Маленькая, зато настырная. Моя мама говорит, что маленькие женщины всегда умеют постоять за себя.

— Ну, Людка, ну, настырная. Слушай, а может, ты врёшь?

— Она ему вчера варежки под краном стирала, он в какую-то извёстку влез. А сегодня ластик ему отдала. Насовсем. Польский. «Возьми, у меня ластиков много». Теперь понятно?

— Понятно. Польский? Ну ладно.

Оля молча смотрит перед собой. В глазах у неё мелькают молнии. Тане становится жалко маленькую Людку. И чего все девчонки помешались на этом Максиме? Мальчик как мальчик, ничего в нём особенного.

И тут в коридоре появляется Максим.

Он шагает деловито, не торопясь. Светлые волосы аккуратно подстрижены. Наверное, вчера Максима мама гоняла в парикмахерскую. Белый воротничок рубашки ещё не перевернулся вверх тормашками. Увидев Максима, Оля громко взвизгивает:

— Только тронь — скажу!

Но он совсем непонятный человек, этот мальчик Максим. Он как будто не слышит Олю. Хотя как же не услышать этот пронзительный вопль? Таня вздрогнула от Олиного голоса. А Максим прошёл мимо, не обратил на Олю ни малейшего внимания. Не толкнул, не стукнул, ничего обидного не сказал. Что же с ним случилось, с непонятным человеком Максимом?

Мимо Оли, мимо Оли Савёловой идёт и не смотрит.

Таня отворачивается. Пусть Оля не знает, что Таня видела, как Максим идёт мимо и не цепляет Олю. Когда видишь чью-нибудь неудачу, получается, что ты виноват в этой неудаче. Зачем рядом стоял? Зачем смотрел? Лучше не видеть. Таня внимательно, слишком внимательно смотрит в окно. Бежит мужчина за троллейбусом, успеет или не успеет? Успел всё-таки. Впрыгнул в дверь и большую набитую сумку втащил.

И вдруг Таня слышит голос Максима:

— Эй! Ты чего отворачиваешься? С тобой же разговариваю.

Кому он это говорит? Почему остановился у её окна? Почему так враждебно и странно смотрят на неё девчонки? И Оля, и Оксана, и маленькая Людка, которая вдруг тоже оказалась с ними и держит Олю под руку? Что происходит?

А происходит совершенно невероятное. Максим — сам Максим! — остановился возле Тани и говорит Тане:

— Ну что ты на меня глаза вытаращила? Я тебя дело спрашиваю, а ты как глухонемая. Ты упражнение по русскому написала? Написала или нет? Не добьёшься толку.

Таня отвечает, а сама не слышит своего голоса, как бывает во сне — хочешь сказать, а голос не слушается.

— Написала. — Она кивает. Глаза у него смеются. Она покашляла и повторила: — Написала.

— Дай тетрадку. Посмотреть, какие там окончания надо подчёркивать волнистой чертой.

На негнущихся ногах Таня идёт в класс. Она похожа на цаплю. Достаёт из парты портфель, из портфеля тетрадь. Максим опять стоит рядом. Она протягивает ему тетрадь и пытается уговорить себя, что ничего особенного не случилось. Надо человеку подчеркнуть окончания волнистой чертой, вот и всё. И ничего больше. И никаких других соображений. Но что-то подсказывает ей, что совсем не только в волнистых чёрточках дело, не только в них, нет, не только в них. Много девчонок было вокруг, а он подошёл к ней, а не к одной из них. Вот в чём дело. А они шептались и злились. Не из-за волнистых чёрточек, не из-за тетрадки. А из-за чего? Вот в том-то и дело.

Какой сегодня особенный, счастливый день. И солнце проглядывает сквозь серые тучи. И снег блестит на крыше. А Максим сидит за своей первой партой, склонил свою светлую голову и переписывает упражнение из её, Таниной, тетради. А не из чьей-нибудь ещё. А Оля Савёлова, сама Оля, смотрит из двери на Таню. И шепчутся Оксана и Людка про Таню. Наверное, они говорят, что у неё нос набок или ноги кривые. Какая радость, что они так говорят! Как прекрасно, что нос у неё не набок и ноги не кривые!

А перед самым звонком Максим возвращает Тане тетрадь и крепко стукает её учебником по затылку. Её! А не кого-нибудь другого. Хотя вон он, полный класс разных затылков.

Вот так неожиданно к Тане пришло счастье.

Гиене не нравится клетка

Максим пришёл на станцию юных натуралистов. Он любит сюда ходить. Это не то что бассейн — пахнет хлоркой, холодно вылезать из воды, а тренер ещё велит принимать душ после тренировки. И в ушах всегда хлюпает вода. Нет, бассейн Максим пропускает часто. А станция юннатов — весёлое место. Небольшой дом посреди парка. По деревьям прыгают белки, на ветках щёлкают синицы. Максиму нравятся синицы — непоседливые, насторожённые птицы с синими спинками и жёлтыми щёчками. А Максим синицам не нравится. Они больше любят степенных старушек, у которых плавные движения, тихие голоса. Старушки кормят синиц подсолнухами. А у Максима подсолнухов нет, движения резкие, голос звонкий и переходы настроений тоже резковатые.

Максим сегодня проходит мимо синиц, и они вспархивают с голого куста сирени все дружно, а потом все дружно садятся на соседний куст.

Вот Максим остановился возле вольеры, где бегает взад-вперёд зверь, похожий на собаку, — низенький, длинный, лохматый. Когда Максим пришёл сюда в первый раз, ещё осенью, он не знал, кто это. Руководитель кружка зоологов, Валерий Павлович, сказал:

— Думаешь, собака? А на нос внимательно посмотри.

Нос был чёрный поросячий.

— И вообще научись как следует присматриваться к общему облику. Какая же это собака?

«На дворняжку похожа», — хотел сказать Максим, и хорошо, что не сказал.

— Гиена! — с гордостью произнёс Валерий Павлович. — Настоящий дикий зверь! Тебе поручается уход за гиеной. Справишься?

— Что я, гиен не видел? — пробурчал Максим.

Валерий Павлович почему-то засмеялся и дал Максиму книжку про гиен.

— Почитай всё-таки. Договорились?

— Ладно, — согласился Максим.

Гиена продолжала бегать по клетке, совала в углы свой поросячий нос.

— И помни: если сунешь палец в клетку — откусит под самый корень. Ты уже взрослый, соображай.

Максим соображал.

Подошёл взрослый парень, класса из седьмого. Поглядел на Максима, на гиену, опять на Максима и сказал лениво:

— Новеньким всегда гиену дают. Её зовут Генриетта. Я за ней тоже ухаживал, когда новеньким был. В этой книжке всё сказано подробно — как кормить и вообще. А у меня теперь филин. Знаешь, какой умный.

Максим спросил:

— А она разве глупая?

— Она — не знаю. Бегает, ищет чего-то. Ты ей мяса дай, вон там возьми, в холодильнике.

Максим кормил Генриетту. Она ела, пила воду из миски, бегала по клетке и не посмотрела на Максима ни разу за все дни.

Сторожиха Таисия Степановна как-то сказала:

— Клетка любому не нравится. Свободы просит зверь.

С того дня Максим стал обдумывать свой план.

Сегодня он пришёл на станцию юннатов, как всегда. Но это только со стороны казалось, что — как всегда. В кармане у Максима собачий ошейник и поводок.

Вечер. Притихли в парке воробьи, а вороны каркают, скандалят, устраиваются на ночь на голых верхушках берёз. Снег вокруг лежит голубоватый, нетронутый, только беличьи следы остались на тропинке.

Сторожиха Таисия Степановна ворчит:

— Все юннаты как юннаты — давно уж дома. А ты всё здесь. Ступай, ступай.

Он ничего не отвечает, смотрит на свою гиену. И сторожиха наконец отходит. Наблюдает Максим за зверем — пускай себе.

— Цыпа, цыпа, цыпонька! — умильно зовёт Таисия Степановна. — Кушайте, кушайте, цыпоньки. Прибежал малохольный парень на ночь глядя. А чего прибежал? Чего ты прибежал? — Она высовывает голову из сарайчика, где живут куры.

— Ещё только восемь. Мне надо гиену проведать.

— Нашёл тоже радость. Проведать её. Злая, хуже тигры. Я вообще этих всех зверей терпеть не могу.

Она захлопнула дверь сарая, куры забеспокоились, затрепыхались, закудахтали.

— А если вы животных не любите, зачем вы сюда пошли работать? — Максим ведёт с Таисией Степановной спокойный умный разговор. Ему надо, чтобы она ничего не заподозрила. Генриетта мечется по клетке. — Можно и в другом месте работать, не обязательно здесь.

— В другом! Больно ты умный. А курей держать где? Я из-за курей здесь третий год терплю! У меня раньше здесь недалеко свой домик был, участочек, редисочка, петрушка. Куры. А потом всё кувырком пошло. Дом снесли, квартиру дали. С ванной. Ванна — это хорошо. А курей где мне держать? В ванной? На пятом этаже?.. Цыпа, цыпонька, цыпа.

Петух в сарае вдруг истошно заорал. Забеспокоились в клетках кролики, белые мыши, морские свинки. Ещё тревожнее заметалась Генриетта. Павлин выдернул маленькую голову из-под крыла и взвизгнул противным голосом.

Максим тихо позвал:

— Гена, Гена, Генриетта. Это я пришёл, узнала меня? Не бойся.

Она всегда смотрит вниз. А тут подняла голову, маленькие неприветливые глазки взглянули на Максима. Что они выражали?

Он тихо, бесшумно отпер дверцу клетки, на цыпочках подошёл к гиене, накинул ей на шею ошейник, прицепил карабинчик поводка. Будет рваться Генриетта? Не понравится ей на привязи? Нет, терпеливо стоит, не рвётся. Значит, понимает. А шерсть у неё жёсткая, пыльная. Полосатая гиена, только полосы при неярком свете лампочки почти незаметны.

Максим медленно вывел гиену из клетки. Она шла за ним, не упиралась, не лаяла. Конечно, она догадывалась, что он ведёт её на свободу. А свободы хочет всякий.

Когда они отошли от станции юннатов, Максим опять услышал голос Таисии Степановны:

— Ушёл и не попрощался. Воспитание.

Значит, она не заметила, что Генриетты в клетке уже нет.

Максим и гиена быстро уходили по дорожке.

Парк показался Максиму в темноте очень большим, деревья — очень высокими, и шумели они высоко, под самым чёрным небом. Дорожка, по которой он ходил много раз, теперь почему-то была узкой, ноги проваливались в снег.

А рядом семенила Генриетта, задние ноги у неё короткие, а передние — длинные.

Максим для храбрости сказал:

— Да здравствует свобода!

Кто поймёт Павликова?

Игорь Павликов идёт по коридору и заглядывает в лица девочек. Девочки на этом этаже все высокие, Игорю приходится на цыпочки подниматься, чтобы отыскать нужного человека.

— Павликов! Иди на свой этаж! — кричит ему дежурная учительница. — Зачем ты сюда забрёл?

— Я одного человека ищу, — серьёзно отвечает Игорь, — мы договорились.

Коротко остриженные волосы немного отросли и теперь торчат на его голове, как колючки у ежа. Держится он независимо, но сегодня это даётся ему не так просто: неприятности опять свалились на его колючую голову.

Таня как будто почувствовала — сама вышла ему навстречу, когда он поравнялся с дверью её класса.

— Игорь, хорошо, что ты пришёл.

— Ничего хорошего. — Они отошли к окну в коридоре. — Одна несправедливость. Он говорит — телевизор не будешь смотреть целую неделю. Я говорю — без телевизора неделю только дикарь может прожить. Он говорит — я из тебя сделаю человека. Я говорю — я и так человек. А он перестал со мной разговаривать, отец называется.

Игорь тяжело вздыхает и смотрит в окно. Таня знает, когда человеку тяжело и на душе у него скребут кошки, ему почему-то хочется смотреть в окно, хотя все эти заснеженные скамейки и девочка, уткнувшая нос в пушистый воротник шубы и чёрный пудель с ярко-жёлтым ошейником в этот момент совершенно человеку не интересны. Но он их разглядывает внимательно-внимательно. Это значит, что настроение у человека совсем плохое.

Но он пришёл к ней, значит, верит, что именно она, Таня, сможет ему помочь. Она, взрослая девочка, высокая, смелая, сумеет найти выход. Игорь смотрит снизу вверх очень ясными, немного печальными рыжими глазами, смотрит с доверием и просьбой. И Таня начинает чувствовать себя сильной и смелой, способной на решительные поступки.

— Ты можешь рассказать, что ты натворил? За что тебя все ругают?

— Вот именно, что ни за что! — У Игоря очень честное и справедливое лицо. — Я ничего не сделал. Ко мне придираются все, я же тебе и говорю.

Да, это не так просто, договориться с Игорем Павликовым. Такие люди не выкладывают всё подряд.

Мимо идёт Максим. Он останавливается, прищуривается на Павликова и вдруг говорит:

— Павликов! Я тебя знаю.

— Меня все знают, — отвечает Игорь. — Делов-то.

— Послушай, это ты вчера на школьную крышу залез и там дурака валял? Ну ты даёшь!

— Не дурака валял, а снег сбрасывал! — возмущённо выкрикивает Игорь. — Не знаешь, а выступаешь.

— А по шее? — деловито спросил Максим.

— Максим, Максим! — Таня встаёт между ними. — Ты что?

— Ничего, — ворчит Максим. — Полезно было бы.

— Ещё чего! — Из-за Таниной спины кричит Павликов. — Не имеешь права!

В это время звенит звонок, Игорь кидается по коридору.

Таня догоняет его, кладёт руку на его колючую голову, ёжик оказывается совсем мягким. Некоторое время Таня идёт с ним рядом, и Павликов успокаивается.

— Ты и так человек, Игорь. Мы что-нибудь придумаем. Ты не расстраивайся, ладно?

— Я и не думаю расстраиваться. — Он мотнул головой упрямо и вместе с тем беспомощно.

— Ну вот и хорошо. У меня к тебе просьба, Игорь.

— Какая? — загораются жёлтые глаза. — Какая просьба-то?

— Трудная, наверное. Но ты постарайся. Хорошо?

— Ну, постараюсь.

— Знаешь, Игорь, не лазь ты больше на крышу. Ну его, этот снег, без тебя его сбросят.

Почему он смеётся? Хохочет и убегает. Вот и пойми его, маленького взъерошенного мальчика, Игоря Павликова.

Всё равно поймаю

В темноте Серёжа брел почти на ощупь. От железных гаражей тянуло холодом. И тут Серёжа услышал знакомый голос:

— Стой! Кто идёт?

Он застыл на месте и от неожиданности ответил домашним голосом:

— Серёжа.

— Это Серёжка, — сказали в темноте. — Следит за нами, шпион подосланный. Мальчишки, наверное, подговорили.

А другой голос, тоже знакомый Серёже, добавил:

— Сейчас узнает, как выслеживать!

Откуда-то сверху протянулась рука и больно дёрнула Серёжку за ухо. Тут же кто-то сунул ему за шиворот ледышку. И шапку надвинул на глаза. А потом Серёже дали пинка, и он вылетел из тёмного угла на освещённую часть двора.

— Хулиганская банда! — крикнул Серёжа в темноту. А что ещё ему оставалось делать?

Пьяный мужчина всё ещё стоял у подъезда. Он опять погрозил Серёже пальцем.

— Не, парень, это не банда. Там девочки поют, слышишь?

Серёжа потирал горящее ухо, а тоненькие мечтательные голоса пели песенку про ручеёк и про улыбку.

Серёжа ничего не понимал. Ухо горело, на спине таяла ледышка. А главное, Звёздочка пропала.

Пьяный был разговорчивый.

— Они там уже несколько дней поют. Мы с Черепенниковым сядем у гаражей выпить-поговорить, а девочки наверху поют. Хорошие девочки, спокойные, не хулиганки нисколько.

Голоса в темноте звучали стройно и ласково. «А за окном стоит весна, весна по имени Светлана».

Серёжа всё-таки крикнул в сторону гаражей:

— Всё равно поймаю!

Никто не откликнулся, и он пошёл домой. Вдруг, пока он бродит здесь и получает зазря тумаки, Звёздочка как-нибудь чудом появилась дома? Вдруг она ждёт его?

Когда надеяться не на что, начинаешь верить в чудеса.

Облака, похожие на аистов

А Таня?

Таня меняется на глазах. Может быть, счастливые люди вообще особенные.

Таня вдруг услышала, что снежинки, которые летят ей навстречу, не шуршат, а звенят. Раньше шуршали, а теперь звенят. И этот звон можно слушать долго, стоя на одном месте и глядя в небо. А когда наконец спохватишься, что не годится стоять здесь посреди дороги так долго, а надо всё-таки идти, куда шла, то ты пойдёшь. Но шаги твои будут такими лёгкими, будто это уже не шаги, а полёт. И облака, оказывается, похожи на розовых аистов. Несутся вперёд аисты, крылья распахнуты, тоненькие ноги торчат назад, длинные шеи стрелкой вытянуты к солнцу. Куда вы, аисты? Далеко, далеко…

Идёт Таня по улице. И улица всё та же — овощной магазин, почта, детский сад с горкой и грибками. Только это уже совсем не та улица. Это особенная улица, и ведёт она в особенную, прекрасную, праздничную школу. А прохожие идут себе, спешат и не знают, отчего девочка идёт, будто летит над землёй. Вот остановилась, покружилась на одном месте, отбросив руку с портфелем — не то она портфель покрутила, не то он её своей тяжестью повернул. Потом улыбнулась чему-то и пошла своей дорогой. Сияют у неё глаза, звенят снежинки, а светофор, конечно же, кажется ей праздничной ёлкой.

А как же может быть иначе? Произошло потрясающее событие, великое и небывалое.

Мальчик, который ходил мимо неё и не замечал её, вдруг подошёл к ней и попросил тетрадку. Разве этого мало? А это ещё не всё. Он переписал упражнение из её тетради, а потом стукнул её по затылку. И это ещё не всё. Он ей рожу скорчил очень страшную и противную. Ей, а не кому-нибудь другому. Хотя вокруг было много девчонок и среди них главная красавица — Оля Савёлова.

Идёт Таня по улице, а в ней звучит музыка, и эта музыка слышна только Тане, и Таня улыбается своей музыке. А мысли приходят, похожие на песни. Вот сейчас я войду в класс и увижу его. Он прекрасен. Он бегает по партам или сидит с ногами на подоконнике и читает книгу про гиену. Или дерётся с кем-нибудь из мальчишек. Другие мальчишки дерутся противно: поднимают пыль, пыхтят и потеют. А он дерётся, как ястреб, — с гиком налетает на врага, сбивает его с ног и орёт победным голосом. Он похож на героя песни.

Вот такая теперь Таня. Любовь — это всегда серьёзно, сколько бы лет ни было тому, кто любит.

Таня стала другим человеком.

Может ли человек стать другим? Ведь совсем недавно мы выяснили с очень учёным психологом, что особенности характера даны человеку раз и навсегда. Или они всё-таки могут меняться?

А вдруг я ошибаюсь, когда считаю, что Таня так уж изменилась? А изменилось только её настроение? А характер один на всю жизнь и меняться не может?

Мне важно это понять до конца. И я прихожу к очень умному психологу. Надо спросить у неё, уж она-то знает.

Самый умный психолог с завязанным горлом сидит в уголке дивана, кашляет, говорит, что простуда — пустяк и завтра пройдёт.

А на стене двадцать или двадцать пять плюшевых медведей. Мишка в клетчатом переднике. Розовый мишка. Серенький, самый маленький, с близко посаженными глазами и самый большой из города Риги, его зовут Адам Янович. Все медведи как-то зацеплены за стенку и оттуда глядят.

Кто-то любит собирать марки, а кто-то значки или спичечные коробки. Эта очень учёная женщина, которая знает почти всё на свете, любит плюшевых медведей. Странно, правда? Но, в общем-то, это уж не наше дело…

Может ли человек стать другим?

Она сейчас ответит, она очень хорошо разбирается в таких вещах. Не зря же ездят к ней советоваться другие психологи, тоже очень умные учёные люди.

— Конечно, человек может измениться. В каждом из нас есть что-то неизменное, как бы почва. А есть в нас то, что меняется — вырастает на этой почве. Что происходит с Таней? Изменилось её поведение, она стала держаться свободнее, увереннее. А характер остался прежним — манера сомневаться в себе и перепроверять себя. Страх быть непонятой. Это всё в ней есть. Но теперь она на этом меньше сосредоточена. А, главное, появилась уверенность: я нужна кому-то, значит, я не хуже других. Она стала оценивать себя выше, чем раньше. И знаете, надо благодарить не только Максима, а ещё одного человека. Может быть, он даже более серьёзную роль играет в этих переменах.

Я тоже об этом думала. Речь идёт об Игоре Павликове. Да, да, о маленьком важном Игорьке, который вошёл в Танину жизнь, доверился ей, она его опекает, она ему необходима. А это делает человека твёрже, сильнее и лучше. И к себе Таня относится с уважением.

— Посмотрите, что получилось, — продолжает психолог. — При низкой оценке себя возникает робость, неуверенность. Что — я? Подумаешь — я. У Оли Савёловой, например, самооценка очень высокая, Оля — девочка уверенная, ей легко справляться с жизнью. У Оксаны самооценка ниже и уверенности поменьше, но она пристроилась около сильной Оли. А вот Серёжа — тоже не очень уверенный в себе мальчик. Но ему повезло — у него есть верный друг, Володя. Вдвоём им легче быть в равновесии. А Таня? Сейчас у неё счастливое состояние. Как говорят психологи, она испытывает сильные положительные эмоции, и её тревоги, страх, напряжение — отошли, отступили. Радость защищает человека.

Как хорошо это сказано — радость защищает человека. Научный термин? Или поэтический образ? Иногда это сливается в одно. Стройная, чёткая мысль может быть красивой и тонкой, как стихи, как рисунок художника, как строка прекрасной прозы.

Радость защищает человека.

Учёная женщина молчит, смотрит на своих медведей. Они таращат глаза-бусинки на неё. А когда я на них гляжу, то — на меня. Они плюшевые мишки, им всё равно, на кого смотреть.

Значит, душевный строй человека складывается из отдельных чёрточек. Я представляю себе это в виде рисунка. Каким он будет, зависит от того, как сложится у человека жизнь. И у каждого этот рисунок свой, потому что и жизнь у каждого своя, ни на чью другую жизнь не похожая. Радость своя, и горе своё, и тревоги свои, и мечты свои. Хорошо ещё, что люди умеют понимать друг друга, сочувствовать, дружить. А то сидели бы каждый со своим, отдельным. Что тогда было бы? Подумать и то страшно.

Секретное совещание начнется в три

Оля Савёлова сказала Оксане:

— Сегодня в три в штабе будет секретное совещание.

Оксана сказала Ларисе:

— Сегодня в три приходи в штаб.

— Зачем?

— Как зачем? Будет секретное совещание. И Людке скажи, что в три.

На всех переменах девчонки шепчутся. Штаб, тайна, секретное совещание.

Оля, Лариса, Оксана, Людка ходят с таинственным видом. Остальные девочки показывают, что нисколько не завидуют, тоже секретничают о чём-то своём — разве у них нет своих тайн? Подумаешь — штаб. А мальчишки? Мальчишки несутся мимо и не обращают на девчонок никакого внимания. Как до штаба не обращали, так и сейчас не обращают. Неужели им в самом деле не интересно? Штаб же всё-таки, секретный и тайный. А может быть, не такой уж секретный?

— Оксана, — громко, на весь класс, говорит Оля, — а ты никому не разболтала нашу тайну?

При слове «тайна» любой человек встрепенётся. Но никто из мальчишек не встрепенулся. Максим учит стихотворение, бубнит себе под нос и даже не слышит Олю.

— Я? — Оксана всплёскивает руками. — Ну что ты, Оля. Я никогда никаких тайн не разбалтываю. Это другие могут сделать. — Оксана выразительно косится на Таню.

Таня сидит за своей партой, она никому не говорила про штаб. Но она слышит разговор девочек, и ей становится стыдно. Почему? Она же абсолютно ни в чём не виновата. А вот так — у кого есть совесть, тому бывает стыдно не только за себя, а и за других.

— Знаем мы этих тихеньких, — нараспев говорит Оля, — исподтишка что хочешь могут сделать.

Потом Оксана берёт Олю под ручку, и они выходят из класса.

— А у самой ноги тощие, как палки, — фыркает Оксана, проходя мимо Таниной парты.

«Как хорошо, что у меня нормальные ноги», — думает Таня. А Максим высовывает ботинок в проход, и Оля спотыкается, чуть не падает.

— Ехидин ненавижу с детства, — громко объявляет Максим.

И почему-то всем понятно, что он сегодня Олю не цепляет, а заступается за Таню.

Вот такие дела происходят теперь в пятом «В».

На стене висит стенгазета. Яркими синими буквами написал Максим название «За учёбу». И заметки наклеены ровно и переписаны аккуратно и без ошибок. Ничем пятый «В» не хуже других. У них газеты «За учёбу», и у нас газета «За учёбу». Только Нина Алексеевна ходит невесёлая: то ли ребятами недовольна, то ли просто устала. Учительская жизнь очень нелёгкая, это каждый знает.

А в штабе собрались Оля, Лариса, Оксана и Людка.

Уселись на чистый деревянный пол. Сидят ждут, что скажет Оля. И Оля говорит:

— Девочки, слушайте, я скажу сейчас очень важную вещь. Только это тайна, очень строгая тайна.

Почему на лицах девчонок нет восторга? Смотрят равнодушно. Людка насмешливо — ну что ещё? Оксана подобострастно — только бы Олю не рассердить ничем. А Лариса украдкой на часы поглядывает: скоро ли отпустят. Как на уроке сидит, переменки ждёт. Не волнуют девчонок тайны. Ну ещё одна тайна, много их, всяких тайн, в последнее время. А какой интерес в тайнах, если никто не стремится их разгадать? Мальчишкам наплевать на эти тайны. А ведь их только ради мальчишек, похоже, затевают.

Скучным делом оказался этот штаб. Суетятся, моют полы — и что дальше? И ничего. Было одно занятное событие: забрёл однажды вечером Серёжка, кошку свою искал, надавали ему по шее — и всё. А дальше что? Ничего. Песни пели. А зачем их обязательно здесь петь? Песни петь в тепле лучше.

Так размышляла Лариса и видела, что Людка и даже Оксана думают о том же.

— Девочки! Слушайте! — У Оли волевой голос, Оля не даёт им расслабляться. Всё-таки Оля не зря командир, есть у неё способность держать других в руках. — Вы знаете, что в этой тетрадке? Спорим, на что хотите, ни одна из вас не догадается!

Оля трясёт перед ними голубой тетрадкой, свёрнутой в трубочку.

Ну что может быть в тетрадке? Ещё одна песенка? Лариса смотрит на тетрадку, и все девочки смотрят на тетрадку как загипнотизированные. Что там? Песенки переписаны? Ну что уж такого особенного может быть в Олиной тетрадке!

— Не знаете! Так вот! Я сочинила пьесу. Вчера! Села за стол и сочинила.

— Ну да! Олечка! — Оксана всплёскивает руками. — Настоящую пьесу? Какая ты молодец!

Людка шмыгает маленьким остреньким носиком.

— А что в ней, в твоей пьесе?

— Про что пьеса, — спрашивает Лариса, — и что мы будем с ней делать?

— Мы будем её здесь секретно репетировать! Неужели непонятно? А потом мы покажем её на Новый год. И все ахнут. Сами сочинили, сами отрепетировали. Представляете?

Оля всё-таки расшевелила их. Репетировать — это интересно. И все ахнут — это тоже заманчиво.

— Про что пьеса? — опять спрашивает настырная Людка.

Оля раскрывает тетрадку и начинает читать:

— «Действие происходит во дворце». Представьте, девочки, что это дворец. — Оля обводит рукой круг, они осматривают дощатые стенки, косой потолок, сквозь щели просвечивает небо. — «За письменным столом сидит младшая дочь королевы — принцесса». Её буду играть я.

Оля села на пол, сделала плавный жест, потом полистала свою тетрадку.

— Опять эти противные уроки! Не хочу заниматься!

Потом своим нормальным голосом Оля продолжает читать:

— (Входит служанка.) Её будет играть Оксана. Служанка говорит: «Ваше высочество! Разрешите войти. Там бедная девочка просит, чтобы её пропустили во дворец, она хочет поговорить с вами, ваше высочество». Принцесса (гордо): «Пусть войдёт». (Входит бедная девочка.) Она скромно, но приятно одета. Её тоже буду играть я, это очень трудная роль. Бедная девочка говорит: «Ваше высочество принцесса! Я могла бы вам помочь, если вы этого хотите». Младшая принцесса (удивлённо): «В чём ты, бедная девочка, можешь помочь мне, младшей принцессе?» Бедная девочка: «По математике и по иностранному языку. Я учусь на круглые пятёрки, хотя я всего-навсего бедная девочка».

Потом Оля сказала:

— Все научитесь делать реверанс. Вот так. Во дворце без реверансов никак нельзя.

Оксану задело, что ей, лучшей Олиной подруге, не досталось ничего получше, чем роль служанки. Но Оксана не хочет, чтобы Оля заметила, что её лучшая подруга недовольна, и спрашивает заинтересованно:

— А что дальше было там, во дворце? Очень интересная пьеса, правда, девочки?

Пусть они все думают, что ей, Оксане, даже нравится быть служанкой в королевском дворце. Да, ваше высочество. Разрешите войти, ваше высочество? И реверанс. У Оксаны хорошо получится реверанс, плавно, изящно. Она ещё дома потренируется немного — лучше всех научится.

— А дальше я пока не сочинила, — отвечает Оля, — Но я скоро досочиняю пьесу до конца. Это очень просто. Я на музыку спешила, вот и не успела дописать. Лариса! Ты будешь играть старшую принцессу, мою сестру. Я — младшая принцесса, весёлая и красивая. А ты — старшая принцесса, некрасивая и ябеда.

Лариса молчит. Кому нравится быть некрасивой, да ещё ябедой? Но Лариса согласна. Всё-таки принцесса.

— А я? Я кого буду играть?

Люда встала с пола и требовательно повторяет:

— Я, я кем буду? Кого я буду играть?

Люда будет повторять до тех пор, пока ей не ответят.

— Ты будешь играть королеву. И перестань повторять одно и то же. Очень хорошая роль — королева, почти главная роль. И все тебя будут звать — ваше величество. И платье у тебя будет со шлейфом.

Недоверчивая Людка хочет выяснить всё до конца.

— Что такое — со шлейфом?

— Шлейф — это хвост, он волочится по полу, — невинным голоском говорит Оксана.

Она — служанка. А Людка, вовсе не самая близкая Олина подруга, — королева, ваше величество. Тоже ещё, величество нашлось — Людка. Росточек как у первоклассницы.

Но Людка уловила главное: величество — это королева, величественная, нарядная. А Оксана про хвост от зависти говорит. Такие вещи Людка легко понимает.

— Я согласна быть королевским величеством, — говорит Людка и шмыгает носиком.

Оксана спрашивает, подсаживаясь к Оле поближе:

— А когда ты, Оля, допишешь свою пьесу до конца?

— Завтра, наверное. Или послезавтра. По музыке много задают. Прямо ужас, ничего не успеваю.

Оксана учится вместе с Олей в музыкальной школе, по музыке задают не так уж много. Но Оля всегда любит отговариваться музыкой.

— Только смотрите, девочки, никому ни слова, — строго говорит Оля. — Всё отрепетируем, а потом возьмём и выступим на утреннике перед всем классом. А пока — никому. Особенно этой новенькой Таньке.

Они по очереди спускаются вниз, лестница скрипит и шатается. Лариса ворчит про себя: «Чтобы я ещё сюда полезла! Да никогда».

Уже внизу Оксана говорит, ни к кому не обращаясь, но поглядывает на Олю:

— Максим этой Таньке стукнул сегодня портфелем. Я видела, и Лариса видела. Правда, Лариса?

Лариса молчит, она не хочет участвовать в конфликтных ситуациях.

Оля говорит:

— Портфелем? Представляете, девочки, унижение какое — он её бьёт, а она улыбается. Дурочка прямо.

Людка вдруг произносит:

— Он её не бьёт, он её цепляет.

Оля передёргивает плечами.

Оксана думает: теперь Людке не получить роль королевы. Да и какое, в самом деле, из Людки — величество! И повеличественнее Людки найдутся.

Кошка исчезнуть не может

Серёжа прибежал домой, но дома Звёздочки не было. Было пусто, тихо, тоскливо.

В кухне на полу стояло блюдечко, но некому было пить из него воду. Лежала серенькая мягкая подстилка, но никто не спал на ней, хотя от батареи шло тепло прямо на эту подстилку. Днём кошка любила спать в углу Серёжиного дивана, но сегодня её там не было. Вечером она любила сидеть на телевизоре, потому что он нагревался. Теперь на телевизоре стояла только мамина вазочка с лиловой розой, сделанной из капрона.

Пришла мама, взглянула на Серёжу, ничего не спросила. Молча посмотрела в комнату, на угол дивана, под батарею, на телевизор. И опять ничего не сказала. Серёже стало ещё хуже. Вообще-то он даже гордился тем, что его мама не болтает зря, а молчит и умеет всё сказать молча. У себя в овощном магазине мама тоже не очень-то разговаривает, покупателей много, а мама одна. И оказывается, что если покупатель немного подумает, то он и сам найдёт ответ, мог бы и не спрашивать продавщицу. Серёжа любил иногда стоять в стороне и смотреть, как мама взвешивает солёные огурцы или яблоки джонатан. Она ловко кидает яблоки на весы, ловко стряхивает их в раскрытую сумку. А разговаривать и не обязательно.

Но сегодня у Серёжи был не обычный день, а очень тяжёлый. И конечно, ему хотелось, чтобы мама хоть немного поговорила с ним, спросила о чём-нибудь, утешила. Но что поделаешь, если у мамы жёсткий характер.

Мама как-то сказала Серёже, что люди с мягкими характерами не работают в овощных магазинах. Наверное, так оно и есть. Маме виднее.

Ночью Серёжа вдруг услышал, что где-то рядом мяучит кошка. Проснулся сразу, а никак не поймёт: откуда он слышал мяуканье? Из-за окна? С лестницы? Прислушался — тихо в квартире, на улице, во всём городе тихо. Все спят, ни у кого не пропала Звёздочка. Где-то далеко проехала машина, и опять тихо.

Нигде не мяукала кошка. Это Серёже померещилось, потому что даже во сне он не переставал думать о Звёздочке и горевать, что она пропала.

Утром перед уходом на работу мама вытряхнула и убрала на антресоли серенькую подстилку. Совсем тоскливо смотрел на это Серёжа. Мама молчала, но как будто сказала: жили без кошки, проживём и дальше без кошки.

Ушла мама на работу, а Серёжа пошёл в школу. Потому что какая бы ни случилась беда, а учиться надо. Тем более ему очень нужно повидать Вовку.

Серёжа шёл по улице. Скрипели шаги на морозе, и получалось, что каждый шаг сопровождается весёлым, лёгким звуком. Как будто человеку хорошо и весело. Ему и было совсем недавно, ещё вчера утром хорошо и весело. А теперь ему очень плохо. Звёздочка, наверное, выскочила через приоткрытую дверь. Это могло случиться вчера, когда Серёжа бегал вниз к почтовому ящику за газетой. А он вернулся с газетой и не заметил, что кошки нет в квартире. Взял портфель и пошёл в школу. Вот как всё случилось.

Куда же она могла уйти? Если бы ей там было плохо, она бы вернулась. Звёздочка очень умная кошка и прекрасно знает, где её дом. Пришла же она к Серёже, неизвестно откуда, голодная и печальная. А теперь, значит, ушла к другим людям. Ну почему она это сделала? Наверное, ей там лучше. Иначе зачем бы она ушла? Никто не уходит по своей воле туда, где хуже. Говорят, что кошки легко меняют хозяев, что они не привязываются к людям. Было бы только сытно, тепло и спокойно — вот и всё, что ценит кошка. Серёжа не верит в это. Это выдумали те, кто сам не любит кошек и готов наговаривать на них напрасно. Не мог Серёжа представить себе, что его кошке, его Звёздочке, у каких-то чужих людей лучше, чем у него, не верил, что она забыла его. Этого не может быть. Серёжа любил свою кошку и верил, что она привязана к нему, Серёже, а не к тому, у кого еда вкуснее или диван мягче.

Правда, мама иногда пинала Звёздочку ногой. Но Серёжа старался на маму не обижаться. У мамы нервы. Да и Звёздочка не обижалась. Мама пнёт её тапком, кошка отойдёт в сторону и не лезет к маме, а держится ближе к Серёже. Вот и всё. На маму сердиться не надо. Она вчера ничего не сказала? Ну и что же? И так всё понятно — кошка сбежала, что же тут скажешь? Серёжа иногда думает, что работать продавщицей в овощном магазине трудно. Покупателям всё хочется спрашивать — мелкая картошка или крупная? Хорошего засола огурцы или нет? Будут завтра финики или не будет завтра фиников? Красный внутри арбуз или белый? Разве мама может отвечать на все эти вопросы? Она и не отвечает.

Серёже становится жалко маму. Конечно, трудно ей передвигать ящики со свёклой, а пакеты с картошкой рвутся. Рассол от огурцов щиплет руки. Маме не до кошки, тоже надо понять.

Серёжа давно решил: когда вырастет и получит специальность, он заберёт маму из овощного магазина. Пусть она с утра намазывает свои руки душистым кремом и сидит в скверике.

— Эй, Серёжа! Я тебя ждал, а ты один ушёл! — Серёжу догоняет Вовка. — Ты чего один-то ушёл?

Вовкино румяное лицо ещё больше раскраснелось, пока он догонял Серёжу. А глаза у Вовки весёлые, такие радостные глаза, что Серёже начинает на секунду казаться, будто всё уладится, и ничего плохого не случилось, и всё ещё можно поправить.

— Серёж, ты чего такой? А?

— У меня, Вовка, несчастье. Кошка у меня пропала.

— Ну да! Совсем пропала или плохо искал?

— Нигде нет. — «Совсем» такое слово, которое очень не хочется произносить.

— Этого не может быть, — твёрдо говорит Вовка, — вместе поищем после школы. Договорились?

Серёжа, конечно, согласен. Откуда-то появляется маленький проблеск надежды. Вдруг и правда ещё найдётся Звёздочка? А тут ещё Вовка авторитетно добавляет:

— Кошка — не пар, исчезнуть она не может.

Серёже становится намного легче. Снег скрипит весело. Прохожие идут не хмурые. Трамвай блестит и несётся по проспекту. Серёжа идёт рядом с Вовкой и, не поворачивая головы, поглядывает на Вовку. Румяные щёки, торчит вихор из-под ушанки.

Вовка изо всех сил толкает Серёжу плечом. А Серёжа — его. Так, толкаясь и отлетая друг от друга, они подходят к школе.

Куда вести Генриетту?

Максим вёл по улицам свою Генриетту.

Можно было не торопиться, мама думает, что он на фехтовании, а потом — в бассейне. Интересно, каким бы он стал смелым и ловким, если бы успевал ходить во все секции, куда записала его мама. Сражался на рапирах, плавал бы баттерфляем, стрелял лёжа и с колена. А ещё рисовал бы, лепил-ваял и пел в хоре мальчиков. Но для всего этого Максиму надо было бы разделиться на три или на четыре части, и чтобы каждая часть целыми днями бегала от Дома пионеров к спортшколе, потом — на станцию юннатов, в музыкальную школу. Максим не хотел делиться на четыре части, он хотел оставаться целым.

Генриетта семенила на своих удивительных ногах, пригибала голову низко к земле. Никто не обращал на них внимания. Прохожие, наверное, считали Генриетту дворнягой. Она всё-таки похожа на собаку с длинным туловищем и необычными ногами. Уши острые, шерсть лохматая. Не особенно красивая собака, не породистая. Не дог, не пудель, не эрдельтерьер. Ну и что? Разве всё дело в красоте, в породе? Любят тех, кого любят, а не обязательно породистых или красивых. Вот идёт мальчик и ведёт некрасивую дворнягу. А кому придёт в голову удивляться? Значит, такую собаку он завёл, дружит с ней, вот вывел погулять. И всё. Если бы Максиму мама разрешила завести дома собаку, он бы, наверное, захотел именно дворняжку. Они умные, верные и ничего из себя не воображают. Но мама сказала раз и навсегда: «Никаких собак».

Максим знает, почему она так категорически против собаки. С собакой надо гулять на улице, а его мама больше всего на свете боится улицы. Если Максим будет гулять по улице, мама просто сойдёт с ума.

Гиена идёт рядом, доверчиво прижимается своим лохматым боком к его ноге. Вот бы привести её домой. И жила бы себе в передней или у Максима под столом. Что же особенного? У других живут большие собаки, и даже огромные. Но, наверное, у тех людей мама не такая, как у Максима. Если мама не соглашается на собаку, то о гиене не может быть разговора.

Домой нести гиену нельзя. А куда можно? Есть ли во всём городе такое место, где обрадуются гиене Генриетте? Найдётся ли в большом городе, где живёт девять миллионов разных людей, такой человек, который скажет: «Ах, какая радость — к нам пришла гиена Генриетта! И мальчик Максим пришёл с ней! Какое волшебное счастье!» Нет такого человека во всей огромной Москве. Некуда вести гиену.

Когда Максим решил вывести Генриетту на свободу, он об этом не думал. Не каждый раз человек умеет продумать свои действия на несколько ходов вперёд. Максиму казалось, выведу её из клетки — вот и будет гиена на свободе. Теперь они шли по вечерней улице. Свобода была, а ночевать было негде. И есть гиене было нечего. И что делать с ней дальше, совершенно непонятно.

Они вошли во двор. Уютно светились окна. Веяло от этого света постоянством, покоем. У всех есть своё жильё. Там тепло, светло. А здесь темнота и холодина.

Максим втянул голову в воротник куртки.

Они прошли весь двор и очутились в углу, в тёмном месте, где пахло бензином, краской.

— Теперь поняла? — тихо спросил Максим. — Ты на свободе. Надо только сидеть тихо, и всё. Никто тебя не тронет.

Он огляделся. Вокруг были холодные стены, крыши, запертые гаражи. Какая-то замызганная деревянная лестница.

И вдруг знакомый голос сказал:

— И принцесса стала лучше учиться. Ваше величество, неужели вы не можете систематически проверять уроки у вашей младшей дочери?

Максим застыл на месте. Это был голос Ольки. Он доносился откуда-то сверху. Откуда Олька появилась над гаражами? Он задрал голову. Деревянная будка. Чуть мерцает свет в круглом окошке. Вот это дела!

Максим притаился в темноте. Заунывный голос произнёс:

— И никогда не открою тайну врагам-мальчишкам. Как бы ни просили. Клянусь.

А следом несколько голосов повторили без энтузиазма:

— Клянусь.

Так вот в чём дело. Значит, все их таинственные разговоры — это не просто разговоры. Там, за круглым окошком, девчачий штаб. Это прекрасно. Это то, что надо. Вот повезло так повезло.

Максим привязал Генриетту к какой-то железке, а сам стал тихо подниматься по скрипучей лесенке. Он влез на крышу и стоял там, заглядывал в круглое окошко. А в штабе Оксанка делала реверансы перед Олькой и называла её «ваше высочество». Олька орала дурным голосом:

— Не буду делать уроки! Не хочу больше заниматься! Я дочь королевы!

Людка-шпингалетина стояла по стойке «смирно» и писклявым голоском произносила:

— Придётся отрубить ей голову! Если ты получишь ещё одну двойку, я велю отрубить тебе голову.

Это она пугала Ольку. Это для таких глупостей, для реверансов и принцесс они сделали штаб. Шляпки-тряпки. Девчонки есть девчонки.

Внизу завозилась гиена.

— Тихо, Гена, — шептал Максим, — я сейчас спущусь.

Он слез вниз, погладил Генриетту, она немного успокоилась. Наверное, она озябла. Он решил ждать. Наверное, девчонки скоро уйдут — уже, наверное, десятый час.

Оля произнесла громким противным каким-то дамским голосом:

— Эта бедная девочка так прекрасно знает всю дворцовую жизнь, что дворец мог бы её удочерить.

А Людка-шпингалетина отвечает важно:

— Я как королева согласна её удочерить. Теперь у меня будет три дочери — принцесса Оля, принцесса Лариска и принцесса бедная девочка.

Максим ёжится от презрения. Пьесу, что ли, репетируют? Не могли пьесу найти подходящую для штаба. Про подвиги, про разведчиков — мало ли хороших пьес. А эти только и знают кривляться.

Генриетта рвётся с поводка и тихо скулит. Ей надоело сидеть на привязи. Наверное, она совсем не такой представляла себе свободу.

Максим гладит её по жёсткой спине. А вдруг девчонки ещё долго будут торчать там? Мало ли сколько им ещё захочется кричать про величество и высочество и про какую-то бедную девочку, провались она совсем.

«Вот ещё навязались на мою голову», — думает про них Максим. Он забыл в эту минуту, что не его это чердак, а их, девчонок. Там, наверное, тепло, сухо.

Они ещё некоторое время кричат про какие-то бальные платья и драгоценные камни, которые королева подарит своей дочери, если дочь будет хорошо учить уроки и не грубить маме.

Потом Максим услышал скрип лестницы. Первой спустилась Оля, Максим узнал её по светлой шапке с помпоном. За ней — Оксана, потом Людка и Лариса. У Ларисы в руке был фонарик.

Они гуськом проходят мимо Максима, не замечая ни его, ни гиену.

— Девочки! Не забудьте нашу клятву! — напоминает Оля.

— Не забудем, Олечка, — суетится Оксана.

Лариса молчит. А Людка ворчит:

— Сама, смотри, не забудь. Надоело.

Потом они уходят. Тихо за гаражами.

— Всё. Генриетта, теперь у тебя есть свой дом, — шепчет Максим и треплет гиену по жёсткому загривку.

Она обнюхивает землю, фыркает своим поросячьим носом.

Максим полез по лестнице, она шаталась. На каждую ступеньку он подсаживал впереди себя гиену. Это было трудно, хотя она покорно разрешала тащить себя наверх. Видно, неуютно ей было внизу. Животные чувствуют, когда люди хотят сделать для них хорошее.

Комнатка наверху была тёплой, так показалось Максиму после улицы. Он пошарил по стене, нащупал большой гвоздь. Максим пошатал его — вбит крепко. Максим привязал Генриетту, погладил её, сел рядом с ней. Она тихо скулила впотьмах. Он достал из кармана бутерброд с колбасой, хорошо, что мама велит брать с собой в бассейн бутерброд, чтобы мальчик не похудел от спортивных нагрузок. Генриетта съела колбасу и благодарно ткнулась мокрым холодным носом Максиму в ладонь. Максим вспомнил, как Валерий Павлович в первый день предупреждал его: «Не суй палец в клетку, смотри — откусит». Максим улыбнулся, вспомнив эти слова. Он опять погладил жёсткую спину, гиена легла на пол. Наверное, она собиралась спать.

— Спи, Гена, я пойду. Мне пора, сама понимаешь. Завтра утром приду, до школы. Потерпи до завтра. Мяса принесу.

Он трепал косматую спину, старался передать гиене своё хорошее настроение. Оно и правда было хорошим. Теперь гиена спрятана в надёжном месте, никто её не найдёт и не посадит в клетку.

Всё-таки девчонки не такие уж дуры — нашли хорошее тайное место для своего штаба.

Когда Максим прибежал домой, мама уже металась по квартире и собиралась звонить в «Скорую помощь» или в милицию.

— Ты хоть знаешь, который час? — звенящим от гнева голосом спросила она.

— Не по улицам шатаюсь, — пробормотал Максим. — Усиленные тренировки. Олимпийские надежды, сама понимаешь.

Он быстро нырнул в ванную, запер за собой дверь, лёг на пол, засунул руку под ванну. Он вытянул оттуда прозрачный пакет, в котором лежали полотенце, плавки и резиновая шапочка. Максим намочил под краном плавки, а полотенце помочил чуть-чуть. Потом он повесил полотенце на горячую трубу, а плавки рядом.

— Максим, что ты так долго? — маялась под дверью мама. Она уже не сердилась, ей только хотелось поскорее накормить своего усталого сына, который так перегружен спортивными и всякими другими занятиями.

— Умыться надо, — говорит Максим мирно, выходя из ванной. — Я весь пропах хлоркой. У нас в секции одна девочка от хлорки чихает раз сто подряд. Болезнь такая, забыл, как называется.

— Аллергия, наверное, — вздыхает мама. — Ничего, пусть пахнет хлоркой.

Мама идёт подогревать ужин. Не беда, пусть лучше ребёнок насквозь пропахнет хлорным запахом, чем табаком и вообще влиянием улицы.

Максим сидит в кухне, розовый, чистенький, ясноглазый. Такие мальчики не способны обманывать никого и никогда. Мама смотрит, как он ест котлету. Мама думает, что одно на свете она знает совершенно твёрдо — её сын Максим не способен на хитрость, на обман. Да и когда ему думать о всяких глупостях? Родители всё предусмотрели, загрузили его по самую макушку.

Сколько забот у директора школы?

В каждой школе есть ученик, о котором часто говорят в учительской — почти на каждой перемене. И на педсоветах его вспоминают, и в кабинет директора водят чуть не каждый день. Такой уж это человек — дня не проходит, чтобы он чего-нибудь не натворил. В каждой, решительно в каждой школе есть такая личность, хорошо, если только одна. Иногда это семиклассник, а то бывает ученик шестого класса или даже пятого. Но никогда мне не встречался такой первоклассник. Сколько я за свою жизнь бывала в разных школах разных городов и сёл — не встречался. Всякие деятели были — первоклассника не было. Наверное, потому, что всё-таки с семилетним ребёнком, какой бы ни был у него характер, справится любая учительница, даже молоденькая и совсем неопытная. Так я считала. До знакомства с Игорем Павликовым, с милым мальчиком Игорьком.

Игорь Павликов — случай особый.

Его учительница, Мария Семёновна, которую в учительской из-за её молодости называют просто Машенькой, округлила большие глаза и сказала:

— Павликов? Он сведёт меня с ума. Он даже звонкам не доверяет — уходит посреди урока, и всё. И приходит когда вздумает. Представляете?

Завуч Владимир Михайлович, от одного взгляда которого у самых непослушных учеников сразу пропадает охота не слушаться, сказал однажды:

«Такие, как Павликов, встречаются раз в столетие».

Директор школы Лидия Ивановна сидит в своём кабинете, мы с ней беседуем не спеша. Она вообще неторопливая, полная, и кабинет у неё уютный, небольшой, фиалки цветут на окне синими огоньками.

Лидия Ивановна говорит:

— Павликов?

После этого она долго молча перебирает на своём директорском столе бумаги и достаёт сумочку, а из сумочки она вытаскивает лекарство. Она кладёт под язык таблетку, и сердцебиение, связанное с воспоминаниями о Павликове, постепенно утихает.

Потом Лидия Ивановна рассказывает о разных делах — мало ли в школе интересного. Если удастся достать саженцы, старшеклассники весной разобьют вокруг школы парк, будет красиво. А к Новому году школа выходит по успеваемости на неплохое место в районе, и это прекрасно. Райком комсомола обещал прислать новую старшую вожатую. Конечно, среди учебного года — это плохо, новый работник, пока в курс всех дел войдёт — год кончится. Но и выхода иного нет: бывшая вожатая Зиночка ни с того ни с сего вышла замуж за офицера и улетела с ним далеко.

Мало ли забот у директора школы? Очень, очень много забот.

Вот уже вечер, и занятия давно кончились, а Лидия Ивановна и не собирается уходить. Я сижу у неё в кабинете, она рассказывает о своих заботах, и получается, что жизнь у неё очень трудная. Но бывают такие люди — жалуется на трудную жизнь, а ты видишь, что без этих трудностей жизнь Лидии Ивановны была бы совсем неинтересной, вообще потеряла бы всякий смысл.

— Школа, знаете ли, такое учреждение — не соскучишься, — говорит она и рада, что не соскучишься.

Хорошо у неё на душе и тихо в этот вечерний час. Прошёл день без происшествий. Ну, поймала дежурная учительница Василия с сигаретой. Не трагедия. Поумнеет Василий и не будет курить.

Тихо на душе у директора. И тут раздаётся стук в дверь.

— Войдите!

Лидия Ивановна вся подбирается, становится сразу худее и моложе.

— Прошу вас! Войдите!

Дверь приоткрывается, неуверенный голос произносит:

— Лидия Ивановна, я насчёт Павликова.

Снова рука директора потянулась в сумочку за таблетками. Директор откидывается на спинку стула, тяжело дышит. Вот и кончилась тишина. Павликов.

— Что? Что он опять натворил? Павликов?

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, Лидия Ивановна. Он ничего не сделал плохого. Он только сидит в подвале, а там заперто, завхоз ушёл, а я не могу выпустить. Завхоз унёс ключ. Может быть, у вас есть ключ от подвала?

— Почему в подвал? Что ему нужно там, в подвале? Павликову? И когда это всё кончится? И почему ты стоишь в коридоре? Войди немедленно сюда!

Дверь открывается шире, в кабинет директора входит Таня.

Вот она стоит посреди кабинета директора школы и принимает на себя справедливый гнев Лидии Ивановны. Таня, конечно, никогда не решилась бы прийти сюда по своей воле. Она робкая, застенчивая девочка. Но так случилось — пришлось явиться в грозный директорский кабинет.

— Он же маленький, — произносит Таня настойчиво. — И там темно, в подвале. Он, наверное, боится.

— Кто боится? Павликов боится? Лучше молчи.

Лидия Ивановна торопливо шарит по ящикам. Наконец она достаёт большую связку ключей и быстрым шагом выходит из кабинета. Мы с Таней спешим за ней. Я молчу — что тут скажешь? Обстановка и так накалена, Лидия Ивановна в гневе. А Таня? Таня, представьте себе, говорит:

— Лидия Ивановна, а вы дайте мне ключи. Я только Игоря выпущу, совсем быстро, а ключи вам сразу верну.

Но Лидия Ивановна ей даже не отвечает. Лидия Ивановна грозной походкой выходит во двор и сама отпирает подвал.

— Выходи немедленно! Павликов, кому я сказала?

Из тьмы раздаётся голос:

— Таня! Ты здесь?

Голос совсем детский и испуганный. Бедный Павликов ищет защиты у Тани.

— Игорь, я здесь. — Она шагнула вперёд. Тот, у кого ищут защиты, становится смелым, так бывает всегда. — Игорь, здесь Лидия Ивановна, ты не волнуйся. Теперь уже дверь открыта.

— Я и не волнуюсь, — довольно нахально отвечает Павликов.

Он выходит из подвала, во дворе горит фонарь, Игорь щурится от света, говорит вежливо «здравствуйте». Это он нам.

— Здравствуй, здравствуй, — отвечает Лидия Ивановна голосом, не предвещающим Павликову ничего хорошего. — Можно узнать, зачем тебя понесло в подвал? А? Павликов? Я тебя спрашиваю.

— Я думал, там интересно, — честно отвечает он. — А там ничего особенного, одни трубы и ящики. Знал бы, я бы не полез. Я больше не буду.

— Он больше не будет, — подхватывает Таня. — Можно мы пойдём, Лидия Ивановна? Он же, наверное, голодный. Он же с середины дня там сидел.

— С утра, — всхлипывает Павликов, — не евши.

Почему отворачивается директор? Директор сдерживает смех. Дрожат полные плечи в вязаной кофте. Сейчас сорвётся грозный педагогический разговор. Ещё секунда, и Лидия Ивановна расхохочется вслух. Я тоже еле сохраняю серьёзность. А Павликов? Он ещё раз всхлипывает и берёт Таню за руку.

— Идите, — машет рукой Лидия Ивановна, — смотри у меня, Павликов.

Таня ведёт его через двор к воротам. Мы стоим, забыв, что нам холодно, — выскочили без пальто, спешили. Как же, Павликов пропадает в тёмном подвале.

Симпатичный парень, но от него ещё все поплачут в школе. А Таня-то! Таня, оказывается, умеет быть смелой и твёрдой. Таня не стесняется, когда это надо для другого. Вот они ушли — большая девочка и маленький мальчик. Она держит его за руку, а он доверчиво поднял лицо и что-то ей рассказывает. Она слушает его серьёзно. Она умеет слушать серьёзно, эта тихая девочка Таня.

— Девочка новенькая, — говорит Лидия Ивановна как бы про себя. — Таня, хорошая девочка. Повезло Павликову.

Оля нашла нужную старушку

Ну, а штаб? Девочкам так хотелось создать свой тайный штаб. Теперь они его имеют. А что же дальше? Песни петь — это ещё не штаб. И репетировать пьесу о королевском дворце — можно, конечно, и на чердаке. Но при чём здесь штаб?

Штаб — дело боевое, тимуровское, пионерское. И однажды Оля говорит девочкам:

— Я нашла нужного человека. Теперь у нас всё будет по-настоящему.

— Какого человека? — спрашивает Лариса, замирая. Что ещё эта Оля Савёлова придумала? Опять по холодным задворкам таскайся и по чердакам шныряй. Разве это подходящее занятие для девочки?

— Старушка очень хорошая, ноги больные, совсем не выходит, ей девяносто два года, мне в ЖЭКе сказали. Я специально в ЖЭК ходила. Понятно? Будем тимуровцами, мальчишки у нас ещё попляшут.

— Олечка! Ну какая ты молодчина! — всплёскивает руками Оксана. — Тимуровцы — это так интересно.

— Романтика, — пискнула Людка. — А что мы будем делать у старушки?

— Помогать, — твёрдо сказала Оля. Больше она и сама не знала. — Пошли. Тайное заседание тимуровского отряда закончено.

Старушка оказалась очень славной. Она спросила дребезжащим голосом:

— Кто там? Кто там?

— Тимуровцы! — громко прокричали девочки.

Старушка была глуховата, она не услышала их ответа, но дверь открыла.

Она была маленькая, худенькая, глаза смотрели с любопытством и весело блестели.

— Меня зовут Софья Павловна. Проходите в комнату.

— Мы вам будем помогать! Во всём! Софья Павловна! Давайте мы в магазин сходим! — кричала Оля.

— В булочную! — кричала Оксана.

— В аптеку! — кричала Людка.

— Не надо так кричать, — вдруг засмеялась Софья Павловна. — Пока ничего не надо, мне соседка всё приносит, очень хорошая женщина. Мы с вами будем чай пить, гости у меня бывают редко, все состарились, трудно им по гостям ходить.

Софья Павловна, тяжело шаркая тапками, пошла в кухню, поставила чайник. Покряхтев, нагнулась, достала из шкафчика варенье.

— Вишнёвое, без косточек. Сама варила. Да вы ешьте, не стесняйтесь.

Приветливая, гостеприимная старушка Софья Павловна. Они быстро перестали стесняться. Попили чаю, потом посмотрели книги на полках.

— Ой, девочки, смотрите! Сказки дядюшки Римуса, у меня тоже есть такая книга!

Оля листала книгу, Оксана достала другую. Людка с Ларисой стали бегать друг за другом, перевернули кресло. Софья Павловна сначала улыбалась, потом вздохнула:

— Устала я что-то, ступайте девочки. Вы не обижайтесь, силы уже не те.

Жалко было уходить от милой Софьи Павловны, из её светлой, уютной квартиры.

— Мы к вам ещё придём, — пообещала Оля, — обязательно.

— Не беспокойтесь, девочки, — вежливо, но твёрдо ответила старушка.

Она пошла мыть посуду, а Оля пожала плечами.

— Странная какая. Мы ей помогать хотим, а она не хочет. Это всё вы — бегаете, носитесь, стулья раскидали. Из-за вас она нас больше и не пустит.

— А что мы? — быстро заговорила Людка. — Уж и поиграть нельзя? Правда, Лариса? Всегда ты командуешь, Оля. Надоело даже.

Людка повернулась и пошла. Лариса нерешительно затопталась на месте. Тимуровский штаб разваливался на глазах.

— Люда, постой, — властно окликнула Оля, — нечего обижаться. Найдём другую старушку или ещё что-нибудь придумаем.

— Всё равно надоело, — проворчала Людка, но всё-таки пришла обратно.

И Лариса подумала: «Хорошо, что я не пошла вместе с Людкой. Всё равно бы вернулись».

Кто сегодня отсутствует?

Словно распрямилась душа у Тани. Как будто была душа у Тани сжата в комочек, а теперь заняла положенное нетесное пространство. Вот эта жизнь настоящая.

Таня долго была одна, но не за её одиночество мы любим её. В ней много хорошего, в Тане. И не только директор школы это заметила, и не один Игорь Павликов это знает, и не только мне Таня нравится.

Максим вчера залепил ей в спину теннисным мячом. Крепким теннисным мячиком с близкого расстояния. Вот какие дела.

А Таня? Весь мир сияет ярким светом, искрится и переливается.

Таня теперь заранее чувствует, что скоро она увидит Максима. Как это может быть — не знаешь, где он, а чувствуешь — сейчас увижу. Разве можно знать заранее? Таня и сама удивляется, но всё равно знает. И ни разу не ошиблась.

Вот сейчас она подходит к своему пятому классу «В» и чувствует: Максима там нет. Она входит и видит: его нет. И сразу класс кажется ей пустым, хотя там полно народу. Колбасник кидается в Серёжу пластилиновыми шариками. Вовка гоняется за Колбасником и орёт: «Жиртресина!» Оля листает учебник, Оксана пишет записку. Все заняты своим делом, в классе шум, а Тане кажется, что тихо, пусто. Ну что за глупости. Вот сейчас он придёт, влетит, запыхавшись, кинет портфель на пол, он всегда кидает его на пол. А что с ним носиться, с портфелем? Таня свой тоже кинула на пол. Потом он щёлкнет по макушке Колбасника, хотя Колбасник вдвое больше его. Не боится Максим Колбасника. Потом он напишет на доске «Кузя дура», и это будет означать, что Таня Кузнецова ему небезразлична. Он мог про кого угодно написать на доске, выбор огромный. Но он захотел написать про неё, про Таню.

Вот сейчас, сейчас откроется дверь, он влетит, и начнётся праздник. Будут английские неправильные глаголы, примеры по математике, полезные ископаемые — а праздник будет длиться без конца, часов до двух. А начнётся этот праздник сейчас — вот откроется дверь, вот сейчас откроется дверь.

Дверь открывается и входит Нина Алексеевна. Звенит звонок, и Нина Алексеевна говорит:

— Быстро достали тетради. Сейчас будем писать диктант.

Какой диктант, когда нет Максима? Разве может быть что-нибудь без него? Как же это? Ну ничего. Значит, он опаздывает. Мало ли почему человек может опоздать в школу. Не услышал будильника. Мама забыла разбудить. Мама разбудила, ушла на работу, а он снова нечаянно заснул. Мало ли что случается. Вот сейчас он мчится по улице, катится с разбегу по ледяным дорожкам — мимо почты, мимо детского сада. Вот летит по лестнице, проносится по коридору. Сейчас войдёт, войдёт и спросит:

«Нина Алексеевна, можно войти? У нас будильник сломался».

И Нина Алексеевна сурово ответит:

«Мог бы придумать что-нибудь поновее. Будильник! Сядь».

Он усядется на свою парту у окна, и Тане будет всё время виден его затылок, на котором светлые волосы расходятся от макушки в разные стороны, как хризантема. И всё время, когда бы она ни взглянула, будут перед глазами его просвеченные солнцем розовые уши. Уши у него совсем не оттопыренные, нет. Но когда прямо на уши светит солнце, они обязательно просвечивают розовым. Он будет писать диктант, и она будет писать диктант, она не будет специально смотреть на него, но всё равно она будет его всё время видеть — как-то по-особому устроено теперь её зрение.

А потом будет перемена, и он убежит носиться по этажам. Но даже когда его нет здесь и она не видит его, он всё равно присутствует. В её сознании всё время он занимает место. Вот сейчас он убежал, а потом он прибежит. Вот сейчас он пронёсся мимо. Это он, он пронёсся мимо. А сейчас он закинул на шкаф кожуру от банана. Это он, он сам закинул на шкаф шкурку от банана.

Сейчас его нет, и он этим своим отсутствием всё равно присутствует. Потому что она думает о нём и ждёт его.

— Кузнецова Татьяна! Почему ты отсутствуешь? Смотри в свою тетрадь, а не на дверь. На двери, между прочим, ничего не написано.

— Я не отсутствую.

— Максим отсутствует! — громко, на весь класс, говорит Оксана; Оля, довольная, прыскает: всё-таки Оксана умеет здорово поддеть кого надо.

Людка что-то шепчет Серёже, хотя сидит от него через проход. Таня ничего этого почти не замечает. Раньше она бы ужасно переживала — почему Оксана меня не любит? Что я ей сделала? Теперь это не имеет никакого значения.

Я сижу в классе на последней парте, я уже привыкла за эти недели здесь сидеть. А ребята привыкли ко мне. Когда надо — замечают, а когда не надо — не замечают меня. Сегодня не замечают, пишут свой диктант. Писать диктант — дело ответственное, они сосредоточенны. Но как много дел иногда человек может делать одновременно. Вот Таня — она пишет диктант и напряжённо следит за дверью. Оля пишет диктант, а сама поглядывает в зеркальце, которое пристроила за книгой на парте. Серёжа пишет, а сам вертится, не спокоен он сегодня. Вовка помогает себе кончиком языка, но успевает сообщить кое-кому, что тот человек — Жиртрест, и пусть только выйдет из школы.

— Пишите внимательно. И не заглядывайте в чужие тетради. Савёлова, к тебе это тоже относится. Списывать — это добавлять к своим ошибкам ещё и чужие.

Честно говоря, Нина Алексеевна произносит эти слова по привычке. Она хорошо знает, что в чужие тетради всегда заглядывали и будут заглядывать до тех пор, пока будут на свете существовать ученики, и тетради, и диктанты, и контрольные, и упражнения, и примеры.

— «Мороз и солнце. День чудесный», — диктует Нина Алексеевна.

Таня пишет, старательно выводит букву за буквой. Где же он может быть? Заболел? Ходит в свой дурацкий бассейн, а на улице зима, ветер каждый день. В той школе учительница тоже так говорила: «Списывать — это к своим ошибкам добавлять чужие». Почему-то учителя часто говорят совершенно одинаковые фразы. Может быть, этим фразам специально учат в педагогическом институте? А может быть, Максим всё-таки придёт?

— «День чудесный», — почти по слогам повторяет учительница.

— Тань, Тань, — шепчет Серёжа и тычет рукой в спину, — после сэ надо тэ? Чудесный. А, Тань?

— Нет, не надо.

— «День чудесный»… Кузнецова, выйдешь за дверь. «Ещё ты дремлешь, друг прелестный. Пора, красавица, проснись…»

Урок как урок. Этим он и интересен, по-моему. Особенное, необыкновенное встречается в жизни не так уж часто. Да и что считать особенным? Пожар? Наводнение? Землетрясение? А простой школьный урок — сколько в нём событий. Один человек учит, другие люди учатся. Думают. Какое прекрасное занятие — думать. А ещё они все друг к другу как-то относятся. И кто-то кому-то помогает, а кто-то кому-то не хочет помогать. И один поглощён сегодня диктантом, а у другого никак не думается о правописании непроизносимых согласных в слове «солнце», «прелестный», «лестница». А о чём думается? Вот в этом-то всё и дело.

Я люблю сидеть на уроке в своём пятом классе. В своём, конечно. Я не учитель, и в этом смысле он мне не свой. Это класс Нины Алексеевны, она их учительница, классный руководитель. Но я привыкла к этим детям и много знаю про каждого из них. Что-то сама увидела. О чём-то догадалась.

А что-то они сами рассказывают. Конечно, мне хочется знать о них гораздо больше — это ведь не просто так, знакомство. Эти ребята — герои моей повести, близкие мне люди. И мне надо понять их до тонкости, чтобы потом и читатель смог их понять, полюбить, открыть что-то в них, в жизни. А когда кому-нибудь из них трудно, я хочу им помочь. Иногда могу помочь, а иногда не могу.

Ну вот, например, сегодня. Почему не пришёл в школу Максим? Вчера вечером он был совершенно здоров, таскал на поводке по дворам свою гиену. Малоприятное существо эта гиена. А что я могу поделать, если Максиму она нравится? Спрятал её в штабе, а сам пошёл домой. Но сегодня-то что с ним случилось? Я пока не знаю этого и беспокоюсь. Конечно, вы можете мне возразить: раз я автор этой повести, должна всё знать заранее о своих персонажах. А если не знаю — могу сочинить кое-что. Ну, предположим, могу написать, что пошёл Максим к зубному врачу и к третьему уроку появился он, держась за щёку. Таня сразу просияла. И всё опять хорошо в её жизни. Максим здесь, и сразу солнце светит ярче. Но что же делать, если у Максима не болят зубы? Значит, я не могу отправлять его к зубному врачу. Я хочу рассказывать в этой повести только правду. Только то, что было на самом деле.

А правда такая.

Печальными глазами смотрит на дверь Таня. Она всё ещё надеется — придёт. И уже чувствует — не придёт. Нет, не придёт. Не бежит он по улице, не скользит по раскатанным ледяным дорожкам. Не взбегает по школьной лестнице. Не появится сейчас на пороге класса и не скажет: «Нина Алексеевна, я к зубному ходил».

Ничего этого не будет. И Таня не хочет больше смотреть на дверь. Зачем ей нужна дверь, в которую не войдёт он?

Почти вся литература мира написана про любовь. Я смотрю на Таню в это утро, и мне кажется, что все трагедии любви состоят в одном и том же: кто-то ждёт, а кто-то не приходит. Вот и всё. Это и есть самое тяжёлое: ждать, терять надежду, мучиться. Все герои всех книг на свете ждали того, кого любили. И страдали, если не могли дождаться.

Она поняла — он сегодня не придёт. И зашло солнце за серые облака. И по стёклам, шипя, скользит снег — жёсткий, колючий.

Что услышал Вовка

После уроков Серёжа с Вовкой пришли к Серёже. Странно в квартире, когда нет кошки. Хотя Звёздочка, кажется, умела быть незаметной. Шума от неё не было, ходила тихо на мягких лапах. Много спала. Но она была, наполняла квартиру теплом. Теперь её нет.

Серёжа включил радио, пусть хоть музыка играет, пока они с Вовкой будут есть щи. Но музыка не играла. Передавали лекцию «Как уберечься от гриппа».

Медленный внушительный голос говорил, что уберечься от гриппа можно, если часто проветривать квартиру и много гулять по улице.

Вовка доел щи, отодвинул тарелку и сказал:

— Ха-ха! Если часто гулять, то скорее простудишься.

Серёжа подумал, что Вовка очень умный человек, но и врач, который ведёт по радио «Беседы врача», тоже, наверное, умный и зря не скажет. Но спорить с Вовкой Серёжа не стал.

«В случае заболевания больного надо изолировать от здоровых, — настойчиво твердил врач, — если у больного нет отдельной комнаты, его надо отделить ширмой».

— Видал? — Вовка даже захохотал. — Больному и так скучно оттого, что он болеет. А тут ещё все от него отшатнутся.

Серёжа согласился. Наверное, о медицине врач знает больше. Зато в дружбе Вовка лучше разбирается, здесь с ним спорить не приходится. В самом деле: тут ты лежишь, болеешь, плохо тебе и тоска берёт, а тут тебя ширмой загораживают, никого к тебе не пускают, и пропадай один как хочешь.

Вовка редко приходит к Серёже. Серёжина мама не любит, когда Серёжа приводит гостей. Лак на полу снашивается, мебель полированную могут поцарапать. Ещё возиться начнут, телевизор опрокинут. Пусть дружат на улице. И Серёжа с Вовкой чаще встречаются на улице, то есть во дворе. И конечно, в школе. Но когда пропала Звёздочка и Серёже очень грустно, Вовка вот он — сидит, ест сырники, никуда не спешит. Вот какой человек Вовка. Серёжа смотрит на Вовку и кладёт ему на тарелку ещё два сырника.

Вдруг Вовка поднимает вверх вилку и говорит:

— Тихо! Да тихо же!

Что такое услышал Вовка? Серёжа тоже прислушивается.

На улице кричат ребята. Наверное, опять играют в царя горы.

— Жухаешь! Жухаешь! — надрывается громкий голос. — А пусть не жухает! Ногами толкаться нельзя!

Ещё Серёжа слышит, как недалеко тарахтит строительная машина — это строят новую поликлинику.

— Тихо! — повторяет Вовка. — Слышишь?

Серёжа выключил радио, вскочил. Теперь и он расслышал: из глубины квартиры донёсся еле слышный звук. Жалобный, тихий писк. Показалось? Нет. Нет! Не показалось! Опять и опять пищит.

Серёжа кинулся из кухни. Вовка — за ним. Остановились в комнате, прислушались — тишина. Подождали, замерев, боясь шевельнуться. Тихо, тихо. И вдруг опять — жалобное, еле слышное попискивание.

Серёжа никак не мог понять — откуда оно. Открыл шкаф — висят платья, пальто, мамин костюм из блестящих серебряных ниток. Нет, пищит не в шкафу. Кинулся к тумбочке, выдвинул ящик — лежат стопкой полотенца. А тоненький голосок всё слышнее.

— В этом ящике смотри, — шепчет за спиной Вовка и дышит в Серёжину шею.

Выдвинул Серёжа самый нижний ящик. А там — вот чудо! — на белых глаженых простынях лежит, ну конечно, Звёздочка! Смотрит на Серёжу живая, невредимая кошка с голубыми глазами. И никуда она не уходила, и не пропадала — здесь всё время была, удивительно прекрасная кошка Звёздочка. Самая лучшая кошка на свете.

— Звёздочка! — выдохнул Серёжа и засмеялся счастливым смехом.

— Я же говорил — найдётся, — солидно сказал Вовка. Но и он был очень рад.

Серёжа и Вовка так обрадовались, что не сразу заметили крошечного, похожего на мышку, котёнка. Он прижимался к Звёздочкиному животу и тихо пищал.

— Котёнок! — заорал Серёжа.

— Тише ты! Разбудишь!

— Он не спит, он слепой.

— Хорошо, что один. Кошки иногда по пять котят родят, я читал.

Звёздочка ласково лизала котёнка — не то купала, не то причёсывала его языком. А он пищал — что-то хотел сказать.

Серёжа гладил свою кошку. Она нашлась, и он был ей благодарен за это. Ни к каким чужим людям она не ушла, она предана Серёже, она понимает, что Серёжа её любит, свою кошку Звёздочку. Потом Серёжа стал бегать по комнате — надо что-то сделать. Но что? Выбежал в кухню, схватил пакет с молоком, налил в блюдце, поставил блюдце перед Звёздочкой, наплескал на белый пододеяльник. Но разве сейчас можно было обращать внимание на такие мелочи. Нашлась Звёздочка! У неё родился сын! Звёздочка, вот она, лежит в ящике, мурлычет, здоровается с Серёжей.

А котёнок, слепой, глупый, беспомощный — пищит тихо, еле заметно открывая крошечный рот. Чего-то требует. Чем-то недоволен, на что-то жалуется. Живой.

Ночью раздался хохот

В тот день был сильный ветер. Ветер — это хорошо. Во всяком случае, мне так кажется. Я люблю ветер. Если идти к нему спиной, он подталкивает тебя, помогает спешить. Если идёшь к ветру лицом, он кидает тебе в лицо сверкающий снег, треплет волосы — это похоже на весёлую игру. И даже если тебе грустно, то от свежего ветра, которому нет дела до твоей грусти, становится немного веселее.

Я люблю ветер. Люблю, когда летят листья — не лежат, как обычный сор, а летят, как живые птицы. Люблю, когда дым из трубы рвётся в клочья, а бельё на верёвках надувается парусами. Конечно, без ветра спокойнее, но спокойствие не всегда радость. Бывает, что радость как раз в тревоге, в беспокойстве, в действии.

В тот вечер ветер нёсся по улицам, гремел обшивками балконов, нёс целую газету впереди прохожего. Мне казалось, что Максим тоже должен любить ветер. Такой живой, быстрый мальчик. Но в тот вечер он, оказывается, хотел тихой погоды и вообще побольше спокойствия. Генриетта была привязана на чердаке.

Когда пришла ночь, ветер вдруг утих, сразу прекратился треск и вой. Неправдоподобно тихо вдруг стало, так тихо редко бывает в нашем большом беспокойном городе.

И холодные ветки не шуршали, и форточки не хлопали — ни одного звука не было слышно.

Давно погасли одна за другой все лампы в окнах, уснул дом. Убаюкал его ветер, а тишина сделала сон глубоким и безмятежным.

Спали ученики пятого класса. Спали совсем маленькие дети, и взрослые спали. И молодые и пенсионеры. Отступили заботы, пришли тихие сны. Как хорошо. Даже машины не ездили по улице. Только впустую меняли бесшумно огни светофоры. Когда нет машин и прохожих, эти огни никому не нужны. Но светофорами управляет автоматика, а она никогда не спит…

И вдруг во дворе раздался страшный громкий хохот. Он разнёсся по всем квартирам сразу. Он влетел в открытые форточки. И пробился сквозь закрытые. Он отразился от стены высокого дома-башни и полетел к дому напротив. Громкие зловещие звуки в полной ночной тишине.

Первым вскочил с постели пенсионер Каныкин. Он протёр глаза. Хохот продолжался. Каныкин накинул пальто прямо на ночную пижаму, смех во дворе нагло продолжался. Каныкин выбежал на свой балкон и зычным голосом крикнул в темноту:

— Хамство! Опять пэтэушник Берзин хулиганит!

От этого крика проснулись остальные жители дома. Стали зажигаться огни в окнах. Некоторые возмущались про себя: Берзин ещё летом замучил весь дом своей гитарой. Теперь, наконец, зима. Зимой гитар не бывает. Но этот смех и бандитский вой во дворе хуже всякой гитары.

Самые энергичные соседи выскакивали на балконы. Одни хотели поддержать пенсионера Каныкина. Они кричали:

— Берзин! Прекрати сейчас же!

Другие кричали ещё громче:

— Милицию вызвать надо!

Третьих разбудили первые и вторые.

Глубокая ночь. Свет в окнах. Сердитые громкие голоса. Тёмные встрёпанные фигуры на балконах. Зарвался пэтэушник Берзин, пора призвать его, наконец, к порядку.

Общественник Каныкин говорил об этом со своего балкона громко и внятно. Он давно привык выступать на разных собраниях в ЖЭКе.

Крепко спали в своих квартирах и ничего не слышали только два человека — Максим из пятого класса «В» и учащийся ПТУ номер девять Берзин.

Генриетта затосковала на чердаке. Незнакомое место. Там, в клетке, она не была привязана, и можно было метаться. К тому же в клетке рядом жил лисёнок, его было слышно и видно. Он тоже бегал по клетке, ел мясо, пил воду. Здесь Генриетта была совсем одна, привязанная за шею. Мальчик ушёл, может быть совсем. Никаких «завтра утром приду» Генриетта не понимала. Что она могла сделать в таком положении? Только одно — завыть и захохотать так, как это умеют делать только гиены. Она выла и хохотала от тоски и одиночества. Ей не нравился чужой тёмный чердак, чужие тёмные запахи. И даже пометаться туда-сюда было нельзя — поводок тянул за шею.

— Призовём к порядку! — бушевал Каныкин.

— Мы сами распускаем подростков! — кричал со своего балкона сантехник Черепенников. — Сами распускаем, а после сами возмущаемся.

У каждого в ту ночь нашлось что сказать.

Мама Максима тоже проснулась. Она послушала дикий смех, возмущённые голоса, потом включила свет, посмотрела на часы. Зевнула и сказала сама себе:

— По-моему, люди так не смеются.

Максим сразу проснулся от этих слов. И сразу же услышал вой и дикий хохот, крики во дворе и слово «милиция» и слово «хулиганство».

Гиена выла во весь свой громкий голос. Может быть, она звала Максима. По-другому звать гиены не умеют.

Он стал быстро натягивать рубашку, брюки.

— Куда? — всполошилась мама. — Ночь глухая.

— Поручение кружка юннатов, — забормотал сонный Максим. — Валерий Павлович… Кусок мяса… Очень нужно… И банку пустую…

Чтобы окончательно сбить маму со следа, он схватил ещё и виолончель. Ко всем несвязным словам он прибавил ещё:

— Срочная репетиция. Фестиваль юных музыкантов.

Такие отрывистые сообщения действуют на маму лучше всего. Они говорят о неимоверной занятости её сына. Ни дня не знает ребёнок, ни ночи — дела, дела. Пока мама пытается связать всё в осмысленную фразу, Максим берёт в холодильнике мясо и выбегает во двор.

Гиена сидела в углу чердака и при свете спички завыла ещё громче. А потом сразу захохотала трагическим смехом. Так может смеяться человек, если он хочет кому-нибудь подействовать на нервы своим очень неестественным и очень громким хохотом.

— Генриетта, Гена, успокойся. Ну что ты?

Он положил перед ней мясо. Она ела, стало тихо. Потом гиена пила воду из банки. Потом завыла опять.

В круглое окошко пробился серый рассвет, наступало утро.

Гиена рвалась с привязи.

— Что же нам делать? — Максим не мог принять решение.

Гиена продолжала рваться. Гвоздь в стене расшатался. А что было бы, если бы Максим проспал, а Генриетта вырвалась бы с чердака? У Максима по спине побежали мурашки.

Во дворе кто-то сказал:

— Мужчина плачет.

— Женщина, — отозвался другой голос. — Истеричка, скорее всего. Мужчины плачут тихо.

Максим отвязал Генриетту.

Он вывел её во двор. Было опять очень тихо. Люди ушли досыпать.

Гиена быстрым шажком на своих проворных кривых лапах побежала по проспекту, пересекла его, не обращая внимания на машины. Навстречу им шёл милиционер, он посмотрел на Максима, на Генриетту и ничего не сказал. Максим отвёл от милиционера взгляд и стал внимательно изучать вывеску «Почта, телеграф, телефон». Наконец милиционер прошёл мимо и вошёл в их двор. Наверное, кто-то всё-таки позвонил в милицию.

Генриетта быстро тащила Максима вперёд, он тянулся за ней на поводке, ему пришлось почти бежать. Мимо школы, мимо стадиона, где недавно залили каток. Он уже понял, куда она его ведёт. Ему было очень грустно.

Над домами поднималось розовое солнце.

Максим и гиена уже стояли в парке. Розовый снег, розовые берёзы. Где-то затарахтел мотоцикл. Город совсем проснулся, уже и на мотоциклах люди ездят.

Ворота станции юных натуралистов Максим открыл бесшумно. Дверь домика была не заперта, и он вошёл в него. Клетка Генриетты была открыта настежь. И гиена быстро вошла в свою клетку. Максим снял с Генриетты ошейник. Она улеглась в угол, свернулась совсем по-собачьи и затихла. Максим услышал, как Генриетта вздохнула. Слишком много впечатлений пришлось на её долю. Ему показалось, что гиена вздохнула с облегчением.

Сторожиха Таисия Степановна ещё спала. Всё получилось удачно.

Теперь Максим на полной скорости побежит домой, возьмёт портфель, мама уже, наверное, ушла на работу. Никаких объяснений не будет. Он возьмёт портфель и успеет в школу. Потому что ещё рано.

— До свидания, Генриетта, — тихо сказал Максим. — Ты не обижайся, я не знал. Пока.

Он пустился бегом по парку, розовые берёзы неслись навстречу. И снова поднялся шумный, упругий ветер. Верхушки берёз гнулись, снег слетал с них хлопьями. Максим почти добежал до ворот. Но суровая рука опустилась на его плечо. Максим сразу остановился. Он поднял голову. Перед ним стоял милиционер.

Как вести себя в милиции

Таня давно знает, где живёт Максим. Только Максим не знает, что Таня это знает. Так уж получается. Она никогда не ходит под его окнами специально. Но иногда, если бабушка посылает Таню в булочную или в аптеку, Таня проходит под его окнами. Что же в этом плохого? Она тогда просто смотрит на тёмные окна или на светлые окна. Разве этого делать нельзя? Разве это так уж стыдно и нехорошо? А иногда она видит его в окне. Он дышит на стекло, а когда оно затуманится — рисует рожицу. Или кидает крошки воробьям. Или задумывается и смотрит в окно.

Таня не хочет, чтобы он видел её, и прячется за телефонной будкой. Ничего в этом нет особенного: не хочет человек, чтобы его видели, вот и прячется.

Сегодня после школы Таня пришла сюда. Если Максим заболел, надо его навестить. Надо или не надо навестить больного одноклассника? Конечно, надо. Пока Таня шла от школы до его двора, она была твёрдо уверена, что войдет в подъезд, вызовет лифт, поднимется на шестой этаж и позвонит в двадцать восьмую квартиру. Максим откроет ей дверь, потому что его мама на работе. Он откроет, а она скажет очень спокойно, без всяких переживаний:

«Максим, ты заболел? Я пришла тебя навестить. Если хочешь, скажу тебе, что сегодня задали».

Потом она будет сидеть у его постели, пока не придёт с работы его мама. Таня скажет Максиму строго: «Измерь температуру!»

Таким тоном всегда говорит Танина бабушка: «Измерь температуру!»

И он послушно сунет градусник йод мышку.

Таня даст ему тёплое молоко с пенкой, а он поморщится, поворчит, но выпьет. Ему приятно, что она лечит его, беспокоится о нём и поит противным молоком с пенкой.

Когда Таня вошла в его двор, она вдруг поняла, что не сможет перешагнуть порог его подъезда. Это оказалось так трудно, как будто там была не дверь, а глухая каменная стена. И никогда не сможет Таня пройти через эту толстую высокую стену. И не вызовет она лифт, и не нажмёт кнопку звонка в двадцать восьмой квартире, и не согреет в кастрюльке молоко. Ничего этого не будет, потому что Таня застенчивая, нерешительная, неуверенная. Она сама ненавидит свою робость, но сделать с собой ничего не может. Одно дело — класс. Там она общается с Максимом, но так, как будто этого общения вовсе и нет. Другое дело — прийти к нему домой. Нет, прийти к нему домой, специально к нему — этого она не может. Мало ли как он к этому отнесётся? А если начнёт над ней смеяться? А если удивлённо пожмёт плечами — чего это ты пришлёпала? А если кто-нибудь другой уже пришёл его навещать? Нет, Таня не пойдёт ни за что. Она могла бы прийти к Серёжке или к Володе, к Колбаснику — пожалуйста. Ничего трудного. Пришла бы, принесла уроки, дала бы лекарства, чаю, молока, градусник — сколько угодно. А Максим — совсем другое дело. Она стояла около его подъезда и сама себя ругала.

Ну почему нельзя стать простой и лёгкой? Прийти к нему, непринуждённо улыбнуться, смело сказать: «Вот я пришла тебя навестить». Нет, не может. Легко улыбаться умеет Людка. Смело говорить всё, что придёт в голову, умеет Оля. Таня не может. Преграды внутри характера — самые непреодолимые, они покрепче толстых стен.

У подъезда телефонная будка. Позвонить? Это кажется гораздо легче. Таня входит в будку. Она ещё не знает, что скажет ему. Она переписала из классного журнала номер его телефона, а он и не знает об этом. Она набирает номер. Что будет, то и будет. Таня зажмуривается и ждёт. Гудит один долгий гудок, второй… пятый — никто не отзывается. Если ответят, она, скорее всего, ничего не скажет, только послушает его голос и повесит на рычаг холодную тяжёлую трубку. Гудят гудки, звонит телефон в пустой квартире. Таня уже поняла: никого нет дома. Не нужно Максиму ни тёплого молока, ни аспирина, ни градусника. Таня ему не нужна, он и не ждёт её, его нет дома.

От телефонной трубки озябло ухо. Она вешает трубку, выходит из будки.

Таня медленно идёт по улице, так ходят люди, которых нигде не ждут. Бабушка не в счёт. Снег опять пошёл, щекочет лицо, застревает в ресницах, тает и течёт по щекам. Вдруг Таня останавливается, неожиданно приходит мысль: а вдруг он заболел совсем сильно? Разве только простуда может случиться с человеком? Вдруг его отвезли в больницу? Мало ли что могло с ним случиться, он такой отчаянный и смелый. Свалился с крыши двенадцатиэтажки. Гиена, про которую он рассказывал в классе, откусила ему палец, и он бредёт по парку, истекая кровью. Утонул подо льдом на пруду. Там никто не катается на коньках, но он вполне мог там кататься. Что же делать? Что теперь делать?

Навстречу Тане быстро идёт красивая женщина в распахнутой шубе. Лицо у неё заплаканное, она ничего не видит перед собой. Вот и у неё беда, а она такая красивая.

Женщина проходит мимо, а Тане вдруг кажется, что она где-то видела эту женщину. И было это совсем недавно. И связано это с Ниной Алексеевной, со школой. И с Максимом! Да ведь это его мама! Ну конечно, она приходила в школу и разговаривала с учительницей, и Максим стоял с ними, расстроенный и виноватый. А потом Колбасник смеялся:

«Максим! Теперь тебе врежут дома-то!»

«Это тебе врежут, — ответил Максим, и не дома, а сейчас».

И треснул Колбасника по шее.

Таня вертит головой, мама Максима уже далеко, сейчас свернёт за угол. Таня, не раздумывая, бросается вслед. Мама Максима идёт очень быстро, но Таня бежит ещё быстрее, и вот догнала, пошла рядом. Запыхавшись, спросила:

— Здравствуйте, вы мама Максима? А что с ним?

Мама остановилась, смотрит на Таню, не соображая. Почему подошла на улице незнакомая девочка? Почему задаёт вопросы? Кто она такая? И почему у неё такое встревоженное лицо?

— Я учусь с ним в одном классе, — говорит быстро Таня. — Мы беспокоимся.

Его мама снова быстро пошла, Таня мелкими шагами бежит за ней.

— Раньше надо было беспокоиться! — резко говорит мама. — Он в милиции! Мне позвонил на работу капитан милиции! Он сказал: «Ваш сын у нас, зайдите, пожалуйста».

Таня перевела дух. В милиции. Всего-навсего. Живой. Не истекает кровью, не утонул и не свалился с крыши. В милиции, и всё.

— Не расстраивайтесь. Вы знаете, это ничего. У нас в доме живёт один мальчик, его чуть не каждый день в милицию забирают, и ничего.

— Замолчи, пожалуйста! Это ужасно. Мой сын в милиции!

Она входит в дверь под стеклянной вывеской: «Милиция». Таня входит следом.

Скамейка, два стула. Деревянный барьер, за ним сидит милиционер с очень строгим лицом.

— Мой сын у вас, — говорит мама Максима и вытирает платком слёзы.

Таня стоит в стороне.

— Ваш сын у нас. Смотреть надо за сыном, мамаша. Бегает, понимаете. Сам по себе. Нет бы делом заняться.

— Мой сын очень занят делом — бассейн, фехтование, рисование.

— Однако он выбрал время — утащил гиену.

— Максим? — Мама опускается на скамейку. Она смотрит растерянно и не знает, что сказать.

И тогда Таня вдруг выступает вперёд. Она говорит громко и сердито:

— Как вы можете так говорить про Максима? Максим очень честный, он не может так сделать! Он не вор и не преступник! Он очень хороший!

Они оба уставились на Таню удивлённо. Она говорила горячо, она больше не была робкой и застенчивой. Горели щёки, смело смотрели глаза.

— Ты кто такая? — устало спросил капитан милиции. — Здесь кричать не положено.

— Я с ним в одном классе учусь. Он очень хороший. Он активный.

— Вот это точно — активный. А ты знаешь, что этот активист сотворил? Не знаешь? Вот видишь — не знаешь, а выступаешь, кричишь на всё отделение.

— Я не кричу. Я рассказываю. А что он сделал?

— Он утащил гиену из внешкольного учреждения. Он увёл это имущество станции юных натуралистов в неизвестном направлении. Ночью нам позвонила сторож, — капитан заглянул в бумагу, которая лежала перед ним на столике, — сторож Азаренкова позвонила и сообщила: похищена гиена, кличка Генриетта, привезена на станцию три года назад из Средней Азии. Из Средней Азии, понимаешь, везли, довольно, между прочим, далеко. И зачем? Чтобы юннаты изучали редкое животное. А не затем, чтобы твой драгоценный одноклассник устраивал такие номера.

Мама Максима сказала:

— Я сойду с ума. Зачем ему гиена? Куда он её дел? И потом — она же может искусать, это совершенно дикий зверь.

— А он не побоялся, — сказала Таня. — Видите?

— Я-то вижу. Но правонарушение совершено.

Таня не знала, что значит это слово — правонарушение. Она знала другое: раз Максим взял гиену, значит, так было почему-то нужно Максиму. И больше обсуждать было нечего.

— Отпустите его, пожалуйста, — сказала Таня.

Она подошла вплотную к деревянному барьеру. Её глаза смотрели на капитана милиции с таким доверием к его доброте и справедливости, что он опустил взгляд в бумагу, которая называлась скучным словом «протокол». Он собрался ответить этой девочке служебным словом «не положено». Она ребёнок и не понимает, что государственная собственность есть государственная собственность. Пусть это даже гиена Генриетта. А хищение есть хищение. Пусть даже оно совершено по детской дурости. Такими вещами не шутят, вот что хотел сказать капитан девочке с необыкновенными лучистыми глазами. На мамашу он вообще старался не смотреть, мамаша ревела и обещала сойти с ума.

Он ничего не успел сказать. На столе резко зазвонил телефон.

— Дежурный слушает. Кто? Сторож Азаренкова? Что? Нашлась? Как нашлась? Сидит в своей клетке? — Капитан вытер пот со лба и сказал расслабленным голосом: — Я сейчас сойду с ума, — А потом без всякого перехода закричал: — Так что же вы нам голову морочите? Нервы людям треплете?

Он бросил трубку и уставился на Таню. А она смотрела на него так, как смотрят люди, когда хотят сказать: «Я же говорила!» Мама Максима достала из сумочки коробочку и положила под язык таблетку. В милиции запахло валерьянкой.

— Всё-таки я сойду с ума, — настойчиво пообещала мама.

— Нет уж! Это я сойду с ума, — объявил капитан. — Забирайте своего Максима! Немедленно! И пусть только попробует!..

Мама вела Максима за руку. Она боялась выпустить его руку и никак не давала ему вырваться. Ей казалось сегодня, что если она его отпустит хоть на секунду, он немедленно исчезнет. А он пытался вытянуть свою ладонь из маминой — ещё не хватало, чтобы кто-нибудь из класса встретил его с мамой за ручку. Только этого недоставало!

Но никаких одноклассников поблизости не было.

— Подожди-ка, — вдруг спохватилась мама, — где же эта девочка? Таня. Ну конечно, её зовут Таня. Куда она девалась?

— Таня? Какая Таня? — невинно спрашивает Максим, и щёки становятся горячими. Хорошо, что на улице синие сумерки и мама не может увидеть, как её сын вдруг стал красным, как свёкла.

— Как какая? Очень хорошая девочка, красивая. Она твой верный друг, она так тебя защищала. А если бы не Таня, я бы, наверное, сошла с ума.

— Я с девчонками вообще не дружу, — говорит Максим твёрдо. Он украдкой водит глазами во все стороны. Булочная, продовольственный, троллейбусная остановка. Идут чужие люди. Тани нигде нет. Куда делась эта тихоня? Она, видите ли, защищала его. Ему становится радостно от этого, но он сердито встряхивается. — Очень мне надо дружить с девчонками.

Несчастья случаются неожиданно

Котёнок уже бегал по квартире, у него было уже имя — его звали Пашкой. А мама всё не высказывалась — можно всё-таки, чтобы в доме жили две кошки — Звёздочка и Пашка — или нельзя. Но раз она упорно молчала, получалось, что всё-таки можно. Серёжа решил так и считать — можно, и всё. А почему нельзя? От Пашки ни шума, ни грязи. Очень воспитанный котёнок Пашка.

Звёздочка с утра до вечера облизывала своего Пашку, а когда Серёжа брал его на руки, Звёздочка тревожно мяукала и вертелась у Серёжи под ногами. Как будто хотела сказать: «Не обидь, пожалуйста, моего Пашу. Видишь, какой замечательный этот сын Паша? Сам посмотри — видел ты когда-нибудь котёнка красивее и умнее?» Сама она без всяких церемоний таскала Пашку за шиворот, но он не сопротивлялся ему не было ни больно, ни обидно. Наверное, и за шиворот можно таскать больно, а можно — ласково.

Несчастья чаще всего случаются неожиданно.

Нина Алексеевна вдруг сказала:

— В субботу будет родительское собрание.

Ну зачем? Дли чего? Разве нельзя жить хорошо и весело без всяких родительских собраний? Разве так уж они нужны Нине Алексеевне, эти самые родительские собрания? Серёжа пригнулся под тяжестью этой новости. А Нина Алексеевна продолжала говорить:

— Я написала о собрании в ваших дневниках. А вы ещё и на словах передайте родителям, что явка обязательна.

— А моя мама в командировке, — быстро сказал Серёжа.

— Никаких командировок, санаториев, вечерних смен, сломанных ног. Пожалуйста, очень вас прошу. Всё это уже тысячу раз было. Не с тебя, Сергей, началась школьная ложь. Были и не такие изобретатели. Ясно?

Серёжа молчал. Всё было ясно.

Только Оля Савёлова сказала в тишине:

— А у нас в музыкальной школе в субботу как раз концерт. Мы будем играть на фортепьяно. Мои родители должны пойти на концерт.

— Опять пререкания? Родительское собрание важнее, чем любой концерт, — ответила Нина Алексеевна.

Теперь уж окончательно всё было ясно.

Серёже в тот день показалось, что Нина Алексеевна придумала это собрание специально из-за него, из-за Серёжи. Двойка по русскому — раз. Разбитый абажур под названием плафон — две. И тут как раз собрание.

Он пришёл домой и спрятал дневник под ванну. Но мама именно в это время сказала только одно слово:

— Дневник.

Серёжа стал намыливать руки, потом он долго смывал пену и опять намыливал. Но мама стояла в дверях ванной и молча ждала. Серёжина спина чувствовала мамин взгляд.

Что было делать? Пришлось прямо на маминых глазах вытягивать дневник из-под ванны и бормотать:

— Завалился, сам удивляюсь. Просто удивляюсь, как это он завалился.

Его слова не получили никакого ответа и повисли в воздухе, как что-то совсем лишнее. Да и что, по совести говоря, можно ответить на такие слова?

Мама сразу открыла дневник на той самой странице, где чёткими красными учительскими буквами было написано, что в субботу состоится родительское собрание, на которое явка всех родителей строго обязательна.

Мама прочла, закрыла дневник и ничего не сказала.

Меньше всего Серёжина мама была похожа на человека, который никогда в жизни не получал двоек и ничего не разбивал. Нет, она не производила впечатления бывшей отличницы и примерной ученицы. Да и что такое, по существу говоря, двойка? А что такое, если уж по-честному рассуждать, этот абажур под названием плафон? Пустяки, вот что это такое.

Серёжа стал ждать субботы. И как всякий человек, он не мог жить без всякой надежды. И он надеялся.

Вдруг мама не сможет отпроситься с работы: ведь у неё суббота часто — рабочий день. А вдруг она просто не захочет туда идти, на это собрание? Решит, что без неё там вполне обойдутся. Подумаешь, явка обязательна. А вот не пойдёт, и всё. Какой уж такой интерес на нём сидеть, на этом собрании? Скука, наверное, зелёная. Или мама вдруг про собрание забудет. Возьмёт и выбросит его из головы. Разве так не может быть? Очень даже может. Человек может забыть даже очень важное. Серёжа почти поверил, что мама про собрание забудет. Мало ли забот у мамы?

Суббота наступила очень быстро.

Мама пришла домой рано, надела свой самый нарядный костюм из золотых ниток и отправилась на собрание. Серёже она сказала:

— Из дому не уходи.

Дверь хлопнула, Серёжа стал ждать.

Он хорошо знал, о чём Нина Алексеевна расскажет его маме. Двойка по русскому и разбитая лампа под названием плафон. Ничего больше он не сделал плохого. И за эти две вины ему, конечно, попадёт — но что в этом страшного? Ну, влетит — не в первый раз в жизни. Почему же Серёжа так беспокойно мечется по комнате, выбегает в коридор, прислушивается к стуку дверей? И почему перед чем-нибудь плохим тоже бывает нетерпение? Скорее бы мама пришла, скорее бы всё это как-то кончилось. Хотя, если подумать, куда спешить? Серёжа сам не понимал. Он всё время смотрел на часы. Стрелки ползли медленно-медленно. Он поставил на газ чайник — вдруг мама сразу захочет пить чай? А она всё не шла. Чайник кипел вовсю, сыр на столе стал блестеть от жира и сворачиваться в корытца.

Хорошо тем, кто ждёт своих родителей около школы. Они там все вместе — Колбасник, Вовка, наверное, тоже. Девчонки. А Вовка удивляется — почему Серёжа не пришёл к школе. Вовка же не знает, что мама сказала — из дома не выходить.

Пойдут родители с собрания. Кого-то поругают, кому-то всыплют. Им лучше, потому что они ждут вместе.

И кто вообще придумал эти родительские собрания? Серёжа их всегда ненавидел. Когда дети жалуются друг на друга, это называется ябедничать. А когда взрослые жалуются на детей, это называется родительским собранием.

Серёжа махнул рукой, включил пластинку и решил больше не волноваться. Не будет, и всё. Он привязал бумажку к нитке и стал играть со своими кошками. Серёжа нёсся по квартире, а за ним — шуршащая бумажка, а за бумажкой — прыжками Паша, а за котёнком — Звёздочка. Весёлый тарарам. И пусть. Нельзя всё время предаваться печальным мыслям. Нельзя сидеть, оцепенев, и ждать плохого. Может, ещё ничего плохого и не будет. Вдруг мама не придаст такого уж большого значения этой несчастной двойке? И тем более — плафону. Подумаешь, большое дело — плафон. Возьмёт и простит мама. Скажет: «Что же ты, Серёжа, натворил? Больше так не делай». И всё, и забудет, и больше ничего об этом вообще не будет говорить. Разве так не бывает? Очень даже может быть! Эй, кошки, поймайте бумажку! Ему уже кажется, что сейчас самое главное — не дать Паше схватить бумажную мышь. Вовремя дёрнуть нитку, вовремя отскочить. А Пашка на своих не очень уверенных толстых лапах несётся изо всех сил и с разбегу проезжает по лакированному полу, как по льду. И короткий тонкий хвостик держит морковкой, а глаза у Пашки голубые, как у Звёздочки. И спинка жёлтенькая. Только у Звёздочки мех, а у Пашки почти пух — лёгкий, мягонький и всегда тёплый.

Притаился Пашка под шкафом, а Серёжа нарочно бумажку поближе подтаскивает — хватай, Паша, вот же она, коварная, хитрая мышь. Ты, Паша, отважный охотник на бумажки. Цапай её! Он, дурачок, выглянул одним глазом, вытянул лапу, напружинился — схватил! А бумажка, эта живая ловкая бумажка, которая на самом деле, конечно, мышь — уж Пашке-то это известно! — скакнула в сторону и смеётся над глупым котёнком Пашей. И Звёздочка смотрит снисходительно и мягко. Что взять с ребёнка? Вырастет, всему научится, гениальным будет. А пока, конечно, не так уж ловок, не так уж проворен. Вот и разъезжаются его слабые лапы. Смеётся Серёжа. Весёлый мальчик, Звёздочка рада, что пришла тогда именно к нему под дверь. Заботливый, добрый хозяин Серёжа. И Звёздочка погладила Серёжин тапок своим боком.

И тут дверь открылась, и мама пришла.

Она остановилась в дверях и смотрела на Серёжу очень долго, потом на Звёздочку, которая сразу отошла в сторону. На Пашу, который наконец схватил бумажку и делал вид, что сейчас её растерзает, потому что она мышь. Мама молчала, Серёжа вглядывался в её лицо, но ничего на нём не мог прочесть. Лицо было замкнутым. Она повесила пальто на вешалку. Золотой костюм делал маму совсем чужой, но главное, конечно, не костюм, а мамино лицо. И глаза смотрели на Серёжу холодно.

Когда Серёжа вырастет, совсем вырастет, и у него будут дети, он никогда не будет смотреть на них такими глазами. И никогда, что бы они ни сделали, у него не будет такого лица. Никогда и ни за что.

Серёжа выпустил из рук нитку и стоял перед мамой. Она отвернулась от него, выключила газ под пустым раскалённым чайником, сунула в холодильник тарелку с сыром. Всё это молча. Потом мама прошла в комнату, села на диван. Звёздочка отошла в дальний угол за шкаф, Паша, смекнув, что игры больше не будет, поплёлся за ней. Он был огорчён.

Мама смотрела в угол. Потом она сказала:

— Кошек чтобы завтра не было. Всё.

Серёжа даже не понял, о чём она говорит.

Как это — чтобы кошек не было, когда они есть? Кошка и котёнок, мама и сын, Звёздочка и Паша. Как же может быть, чтобы их не было? Они бегают, спят, едят, смотрят. Как же может их не быть?

Мама ушла в кухню, открыла кран, наливала воду в чайник.

Вдруг крикнула:

— Кошки на уме? А мать позорься на собраниях? Никаких кошек! Моду завёл! Ещё и простыни за кошками стирай!

— Мама! — тоже громко кричит Серёжа. — Мама, ты что? Послушай! Плафон можно заменить! Двойку можно исправить! При чём здесь кошки? Послушай же!

Она не слушала. И не видела, что он плачет.

«Даром преподаватели время со мною тратили…» — пела пластинка. Серёжа сам не замечал, что плачет.

Мама сказала:

— У меня не кошачья ферма.

В этот вечер Серёжа понял: самое страшное — когда кричишь, а тебя не слышат.

Защищайтесь, сударь!

Таня идёт из школы, размахивает портфелем и ловит ртом летящие навстречу снежинки. До чего весело, когда идёт снег. Маленькие такие красивые звёздочки садятся на рукав, на варежку, на воротник. А если на некоторое время высунуть язык, то на язык.

— Стой, ты куда?

Максим загородил ей дорогу.

Таня остановилась. Бывают же на свете такие прекрасные минуты. Максим загородил ей дорогу. Звенят снежинки. Красивая мама везёт в красивой красной коляске красивого толстого ребёнка. Всё вокруг нарядное, и как будто музыка играет там, за домами.

Максим смотрит серьёзно, глаза у него зеленоватые. Вязаная шапка надвинута на лоб, куртка распахнута. Максим всегда спешит, поэтому ему всегда жарко.

— Ты куда? — снова спрашивает он.

— Домой.

— Домой. Домой каждый дурак может пойти.

Она хочет спросить: «А ты куда?» А вдруг он позовёт её с собой? Может же так быть?

Но она не успевает ничего спросить. Максим толкает её в сугроб, наталкивает снегу за шиворот и не торопясь уходит.

Таня выплёвывает изо рта снег и сияет. Пальто никак не отряхнуть, и варежки насквозь мокрые. Как прекрасна жизнь!

— Максим, как тебе не стыдно? — говорит Оля Савёлова, которая тоже идёт из школы. — Мальчик, а бьёшь девочек.

Они стоят в стороне — Оля, Оксана, Лариса. Таня смотрит на них. Ну, кто предложит теперь Тане сбегать за пирожками? Или портфель поднести? Или ещё что-нибудь такое? Кто? А никто. Шепчутся девочки — что он в ней нашёл? Ноги косолапые, глаза кривые, рот… Ну разве это рот? Таня уходит от них. Пусть говорят что хотят. Нормальные у неё ноги, нисколько не косолапые. И глаза нисколько не кривые — глаза как глаза. И рот самый обычный — не слишком большой, не слишком маленький — как раз такой, как надо. Таня как-то не смотрелась раньше в зеркало. Никчёмное занятие — рассматривать себя, так ей казалось. А теперь иногда остановится перед зеркалом и смотрит. Хочется ей увидеть себя глазами Максима. Что он видит, когда смотрит на неё? Теперь она знает. Он видит худую девочку. Руки у неё тонкие. Глаза большие, серые. Рот весёлый — уголки губ немного приподняты, как будто девочка вот-вот улыбнётся.

Оля говорит ей вслед:

— Мальчишница!

Оксана смеётся:

— За мальчишками бегает! Как не стыдно?

Лариса тоже смеётся.

Пускай смеются. Ни за кем она не бегает. Зачем ей бегать?

Оля кидает Тане в спину крепкий снежок. Метко бросила, попала по спине. Но разве Тане больно? Да нисколько ей не больно. Кидай ещё, Таня даже не обернётся. Подумаешь, снежок.

А Максим не ушёл далеко. Таня завернула во двор, а он стоит там. Вот достал из мусорной кучи палку.

— Видишь мою шпагу? Эй, видишь или нет?

— Вижу, — отвечает она.

Ей и правда кажется, что он держит в руке не корявую ветку, найденную в мусоре, а сверкающую шпагу мушкетёра. Он встал в позицию — левая рука поднята вверх, а шпага в правой.

Идёт Колбасник мусор выносить.

— Защищайтесь, сударь!

И пошёл на Колбасника мягкими короткими прыжками. Настоящий д’Артаньян. А Колбаснику только тихих лупить. Максима здоровенный Колбасник боится. Сразу губы развесил, ноет:

— Ну чего пристал? Я тебя трогал? Трогал?

— Сударь! Вы трус! Защищайтесь, или я проткну вас насквозь.

Прыг, прыг за Колбасником. Хорошо бы этот чудак Колбасник убежал поскорее со своим ведром, а то ведь и в самом деле придётся проткнуть. Нет, Колбасник быстренько вытряхнул ведро, подхватил со снега ушанку, сбитую непобедимой шпагой отважного мушкетёра, и дунул к подъезду. Громко топает толстяк Колбасник. Так ему и надо, всех в классе бьёт. Одного Максима боится.

Таня стоит за старым деревом, смеётся. Максим тоже смеётся, смотрит на неё. Стоит девочка, глаза сияют. Зубы у Тани очень яркие, белые-белые. Максиму кажется, что он раньше никогда не видел, как Таня смеётся. Всегда она серьёзно смотрит, а иногда грустно. Глаза у неё серые, очень большие. Ровная чёлка выглядывает из-под шапки. Максим помнит, как его мама сказала: «Красивая девочка Таня». Конечно, мама не всегда понимает в этом. Она и свою подругу тётю Веру считает красивой, а тётя Вера нисколько не красивая. Но Таня правда ничего. Пожалуй, даже красивая.

Он подходит к ней. У него сегодня очень мирное настроение. Ему хочется сказать Тане что-нибудь приятное. Вот только как говорить приятное, он не знает.

— Ты чего хихикаешь? — спрашивает он.

— Просто так.

— Видела, как я Колбасника учил?

— Да, видела. Будет теперь знать Колбасник.

Они идут рядом по двору, Максим и Таня. Сначала молчат — очень трудно найти, о чём разговаривать. Но и молча идти так хорошо. Таня всё время слышит звон снежинок.

Максим думает: вот идёт рядом девчонка. Вообще-то девчонок он ненавидит. Все они подлизы, трусихи и ябеды. Но эта вроде не пискля и не ябеда. Молчит. А когда смеётся, и ему хочется смеяться. Не пристаёт с глупостями. Идёт себе спокойно, хорошо с ней идти. Можно поговорить о чём-нибудь, а можно и ничего не говорить. Лучше даже ничего не говорить. Потому что Максим знает, что иногда он может сказать совсем не то. С ним так бывает. Хочет пойти медленно — вдруг побежит быстро. Хочет вести себя тихо — вдруг заорёт или запоёт. А почему, и сам не знает.

— Таня, я тебя спросить хочу. Чего тебя тогда в милицию занесло? Чего ты там делала, в милиции?

Таня смотрит на него своими большущими глазами. Грустно вроде смотрит. А в глубине глаз смех. А может, она ехидина? Нет, Таня не ехидина. Ехидин Максим сразу узнаёт. Вот Олька Савёлова — настоящая ехидина. Максим раньше этого не замечал, а теперь заметил. Почему? Этого он не знает. Олька всё время притворяется, кривляется и думает, что она красавица. Просто противно.

Максим опять взглянул на Таню. Зачем человеку нужны такие большие глаза? Ведь глаза — чтобы смотреть, а смотреть можно и совсем маленькими глазами. Потом посмотрел ещё раз на Таню, представил её с маленькими глазками и решил, что большие всё-таки лучше.

Она молчит, чуть улыбается, как будто прислушивается к чему-то. Но ничего такого не слышно. И он настойчиво спрашивает:

— Чего тебе там делать, в милиции?

— Случайно мимо шла. И зашла. Что же тут особенного.

— В милицию? Случайно? Ну, ты даёшь!

Он знает, как было дело, мама ему всё рассказала. Мама сказала, что эта красивая девочка Таня совершила настоящий дружеский поступок. Максим согласен — совершила. Не каждый полезет в отделение милиции и станет ругаться с самим сердитым капитаном. А Таня спорила и даже ругалась с ним. Хотя они вовсе и не друзья — простые одноклассники.

Вот она идёт с ним рядом, и лицо у неё такое радостное, как будто она слышит какую-то далёкую прекрасную музыку. Но никакой музыки нет, Максим прислушивается — машины гудят, дворники скребут асфальт. Он уставился на неё, а она прячет глаза, смотрит под ноги. Ей кажется, если он сейчас увидит её глаза, то прочтёт в них все её чувства. А она не хочет, чтобы он догадывался о том, что она чувствует. Её тайна должна оставаться её собственной тайной. Очень внимательно смотрит Таня себе под ноги.

Максим думает: «Чего она смотрит в землю? Что она там видит?» Посмотрел тоже. Растоптанный снег, перемешанный с песком и с солью, чтобы лучше таял. Грязь, и всё.

— Максим, а в секцию фехтования девочек принимают?

— Девчонок? Вообще-то принимают.

Он сказал это таким тоном, что можно было понять: лучше бы не принимали.

— Я по телевизору видела — девушки фехтовали. Очень красиво. Костюмы у них белые, а на лице маска из сеточки.

— Всё это чушь, — решительно заявляет Максим.

Таня ждёт, может быть, он расскажет подробнее. Они прошли уже до универмага, и он добавил:

— Разве девчонке подходит бой? Сама подумай своими мозгами.

Она не спорит. Хотя если бы это сказал кто-нибудь другой, Таня обязательно захотела бы доказать, что девочки ничем не хуже мальчишек. Они могут быть смелыми, мужественными и верными в бою. Но с Максимом ей хочется соглашаться. Конечно, бой — дело совершенно мужское и нисколько не женское. Если он так считает, то и она так же считает.

Она очень хотела всё это время узнать про секцию фехтования. Может быть, её тоже туда запишут, и она будет с ним в одной секции заниматься фехтованием. Теперь она и близко не подойдёт к секции фехтования.

— Я просто так спросила. А ты у себя в секции на каком месте?

Она уверена, что он сражается лучше всех, конечно же, он на первом месте.

Ему очень хочется ответить: «На первом». Но он говорит:

— На втором. Там у нас один парень есть, ему тоже одиннадцать лет, а он физически сильнее и ростом выше. Он меня всегда побеждает на рапирах и на шпагах тоже.

Таня думает: «Какой противный парень, здоровенный. Всё равно Максим его победит».

— Всё равно ты, Максим, его победишь. Раз ты даже Колбасника лупишь.

И покраснела. Он не заметил этого, только хмыкнул.

— Победишь! Думаешь, просто? Это тебе не Колбасник — хвальба толстая. Это настоящий боец с выдержкой и напором.

До чего же Максим честный! Смелый, умный. Не врёт и не хвастает. Максим лучше всех на свете.

Они возвращаются дворами. Снег пошёл ещё сильнее, крупные стали снежинки, как в театре или на новогодней ёлке. Летят медленно, кружатся плавно. Опускаются тихо, нежно. Это похоже на балет. И музыка, музыка — тихая, лёгкая, Танина собственная музыка.

— Парочка из зоопарочка! Жених и невеста! Кусок сырого теста!

Колбасник высунулся из окна и орёт на весь двор. Таня вздрогнула, сжалась, как будто её ударили. Смолкла музыка, резко, как будто её никогда не было.

А Максим?

Максим не дрогнул и не испугался. Он громко, на весь двор, сказал:

— Колбасник! Завтра поговорим в школе!

Круглое лицо скрылось в окне, задёрнулась штора.

Таня опять улыбается. И музыка никуда не девалась — вот она поёт, тихая, счастливая музыка, Танина, только ей слышная. А разве этого мало?

Они идут молча. А разве всё время обязательно разговаривать? Можно просто идти рядом, молчать, слушать, как скандалят воробьи на голом дереве.

Вот идёт рядом человек, который всё может понять. И теперь она не одна, она не беззащитная новенькая девочка, а счастливая, весёлая, и никого она не боится. А чего ей бояться?

Есть в жизни каждого человека несколько самых счастливых дней. Этот день для Тани самый счастливый. Она и сама чувствует это.

Бедный подкидыш

Звёздочка и Пашка мирно спали, а Серёжа не спал. Он всё время вставал, подходил к подстилке. Светила луна, в комнате всё было голубым и каким-то прозрачным. Звёздочка лежала на своей подстилке, прикрыв ухо лапой, а нос она сунула себе в мягкий бок. Пашка уткнулся мордочкой в свою маму, а хвост — тощую морковку, обернул вокруг себя. Неужели завтра их не будет здесь? Ни Звёздочки, ни Пашки? Из маминой комнаты доносилось до Серёжи мерное дыхание. Мама спала, она устала за день.

Серёжа сел на пол около кошек, поджал под себя озябшие голые ноги. Как могла его мама придумать такое? Его мама, у которой он родной единственный сын? Отца Серёжа не знал, никогда его не видел и редко о нём думал. Трудно думать о человеке, которого никогда не видел. Отец ушёл от них, когда Серёжа был совсем маленьким, грудным ребёнком. Он тогда ничего не понимал. Он привык считать, что отца у него нет, вообще нет. Он — мамин и больше ничей.

Но мама оказалась каменной, жестокой и непреклонной. Он так просил её вечером, а она только сказала: «У меня не кошачья ферма».

И теперь, сидя на лунном квадрате на холодном лакированном полу, Серёжа вдруг подумал, что его мама — вовсе ему не мама. Конечно! С родными детьми так не поступают. Вот почему он на неё и не похож. У мамы лицо большое, а у него маленькое. И глаза у мамы светлые, а у него коричневые. И характер совершенно разный. Нет, он чей-то ещё сын. Его, наверное, потеряли в раннем детстве в магазине или на вокзале. А мама нашла и взяла его себе. Наверное, он ей понравился — маленький кудрявый мальчик. Кудрявых детей все почему-то любят. А теперь у него волосы почти совсем распрямились. А некудрявых детей не все любят. К тому же он маленького роста, меньше всех в классе, только одна Людка меньше его. А кому же нравятся низенькие парни? Парень должен быть высоким и стройным, тогда им может по праву гордиться его мама. А она Серёжей совсем не гордится. Он не высокий и не стройный. И на родительском собрании её из-за него позорят. Плафон этот дурацкий разбил, кинул в него линейку. Зачем было кидать в плафон линейку? Теперь Серёжа и сам удивляется, зачем он её кинул. А тогда, на перемене, он не думал, что докинет, потому и кинул. И Вовка стоял рядом и говорил:

«Ни за что не докинешь. Потолок высокий, а линейка — не камень, летит плохо».

А она вдруг очень хорошо полетела, эта линейка. И плафон разлетелся вдребезги. И тут как раз вошла Нина Алексеевна. И сразу поняла, чья работа.

А двойку он получил в тот же день. Написал на доске «Ровестник», а там, оказывается, «т» не надо. Неужели из-за одной какой-то несчастной буквы может быть такое горе?

Слёзы текут по Серёжиному лицу, он утирает щёки кулаками. А настоящие парни разве плачут? Они, настоящие парни, всё переносят мужественно и сдержанно, настоящие-то парни.

Вот у Колбасника мать родная, такая же толстая, как он. И после каждого родительского собрания она ему таких плюх отвешивает прямо тут же, около школы, у всех на глазах. Колбасник даже на другой день приходит в школу с красной щекой. Родная мать не будет выдумывать жестоких наказаний. Даст раз как следует — и весь разговор.

Его мама ему не мама. Это открытие так потрясло Серёжу, что он некоторое время не смотрит на кошек, а смотрит перед собой невидящими глазами. Он думает, и мысли его странные, тёмные, такие мысли бывают у людей в бессонные ночи.

А Звёздочка и Паша сладко спят и ни о чём не знают. Серёжа гладит их, Звёздочка тихо мурлычет во сне.

И тут Серёжа решает: надо узнать, кто его настоящая, родная мама. Выяснить во что бы то ни стало, завтра же с утра. Как он станет это выяснять, Серёжа не думает. Он думает: если очень постараться, то всё можно узнать. И завтра утром он очень постарается и найдёт свою родную мать. Она, бедняжка, потеряла его, своего родного ребёнка, десять лет назад в магазине или на вокзале и с тех пор не находит себе места, плачет, убивается. Разве это шутка потерять своего сына, кудрявого маленького мальчика.

Утром Серёжа возьмёт самую большую сумку, с которой ездили к дальним родственникам Никаноровым в деревню Большие Полянки. Возьмёт он с антресолей сумку, постелет в неё мягкую серую подстилку, а на подстилку положит Звёздочку и Пашку. Они там удобно улягутся, сумка очень большая.

Он придёт к своей настоящей матери и позвонит у двери. Вот она открывает дверь и смотрит на него очень пристально. Кого-то он ей напоминает. Кого же? Кого? Она никак не может вспомнить, несчастная женщина. Они не виделись десять долгих лет. Мать будет всматриваться в Серёжины дорогие черты. А он — в её доброе, мягкое, очень грустное лицо, на котором появится в те минуты проблеск надежды. Серёжа недавно прочёл книгу «Принц и нищий», поэтому в его воображении всё получалось очень ярким и складным, и сердце его ныло от предвкушения.

Так будут они стоять друг против друга, и он будет знать, что эта женщина — его мама. А она ещё пока ничего не будет знать.

Потом он скажет: «Здравствуй, мама. Ты узнала меня?»

Она, конечно, побледнеет. Потом страшно обрадуется и зарыдает на его груди. Потом перестанет рыдать и начнёт бегать вокруг него и приговаривать: «Какая радость! Какое счастье!»

И тогда он скажет:

«Только я не один. Я могу остаться с тобой, мама, если ты соскучилась и разыскивала меня всю жизнь по разным детским комнатам милиции, вокзалам и магазинам. Я тоже скучал, но я не сразу понял, что я твой сын. Теперь я хочу быть, наконец, с тобой. Но только при одном условии…»

Она замрёт и станет ждать, какое это будет условие. Серёжа не станет долго мучить её — она и так намучилась за десять долгих лет. Он сразу раскроет сумку, ту самую, большую, с которой ездили в деревню к Никаноровым. И тут его настоящая мать увидит кошку Звёздочку и котёнка Пашку. Она только взглянет на них и сразу же воскликнет:

«Какая прелесть!»

Она возьмёт Пашку на руки и поцелует его в тёмную мордочку. Потому что настоящая Серёжина мать не может не любить животных.

Потом она и Звёздочку поцелует и тоже скажет:

«Какая прелесть, кошка с голубыми глазами. Первый раз вижу такую необыкновенную красоту».

Серёжа уже видит, как его родная мама нальёт кошкам супу, положит мяса…

— Ещё новости! В постель сию минуту!

Мать стоит над ним, она даёт ему чувствительный подзатыльник, потом берёт его крепкой рукой за плечо, толкает к постели. Он ложится, натягивает одеяло и думает: «Здорово она меня стукнула. Нет, всё-таки, наверное, она моя родная мать».

Потом Серёжа пригрелся под тёплым одеялом. Тогда вдруг пришла мысль: «А вдруг мама до завтра забудет? Бывает же так — сегодня человек что-то сказал, а завтра забыл». С этой тёплой надеждой Серёжа засыпает. Он спит очень крепко, ему снятся кошки. Они бегают по комнате, прячутся под диваном, выпрыгивают оттуда тёплые, взъерошенные.

Серёжа проспал всего минуту, так ему кажется, а проснулся и сразу услышал голос:

— У меня не кошачья ферма!

Этот голос был не во сне. Мама стояла одетая, шторы были отдёрнуты, сияло солнце. Было воскресенье. Мама уходила на работу — продавщицы овощных магазинов работают и в воскресенье.

Мама ничего не забыла.

У Тани есть подруга

Кричит под окном Людка:

— Таня! Эй, Кузнецова! Выходи скорее!

— Иду!

Таня рада. Наконец и у ней есть подруга. Раньше не было, а теперь есть.

На днях Людка подошла к Тане и угостила её ириской. Ни с того ни с сего.

— Таня, а Таня! На́ тебе ириску.

Таня взяла, развернула, сосёт ириску, а сама размышляет. Вот Людка, маленькая, шустренькая. Сама захотела к Тане подойти, сама выбрала её, Таню, в подруги. А чем плохая подруга Людка? Мало книжек читала? Ну и что? Глупости часто говорит? А пускай. Зато она добрая, Людка. Вот, пожалуйста, догадалась принести в школу ириски, угощает Таню. А Таня, хоть и очень умная, не догадалась же принести Людке что-нибудь, ни разу Людку ничем не угостила. Таня впервые в жизни задумалась о таких вещах и решила, что иногда ум — не самое главное.

Потом Людка пришла к Тане домой и сказала:

— А давай с тобой пластинки слушать.

Они включили проигрыватель, гремела музыка. Это было замечательно. Одной слушать музыку — совсем не то. А с Людкой слушать Тане очень понравилось. Людка пританцовывает на месте. Людка говорит:

— «Бони М» — это класс.

Потом Людка говорит:

— «АББА» — это класс.

Не очень тонкие суждения? Ну и что? Зато Людка весёлая, быстрая, всегда знает, чего хочет. С ней хорошо и легко — с Людкой.

Таня принесла в класс пакетик апельсиновой жвачки, которую папа подарил ей вчера.

— Апельсиновая — самая вкусная, — сказала Людка и разделила жвачку пополам, половину — себе, половину — Тане. Настоящая подруга. Таня мечтала о такой подруге всю жизнь.

Правда, когда Таня что-нибудь рассказывает, Людка не дослушивает до конца.

— Да ладно тебе, — говорит Людка и морщит свой маленький острый носик. — Больно ты умная. Давай лучше я тебе расскажу кино. Про любовь. Умрёшь и не встанешь.

И Людка провожает Таню до самого дома и рассказывает фильм. Она рассказывает путано и бестолково, часто повторяет слова «класс», «блеск». Ну и что? Всё равно интересно. Тане жаль, что она не смотрела этот фильм. Вчера его показывали по телевизору, а мама прогнала Таню спать, и пришлось уйти. Людку никто не прогоняет. Она сама кого хочешь прогонит, энергичная, напористая Людка.

Вчера Людка сказала Тане:

— У меня летом была большая любовь. В лагере. Он был в нашем отряде. Но всё кончилось тяжёлым разочарованием. Понимаешь? — Людка шмыгает носиком. — Он, оказывается, непостоянный, и ему понравилась Лилька из второго отряда. А я люблю только постоянных. А ты?

— Постоянство — хорошее качество, — отвечает Таня. Она не любит говорить об этом.

Но Людка не отстаёт.

— Таня, а Максим постоянный? Как по-твоему?

— Ну откуда я знаю? — Таня краснеет.

Людка грозит коротким пальчиком.

— Ой, хитрая. Скрытная ты. А я хитрых не люблю. Я простая и простых люблю.

Тане неловко перед Людкой. Людка с ней откровенна, а она с Людкой нет.

— Я не хитрая, Людка, я просто не знаю.

— У меня от тебя, Таня, совсем секретов нет. Хочешь, я тебе про штаб расскажу? Пожалуйста. Вот там, на чердаке, Олька Савёлова устроила штаб. Чтобы мальчишки не знали. И там сейчас идут репетиции, Олька пьесу сочинила, представляешь? Умора. И всё время трясётся: «Девочки, девочки, это тайна, дайте клятву». Клятву? Пожалуйста, хоть сто.

— И ты в этой пьесе играешь? — Таня спрашивает, а самой неприятно — как будто подслушала чужой секрет. Но Таня чувствует, что Людка таких тонкостей не понимает, ей не хочется обижать Людку.

— Играю, — с готовностью рассказывает Людка. — Знаешь, я кто? Королева, меня все называют «ваше величество». Даже Олька Савёлова. Представляешь? Тебе что — неинтересно?

— Почему? Интересно.

Не хочет Таня обижать Людку. Хорошая девочка Людка.

Сегодня Людка кричит под окнами:

— Таня! Выходи скорее!

Бабушка качает головой:

— Некультурно под окнами кричать, людей беспокоить. Неужели трудно подняться и пригласить?

Да мало ли что скажет бабушка. Не всё на свете понимает бабушка.

Таня быстро одевается, выбегает во двор. Людка ждёт у песочницы, там весенняя грязь. А Людка стоит аккуратненькая, с бантиками. Славная такая. У Тани, когда сырая погода, всегда брюки забрызгиваются. И волосы растрёпываются сразу, если ветер. У Людки ничего не заляпывается, не растрёпывается, не выбивается. Аккуратная, складная девочка Людка.

— Я тебя жду, жду. Пошли скорее.

Таня даже не спрашивает куда. Всё равно — куда бы ни было, приятно идти с подругой, с Людкой.

Наконец Людка говорит:

— Фотографироваться будем.

— Фотографироваться? Зачем?

Людка плечом пожимает.

— Как зачем? На память, конечно, какая ты, Таня, странная.

Тане и самой кажется, что она странная. Чудачка какая-то. И вопросы задаёт чудные. Зачем люди фотографируются? Что тут спрашивать? Ясно же — на память.

— А где мы будем фотографироваться? — спрашивает Таня, потому что они прошли уже мимо дома с вывеской «Фотоателье» и идут дальше.

— Мы будем сниматься в скверике. Нина Алексеевна велела всем прийти. А у кого есть звери — со зверями. Поняла?

— Поняла, — отвечает Таня, хотя не всё поняла.

Пришли в скверик. Там собрался почти весь класс. Таня сразу увидела Максима. Он стоял в стороне и держал толстого хомяка. Щёки у хомяка шевелились. Таня и не знала, что у Максима есть хомяк. Максим наклонился к хомяку, что-то тихо говорил ему. Но Таня видела, что Максим её заметил.

— Я сейчас за Чарликом сбегаю, — сказала Людка.

Появилась Нина Алексеевна, у неё был непривычный вид в шубе и светлой меховой шапке.

— Куда? Наконец собрались, а ты опять бежишь? Не выдумывай.

— За одну минуту вернусь! — крикнула на бегу Людка и исчезла. Всё-таки Людка молодец. Нина Алексеевна не велит, а она всё равно убежала за Чарликом. Таня бы так, наверное, не смогла.

Колбасник притащил банку с тритонами.

— Колбасник! Чего ты тритонов приволок? — смеётся Оля. — Они же ничего не соображают, тритоны.

— Много ты знаешь! Тритон очень умный.

Максим рыжему хомяку в спинку дует ласково. Максим так любит животных, только ему мама не разрешает заводить никого. И Тане тоже не разрешает мама. Папа иногда почти соглашается на щенка, но последнее слово всегда за мамой. Она говорит:

«Я животных люблю, с удовольствием смотрю на чужих собак. А свою заводить — простите, не хочу. Мы все очень занятые люди, надо делать свои необходимые дела. А в игрушки играть — некогда. Всё».

— Построились все в ряд! — сказала Нина Алексеевна. — Быстрее! Человека задерживаем!

Мужчина с фотоаппаратом, которого Таня только теперь заметила, встал на скамейку. Он навёл на них объектив и сказал Оле:

— Олечка, возьми своего хомяка. Запечатлею вас вместе. А мальчик обойдётся без этой радости.

Оля взяла у Максима хомяка и опять встала в середину, рядом с Ниной Алексеевной.

— Папа, — капризно сказала Оля, — только ты щёлкни побыстрее. А то ты долго наводишь, и у меня делается каменное лицо. — Оля засмеялась. Как будто это очень смешно: такое прекрасное лицо, как у неё, может вдруг стать каменным, деревянным или оловянным.

Таня стоит с краю. Ей хотелось бы оказаться на снимке рядышком с Людкой, а Людки всё нет. И Серёжа со своими кошками почему-то не пришёл.

Таня с краю, такие, как она, всегда с краю, ей даже нравится быть не на виду. В середине пусть будет Оля. Она и оказалась в середине. Оксана тоже, у неё тоже хомяк. А во втором ряду Максим. Конечно, хорошо бы встать там, но этого Таня не может. Даже от самой мысли об этом ей делается неловко. Как будто и мысль, невысказанную, может кто-то услышать. Ничего, не так уж Максим далеко, всего через четыре человека и одну собаку, совсем маленького пинчера, которого принесла на руках Оля Горелова. Тихая, незаметная девочка, тихая чёрненькая гладкая собачка на тоненьких ножках.

Всё равно Таня и Максим будут сняты на одной фотографии. И Таня сможет в любое время на эту фотографию смотреть.

Прибежала запыхавшаяся Людка. Вот молодец, успела. Таня рада, что Людка успела. Подвинулась в сторону. Сейчас Людка вместе со своим лохматым Чарликом встанет с ней рядом. Потому что они подруги. У Чарлика глаз не видно, одни лохмы. Сейчас Людка подойдёт к Тане, Чарлик будет между ними, и Таня сможет даже положить ему руку на спину. Получится, что это Людкина собака и немного Танина. Потому что Таня и Людка — подруги.

— Правда, симпатичный? — спрашивает Людка. Она быстро встаёт в середину, рядом с Максимом. — Максим! Хочешь, клади руку ему на голову! А? Максим!

И Максим просиял. Он положил руку прямо на лохматую голову Чарлика. Сидит собака прямо у ноги Максима, а он улыбается. И Таня старается улыбнуться. Ей почему-то не хочется улыбаться. Но она сердито говорит себе: какая Люда молодчина. Не пожадничала. Настоящая подруга: знает, как Тане хочется сделать для Максима что-нибудь хорошее. Нет у Тани собаки, а то бы она с удовольствием дала Максиму сняться со своей собакой. То — если бы да кабы. А у Людки собака есть, и она сумела обрадовать Максима. Хорошая подруга Людка.

Олин папа сказал:

— Спокойно! Снимаю! Только вот ты, девочка, перейди во второй ряд. Ты высокая, так будет лучше.

Он показал на Таню. Она перешла во второй ряд, оказалась рядом с Колбасником. Он толкнул её и прошипел:

— Невеста без места.

Хихикнула Оля Савёлова, громко засмеялась Оксана.

— Тритон — это ящерица, — сказал Колбасник громко. — Только водяная. У него ручки как у человека.

И он выставил вперёд банку с тритонами. У них правда были ручки с растопыренными пальчиками. Всё равно тритоны Тане не нравились. Может быть, потому, что это были тритоны Колбасника. И вообще Тане вдруг совсем расхотелось фотографироваться, только уйти было неудобно.

— Ну и коллектив! — сердилась Нина Алексеевна. — Никакой организованности! Сказано — улыбнитесь, значит — улыбнитесь. В классе им смешинка в рот попадает. А здесь они специально сделают кислые лица. Что за дети! Это же фотография для стенда! Она будет висеть в Доме пионеров. Там открывается выставка «Мой четвероногий друг».

— Четвероногий? А как же канарейка? — спросила Лариса.

— Не задавай глупых вопросов, — сказала Нина Алексеевна.

Она улыбалась, потому что Олин папа опять сказал:

— Спокойно! Снимаю!

Он щёлкнул аппаратом несколько раз. Потом сказал:

— Всё. Снимки напечатаю через неделю.

Все стали расходиться.

Нина Алексеевна напомнила громко:

— Все слышали? Фотографии будут через неделю. Принесите деньги, по пятьдесят копеек. И никаких «забыл»!

Колбасник вдруг сказал Тане мирно:

— Раньше вся земля была заселена тритонами. Только большими, больше крокодила раз в семьдесят.

Унесли своих толстощёких хомяков Оля и Лариса. Унесла чёрненького пинчера Оля Горелова. Колбасник уволок своих тритонов.

— Вова! А почему не пришёл Серёжа? — спохватилась Нина Алексеевна.

— Он никак не мог, — ответил Вовка. — У него ухо болит.

— Знаю я ваши уши, — на всякий случай устало сказала учительница.

Все расхохотались. Таня стояла, краем глаза следила, куда пойдёт Максим. Может быть, он подойдёт к ней? Может быть, скажет что-нибудь? А Максим сидел на корточках перед Чарликом, гладил его. И Людка стояла рядом.

— Какая порода? — спросил Максим.

— Помесь терьера со шпицем.

— Дворняга, значит, — сказал Максим.

— Ничего подобного, — обиженно протянула Людка, — помесь терьера со шпицем.

— Славный, — мирно сказал Максим.

Он всё гладил Чарлика. Тане так хотелось подойти. Ну почему она не смогла подойти к ним? Людка — подруга, Максим — это Максим. Любой человек из класса мог подойти к нему, спросить что-нибудь. Любой. А Таня не могла. Все другие без сложностей. А Таня со сложностями. Поэтому ей так трудно.

Наконец решилась!

— Людка! Я пошла!

А Людка? Глянула через плечо, небрежно. Кто это там ей, Людке, мешает с человеком разговаривать? Не остановила, не сказала: «Подожди, Таня, вместе пойдём». Махнула рукой неопределённо — не то приветливо, не то равнодушно.

А Максим? Он треплет Чарлика за ухом.

Тане становится очень-очень грустно. А почему, собственно? Что с ней такое творится? Ей кажется вдруг, что у Людки хитренькая лисья мордочка и нахальный взгляд. Что за новости? Людка же её подруга. Получается так: если Людка не подошла к Максиму и не поговорила с ним — она хорошая, славная Людка. А если подошла и поговорила, позволила собаку Чарлика погладить — то она плохая Людка с хитрым личиком? Нет, так не годится. Людка ни в чём не виновата.

А Максим? Разве Максим сделал что-нибудь плохое? Ему дали поиграть с собакой, а он так любит животных. Да, Тане горько, Максим сегодня ни разу не взглянул на неё. Но не может же он всё время на неё смотреть. Иногда смотрит, а иногда не смотрит.

В тот день, когда они вместе ходили до универмага и обратно под тихим крупным снегом, который плыл в синем воздухе, Максим всё время смотрел на Таню. Тогда был такой день. А сегодня другой день. Мало ли вокруг интересного, на что Максиму хочется смотреть? Вот собака Чарлик, например, лохматая и смешная. И глаз совсем не видно, одни вихры торчат. Очень, очень симпатичная собака.

Девочка с попугаем

Серёжа достал с антресолей большую сумку, постелил в неё мягкую серенькую подстилку. Потом он подозвал Звёздочку и Пашу. Конечно, Звёздочке не понравилось в сумке. Звёздочка умная кошка, она понимает, что сидеть у тёплой батареи или в уголке дивана приятнее, чем в сумке с «молнией». В сумке сидеть тесно и обидно. А Пашке и в сумке хорошо. Он ещё маленький и наивный, Пашка. В сумке так в сумке. Звёздочка хотела выпрыгнуть, но Серёжа затолкал её обратно, и она смирилась. Умные умеют смиряться. А Пашка сразу хорошо устроился в этой большой, пропахшей апельсинами сумке. Он сунулся к мамкиному животу и задремал.

Серёжа шёл со своей сумкой длинной узкой улицей. Он почему-то шагал всё быстрее, как будто куда-то спешил. Но спешить ему некуда, он не знал, куда идёт.

Начиналось воскресенье. Прошли, громко разговаривая, мальчишки с хоккейными клюшками и спортивными сумками через плечо. Последние холодные дни, мальчишкам хочется наиграться в хоккей до следующей зимы. Солнце светило нетёплое, жёлтое. Снег уже был тёмный, некрасивый.

Серёжа увидел скульптуру лошади. Он видел её много раз, но никогда не приглядывался — пройдёт мимо и даже не подумает о ней. Стоит скульптура лошади, ну и пускай стоит. Его это не касалось. Почему же сегодня он остановился перед ней?

В сером двухэтажном доме ветеринарная поликлиника. Она стоит среди берёз, а перед входом в поликлинику — скульптура лошади на высоком белом пьедестале. И сама лошадь тоже белая. Ноги у лошади тонкие, сильные. Длинная умная морда, уши торчком. Она смотрит своими белыми глазами на улицу, по которой несутся грузовики, автобусы, такси.

Почему тут поставили лошадь? Неужели и лошадей водят лечиться в ветеринарную поликлинику? Значит, в городе есть люди, у которых дома, в московской квартире, живёт лошадь? И никто не говорит: убирайся со своей лошадью, чтобы я больше её не видела. Никто не кричит: у меня не лошадиная ферма. Лошадь, целая лошадь, большая, с копытами — и не мешает. А кошка и котёнок на мягких лапках, тихие, уютные, ласковые и чистые — помешали. Мама ушла утром в свой овощной магазин, громко хлопнула дверью — значит, злость за ночь нисколько не прошла.

Серёжа стоит около ветеринарной поликлиники. Он немного приоткрыл сумку, чтобы кошки дышали. Они привыкли к свежему воздуху, у них дома всегда открыты форточки. Звёздочка высунула из сумки голову, осматривает улицу, тихонько мяукает. Люди идут мимо, видят мальчика с кошкой в сумке. Ну что ж, наверное, заболела кошка, и мальчик понёс её сюда, в ветеринарную поликлинику. Там её вылечат, там лечат всяких зверей.

Серёжа вспоминает один разговор, который он хотел бы никогда не вспоминать, тем более сегодня.

Вовка сказал однажды:

«Знаешь, в ветеринарке оставляют своих собак и кошек. Приносят и сдают насовсем».

«Зачем? — спросил Серёжа. — Зачем свою собаку или кошку сдавать насовсем?»

«Откуда я знаю?» — ответил Вовка.

Они сидели на рисовании. Учительница рисовала на доске кувшин и велела им в альбомах тоже рисовать кувшин.

Вовка нарисовал кривой контур и сказал:

«Разные бывают обстоятельства. Нельзя больше держать дома, вот и отдают в ветеринарную».

«А в ветеринарной? Что с ними там бывает? Так и живут в поликлинике, как в интернате?»

Серёже тогда представилась большая комната, по ней разгуливают десятки разных кошек. Котята бегают, играют. Мяуканье, мурлыканье, весёлая возня. А в другой большой комнате — собаки — курчавые пудели, суровые овчарки, боксёры с приплюснутыми носами и обвислыми щеками. А у огромных гладких догов длинные, как плётка, хвосты.

Вовка помолчал, потом ответил шёпотом, потому что учительница рисования на них смотрела сердито.

«Может, как в интернате. Я не знаю, я там никогда не был. Слыхал, что сдают — и всё. Тех, которые стали не нужны».

Серёжа стоял перед воротами, смотрел на холодную белую лошадь. В сумке возились тёплые живые кошки. Он не мог представить себе человека, который может сдать собаку или кошку. Как же так? Раньше кошка жила у этого человека, человек любил эту кошку, привык к ней. А потом вдруг она стала ему не нужна. Неужели есть такие люди? А может быть, Вовка перепутал? Да, наверное, он перепутал. Вовка очень умный, но иногда он путает.

Из ворот поликлиники вышла девочка в белой шубке и белой пушистой шапочке. Она несла клетку, завешенную тёмной шалью. Под шалью пищала птица. Девочка наклонилась к самой клетке и говорила:

— Тихо, Кирочка. Кирочка, не надо волноваться.

Серёжа засмотрелся на девочку. Вдруг из-под шали тонкий скрипучий голосок крикнул:

— Надоело! Надоело! Спать пора!

Слова звучали так отчётливо, что Серёжа не поверил своим ушам. Он подошёл совсем близко к девочке и смотрел то на клетку, где сидела говорящая птица, то на девочку в белой шубке, то опять на клетку.

— Что ты так смотришь? — спросила девочка. — Попугаев никогда не видел?

— Не видел, — честно сознался Серёжа. — Дай посмотреть, а?

— Кирочка простудится. Пошли в подъезд.

В подъезде было тепло. Она откинула чёрный платок, в клетке сидел маленький сероватый, невзрачный попугай. Он склонил свою голову набок, посмотрел на Серёжу и крикнул:

— Здоро́во! Надоело! Спать пора!

— Умный, — сказал Серёжа и засмеялся.

— Попка дурак! — крикнул попугай.

— Сама его научила?

— Нет, его учила моя бабушка. А мне он учёным достался. Одиннадцать слов знает Кирочка, умница мой миленький. — Она снова накинула на клетку платок. — Так ему теплее и спокойнее.

Девочка прижала клетку к животу, обхватив её обеими руками.

Очень симпатичная была девочка. Ещё полчаса назад Серёжа не знал её, даже не подозревал о её существовании, а теперь стоит с ней и разговаривает так, как будто всю жизнь с ней знаком. Из-под пушистой белой шапки выглядывают тёмные серьёзные глаза. И шубка у неё белая. От этой белой пушистой одежды девочка кажется нежной, беззащитной. Если бы эту девочку кто-нибудь обидел, Серёжа сумел бы её защитить. Он бы даже хотел, чтобы кто-нибудь прямо сейчас попробовал обидеть девочку в белой шубе, чтобы прямо сразу, не откладывая, он мог за неё вступиться. Пусть бы она увидела, что он совсем не трус, этот мальчик с большой сумкой, из которой торчит кошкина голова. Но никто не собирался обижать девочку в белой шубе.

— А у тебя кошка заболела? — девочка присела около сумки и погладила Звёздочкину голову двумя пальцами.

— Нет, она здорова. Там, в сумке, ещё котёнок. Он тоже здоров.

— А почему ты носишь их в сумке?

Рассказать ей, как его мама выгнала кошек из дома? Ему хочется поделиться с ней. Она поймёт, у неё такие добрые глаза. Но он не может это рассказать. Если бы выгнала чужая тётка — он бы рассказал. А про свою собственную маму рассказывать почему-то стыдно.

Девочка видит, что Серёжа сомневается, говорить или нет. Но она не пристаёт. Внимательно смотрит, терпеливо ждёт. Конечно, хорошо бы рассказать ей всё с самого начала. Про то, как пришла к нему в дом Звёздочка, сама пришла, он её не приносил. И мама согласилась — пусть живёт. И какое было горе у Серёжи, когда кошка исчезла. И какая была радость, когда она нашлась. И ещё появился в доме Пашка, котёнок весёлый, не очень ещё умный, но очень славный. И как Серёжа совсем нечаянно разбил плафон — он же не знал, что линейка долетит до самого потолка, потолок-то высокий, а линейка лёгкая. Но она долетела. И плафон разбился. И как он, Серёжа, совсем нечаянно в тот же самый день, когда разбил этот несчастный плафон, получил двойку по русскому. И Нина Алексеевна очень рассердилась, хотя вообще-то она не злая, а строгая и справедливая. Есть учителя гораздо злее. Наверное, если бы эти два события случились в разные дни, Нина Алексеевна рассердилась бы гораздо меньше и маме жаловаться стала бы не так уж сильно. Но когда такие вещи случаются в один день, всем почему-то кажется, что человек безобразничает нарочно. Серёже кажется, что это очень распространённая ошибка, он давно это заметил. А в самом деле он совсем не нарочно, просто случилось такое совпадение — в совпадениях люди не виноваты.

И вот теперь мама сказала: «Чтобы я их больше не видела». Про кошку Звёздочку и котёнка Пашу. Вот и пришлось положить их в сумку и унести из дома. А куда теперь идти с ними и что делать, он не знает.

Вот что хотел Серёжа рассказать незнакомой девочке.

Но сказал он ей совсем другое:

— Погулять вынес. Что им всё дома сидеть?

И голос у него был беспечный.

И ещё Серёжа добавил:

— Мама сказала: «Пусть киски прогуляются, что ж они без свежего воздуха?» Мама их обожает.

Девочка почему-то вздохнула, потом спросила:

— А почему в сумке? Ты тогда уж выпусти их побегать.

Он затряс головой.

— Боюсь, убегут. Что ты — они такие шустрые, особенно Паша. А как тебя зовут?

— Маша. А тебя?

— Сергей, — ответил Серёжа.

Они ещё немного постояли в тёплом подъезде. Клетка и сумка стояли у батареи, всем было тепло.

Серёжа не хотел, чтобы девочка уходила, эта Маша была удивительно славная девочка. Ему всё нравилось. Её голос, мягкий, спокойный; она была совсем не пискля. Её лицо с очень добрыми и весёлыми глазами. Белая шубка и белая шапка. Попугай Кирочка. Наверное, когда человек нравится, в нём нравится всё. Даже рваная чёрная шаль на клетке с попугаем Кирочкой.

— Мне пора домой, — спохватилась Маша, — мама будет волноваться. Пошла Кирочку врачу показать и пропала на полдня. Моя мама так любит Кирочку. Прямо жить без него не может.

— Это хорошо, когда мать животных любит. Моя тоже кошек любит. Придёт с работы, первым делом под диван заглядывает, повидаться хочет с ними. А потом уж со мной. Жить без них не может.

Они вышли на улицу. Ещё раз посмотрели на холодную белую лошадь. На спине у лошади лежал снег, и на пьедестале тоже. И на крышах, и на балконах лежал снег. Руки зябли. А всё равно чувствовалось, что скоро придёт в город весна. Воздух нёс весенний запах. У берёз вокруг ветеринарки ветки были опущены вниз и по-весеннему покачивались, не озябшие, а гибкие. И небо было глубоким, в нём были синие просветы, как будто в серых облаках промыли окошки.

— Мне сюда, — сказала Маша и показала за поворот.

Серёже хотелось пойти за ней. Но было неловко. Чего он за ней пойдёт? Ему хотелось сказать: «Так не хочется, чтобы ты уходила. Неужели мы сейчас расстанемся, ты скроешься за поворотом, и мы больше никогда не увидимся?» В мыслях Серёжа часто выражался немного торжественно. Наверное, потому, что он часто слушал эстрадные песни Аллы Пугачёвой. А в песнях люди выражают свои чувства немного не так, как в обычной жизни. И Серёже хотелось сказать Маше такие красивые, особенные слова. А сказал он совсем другое.

— Пока, — произнёс он равнодушно.

Потом повернулся и пошёл прочь от Маши со своей сумкой. И не оглянулся ни разу. А чего оглядываться, когда Маша всё равно уходит?

Человеку нужен зверь

Почему в моей повести так много разных животных? На её страницы уже проникли целых две кошки — Звёздочка и Паша, хомяки, тритоны, собака Чарлик, попугай Кирочка, он же Кирюша. И даже гиена Генриетта — существо дикое, не очень симпатичное, угрюмое, с жёсткой гривой и страшным ночным хохотом? Гиены вообще редко встречаются в наших широтах, а уж книга-то вполне могла бы обойтись без неё. Автор обязан, по крайней мере, соблюдать чувство меры. Но в этом случае у меня есть оправдание, и, как мне кажется, серьёзное.

Всё это нашествие зверей зависело не от автора. Это зависело целиком от самих героев повести. Потому что каким бы ни был писатель полновластным хозяином в своей книге, герои иногда начинают вести себя так, как они считают нужным. И ни у кого, даже у автора, советов не спрашивают.

Здесь всё дело в том, что в одиннадцать лет каждый человек хочет завести свою собаку. Или кошку. А если нельзя собаку или кошку, то хотя бы хомяка, морскую свинку или черепаху. Такова правда жизни. Вот она-то и есть главный хозяин любой книги — правда. Как в жизни было, так и в книге должно быть, никуда от этого не денешься.

Моим героям по одиннадцать лет. А в одиннадцать лет все люди, где бы они ни жили — в Америке, в тундре, на Галапагосских островах, — все до одного хотят иметь своего собственного зверя. Это я знаю точно, знаю давно.

Но почему? Почему именно в одиннадцать? Почему в девять ещё терпимо, а вот в одиннадцать нестерпимо хочется иметь собаку. Или кошку. Или, ладно, так и быть, морскую свинку. Есть же какая-то причина? Да, есть. Какая? Почему весь наш пятый класс буквально помешан на животных?

Кто сможет ответить? Ну, разумеется, наш самый учёный психолог, кто же ещё? У неё я и спрошу, как только мне удастся повидать её. Уж очень она занята, не так просто ей выкроить время. А может быть, и неудобно занимать серьёзного учёного человека такими вопросами? Ну захотелось Серёже пригреть у себя дома кошку, а потом котёнка. А Максиму — иметь собственную гиену. А Маше — попугая Кирюшу. Хорошо ли обременять самого умного психолога ребячьими капризами?

— Ну почему же, — очень серьёзно говорит самый учёный психолог. — И привязанность, и симпатия, и даже каприз — всё не случайно в психологии человека. А любовь к животным — одна из очень важных сторон человеческого поведения. Почему в одиннадцать лет так хочется завести в доме кого-нибудь живого, своего собственного? Наука отвечает на это так. Одиннадцать лет — первые шаги к взрослению. Предподростковый возраст. А значит, появилась устойчивая потребность проявить свои чувства, которых раньше не было. Маленький ребёнок получает от старших тепло, ласку, заботу. Получает, а отдавать ещё не умеет. Но вот он уже не маленький, ему одиннадцать лет. Он может и сам заботиться о том, кто слабее. Может и, значит, хочет этого. Именно к одиннадцати годам это желание уже созрело в каждом. Итак, заботиться нужно. О ком? Нужен кто-то слабее тебя, от тебя зависящий, к тебе привязанный. Тот, кто без тебя не может обойтись. Ну конечно, щенок или котёнок, или ещё кто-нибудь живой. Мальчишке важно впервые проявить свою власть, силу. Щенок слабый, а я ему нужен, он меня слушается, я его не даю в обиду. Девочке нужно другое: он слабый, глупый, я о нём забочусь, я с ним нежна, ему у меня тепло, хорошо. Конечно, есть разница: в одиннадцать лет у мальчиков и девочек психология очень разная. Но у тех и у других — потребность быть необходимым кому-то, кто слабее тебя. Это уже не детская особенность. Это шаг к взрослому существованию.

Мне всегда интересно слушать самого умного психолога. Она говорит точно, почти формулами. Никуда не денешься от законов науки. Возраст диктует поведение. Дети взрослеют. И значит, не спросишь: «Серёжа, что это тебе в голову взбрело — кошку завёл?» Ничего ему не взбрело, это не он решил, это в нём созрела такая необходимость.

— Наверное, мои сухие формулировки кажутся вам слишком уж схематичными? — спрашивает меня очень учёная женщина. — Ваша работа — рисовать словами картины, многоцветные, живые. Образы.

— Ну что вы! Никакие цветные картины не будут правдивыми без точности, без исследования жизни. Нельзя показать жизнь или человека приблизительно. Никто не поверит, и я сама не поверю. А когда не веришь, писать не можешь. Вы мне очень помогаете, я вам так благодарна.

Она смотрит внимательно. Почему она так изучающе смотрит всегда? А может быть, мои слова и моё настроение и вообще мой характер и моя работа — всё то, что кажется мне таким сложным, изменчивым, неуловимым, — всё это открыто ей? Может быть, она видит людей насквозь? А почему бы и нет? Она владеет законами, которым подчиняется поведение.

— Скажите, а вы действительно видите любого человека насквозь?

Она смеётся.

— Конечно, нет. Как же это возможно — любого видеть насквозь? Нет, это нельзя. И не нужно.

…А Серёжа бредёт по солнечной стороне улицы со своей сумкой. А в сумке тихо мяучит кошка Звёздочка. Совсем недавно у Звёздочки был свой дом, и у Пашки тоже. А теперь они сидят в сумке, там темно. И есть им хочется. И почему это их хозяин Серёжа придумал такое странное баловство — сажать их, живых кошек, в какую-то хозяйственную сумку. Сумка — это сумка, а не комната. Зачем же в ней жить? Звёздочке не понять, а Паше — тем более.

Серёжа старается нести свою сумку, не встряхивая. Тогда получается, что кошки как бы летят по воздуху в плавном полёте, а не болтаются в хозяйственной сумке. Впервые в своей жизни Серёжа оказался в безвыходном положении. Так тяжело ему сегодня, будто навалился на плечи большой груз. Куда идти с этой сумкой? Хорошие кошки, весёлые, ласковые, воспитанные, но нет во всём городе человека, которому они нужны. Только одному Серёже, больше никому. Наверное, зря он не спросил у Маши — может быть, она бы могла взять их к себе? У неё мама хорошая, она бы никогда не выгнала Машу с кошками на мороз. Но он не спросил. И Маша ушла. И теперь он больше никогда в жизни её не увидит. Разве можно встретиться второй раз случайно? Только один раз бывает случайная встреча. Эти слова были похожи на какую-то из любимых Серёжей песен. Но от них ему не стало легче. Он брёл и думал, что чудес не бывает.

Всё-таки одиннадцать лет — ещё не очень много. Серёжа многого не знает. Например, он думает, что чудес не бывает. Он не знает, что чудеса всё-таки случаются. Редко, не каждый день, даже не каждый год. А всё-таки случаются. И надеяться на них обязательно надо. А без этого вообще жить очень трудно.

Смотри, шарик летит!

Люда стоит под окном и кричит:

— Максим! Максим!

Он высунулся из форточки, влез ногами на подоконник.

— Чего?

— Пошли в Сокольники!

— Зачем?

— Привет! Как зачем? Лягушек ловить!

Совсем не нужны Максиму лягушки. Но как объяснишь Людке, что тебе не нужны лягушки? Она и не поймёт, и удивится. Максим бежит вниз, через две ступеньки перепрыгивает. Выскочил во двор. Стоит во дворе Людка. Сама маленькая, взгляд озорной, уверенный и насмешливый. Почему она его позвала? Он с ней двух слов не сказал, с Людкой этой. С собакой один раз дала сняться — и всё, и больше ничего.

— Сколько тебя ждать, Максим? Когда зовут, надо сразу идти.

Ещё новое дело. Дать бы ей раз по шее, этой Людке нахальной, и всё сразу окажется на своих местах. Нет, не дал он ей по шее. Идёт рядом с Людкой, смирно так идёт, на себя не похож. А как же Таня? Ну что — Таня? Людка идёт рядом, а Таня неизвестно где. Людка позвала его лягушек ловить. Вот и всё. И вообще при чём здесь Таня? Пришит он, что ли, к Тане?

— А на кой тебе лягушки?

— Как это на кой? Лягушки всегда нужны. — Столько уверенности в её тоне. Он даже смутился — глупый вопрос. Лягушки всегда нужны.

— А куда мы их посадим, лягушек?

— Как это куда? В гольфы, конечно. Видишь, у меня гольфы. А у тебя разве нет?

— У меня носки, — бубнит он.

— Носки? В носки тоже можно положить.

Идёт, выступает впереди него независимой походочкой, мелькают беленькие гольфы с кисточками, он на них почему-то смотрит, еле поспевает за Людкой. Какой-то вдруг стал неловкий, неуклюжий. А весной пахнет, и снег почти весь растаял, остался только у самых стен, сырой и тёмный, — не то снег, не то грязь. Она прохожего ловко обойдёт, а он топчется перед чужим широким пузом. Она близко от машины перескочит дорогу, а он не успевает перескочить и ждёт как растяпа. Всегда успевал, сегодня не успевает. А там следующая машина едет, а там и вовсе пожарная несётся, он всё ждёт. Мелькают беленькие гольфы далеко впереди.

А что, если повернуться и уйти? Вот пусть она несётся за своими дорогими лягушками. Зачем он тащится за ней? Сейчас нырнёт под арку, и привет горячий. Не оборачивается, несётся. Ну, и даже лучше — вот она, арка. Сейчас он перестанет за Людкой тащиться, только шаг сделать — не найдёт. А двор проходной, он этот двор давно знает. Вот сюда, ещё один шаг, и всё — не найдёт его Людка. Глупое будет у неё лицо, а так ей и надо.

Тут она и обернулась, в эту самую секунду. Как будто все его мысли слышала, как будто спиной его видела.

— Ну, Максим! Ты что? Догоняй же!

И смеётся, закинув голову. Над ним смеётся? Дать ей по затылку — посмеётся. И знает Максим, что не даст он ей по затылку. Нет, не даст. Вчера бы мог, очень даже просто. А сегодня не может, сегодня почему-то всё иначе. А как же Таня? Ну и что — Таня? При чём здесь Таня-то?

Опять Людка несётся вперёд, и Максим, который бегает быстрее всех в пятом «В», теперь плетётся сзади. И сам себя спрашивает: делать, что ли, ему больше нечего — за Людкой этой тащиться? Была бы хоть девчонка красивая, а то шпингалетина, фига какая-то с маслом. Не нужна она ему. Вон автобус идёт как раз. Сейчас прыгнет Максим в автобус, через десять минут дома будет. Ещё и на фехтование успеет. Или на музыку. На что захочет, на то и успеет. Вот так он решил, и всё.

До дома всего две остановки. Вот автобус, прямо перед Максимом, как по заказу, дверь открылась. А Максим? Он мимо автобуса, мимо, за белыми гольфами со смешными торчащими кисточками.

В Сокольниках зяблики поют, синички цвикают, воробьи создают переполох, как мальчишки в пятом классе. А Людка на сухом бугорке сидит у пруда, там только недавно лёд растаял. Вода тёмная, глубокая, холодная. И отражаются в ней облака и голые деревья. Старая ива стоит у самой воды, окунула тонкие ветки в воду.

— Людка! Что же ты расселась? Пошли лягушек ловить.

У Людки в глазах светятся точечки, а лицо у Людки трехугольное, остренький подбородок, как у лисёнка со станции юннатов. Людка голову повернула, от воды блики переливаются по её лицу.

— Ты же сама сказала — пойдём лягушек ловить.

Она так удивилась, просто понять не может, о чём он говорит. Бровки подняла, руками разводит.

— Зачем тебе, Максим, лягушки? И куда мы их посадим, лягушек?

— В гольфы, вот куда.

— В гольфы! — Она просто возмущена. — Что ты! Такую гадость — в гольфы! Ну уж нет.

Разве для того Людка надела новенькие беленькие гольфы с кисточками? В мартовский день, когда ещё холодно и коленки стынут. Совсем не для того она в гольфах, чтобы в них лягушек сажать. Нет, совсем не для того.

Максим очумело таращит глаза. Она же сама позвала его. Она на весь двор кричала про лягушек. А теперь она так натурально удивляется и разводит руками, что он сам чувствует — сказал большую дурость. Он сегодня чувствует себя очень глупым. А какой человек любит чувствовать себя очень глупым? Наоборот, каждый любит чувствовать себя очень умным.

Значит, что получилось? Людка разыграла его? А он-то поверил, пошёл за ней. И какие лягушки ранней весной? Ну при чём здесь лягушки? Вообще, какое отношение он, Максим, независимый мальчик, имеет к этим дурацким лягушкам? Потащился, дурачок. Сейчас он скажет Людке всё, что о ней думает. А что он о ней думает? Надо сообразить. Это, наверное, просто — надо только собраться с мыслями, уж он ей скажет. Она от него сразу отстанет, эта Людка.

— Что же ты стоишь, Максим? Пошли.

Она уже не сидит у пруда. Стоит перед Максимом, синяя юбочка трепыхается на ветру.

— Куда?

— Ой, смотри, шарик летит! — Людка тычет розовым пальцем в небо. — Ой какой! Синий в красный горошек!

Он задирает голову. В пустом небе плывёт облако, похожее на двугорбого верблюда. За ним — другое, похожее на лебедя. Нигде нет никакого шарика.

— Где? Где в горошек?

Максим вертит головой во все стороны.

— Что где?

— Да шарик!

— Какой, Максим, шарик?

А глаза у Людки светло-голубенькие, как весенней водой разбавленные. И честные-честные. А белые бровки удивлённо подняты.

Максим чувствует, какой он туповатый, небыстрый. Плохо соображает. Всегда был ловким, а сегодня стал вдруг неловким. Люди не любят тех, из-за кого они чувствуют себя неловкими. Им, наоборот, приятны те, с кем они могут быть остроумными, находчивыми.

А Людка-то, Людка!

Вот она пошла по дорожке, легко шагает, не касается пятками земли. Как балерина, строит из себя балерину, так бы и треснул.

— Белка! Смотри, белочка!

Не такой он олух, больше не поверит. Отвернулся, стал прут отламывать. Потом стал этот прутик от коры очищать. Зеленоватая кора легко снимается ногтем, а под ней белый мокрый беззащитный прутик. Жалкий какой-то.

— Белочка, хорошенькая, — говорит за его спиной Людка. — А хвостик у белочки пушистый. А ушки с кисточками.

Не обманешь, Людка, хватит с него. Даже головы не повернёт, не доставит Людке такого удовольствия. Пусть теперь Людка в дураках останется, а он посмеётся. Уж он посмеётся, будет целых полчаса громко хохотать и за живот руками хвататься, будто сейчас от смеха лопнет. Может быть, уже пора хохотать? Он покосился незаметно, а белка, самая настоящая, правда сидит на Людкиной руке. Сама рыжая, а хвост ещё серый, не успел полинять с зимы. Лежит хвост на белкиной спине. Передние лапы разворачивают конфету. Сидит у Людки белка спокойно, как на ветке. А к нему на руку никогда белка не садится, сколько бы ни заманивал — хоть орехами, хоть семечками. Наверное, это потому, что он суматошный. Животные не любят суматошных. Вот и Генриетта его так и не полюбила. Теперь он больше не ходит на станцию юннатов, за гиеной Генриеттой ухаживает кто-то другой, а ей всё равно. Максим обиделся на Генриетту, но ей и это безразлично…

— На конфету каждый белку приманит, — говорит Максим. — Подумаешь, великое дело…

Белочка вздрагивает от его голоса, срывается с Людкиной ладони, шуршит прошлогодними жёсткими листьями, которые лежат на мокрой земле и — раз! — взлетает на самый высокий дуб, свесила пушистый хвост, лёгкий, серый, как дым. Смотрит сверху. А мордочка острая, хитрая.

— На, Максим, примани, — простодушно говорит Людка и протягивает ему конфету. Он хочет взять, но Людка мгновенно разворачивает конфету и суёт себе в рот. И улыбается своими светленькими голубыми глазками.

А у Тани глаза, серые, тёмно-серые. У Тани глаза умные. Таня никогда не издевается над людьми. С Таней интересно разговаривать. Она умнее многих мальчишек, Таня. Таня — человек. А Людка — шпингалетина. Разве можно даже сравнить Таню и Людку. То — Таня, а то — какая-то Людка.

— Пошли, пошли, Максим. Какой ты, честное слово! Удивляюсь, честное слово!

А он? Он идёт за ней, за этой Людкой. Как будто за верёвочку привязанный. И тянется за ней, как будто и правда на верёвочке. Куда она, туда и он.

А как же Таня? А что — Таня? Вроде бы ничего особенного не сделал, а всё равно стыдно перед Таней. Но люди не любят тех, перед кем им стыдно. Они больше любят тех, перед кем они выглядят хорошими, достойными уважения, поступающими честно и порядочно.

Таня, Таня. А при чём здесь Таня? Он, Максим, сам по себе. Куда захотел, туда и пошёл. Ещё новости — Таня. Таня тоже ходит куда хочет. Совершенно ни при чём здесь Таня.

Где будет кошкин дом?

А Серёжа? Уже вечер, а он всё не знает, куда деваться со своими кошками. И Серёжа медленно возвращается в свой двор. Но домой идти ему нельзя. И тогда Серёжа идёт в то единственное на свете место, куда идёт всякий, когда ему плохо и некуда пойти. Он идёт к другу.

Вовка сразу отпирает дверь. Он стоит перед Серёжей, румяный, быстроглазый, очень довольный тем, что Серёжа пришёл.

— Хорошо, что ты пришёл, — говорит Вовка.

А Вовкина мама говорит то, что говорят многие мамы, когда к их детям приходят друзья.

— Ноги кто за тебя будет вытирать? — говорит Вовкина мама, и Серёжа быстро снимает ботинки.

— А в сумке что? — спрашивает Вовка.

Мама в комнате смотрит фигурное катание, играет громкая музыка, в коридоре можно поговорить совершенно спокойно.

Серёжа рассказывает Вовке, как мама выставила кошек из дома. Вовка слушает очень внимательно. Он стоит, прислонившись спиной к двери, никуда не спешит, слушает. А Серёжа сидит на галошнице и рассказывает. Это очень важно, чтобы твою беду выслушали внимательно, не торопя тебя и не перебивая.

Потом Вовка некоторое время молчит и думает. Он смотрит вбок, он всегда смотрит вбок, когда ему надо решить очень трудную задачу. Это тоже очень важно — чтобы о твоей беде друг задумался на некоторое время. А не сразу, впопыхах, предложил что-нибудь первое попавшееся.

Пока Вовка думает, Серёжа ждёт. А в сумке уже пищат два голоса. Хорошо, что в фигурном катании такая громкая музыка.

— Вот что, — наконец говорит Вовка, — берём колбасу. — Он лезет в холодильник. — Берём пакет молока, рыбу тоже берём, здесь немного, ничего, хватит. Миску. Пошли. Мама! Я скоро!

Они выходят во двор. Темнеет. Тёмно-синий вечер, какие бывают только в Москве и только перед весной. Холодные стены домов, холодное небо, холодный свет фонарей — а во всём есть предчувствие, что скоро станет теплее. Холод, после которого приходит тепло…

— Вовка, мы куда? — спрашивает Серёжа.

— Сейчас увидишь. Будет у нас кошкин дом. Выдумывают всякие глупости, а хороший человек мучается.

Серёжа не понял, о ком говорит Вовка, кто выдумывает глупости. Он просто шёл за Вовкой, и сумка не казалась ему такой тяжёлой, как час назад.

И это очень важно — знать, что твой друг ведёт тебя туда, куда надо…

Несколько дней назад Серёжа с Вовкой ходили на перемене по школьному коридору и разговаривали о чём-то своём. И тут к ним вдруг подошла Оля Савёлова.

«Вова, постой», — сказала она так, как будто Серёжи здесь не было.

Они остановились.

«Эх ты, Вовка-морковка, — для начала сказала Оля. — Строишь из себя, а сам ничего не знаешь».

«А чего знать-то? — спрашивает Вовка и хочет Олю обойти, чтобы продолжать ходить с Серёжей по коридору. И правильно, Серёжа бы тоже так сделал. Зачем им какая-то Оля? В тот день Серёжа ещё считал всех девочек на свете ябедами и подлизами. Это сегодня он знает, что есть, по крайней мере, одно исключение — девочка в белой шубке с большой клеткой в руке. — Что знать-то?» — повторил Вовка.

«Тайну, которую мы знаем, а вы нет, вот что. — Оля покосилась на Максима, который прошёл мимо них и остановился недалеко, но не слушал её, а размахивал какой-то верёвкой. — А вы, мальчишки, никогда этой тайны не узнаете, потому что мы вам не скажем, как бы ни просили».

«Очень надо просить, правда, Серёжа? Ещё просить».

Подбежала откуда-то Оксана.

«Оля! Ну что ты, Олечка! Смотри не проговорись. Ой, не могу! У нас свои секреты, а они не знают!»

«Это они про штаб, — говорит вдруг Максим. — Штаб у них за гаражами, только и всего».

Ахнула Оксана. Засуетилась Оля.

«Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?»

«Да все давно знают. Тоже мне секрет — песенки петь и пьески разучивать. Штаб! Разве такие штабы бывают?»

«Как — все знают?»

Оля никак не хочет поверить, что тайны никакой нет. Неужели мальчишки всё пронюхали и нет больше у них секрета?

«И я давно знаю», — говорит Серёжа и смущённо умолкает.

«Знаем, конечно. Ещё до зимы знали», — говорит Вовка.

«Вот ужас!» — Оксана громко восклицает, и непонятно то ли ей хотелось, чтобы мальчишки догадались об их тайне, то ли не хотелось. Серёжа так и не понял этого.

Серёжа давно знал, что они собираются на чердаке. Он только Вовке не хотел рассказывать про то, как однажды вечером его, Серёжу, ни за что ни про что обозвали шпионом, больно дёрнули за ухо, сунули ледышку за воротник. Это Вовке знать совсем не обязательно, и рассказывать об этом было неприятно.

«Интересного-то ничего у вас там нет», — сказал Максим, смотал свою верёвку и пошёл.

Вовка и Серёжа тоже отошли от девчонок. Ничего интересного — пьески какие-то репетируют.

…Когда Серёжа шёл по двору за Вовкой и Вовка сказал про кошкин дом, Серёжа вспомнил этот разговор.

Так и оказалось — Вовка привёл Серёжу за гаражи. Было ещё не совсем темно. Лестница стояла на месте, и они быстро поднялись наверх. На чердаке было тихо, темно и спокойно.

Серёжа открыл сумку, Звёздочка и Паша выскочили на пол. Они перестали мяукать, обошли чердак. Кошки видят в темноте, что-то они разглядели, успокоились, стали есть. Вовка подливал в миску молоко, положил на бумагу рыбу, колбасу. Серёжа вытащил из сумки подстилку, положил в самый дальний угол, туда, где не дуло.

Сегодня кошки останутся здесь.

Вовка сказал:

— Ничего, всё-таки лучше, чем на улице.

Звёздочка — очень умная кошка. Она сразу поняла, что это теперь её дом. Легла на подстилку, Паша ткнулся в её бок и притих.

Серёжа с утра не был дома, и ему не хотелось домой. Но надо было идти. Когда нет выбора, раздумывать бесполезно.

Круглое окно не закрывается. Кошки будут выходить во двор. Мало ли что может с ними случиться. Люди бывают всякие: бывают хорошие, а бывают и злые. Об этом лучше не думать.

— Завтра к вам приду, — сказал Серёжа кошкам, — вы не бойтесь. И поесть принесу, и вообще повидаемся.

Вовка молчал. Ему нечего было сказать. Он сделал всё, что мог. И Серёжа был ему благодарен.

Дома Серёжа вытряхнул из копилки серебро. На первое время хватит на рыбу и на мороженое, к которому пристрастился за несколько дней до беды Пашка.

Мама ничего не сказала, когда Серёжа пришёл. Молча взяла большую сумку, влезла на табуретку и положила сумку на антресоли.

Серёжа ей тоже ничего не сказал.

Он пересчитал деньги из копилки. Потом постелил постель и лёг. Такой длинный и тяжёлый был сегодня день. Но было и светлое воспоминание — девочка Маша. Особенная, очень хорошая девочка.

Ему представилось, как Маша принесла домой клетку с Кирочкой, как Машина мама, похожая на Машу, обрадовалась.

«Наконец-то наш Кирочка дома. Я так волновалась — вдруг он чем-нибудь болен. Просто места себе не находила».

У такой девочки и должна быть замечательная мама.

Так закончился этот тяжёлый день в жизни Серёжи.

Он заснул.

Теперь Серёжа всё время бегал на чердак, проведывал своих Звёздочку и Пашку. Кормил их, играл с ними. И было ему всё равно плохо: одно дело, когда те, кого ты любишь, — с тобой. Другое дело — вместо дома какой-то чердак.

Хорошо ещё, что девчонки во главе с Олей Савёловой охладели к своему штабу. Они теперь почти не приходили сюда. Когда штаб перестал быть тайной и о нём узнал весь класс, девчонкам стало совсем не интересно.

Серёжиным кошкам просто повезло.

Но в остальном хорошего было мало — жить на чердаке, конечно, можно. Но хорошего в этом мало. Тем более для тех, кто привык не скитаться по чердакам, а жить дома.

А тут ещё Вовка умудрился заболеть краснухой, и к нему нельзя было ходить. Вовкина мама сказала по телефону:

— Краснуха — болезнь очень заразная. Бегаете где попало, вот и подхватил. Нет, к нему нельзя. Нельзя, я сказала. И к телефону нельзя — он в платке и не слышит.

Бедный Вовка, ему ещё и платок повязали. Унижают, как хотят.

Надень розовое платье

Сегодня мама сказала:

— Таня, у нас будут гости. Надень розовое платье. Что ты всё разгуливаешь в этой рабочей одежде?

Почему маме не нравятся Танины джинсы? Такие удобные, старенькие, ловкие. И карманов много, это же очень хорошо, когда много карманов. В одном плоский камень, Максим его нашёл около стройки и подарил Тане. В другом кармане конфета «Вишнёвый крем», Максим тоже любит такие конфеты. В третьем — картинка с медвежонком, двухкопеечная монета — вдруг захочется кому-нибудь позвонить из автомата, была бы только монета.

— На кого ты похожа, Таня, с этими набитыми карманами? Ты же девочка! У девочки непременно должно быть желание приодеться.

Всю жизнь Таня слышит это восклицание: ты же девочка! Ну и что же теперь делать, если девочка? Ходить на цыпочках? Носить розовое платьице в оборочках? Говорить тоненьким фальшивым голоском? Притворно смеяться, когда совсем не смешно? Не лазить через забор — «ах, мне страшно!» — и закатывать глаза? Ах, я боюсь собак, мальчишек и пьяных! Ах, какой хорошенький кружевной воротничок!

А если ей интересно про мушкетёров, а про воротничок неинтересно, хоть тресни. Если ей нравится ничего не бояться — ни высоких заборов, ни злых собак. Если с Максимом, когда он разговаривает с ней, можно не притворяться нежным созданием, а болтать обо всём, что в голову приходит, — о подводных лодках, о змеях и черепахах, о летающих тарелках? И ему с ней интересно, он слушал её, он рассуждал с ней о серьёзных вещах. Стал бы он говорить серьёзно и откровенно с Олей? Или, например, с Людкой? Никогда бы в жизни не стал.

Таня вздыхает позаметнее, для мамы, и надевает розовое платье. Подол топорщится, торчат длинные голые ноги. И рукавчики фонариком кажутся дурацкими, становится почему-то стыдно.

Гости приходят не по одному, а сразу, всей толпой. И в маленькой передней становится очень тесно, Таню забивают в угол. Её никто не замечает, все кричат, перебивая друг друга.

Толстая женщина кричит:

— Представляете — входим в подъезд, и вдруг Цуцульковские! Мрак! Вот встреча!

Цуцульковский, которого Таня тоже видит в первый раз, причёсывается. Он несколько раз проводит по блестящей лысине расчёской, потом ещё зачем-то приглаживает голую макушку ладонью и гудит басом:

— Лидочка появилась в подъезде, как небесное видение. Порхнула к лифту, я не узнал её. Но сердце подсказало Лидочка!

Постепенно гости входят в комнату — жена Цуцульковского, худая, чёрная, гладко причёсанная на прямой пробор. И волосы, туго затянутые, блестят. И ещё мужчина в замшевом пиджаке, с трубкой в зубах.

Бывшие мамины одноклассники.

Папа в новом костюме и в новой рубашке очень радостно улыбается, потирает руки. Таня теперь сидит в углу дивана, она знает: когда папа потирает руки, ему не по себе. Но говорит он радостным голосом:

— Пожалуйста, милости просим. Слышал о вас много, конечно, конечно.

Вот они все сидят в большой комнате, свет горит ярче, чем всегда, — в люстре зажжены все лампы.

Бывшие мамины одноклассники.

Цуцульковский кладёт салат на тарелку Лидочке.

— Ты помнишь, Лидочка, я был влюблён в тебя? А ты и не знала об этом.

Лидочка начинает смеяться, её толстые щёки подрагивают, краснеют. Блестит на груди брошка.

Папа ест пирог с капустой, потом говорит:

— А пирог фирменный. Всем рекомендую.

— Почему не знала? — нараспев говорит Лидочка. Знала. Ещё в четвёртом классе знала, что я тебе нравлюсь.

Она опускает глаза, накрашенные ресницы оттеняют немолодую щёку.

— А какой дружный был у нас класс! — восклицает мама. — Все за одного, один за всех, правда?

— Да, мы были милыми детьми, — говорит замшевый грустно. — Казалось, что из всех нас вырастут гении. А выросли обычные люди. Но и это неплохо.

Папа опять разливает вино.

— Теперь уж моя Таня учится в пятом классе, — говорит мама с сожалением. Как будто было бы лучше, если бы Таня ходила в детский сад, а ещё лучше — в ясли. — Представляете, как нам уже много лет.

— Хорошая девочка, — гудит Цуцульковский, — на тебя похожа.

Все лица поворачиваются к Тане, она тут же поперхнулась лимонадом и начала долго и громко кашлять. Мама поморщилась: вечно у этой Тани всё некстати. Каждой маме хочется похвастать перед старыми друзьями своей дочерью. Но не такой, которая ни к селу ни к городу вдруг начинает кашлять, давиться, которую бабушка бьёт кулаком по спине и кричит:

— Вверх смотри, на люстру, кому я говорю!

А у дочери, которой скоро двенадцать, торчат вихры и лоб стал мокрый.

— Нет, она на отца похожа, — сухо говорит мама, когда Таня наконец перестаёт кашлять.

— Платьице хорошенькое, — вставляет Лидочка. — Польша?

— Что ты, Лидочка! Франция. А правда, миленькое?

Мама смотрит на Таню оценивающим взглядом, это она пытается увидеть свою дочь глазами чужих людей. Понять, какой она им кажется. И, судя по маминым прокалывающим глазам, мама не в восторге от того, что она видит.

— Подбери волосы, — тихо говорит мама, — что за чёлка надоедливая.

Таня машинально проводит ладонью по волосам, отодвигает чёлку, открывает лоб. Чёлка скоро опять опускается на своё место. И никому нет до этого никакого дела.

Замшевый поднимает рюмку:

— Выпьем за наш класс. Всё-таки мы дружили. Я недавно встретил историчку Веру Галактионовну. Старенькая, седенькая. А всех нас помнит по именам, про всех спрашивает. Не заходим, забыли. Свинство.

— Не свинство, а перегрузки. — Цуцульковский жестикулирует вилкой, — Перегрузки, двадцатый век, научно-техническая революция.

— А я видела, как человек летал, — вдруг говорит Таня. — Подошёл к обрыву, раскинул крылья и полетел. Только ветер зашуршал в крыльях. В белых.

— Глупости, — говорит мама.

— Дельтаплан, — говорит папа.

Бабушка гладит Таню по голове. Мама говорит:

— Сегодняшние дети совсем на нас не похожи, ничего общего.

Лидочка рассказывает бабушке:

— Кончили мы пятый класс, и тут нашу школу снесли — вот мы и разлетелись по разным школам. Я так плакала. Знаете, как в детстве страшно быть новенькой? Они все там давно подружились, а ты болтаешься одинокая.

Таня внимательно смотрит на Лидочку. А она ничего, эта Лидочка.

Все шумят, перебивают друг друга.

Таня тихо выскальзывает в другую комнату, переодевается в джинсы и свитер, незаметно выходит из квартиры.

Как хорошо во дворе. Правда, кажется, накрапывает дождь. Можно покачаться на скрипучих качелях, Таня немного покачалась. Можно пройти по барьеру песочницы, обойти её вокруг и не оступиться ни разу. Таня обошла.

Хорошо во дворе вечером. Конечно, девочке полагается бояться темноты. Ах, до чего страшно! А вдруг разбойники или волки? Но что делать — не боится Таня ни волков, ни разбойников. На небе звёзды, они отражаются в холодных лужах. А лужи в крапинку от дождя. А до того дома можно добежать за пять минут.

Конечно, она не увидит Максима, уже поздно. Но не обязательно видеть. Можно постоять у его подъезда. Можно посмотреть на его окна. Можно, наконец, набрать его номер телефона и помолчать. Если повезёт и он сам снимет трубку, можно послушать его голос. Вот они, две копейки, в кармане.

Приходи на день рождения

Светлым вечером Лариса шла через проходной двор. Она обогнула газон, на котором гуляли собаки, и увидела Вовку. Вовка шёл из булочной, он нёс под мышкой длинный батон, а в руке — половинку чёрного.

— Бестолочь, — сказала Лариса и сморщила нос. — Кто же носит хлеб под мышкой? Сумки разве нет?

— Ненавижу авоськи, — ответил Вовка сурово. — Сама бестолочь.

— Володя, — вдруг говорит Лариса совсем другим, каким-то чопорным голосом, — приходи в воскресенье ко мне на день рождения.

Вовка свистнул от неожиданности и ответил:

— Новости. Серёжу зовёшь?

Лариса не собиралась звать Серёжу. Ростом он ей до шеи. Танцевать наверняка не умеет. Но ответила сразу:

— Конечно, я его приглашу.

— А ещё кто будет? Кроме нас с Серёжей?

— Оля Савёлова обещала прийти. Оксана, Люда.

— Девчонки меня не интересуют. Из ребят кого зовёшь?

Не говорить же ему, что мальчиков у неё больше не будет. Максима приглашала, но Максим может и не прийти. Он сказал: «Посмотрим». А ещё кого звать? Колбасника, что ли? Колбасника она не пригласит. И остальные ни рыба ни мясо. Не пойдут.

— Я ещё не решила, — сдержанно отвечает Лариса. — Но вообще-то, Володя, давай говорить прямо. Ты меня удивляешь. Что значит — девчонки не интересуют? Девчонки такие же люди. Ты же не маленький мальчик, чтобы девочек обижать.

— Да кто вас обижает? Я, что ли? Сроду не обижал.

— Да, я знаю. Поэтому я тебя и приглашаю. Приходи обязательно. В четыре часа.

— Ладно, мы с Серёжей придём.

Вовка уходит со своим батоном.

Лариса смотрит ему в спину и думает: «Можно, конечно, Женьку позвать. Он, правда, двоюродный. Ну и что такого — двоюродный? Не родной же. И потом — на нём не написано, что он родственник. Мальчик и мальчик. Высокий, симпатичный, курил два раза, сам хвалился. А о том, что он сын папиной сестры тёти Симы, не обязательно всем объявлять».

Возьмите кошек себе

Разговаривать с Серёжиной мамой трудно. Но отступать мне некуда, потому что Серёжа — не чужой для меня человек, и я обязана сделать для него всё, что могу. Все они — Таня, Максим, Оля — живые дети, у них бывают беды, печали, болезни, слёзы, как у любых детей. И наше дело — им помогать, а не стоять в стороне.

Пока Серёжа на страницах этой книги таскался по холодным улицам со своей огромной сумкой. Пока Звёздочка сердито царапала стенки сумки, а Паша сладко спал, я ещё терпела, ждала: что с ними будет. А теперь, когда Серёжа каждый день носится на заброшенный чердак, чтобы повидать Звёздочку и Пашу, и до последней минуты не знает, там ли они, или их оттуда утащили, и страдает, беспокоится — на это смотреть невозможно. Когда он лезет вверх по скрипучей лесенке и, запыхавшийся, врывается в круглое окошко, и кричит испуганным голосом: «Звёздочка! Звёздочка! Паша! Паша!» — я больше не могу выдержать. И тогда я разыскиваю овощной магазин. Вот и вывеска: «Овощи — фрукты». Три ступеньки вверх, стеклянная дверь.

Народу мало. Мужчина в жёлтой куртке, старуха с двумя сумками.

— Миленькая, свесь мне капустки квашеной, — говорит старуха виноватым почему-то голосом.

Тут я вижу Серёжину маму. Лицо у неё суровое, высокая голубая шапка из мохера.

— Некуда спешить, — величественно отвечает она старухе.

Я стою, прикидываю — что мне ей сказать. От её сурового лица веет холодом. Жди не жди, а разговаривать надо.

— Мне надо с вами поговорить. О Серёже.

На её лице волнение. Страх.

— Что случилось?

— Не беспокойтесь, он здоров. Ничего особенного не случилось. То есть случилось, конечно, — иначе о чём же разговаривать?

— Зина! — громко кричит она в сторону подсобных помещений. — Побудь за меня, Зина!

Выходит к нам Зина в чёрном халате. Ворчит:

— Покоя нет ни минуты.

Потом Зина встаёт к прилавку.

Мы с Анной Петровной сидим за стареньким столом в служебном помещении. В углу прямо на полу спит человек, подложив под щёку кочан капусты.

Анна Петровна молчит, ждёт. Она тяжело молчит — от её молчания у меня слова никак не выговариваются. Как будто слова умирают по дороге и подействовать на неё ни в коем случае не смогут.

Но я пришла не просто посидеть, я пришла бороться и должна начать разговор.

— Серёжа любит кошек. И нельзя их выгонять. Он же их любит, поймите.

— Я другое понимаю — избаловался. Строгости мало, вот он и показывает свой характер. Кошку ему, ещё и котёнка. А в школу зайти стыдно. Жалобы. На кошек время есть, а на ученье нет!

— Но, послушайте, учёные, психологи, очень крупные специалисты, считают так: если ребёнок способен привязаться к животному, то эту привязанность надо очень беречь. Понимаете? Из этого вырастает навык любить, заботиться. Чувство ответственности. Доброта, наконец, к близким, к матери, между прочим, тоже.

— Мне эти кошки не нужны, — твердит она, — не нужны мне эти кошки.

— Вам, я верю, не нужны. С ними и возня, и беспокойство. Но ему-то, Серёже, мальчику вашему — нужны! Он же Звёздочку не вам принёс, а к себе в дом пустил. Или у вашего сына нет дома? Он, что же, у вас в гостях живёт?

— Пусть лучше учится, чем кошек разводить. Ещё и по чердакам бегает, их прячет! Думает, я не знаю. Мать — она всё знает.

Ну вот, и про чердак ей известно.

— Я в школе почти каждый день бываю. Учится Серёжа неплохо. Двойку он давно исправил. А из-за кошек страдает. Неужели вам не больно, когда ваш сын страдает?

— Знаете что? — вдруг говорит она, — Если вам так жалко Серёжу, возьмите этих кошек себе. Вот возьмите и таскайте им рыбу, молоко. Этот паразит Пашка ещё и мороженое научился есть. Да чтобы я позволила этому Пашке мороженое покупать! Возьмите! Возьмёте?

Что мне ответить ей? Мы всё время говорили на разных языках. А теперь вопрос поставлен очень ясно, и отвечать на него надо ясно. Что сказать? Что не очень уж люблю кошек. И часто уезжаю из дому, куда же мне с ними деваться, если надо ехать далеко? Нет, это не разговор. Я смотрю прямо в её глаза, в них вспыхнули злорадные точечки. Заметила, значит, мои колебания. Думает: легко рассуждать и поучать, а как до дела, так в кусты.

— Возьму, — очень твёрдо говорю я. — С удовольствием возьму и Пашу, и Звёздочку.

— Вот и бери! — вдруг раздражается она. — А мне голову своими беседами не морочь! Она у меня и так заморочена!

Человек на полу просыпается, поднимает голову, на щеке у него отпечаток капустного кочана.

— Чего ты, Нюра, разоряешься? Нервы береги, пригодятся.

И опять засыпает, устроив капусту под щёку.

Я отвечаю ещё спокойнее:

— Возьму. — Когда тебе грубят, надо отвечать спокойно. Только твёрдым вежливым тоном можно остановить скандал. — Им у меня будет хорошо. Значит, договорились?

Она растеряна. А мне становится вдруг легко. Как хорошо принять решение. Если бы я сейчас начала мямлить, сомневаться, самой бы противно было. А так — всё, победила я вас, Анна Петровна. Хотя и голос у вас громче, и характер очень твёрдый.

А что, в самом деле? Пусть живут у меня кошки. Никакой трагедии. И кошки славные, и Серёжа будет часто приходить. Конечно, Серёжу жалко. Кошки с любым человеком уживутся, лишь бы вкусно кормили, да спать было мягко, да в доме чисто. А Серёже, конечно, будет грустно отдавать их в чужой дом. Но чем помочь ему? Я старалась честно, больше ничего сделать не смогла. Серёжа любит своих Звёздочку и Пашу, а значит, хочет, чтобы им было хорошо. На чердаке больше нельзя их оставлять, просто опасно. Какие-нибудь хулиганы пристукнут, ещё и Серёжа может им под руку подвернуться. Подумать страшно.

— Сейчас прямо и заберу. До свидания, Анна Петровна.

Я иду к выходу. Вдруг она обгоняет меня в дверях, выскакивает из магазина, голубая высокая шапка быстро скрывается за углом. Я пускаюсь вслед. Она держит путь к гаражам, мне надо её догнать, потому что Серёжа сейчас как раз на чердаке.

Я спешу по улице за Анной Петровной. Ещё раз впереди мелькает голубая шапка. Не хватало мне в жизни заботы — гоняться по улицам за сердитой Анной Петровной, приносить в свой тихий рабочий кабинет сразу двух кошек, мне и одна-то ни к чему. Потом ещё добывать в магазинах рыбу для Звёздочки и пломбир для непутёвого Паши. Слышали вы когда-нибудь, чтобы кот ел пломбир? А Паша ест, только давай. Теперь они будут со мной. Какая радость. Вот так всегда случается, когда особенно нужны тебе покой и сосредоточенность. Не для лени нужны, а для большой работы. Но что делать? Жизнь сильнее наших планов, и она предлагает свои повороты…

Наконец я догнала её. Она стоит около скрипучей лестницы, трясёт Серёжу за плечи и говорит:

— А я сказала — неси этих паразитов домой! Ещё новое дело — таскаться с кошками по чердакам! Уличным хочешь стать? Уроки бы лучше делал!

Заговорила каменная мама. Трясёт Серёжу так, что голова у него мотается. А Серёжа? Может быть, ему обидно, что она его трясёт? Нет — рот до ушей.

— Нам не задали! Я пойду! Я исправлю, мам!

— Давно бы так. — Она отпускает его плечи, меня она не видит и продолжает: — Чужих бы людей постыдился. Ещё и перед писателями срамишься. А если она возьмёт и напишет, как ты двойки хватаешь и по чердакам лазишь? Понравится тебе? Совсем ты олух.

Тут она замечает меня и начинает говорить громче, чтобы я слышала каждое слово:

— Со своими детьми и со своими кошками сами разберёмся. А вы, если вам кошки нужны, достаньте сами таких вот ухоженных, тем более сиамских.

Серёжа пускается вприпрыжку, под каждым локтем — по кошке. Пашка немного подрос за эти две недели. Серёжа мчится через двор к своему дому, смотреть на это очень приятно и весело.

Анна Петровна важно кивнула мне своей высокой голубой шапкой и удалилась к себе в магазин «Овощи — фрукты».

А мне надо спешить домой, к своему письменному столу.

Пришло наконец время дописать главу, где рассказывается о Серёже, его маме Анне Петровне, кошке Звёздочке и её сыне Пашке. Мне приятно писать эту главу. Думаю, что читатель, каким бы он ни был, обрадуется, когда узнает, что Звёздочка опять живёт у Серёжи. Сидит сейчас, наверное, на своей серой подстилке, моет лапкой ухо, складывая его пополам. Потом дёргает усом, наслаждается теплом и уютом.

А Паша?

Пашка вырос, и теперь живёт в другом доме. Не всю жизнь ему около матери сидеть, об её бок греться.

Паша уже большой

Я сижу у самого учёного психолога.

Сегодня я рассказываю ей про Звёздочку и Пашу — всю историю. Она говорит:

— Бедный Серёжка. Такие серьёзные нагрузки на нервную систему — разлуки, потери, тревоги. Но он молодец. Такие, как он, берут на себя ответственность за тех, кого считают слабыми. И от этого сами становятся сильнее.

А мне приятно, что она так хорошо говорит о Серёже.

— Да, он человек надёжный и верный, — добавляю я. Мне тоже хочется сказать о Серёже что-нибудь хорошее.

Кипел чайник. Медведи смотрели на нас со стены. Очень симпатичные игрушечные медведи. С тех пор как я не была здесь, ещё два прибавилось. Один в вельветовых красных брюках и в красной жилетке. Другой очень пушистый, мягенький, с высунутым языком. Очень славные мишки. Игрушечные, конечно.

И тут самый учёный психолог как будто услышала мои мысли.

— Знаете, я бы взяла котёнка. Пусть живёт в доме живое ласковое существо.

— Да что вы! У вас столько забот и совсем нет времени.

— Времени нет. Но мы с вами говорили, помните? Одиннадцатилетним детям надо о ком-то заботиться. А взрослым тоже надо, чтобы был кто-то, о ком надо думать, беспокоиться. А как же? Конечно, надо.

Я соглашаюсь с ней. Нет времени или есть время, а нельзя человеку жить одному и чтобы никого у него не было. Плохо тогда человеку.

Друзья, коллеги, ученики — все очень даже необходимы. Но они не могут заменить того, кому ты несёшь утром пакет молока, или того, кто подойдёт и усядется у твоих ног.

Я думаю, что надо поговорить с Серёжей. Может быть, он согласится отдать Пашу? Паше здесь будет хорошо. А держать в одной квартире двух кошек — это всё-таки слишком. И у Анны Петровны терпения может не хватить.

Самая учёная женщина тоже думает об этом. Она спрашивает:

— Как вы считаете, согласится Серёжа?

Серёжа долго думал. Потом он сказал:

— Жалко с Пашкой расставаться. Но он уже большой, Паша. Не до старости же ему возле матери сидеть.

Всё было правильно. Хотя расставаться всегда грустно.

…Теперь Паша живёт у самого учёного психолога.

У всех в этой повести свои переживания, а у Пашки нет. Или он до переживаний ещё не дорос, или просто такой легкомысленный.

Учёная женщина очень привязана к нему. Она приносит ему пломбир, а он встречает её у двери, хвост у него трубой, он изгибает бок, громко мурлычет.

Серёжа часто забегает сюда повидаться с Пашей. Паша ему рад, особенно если Серёжа приносит мороженое. Но учёного-психолога Паша любит больше — это сразу видно. Садится рядом в кресло. Позволяет брать себя на руки.

Ему часто приносят что-нибудь вкусное разные люди, которых в этом доме бывает много. И те, кто знаком уже с Пашей, несут ему печёнку, рыбу. А те, кто знает его совсем хорошо, угощают Пашу всё-таки мороженым.

А Серёжа?

Последний диктант он написал на четвёрку. Нина Алексеевна сказала то, что учителя обычно говорят в таких случаях:

— Видишь? Можешь, когда хочешь.

Ну что ж, она права. Серёжа — человек способный, и когда он старается и работает сосредоточенно, у него получается всё хорошо.

Разбитый плафон школьный завхоз заменил новым.

Так что можно считать, что эта история кончилась благополучно, и Серёжа должен быть весёлым и довольным. А он? Время от времени без всякой заметной причины Серёжа вдруг становится грустным и задумывается. О чём? Этого не знает даже его верный друг Вовка.

Вовка не раз замечал, что Серёжа переменился. Вовка спрашивал:

— Ты какой-то чудной стал. Задумываешься чего-то. Про что ты задумываешься?

А Серёжа отвечал:

— Какой был, такой и есть.

Это означало: не приставай, Вовка. Не хочется мне рассказывать, а ты не спрашивай.

Отводит Серёжа взгляд от Вовки. То ли вспоминает что-то, то ли мечтает о чём-то. И ходит гулять к ветеринарной поликлинике, а Вовку с собой не зовёт.

А Вовка и не навязывается, и с лишними вопросами не лезет. Друг — это не тот, кто выпытывает секреты. А тот, кто умеет понять, когда надо к человеку приставать, а когда не надо. Друзья, настоящие друзья, внимательны, а не любопытны. И деликатны.

К тому же и у Вовки есть свои секреты, которых он никому не раскрывает. Даже Серёже.

Билеты в цирк

В воскресенье к Вовке пришёл отец.

Он приходит каждое воскресенье, потому что отец должен участвовать в воспитании своего сына.

Вовка сам слышал, как отец сказал маме:

«Я хочу участвовать в воспитании сына. Имею право? Или не имею?»

«Имеешь, имеешь».

У мамы был такой тон, как будто она хотела сказать: «Имеешь, имеешь право, только отвяжись». Вовке тогда стало жалко отца. Человек и так у себя дома не живёт, а с ним ещё так разговаривают, без всякого уважения.

Вовка тогда решил, что мама несправедливая. Разве можно лишать родного отца права воспитывать своего родного сына? Она, правда, не лишала. Но относилась к отцу с презрением. Вовка это чувствовал. Тем более это хорошо чувствовал отец. А Вовка любит отца. Отец это отец, как же его не любить? И Вовка помнит, как они жили все вместе, отец таскал маленького Вовку на плечах, и Вовка пришпоривал его пятками и хохотал. А мама смотрела вверх на Вовку и улыбалась. Вовке тогда казалось, что он сидит высоко, чуть ли не на небе. И мама говорила отцу: «Избалуешь ты его, потом наплачемся».

Но было видно, что ей на самом деле нравится, когда отец таскает Вовку на руках, покупает ему заводные машины и вафли.

А потом всё пошло наперекосяк. Вовка не заметил момента, с которого всё началось, он был ещё маленьким, Вовка. Но вдруг отец стал приходить поздно, когда Вовка уже спал. И мама ходила заплаканная, а Вовке перепадало от неё по затылку, потому что его мама не умеет быть печальной, она умеет быть сердитой. Когда она расстроена, она не плачет, а злится. Теперь Вовка это знает, а тогда не понимал. Почему она обижается на папу, а злится на сына? Несправедливо. Вовка любит справедливость, ему очень плохо, когда мама несправедлива. Но что же поделаешь с этим?

Скоро отец стал жить отдельно.

Вовка ждал, что скажет мама. Почему-то трудно было самому начать разговор. Что-то не давало просто спросить: «А где папа?» Он ждал, ждал, а она молчала. Ставила перед Вовкой тарелку. Стирала бельё. Пришивала пуговицы. Вытирала пыль с телевизора. Всё, как всегда. А про отца с Володей не говорила. Как будто он вышел в соседнюю комнату, а не ушёл совсем.

Проходили дни, недели, и всё становилось ясно без всяких слов. Раз отец не живёт здесь, с ними, значит, он живёт в другом месте. А это значит, что теперь у них семья совсем маленькая — мама и Вовка. А отца у Вовки нет. Вот что значит всё это. И пережить это очень трудно, сколько бы человеку ни было лет.

Потом отец стал приходить по воскресеньям.

Когда он появился в первый раз, Вовка учился в третьем классе. Отец вошёл в квартиру без звонка, отпер дверь своим ключом. Когда он появился в передней, Вовка на секунду замер: вдруг он вернулся к ним совсем? Но тут же понял — нет, не вернулся. У мамы погасшее лицо, отец прячет глаза. Неуклюже обнял Вовку. Худое плечо колет Вовкину щёку, нос у Вовки прищемился набок.

«Вырос», — говорит отец, от него пахнет вином.

С отцом легче разговаривать, чем с мамой. Они всегда понимали друг друга. А мама — человек тяжёлый.

— Почему ты так долго не приходил? — спрашивает Вовка, когда они с отцом остаются в комнате одни.

«Надо было успокоиться, — отвечает отец, — большие переживания пришлось пережить».

Вовке хочется спросить, зачем нужны эти большие переживания. Жили бы, как раньше, все вместе, и не нужно было бы никаких переживаний, ни больших, ни маленьких. И успокаиваться было бы не надо.

«У твоей мамы тяжёлый характер. Не женский характер, — говорит отец. — Женщина должна терпеть мужские слабости, а она не хочет. Вот почему мы и разошлись. Вырастешь — поймёшь».

А чего тут понимать? Всё и так понятно Вовке: развод есть развод. И у Серёжки родители разошлись. Радости мало, но дело обычное.

«Я выпиваю, — говорит отец. — Ну и что?»

А Вовка кивает, он согласен с отцом. И правда, что такого? Пусть бы выпивал, раз ему хочется. Вот Вовка, например, любит газировку с сиропом — тоже пьёт, когда есть такая возможность. И что? И ничего. Никому от этого ни хорошо, ни плохо. Вовкино личное дело. А у взрослых свои напитки. Пусть каждый пьёт, что ему нравится. И нечего человека прижимать. А мама прижимала, запрещала, вот отец и ушёл. И что хорошего? И ничего хорошего. Так рассуждал Вовка, доедая последнюю вафлю. А отец сидел напротив, слегка покачивался на стуле. Потом сказал:

«На пол накрошил. Будет тебе теперь вливание».

Отец усмехнулся, и Вовка усмехнулся. Мама всегда найдёт, к чему прицепиться. Крошки на полу — великое несчастье.

С тех пор отец приходит каждое воскресенье.

Потому что он очень хороший и хочет участвовать в воспитании своего любимого сына. Имеет право.

Сегодня он вошёл в переднюю, и сразу запахло парикмахерской.

— Запах какой убийственный, — говорит мама и отворачивается.

— Почему убийственный? Мужской одеколон, называется «В полёт». Ты просто отвыкла. — Усмехнулся одной стороной рта — доволен, что поддел её, несговорчивую женщину. Отвыкла от мужского духа, выставила мужа, теперь живи одна, нюхай незабудки. — Взял билеты в цирк! — громко сказал отец. И Володя заметил, что отец пьян. И понял, что он нарочно надушился, чтобы мама не унюхала запаха водки. — Собирайся, Владимир, скорее.

Говорит Володе, а смотрит на маму. Вот как надо разговаривать с мальчишкой, без всяких лишних нежностей.

И Володе нравится, когда отец называет его Владимиром, а не Вовочкой-Володечкой. И тут же думается: а может быть, он не такой уж и пьяный? Ну выпил немного, привычка такая. А может, и не пил, просто кажется.

Володя быстро надевает новую синюю рубашку, берёт куртку. Лучше скорее выйти на улицу, пока мама не заметила. А то ещё не пустит, так один раз было.

— Меня весь постройком уважает, и даже сам Григорий Ильич меня уважает. А я его уважаю. Пусть со мной бывает, а с кем не бывает? С каждым бывает. Но кто лучше всех циклюет? А кто шпунты лучше всех подгоняет? А паркет кто ещё такой подберёт? — Он дышит Володе в лицо и уже не говорит, а кричит: — Молчишь? Будем молчать. А кто лучше всех лаком кроет? Нет, ты скажи — кто? Молчим.

Володя уже отпер дверь.

— Пап, я готов.

Куртку можно застегнуть и на лестнице.

Мама давно ушла в кухню и бьёт там деревянным молотком по куску мяса, она лупит крепко, и за этим стуком никаких разговоров не слышит. Но отец всё кричит:

— Нет, ты, Владимир, скажи, кому Григорий Ильич из постройкома дал билеты? Лапушкину? Нет, мне. Хотя Лапушкин, если разобраться, мужик неплохой. В целом. А билеты не Лапушкину, вот они! — Отец повертел перед Володиным лицом голубой бумажкой, потом просунул бумажку в открытую дверь кухни и там повертел. — А спроси, в какой ряд? В первый! Вот в какой!

— Володя, ботинки! — крикнула из кухни мама.

Володя почистил ботинки. Почему она всегда, даже не глядя, знает, когда ему надо мыть шею, когда чистить ботинки, когда собирать портфель. Всё-таки у мамы очень тяжёлый характер, и жить с ней действительно трудно. Володя это на себе всё время испытывает.

Володя и отец выходят на улицу. Пришла весна, и совсем светло, хотя скоро вечер. Как приятно идти рядом с отцом. Совсем незаметно, что он выпил. А может, он и выпил-то чуть-чуть. Идёт твёрдо, смотрит вперёд. Хорошо идти с ним. Володя шагает широко, чтобы не отставать от отца.

Вот идёт мальчик Володя одиннадцати лет, независимый, самостоятельный человек, прекрасно понимающий, что к чему. А рядом идёт его отец, мужчина высокого роста, сильный, уверенный, не последний среди паркетчиков на своей стройке. Да, он хвастливо кричал про билеты, но, в общем, что там ни говори, а билеты в первый ряд не каждому дают в постройкоме. Лапушкину вот не дали, хотя он неплохой в целом. А отцу дали. Он знает своё дело, отец-то. Никто так не циклюет чисто. И никто так лаком не кроет. И походка у отца уверенная, никого он на свете не боится, ни перед кем не гнёт своей головы, отец-то.

А мама, она женщина, ей бы только придираться. Понять отца она не умела, вот и живут они теперь без отца.

— Постой-ка, Владимир, пивка выпью кружечку. — Отец остановился напротив пивного ларька, там толпятся мужчины, обычные мужчины, у них сегодня выходной, где хотят, там и толпятся. Но почему они все кажутся Вовке такими противными? Почему сразу померк солнечный воскресный вечер? Почему в секунду исчезла радость? Одно слово «выпью», и всё кончилось.

Как хочется Вовке сказать: «Не надо, не пей», но он, одиннадцатилетний Вовка, знает, что говорить об этом совсем бесполезно, будет от его слов только хуже. Отец упрётся, станет отчуждённым, всё равно выпьет, чтобы доказать своё. И вырастет между ними стена, а так они всё-таки вместе, нет между ними стены. Все эти сложные мысли проносятся в Володиной голове очень быстро, он отходит в сторону, стоит, ждёт. А отец громко толкует с чужими людьми у ларька, передают из рук в руки тёмную бутылку, шумят, шутят и смеются.

Потом они быстро шли к цирку.

— Не осуждай, — строго произнёс отец, — дело обычное, мужское. Вырастешь, и ты будешь выпивать. Будешь, будешь, не зарекайся.

Володе хочется сказать «ни за что», но он ничего не говорит. Он чувствовал, что отец его не поймёт, как бы он ни старался, что бы ни говорил. От этого стало тоскливо. А отец показался вдруг чужим. Его папа был чужим, непонятливым, не сильным, а суетливым и жалким. Чего-то сам себе доказывает со своими бутылками и кружками. И ничего доказать не может.

Но впереди был вечер в цирке, и Вовка изо всех сил постарался отогнать от себя печальные мысли.

Я хочу увидеть небо

А Таня?

Таня увидела Максима сразу, как только он вошёл в свой двор. Сердце ёкнуло и заныло от радости — вот идёт Максим, она может увидеть его. А если он её заметит, он обрадуется. И они немного поговорят о чём-нибудь, всё равно, о чём.

И тут Таня заметила, что Максим идёт не один. Рядом с ним мелкими шагами идёт по тёмному двору невысокая девочка в белых гольфах, мелкие шажки, белые гольфы, тёмный двор — всё нормально. Мало ли почему Максим идёт рядом с этой девочкой. Мало ли какие дела свели их в тёмном дворе. Но почему так плохо Тане? Почему так пусто и больно? Почему она прижалась спиной к стенке телефонной будки? Только бы не заметил, что она здесь. Только бы не окликнул. Только бы не понял, что происходит с ней в эту минуту.

А в будке горит тусклая жёлтая лампочка, трудно спрятаться в стеклянной освещённой телефонной будке.

— Максим! Смотри, Таня!

Только теперь Таня узнала Людку. Людка! Вот ещё новости! Ну при чём здесь Людка? Какое отношение может иметь какая-то пигалица Людка к Максиму, к Тане. Почему Таня страдает из-за какой-то Людки в белых гольфах?

— Таня, ты что звонишь так поздно? — Людка хитренько прищурилась, Людка всё понимает. Глупая? Это она задачки решать — глупая, исключения по русскому учить — глупая. А здесь она всех умнее, Людка.

— Телефон дома сломался, — бормочет Таня, — бабушка послала звонить.

Максим смотрит в сторону. Он, наверное, знает, что происходит с Таней. От унижения Тане жжёт глаза. Да что же это, в самом деле! Ему не стыдно, а стыдно ей, Тане! Вот ещё!

— Понятно, — нараспев говорит Людка. — Ох и хитрая ты, Танечка. А мы вот гуляли. Давно домой пора, а Максим всё не хочет, правда, Максим?

— Чушь собачья, — бормочет Максим, — домой пойду. — Он делает рывок к своему подъезду, но Людка крепко хватает его за рукав.

— А проводить? Я боюсь одна.

Таня напряжённо ждёт. Так напряжённо, что начинает звенеть в ушах. Что он скажет? Как он поступит?

Он повёл глазами на Таню, потом — на Людку.

Что он решит?

— Нечего долго думать, — заявила решительно Людка, — пошли, пошли. А то меня мама будет ругать.

И увела Максима. Он пошёл за ней как привязанный. И не обернулся на Таню. А она, Таня, осталась посреди двора.

— Привет, Танечка, — крикнула издали Людка, — завтра в школе увидимся, не скучай!

Таня стояла там долго. Ей показалось, что прошло очень много времени. Какое-то оцепенение нашло на неё, не могла сделать ни шагу. А может быть, ей казалось, что Максим одумается и вернётся. И тут же одёрнула себя — что за глупости? Почему это Максиму должно быть стыдно? Что он сделал плохого? Людка — подлая предательница, ещё подруга называется. А он ни в чём не виноват.

Медленно побрела Таня к дому. Из-за крыш выглянула луна и пошла по небу за Таней. Это было очень красиво: идёт тоненькая ладная девочка, а за ней плывёт круглая голубоватая луна. Девочка идёт по земле, а луна плывёт над крышами, над телевизионными антеннами, над подъёмными кранами — она в небе. А всё равно они сегодня связаны — луна и девочка.

Но Таня не замечала луны, хотя луна была в тот вечер яркой, совершенно круглой.

А дома всё ещё сидели гости. Никто не заметил, что Таня уходила.

— Вы добрый гений, — говорил Цуцульковский бабушке и вгрызался в пирог. — С яблоками! Мечта!

Жена Цуцульковского помешивала ложечкой в чашке и забывала пить чай. Только помешивала и помешивала.

Бабушка подвинула Тане тарелку:

— Поешь, поешь.

Бабушке кажется, если Таня поела и не простужена, то всё остальное у Тани в порядке. Страданий, переживаний бабушка не признаёт. Какие драмы у ребёнка одиннадцати лет? Аппетит, цвет лица, отметки — вот главное в жизни. Для бабушки. И для мамы. А папа вообще не вникает.

Вот что такое одиночество.

— Я часами стоял в будке телефона-автомата, — гудел Цуцульковский, — и ждал, ждал, когда она пройдёт. Пройдёт мимо меня! И больше мне ничего в жизни не было нужно! А она проходила и не замечала, что я там стою — озябший несчастный влюблённый мальчик одиннадцати с половиной лет.

— Почему не замечала? — Лидочка пьёт чай и поверх чашки посматривает на всех. Брови у неё тоненькие, почти незаметные. Розовые полосочки вместо бровей.

Оля вчера в классе говорила, что теперь модно выщипывать брови и она, Оля, обязательно выщипает и пусть потом мама ругает, всё равно уже будут выщипаны. Какая ерунда лезет в голову. Так странно устроена голова. Таня сидит, смотрит на гостей, они пьют чай. Мама накладывает варенье в розетку. Папа держит двумя руками свою любимую большую чашку. Цуцульковский стоял в будке автомата, значит, он что-то помнит, он страдал, он знает. Но ему никогда не понять, что сейчас пережила она, Таня. Никому на свете этого не понять. В своих страданиях, крушениях, потерях каждый один, как в пустыне. Потому что никто во всём свете не может помочь. Так кажется Тане.

— Неужели видела? — изумлённо кричит Цуцульковский. — Неужели знала?

Тогда он, наверное, мучился. А теперь говорит, как о спорте. Как будто самое главное: знала или не знала, видела или не видела.

— И ничем не выдала себя, — восхищается замшевый, — какая выдержка в двенадцать лет.

Жена Цуцульковского вдруг говорит:

— Человек почти не меняется — в нём многое заложено почти с рождения. Я об этом читала.

Таня тихо встаёт, опять выходит в свою комнату. Луна светит в окно. Во дворе парень играет на гитаре, поёт. «Я хочу увидеть море голубое, голубое…». Ему начинает тихо подпевать женский голос. Два голоса поют вместе, песня кажется Тане наполненной особым глубоким смыслом. Два человека понимают друг друга, поют одну песню, светит луна.

— Наш класс вся школа любила! — несётся из другой комнаты. — Это были яркие личности! Это были люди!

— Чулков! Конструктор медицинских аппаратов! Женат на медсестре, дай бог каждому так жить! — восклицает Лидочка.

— Я всегда считал, что жена должна быть медсестрой, — говорит Цуцульковский, — а женился на редакторе. Мрак. Вечно её голова где-то в издательстве.

— Да, образованная жена — не такой уж подарочек, — вдруг вставляет папа. — Лучше бы была провизором, хоть лекарства в доме были бы.

— Или поварихой из кулинарного техникума, — говорит мама. Они смеются.

Таня выходит на балкон. Там, внизу, в палисаднике, какое-то светлое дерево. То ли расцвели на нём какие-то белые цветы, то ли луна так освещает дерево. И кажется, что пахнет цветами.

«Я хочу увидеть небо, ты возьми меня с собой…»

— Хватит горло надрывать! — кричит кто-то в темноте. — Сейчас водой плесну.

Песня оборвалась.

Сережа встречает Машу

Серёжа совсем не думал о ней в этот день.

В другие дни думал, и даже очень много. А в этот как раз ни одной минуты не думал.

Он шёл за молоком и уже почти дошёл до продуктового магазина. Он увидел девочку с сумкой, а из сумки торчала пачка с макаронами.

Серёжа остановился, потому что ноги сами приросли к земле. Когда случается большое потрясение, ноги часто прирастают к земле.

А девочка прошла мимо и не обратила на Серёжу внимания, даже мимолётного взгляда не бросила. И сразу Серёжа подумал: а чего смотреть? Ростом он маленький, вообще ничего заметного в нём нет. Стоит посреди тротуара мальчик небольшого роста, держит в руке пустую бутылку из-под кефира — чего на него смотреть? Теперь она уходила по весенней улице, и могла уйти навсегда, на всю жизнь, на веки вечные — совсем. Он никогда её больше не увидит, и она так и не узнает, что он всё это время помнил о ней, хотя прошла уже целая зима и полвесны.

Вот сейчас, в эту самую минуту, девочка Маша исчезнет. Как лёгкое видение. А потом? Потом ей встретится на её тернистом жизненном пути — почему-то жизненный путь чаще всего бывает тернистым. На её тернистом жизненном пути встретится совсем другой мальчик — высокий, умный, из математической школы, в совершенстве владеющий английским языком и по слуху подбирающий любую мелодию на флейте или на скрипке. Эти музыкальные способности высокого мальчика окончательно привели Серёжу в себя, и он со всех ног кинулся догонять Машу.

Он кричит громко, на всю улицу:

— Маша!

И тогда она оборачивается. Это такое удивительное чудо — Маша оборачивается! И видит Серёжу! Наверное, если крикнуть на всю улицу — любой человек обернётся. Но любой — это не чудо, а Маша — это чудо. Серёжа знает об этом лучше всех.

Он догнал её у сквера.

— Маша, Маша, — повторял он. Что ещё он мог сказать? Ничего больше не придумывалось.

Рассказать ей, как ходил гулять к ветеринарной поликлинике? Как кидался вслед за каждой белой шубкой, но шубки были похожи, а девочки совсем не похожи. Маша — необыкновенная девочка, а те были, может быть, и хорошие, по обыкновенные.

Маша смотрит, чуть склонив голову набок. От этого взгляд у неё немного вопросительный и немного лукавый.

— Я тебя узнала. Как поживают твои Звёздочка и Паша?

— Нормально, — отвечает он.

И опять молчит. Слово какое-то пустое — ничего оно не означает. Живут кошки в доме — это нормально. Убежали — тоже, в общем, нормально. Заболели — тоже ничего ненормального в этом нет. Каждый может быть здоров, а может и заболеть. Всё бывает, и всё нормально.

Почему человек хочет сказать одно, а говорит совсем другое? Он хотел сказать, что всё время вспоминал её. Ещё он хотел сказать, что боялся никогда больше не встретить её. Что она самая замечательная девочка на всём свете. Вот что хотел он сказать.

И он сказал:

— А попугай всё болтает?

Как хорошо, что она всё понимает.

— Разговаривает, — смеётся Маша. — Два новых слова выучил: «Как здоровье?» У всех спрашивает — у почтальона, у гостей.

Она стоит рядом с Серёжей, такая замечательная девочка. И ему не верится, что это она, Маша. Вдруг она ему снится? Нет, она самая настоящая — Маша. Теперь она не в шубке, зима прошла. На Маше голубая курточка с капюшоном, выглядывает из капюшона её лицо, светятся её глаза, её тоненькие пальцы держат сумку с макаронами. И Серёжа стоит рядом. Слова застревают в горле. Но разве нельзя без слов понять, что чувствует человек? Разве так уж обязательно всё объяснять словами?

Маша вдруг перестала улыбаться, не рассказывает про Кирочку. Отчего она погрустнела? Он не знает, как об этом спросить. Взять бы и сказать: «Почему ты, Маша, вдруг стала печальной? Я готов сделать всё, пусть самое трудное, чтобы только ты улыбалась и радовалась». Так он хотел бы сказать. И он говорит:

— А у нас один парень может съесть яйцо прямо со скорлупой. Не веришь? Честное слово, не вру. Его зовут Колбасник и ещё Жиртрест.

— У нас в классе тоже есть толстый мальчик. Все над ним смеются, а мне его что-то жалко. Он же не виноват, что толстый.

— Есть меньше надо. Наш всё сало ест. А потом хороших людей задевает, Жиртресина. Толстый, жирный, поезд пассажирный.

Маша смотрит, не спорит, голову склонила набок.

Вот почему она необыкновенная девочка — Маша. Ей жалко тех, над кем другие смеются.

Посмеяться можно над чем угодно, всё можно вывернуть на смешную сторону. Человек маленького роста — смешно. Рыжий — смешно. Толстый — очень смешно. А разве не смешно выглядит мальчишка с двумя кошками в хозяйственной сумке? В том-то и дело…

— Знаешь, — вдруг говорит Маша, — попугай Кирочка теперь не живёт у нас, мама велела отдать его бабушке. Потому что Кирочка кричит по ночам и будит папу, а у папы повышается давление.

Так вот почему Маша грустная! Кирочку, которого она так любит, выставили из дома! И про любовь её мамы к Кирочке она говорила тогда просто так, из самолюбия. Зачем она будет чужому мальчику рассказывать всё, как есть?

— Это ещё тогда? Зимой? — спрашивает Серёжа.

Маша кивает.

Ну конечно, она бродила со своей клеткой по городу, она тогда не знала, куда нести своего Кирочку. А он орал в клетке под чёрным платком свои попугайские слова. И Маша завидовала Серёже, что его мама любит животных. А он-то ни о чём не догадался…

— Мама говорит, что он слишком шумный, Кирочка. У мамы от него голова болит.

Маша вздохнула тяжело.

У Серёжи от жалости заныло в груди.

Но что можно сделать? Только одно — ждать, когда вырастешь. И тогда завести каких хочешь животных — попугаев, собак, кошек, хомяков носить за пазухой, ёжиков держать под кроватью. Все пусть живут, самые разные звери.

Вот только почему-то не встречаются Серёже взрослые, которые так бы сделали. Не видел он таких. Почему? Серёжа не знает.

Он хочет сказать Маше:

«Не грусти. Вот вырастешь взрослая — заведёшь щенка, кошку, попугаев хоть пять и ещё кого захочешь».

Но сказал он совсем другое:

— Это очень хорошо, что ты нашлась. Теперь главное, чтобы ты не потерялась.

Маша смотрит на него, глаза уже не такие грустные.

— А может быть, через некоторое время она согласится. У них, знаешь, бывает так: сегодня ни за что не соглашается, а потом вдруг соглашается. У моей мамы тоже так бывает.

— Думаешь, согласится?

Маша хочет надеяться. Она улыбается. Серёжа хочет ей сказать, что она самая лучшая девочка. Он говорит:

— Я тебя с моим лучшим другом Вовкой познакомлю. Он самый сильный в нашем классе и во всём нашем дворе.

— Хорошо, — отвечает она.

А потом Серёжа, забыв купить молока, провожает Машу до самого дома. И всё время боится, что она исчезнет.

Но она не исчезнет больше, она не хочет никуда исчезать.

Я буду занят

В цирке прохладно и пахнет зверями. Володе становится весело и тревожно по-праздничному. Он предвкушает что-то особенное. Сейчас начнётся то, чего не бывает в обычной жизни, — это и есть праздник.

Вовка забыл обо всём, когда тебе одиннадцать лет, ты легко забываешь плохое, печальные мысли быстро улетучиваются, особенно в цирке. Цирк — место не для печали, а для радости.

По арене прохаживался тигр. Яркая полосатая шкура горела в свете прожекторов, мерцали зелёные глаза. Тигр прижмуривал их, казалось, что он насмешлив и проницателен. Вот бы встретить такого в лесу или где они там водятся. Идёт, например, Вовка, а ему навстречу вдруг выходит из кустов вот такой зверь. Бросится? Очень даже возможно, что бросится. Но Вовка тоже не слабый — силой взгляда, мощью характера любого зверя можно остановить, пригвоздить к месту. Вон дрессировщик-то — только взглянет, только взмахнёт своим хлыстом, и свирепый тигр прыгнет в кольцо. Он прыгает послушно и не думает сопротивляться, хотя кольцо горит синим пламенем, а дикие звери не выносят огня. Но мало ли чего они не выносят — дрессировщик приказывает, и тигр прыгает без всяких сомнений.

В эту минуту Володя твёрдо решил, кем он станет, когда вырастет. Конечно, дрессировщиком тигров. И они будут его слушаться без всякого хлыста. Дрессировщик прохаживался по арене пружинистой походкой, блестел на нём костюм, а широкий плащ в звёздах он сбросил на руки ассистенту очень красивым движением. Володя подумал, что такому движению, наверное, надо долго учиться. Голова у дрессировщика была гладко причёсана, а когда он щёлкал хлыстом перед носом тигра, волосы разлетались. Дрессировщик Володе нравился, но хлыст — это напрасно. Володя сумел бы так подружиться с тигром, что мог бы протянуть руку и взять его за шкирку, как Серёжину Звёздочку. И приподнять. А что? Та же кошка этот тигр, большой только. Но от этого не становятся злыми. Большие, наоборот, чаще бывают добрыми. Чего большому злиться? Он ничего не боится и так.

Потом номер с тиграми кончился, на арене появился клоун. Он был очень смешной, в большой кепке, с маленькой гармошкой в огромных руках. Он ещё ничего не сказал, а весь цирк уже хохотал. Клоун расхаживал по арене в огромных ботинках, спотыкался, наступал сам себе на ноги, мешал служителям убирать тумбы, на которых недавно сидели тигры. Потом клоун встал на одном месте, подмигнул всем и заиграл на своей гармошке.

Володя никогда ещё не сидел в первом ряду, только в кино. Но кино — одно, а цирк другое. В кино садятся в первый ряд только затем, чтобы никто не загораживал экран. А здесь, в цирке, в первом ряду не только ты лучше видишь арену, но и тебя видят с арены. Вот клоун поёт свою песенку и смотрит прямо на Володю. И от этого Володе так весело и хорошо. Столько народу в цирке, наверное, тысяча. А этот клоун, рот до ушей, глядит на Володю и ни на кого другого. Не забыть завтра Серёжке рассказать. Не поверит? Сразу, наверное, не поверит, а потом-то поверит. Серёжа всегда Володе верит, потому что они друзья.

Отец сидит рядом с Володей, и Володя решил посмотреть, видит ли отец, как клоун смотрит прямо на его сына Володю. Володе кажется, что отец должен радоваться от этого и даже гордиться. Народу-то вон сколько, а этот замечательный клоун выбрал именно его сына, Володю. И тут Володя видит, что отец не смотрит на арену и не видит никакого клоуна. Отец свесил голову и сладко спит, всхрапывает и клонится вбок. От звуков музыки и громкого смеха отец иногда вздрагивает, пытается установить свою непослушную голову прямо, но скоро она опять падает.

Володе сразу делается тоскливо и сиротливо. Отец здесь, но его как бы нет. Клоун поёт:

— Приходи на свиданье, только без опозданья.

А Володе уже не смешно.

«Ещё свалится», — с тревогой думает он, и тут случается то, о чём он только что успел подумать. Отец с грохотом падает прямо на арену, чуть не под ноги клоуна.

Цирк приходит в движение.

— Во даёт! — кричит мальчишка недалеко от Володи. — Цирк!

— Это он нарочно, это специально, — объясняет всем женщина в красной кофте. — В цирке это бывает, это специально.

Клоун продолжает петь и растерянно косится на отца. Публика хохочет. Отец просыпается, поднимается тяжело, громко говорит «извините», садится на своё место.

Тут объявляют антракт.

Отец поворачивается к Вовке, тупо смотрит, почему-то спрашивает:

— Ты меня уважаешь?

— Я тобой горжусь, — тихо отвечает Володя. — Пошли домой, папа.

Горько и противно. И никому в целом свете ничего нельзя рассказать.

— Пошли домой, пошли.

Отец охотно соглашается. Его развезло в тепле, он чувствует себя разбитым, усталым.

Они выходят на улицу, отец хмуро молчит. Может быть, он считает Вовку неблагодарным — не захотел до конца смотреть программу, как будто каждый день получает билеты в первый ряд. Избалованные пошли дети, ничем их не удивишь.

— В следующее воскресенье не смогу прийти, — говорит отец, — на овощной базе воскресник.

Володя вдруг чувствует облегчение.

— И я как раз в следующее воскресенье занят, мы с классом в музей идём. До свидания, папа.

Я за тебя заступлюсь

Игорь Павликов заметил, что Таня ходит грустная. А может быть, он просто так ждёт её у школы. Может же человек захотеть поговорить со своей знакомой пятиклассницей Таней? Не у каждого в первом классе, где учится Павликов, есть такие взрослые знакомые. Не у каждого, конечно. А у Игоря Павликова есть. И он очень этим гордится.

Он стоит около школы и делает вид, что никого не ждёт. Глядит по сторонам, сосёт конфету. Но вот выходит Таня, и он, забыв всякую солидность, бросается ей навстречу.

— Таня! Здравствуй, Таня! А я стою, стою, а ты всё не идёшь.

— Мы стенгазету делали, а ты не озяб?

Она трогает его руку — тёплая. И ему хорошо от её заботы. А ей хорошо, что вот он, Игорь Павликов, ждал её, хотел с ней повидаться. И рад ей, улыбается во весь свой рот, а во рту не хватает зуба, как у многих первоклассников. До чего хороший мальчишка.

— Таня, мне папа марки купил, космическая серия.

Павликов достаёт маленький альбомчик, марки очень красивые — первый космонавт Юрий Гагарин, длинные космические ракеты, синие марки, стальные спутники, звёзды сияют. Люди летают к звёздам, и это прекрасно.

— А меня Марь Семённа похвалила сегодня, — вдруг говорит Игорь. — Честное слово, не вру. Она сказала, что я стал собранным и организованным, только ещё не совсем.

— Ты просто молодец! — Таня даже останавливается, она рада, что Игоря хвалит учительница. Плохо человеку, когда его только ругают да ругают. — Это так прекрасно, что ты теперь собранный и организованный. Видишь, какой ты молодец.

Игорь сияет. Он не сказал Тане, что учительница добавила ещё такие слова: «Скажи спасибо Тане, это её заслуга. Вот что значит хорошее шефство старших над младшими».

Этого он не сказал, постеснялся. Но Таня и так понимает, что Павликов благодарен ей, и зачем уж об этом много говорить.

— Знаешь, Таня, если тебя кто-нибудь обидит, ты мне скажи. Я с любым справлюсь, ты не думай. Я такие приёмчики знаю — любого в одну секунду уложу на обе лопатки. Не веришь?

— Верю, — серьёзно отвечает она. — Почему не верю? Спасибо тебе, Игорь. Если меня кто-нибудь обидит, я тебе обязательно скажу.

Учительница называет её шефом, можно, конечно, и так называть. Но всё-таки они с Игорем Павликовым — самые настоящие друзья. Ну и что же, что он маленький? Разве в этом дело?

Было очень весело

Лариса напомнила:

— Таня, ты не забыла — завтра в четыре ко мне на день рождения.

Таня помнит про Ларисин день рождения. Но она сомневается: идти или не идти. Раздумывает, то хочет пойти, то не хочет. Уговаривает себя — почему же не пойти? Там соберутся её одноклассники. Хорошие, в общем, ребята. Хорошие? Разные, но какие уж есть. Других одноклассников у неё нет, надо дружить с этими. Не получается? Может быть, сама в этом виновата. Надо постараться, не ставить себя всё время отдельно от них. Совсем ещё недавно они и не звали Таню к себе. Ходили в кино — без Тани, на каток — без Тани. И в штаб не звали. И на дни рождения не приглашали, а теперь зовут. Хорошо? Конечно.

Тогда, когда её не звали, ей было очень грустно и одиноко. А теперь? Теперь ей не грустно и не одиноко. А Максим? Ну что — Максим? В тот вечер она его встретила с Людкой, он ходил гулять с Людкой. Но что же в этом особенного? Может быть, это вообще ничего не значит. Ну, погуляли они вместе один раз. Случайность. Но зачем он согласился с Людкой идти? Хоть один-единственный раз — зачем? А затем, что Людка липучая, приставучая. Уж Таня знает. Людка, наверное, сама навязалась. А Максим мягкий, он не мог сказать Людке «отстань». Такие, как Людка, не очень-то отстанут, даже если сказать. Может быть, он даже говорил. Откуда Таня знает? Она же там не была, когда Людка его уволокла гулять. Может быть, он и сказал: «Отвяжись ты, Людка, что ты ко мне пристала?» А Людка: «Тю-тю-тю-тю! Максим, Максим! Смотри, какая собачка! Смотри, какие гольфы беленькие!» Противно, а не отвяжешься.

Тане становится немного веселее.

Да, но потом, в классе, он ни разу не подошёл к Тане и ни разу не взглянул на неё. Как будто сердился. И было от этого Тане грустно, очень грустно.

Но сегодня Таня постарается отогнать печальные мысли. Нечего нюни распускать. Не посмотрел. А почему он обязан на неё смотреть? Какая нашлась красавица — глаз с неё не своди.

Вот сейчас Таня выгладит своё нарядное розовое платье, возьмёт красную обезьяну с клетчатыми ушами, которую купила в «Детском мире» специально для Ларисы, и пойдёт на день рождения.

Таня старательно разглаживает оборки на платье, брызгает на него водой. От водяной пыли получается в кухне радуга. Таня щурится, улыбается, доглаживает платье. И ничего плохого не случилось, и всё хорошо. Всё будет, как было — радость, и тихий звон, и музыка, слышная одной Тане. Конечно, будет.

Таня встряхивает чёлкой.

В комнате мама говорит папе:

— Наконец-то наша девочка выросла, без напоминаний гладит своё выходное платье. А эти кошмарные джинсы я когда-нибудь выброшу.

Сегодня воскресенье, и папа с самого утра шуршит газетой на своём диване.

— Что ты! — говорит он рассеянно. — Выбрасывать никак нельзя. Это всё равно, что сжечь шкурку царевны-лягушки. Никак нельзя.

Они думают, что Таня не слышит. Но всё же слышно сквозь тонкие стены.

Лягушка. Только самые близкие родные могут сделать человеку так больно. Гаснет радуга. Таня стоит и смотрит на своё отражение в стеклянной кухонной двери. Большой рот. Далеко расставленные друг от друга глаза. Чёлка низко спускается на лоб, лицо от этого кажется широким. Лягушка. Только не царевна. Лягушка, и всё. Вспоминается маленькое беленькое кукольное личико Людки. Аккуратненький ротик, аккуратненькие глазки, и носик остренький.

Таня берёт обезьяну в хрустящей бумаге и выходит из квартиры.

Не будет она расстраиваться. Мало ли что папа сказал. Он не думал, что лягушка — это обидно, даже если лягушка — царевна. Царевна-то она потом, а лягушка — сразу. Взрослые вообще не очень разбираются — что обидно, а что не обидно. А там, у Ларисы, может быть, будет Максим. Таня постеснялась спросить у Ларисы, кого она ещё пригласила. Казалось, что Лариса сразу догадается, из-за кого Таня задаёт этот вопрос. Догадается, посмотрит понимающим насмешливым взглядом. Лучше не спрашивать. Но Таня надеется, что он придёт к Ларисе. Может быть, просто так придёт — почему не пойти, раз пригласили? А может быть, придёт для того, чтобы увидеть её, Таню. Разве так не может быть? Очень даже может быть. И это само по себе прекрасно. А всё остальное не имеет никакого значения.

Она входит к Ларисе, гремит музыка, пахнет шоколадом.

— Таня пришла! — говорит Лариса радостно. Гостям полагается радоваться, так велит мама.

Таня через открытую дверь видит комнату, нарядный стол. Оля и Оксана сидят рядом на диване.

— Ой, какое платьице миленькое! — говорит громко Оля и поправляет рукав у своей нарядной голубой кофточки. — Розовое очень освежает лицо.

Лариса смеётся, потом говорит:

— У меня мама очень хорошая, она всё понимает: приготовила вкусное, пражский торт испекла и ушла в гости к соседям.

А Таня сразу видит Максима. Он сидит возле проигрывателя и перебирает пластинки. Таня смотрит на него, а он поглощён пластинками. И рядом с ним стоит Людка. Прямо около Максима стоит она — Людка. Маленькая, крепенькая, в синей короткой юбочке и белом свитере. Белые гольфы с кисточками. Людка любит носить гольфы; наверное, это хорошие гольфы, и, наверное, они идут Людке. Но Тане кажется, что гольфы Людка носит нарочно, чтобы понравиться Максиму. И синюю короткую юбку, и белый ладненький свитерочек. Маленькая, складненькая, живая, хитренькая, противная Людка.

Сейчас она стоит около Максима и загораживает Максима от Тани и Таню от Максима. Конечно, любой человек может стоять где хочет. Но Людка, скорее всего, нарочно стоит так, чтобы загораживать их друг от друга. Ей, Людке, для этого даже думать не надо — у неё всё само так получается. Таня уверена, что Людка сама подошла к Максиму и встала там, а он её, конечно, не звал. Будет он звать какую-то Людку.

Таня заходит немного сбоку, и Максим видит её. И что происходит дальше? Он, Максим, смущённо отворачивается от Тани. Он не просто отвернулся, а виновато. Так, как будто Таня увидела что-то такое, чего он не хотел ей показывать. И сразу получилось так, как будто Таня виновата в том, что появилась в этом доме и помешала ему. Потому что не вовремя увидела его лицо, Людку около него, увидела то, как он отвернулся.

Пришли Вовка и Серёжа, конечно, вместе.

Вовка протянул Ларисе пионы и сказал:

— С днём рождения.

Серёжа тоже произнёс:

— С днём рождения.

Он вытащил из-за куртки коробку конфет «Ассорти» и сказал:

— Это конфеты. Ассорти.

Лариса сказала:

— Садитесь все за стол. А потом будут танцы.

— Танцы, — фыркнул Вовка. — Как взрослые тётки.

— Не тётки, а подростки, — с достоинством ответила Оля. — А ты, Вовка, как маленький детка. Лариса, разве больше никто не придёт?

— Придёт, придёт, только он немного опоздает.

— Максим, а ты танцуешь? — спросила Оля.

Максим не успел ответить. Людка сказала:

— Максим очень даже хорошо танцует, — и подвинула свой стул так, чтобы сидеть за столом рядом с Максимом.

— Давай, Лариса, открывалку, — сказал Серёжа, — буду лимонад открывать.

Таня всё это время сидела на дальнем конце стола. Она старалась не видеть Максима, но всё время видела его. Он что-то говорил Людке, а Людка улыбалась, кивала.

Все ели торт и яблоки, пили лимонад. Красную обезьяну с клетчатыми ушами и в клетчатых штанах Лариса посадила на спинку тахты. Ещё утром обезьяна нравилась Тане — забавные клетчатые штаны, рот до ушей, смешные уши в красную и белую клеточку. Теперь Тане было неприятно смотреть на обезьяну. Глупая какая-то обезьяна, плохой подарок.

— Больше всего на свете люблю розочку с торта, нараспев сказала Людка. — Максим, положи мне вон ту, зелёненькую.

И он положил. Снял с торта ножом и положил Людке на тарелку. И покосился на Таню. Ему хотелось, чтобы она не заметила. Но он увидел, что она заметила. Она старалась сегодня ничего не замечать и всё, как назло, замечала. Замечала, как Максим оживлённо что-то рассказывает Людке, а она ест свою зелёненькую розочку и кивает, понимает. До Тани донеслось слово «рапира». Это Максим рассказывает Людке про фехтование. У него в прошлое воскресенье были городские соревнования. А Таня даже не знает, как он выступил, какое место занял. Наверное, первое. Хорошо бы — первое. Людка кивает, будто что-то понимает. Подлая Людка.

Тане очень хочется уйти отсюда. Казалось, что Оля с Оксаной перешёптываются, злорадно улыбаются. А может быть, её затем и позвали, чтобы посмеяться? Какая она им подруга? В школе еле-еле двумя словами перебросятся и диктант спишут. А так — они сами по себе, а она сама по себе. Подобрели немного, когда Максим перестал обращать на неё внимание. Сразу заметили. Девчонки умеют сразу замечать такие вещи. Она ещё надеялась на что-то, а они уже видели — всё кончено.

Уйти, конечно, уйти.

Им всем здесь хорошо, а ей так плохо. Зачем же она сидит? Вот сейчас встанет и уйдёт. Но уйти раньше других у всех на глазах было трудно. Как это вдруг первой подняться, пройти через комнату, выйти. Легче было сидеть в уголке, притихнуть и не лезть никому на глаза.

Раздался звонок. Это пришёл высокий мальчик с очень тёмными глазами.

— Есть не хочу, — сказал он. — Зовут меня Женя. Я двоюродный брат Ларисы.

— Сейчас будут танцы! — громко сказала Оля. — Мальчики, отодвиньте стол к стене!

Двоюродный брат подошёл к Ларисе, громко сказал:

— Твоя мама просила меня танцевать со всеми по очереди. Первая очередь твоя.

Он стал танцевать с Ларисой. Лариса была недовольна: бестактный этот Женька. Мог и не распространяться про то, что он родственник. И про то, что его просила мама танцевать с Ларисой. Разве трудно сделать вид, что ты знакомый, а не двоюродный? И потанцевать так, как будто тебе это доставляет удовольствие? Лариса танцевала с недовольным лицом.

Людка вытащила на середину Максима.

— Ну и что же, что не умеешь? Научишься! Прямо сейчас! Современные танцы лёгкие!

Она вертелась, смеялась. Ритмично двигались маленькие ноги, остренькие локти, ровненькая спина. А Таня высокая и сутулится.

Максим перебирал ногами рядом с Людкой. Лицо у него было серьёзное, почти сердитое. Но он продолжал топтаться там, на середине, рядом с Людкой. А она таскала его за собой, как будто шутила. Как будто он и не был ей нужен. Просто каприз у неё такой, просто не хочется, чтобы он отходил. А отойдёт — переживёт Людка. Легко ей всё, Людке. И страдать она не будет ни из-за кого. Вот ещё.

— Потанцуем, — сказал двоюродный брат Тане.

Она танцевала, не слыша музыки, хотя проигрыватель надрывался на полную мощность. Для танцев нужно настроение, даже вдохновение. А у Тани получались глухие, неодухотворённые движения. И от этого — полная бессмысленность всего. Неживые руки, неживые ноги. Голос, как будто Таня говорит, уткнувшись в ватное одеяло.

— Ой! Я забыла выключить утюг.

И убежала, наконец.

Музыка гремела вслед. Там Максим танцевал с Людкой. Вовка и Серёжа пили лимонад и ели варенье. Оля кокетничала с двоюродным Женей. Оксана старалась не смеяться громко, чтобы не сердить Олю, и всё равно смеялась. Лариса разливала чай. А Максим танцевал с Людкой! Максим — с Людкой. Максим — с Людкой!

Таня бежала через свой двор. Скорее домой.

— Рано вернулась, — сказала бабушка. — Весело было?

— Очень.

Закрылась в комнате, кинула на диван ненавистное розовое платье, влезла в джинсы, в свитер.

Что дальше? Таня заметалась по комнате.

— Таня! Перестань слоняться без дела, — сказала мама в соседней комнате. — Займись чем-нибудь.

— Пусть послоняется — воскресенье, — заметил папа.

— Расстроенная пришла, — вздохнула мама.

Некуда было деваться от голосов, проникающих сквозь стенку.

— Я не пользовалась успехом в школьные годы, — заявила мама громко. Наверное, хотела, чтобы Таня слышала. Так мама хотела Таню утешить. — Не пользовалась, обманывать не стану. А потом вдруг похорошела. На меня многие обращали внимание.

Папа громко, со вкусом зевнул.

— Все хорошеют. И Таня похорошеет, — сказал он сквозь зевок.

Это он хотел утешить Таню.

Вот и дома поняли, что Тане плохо.

Она больше не могла оставаться в комнате. Тихо вышла на лестницу, бесшумно прикрыла дверь.

«Похорошеет», — говорят они. А теперь она, значит, некрасивая? Но совсем недавно лучший мальчик в классе смотрел на неё так, что она чувствовала себя красивой, очень красивой. Похорошеет. Когда? Через сто лет? Нет, она не хочет хорошеть. Не нужны ей друзья, которые могут изменять. Не нужны подруги, которые могут предавать. Не нужны ни Максим, ни дни рождения — ничего ей не нужно.

Они ещё пожалеют

Во дворе темнеет, а в небе ещё много света — весной свет уходит медленно.

Таня садится на скамейку около качелей, подкладывает под себя ладони, сидит и молчит. Странные мысли приходят в голову этой девочке.

Почему так? Она Максиму не нужна. А нужна ему та, которая вполне может без него обойтись. Разве это справедливо?

На Таню давит большая тяжесть.

Ей всего одиннадцать лет, но возраст ничего не смягчает. Жёстко, тяжело и безвыходно. Самое страшное слово — «безвыходно». Нечего больше ждать, не на что надеяться.

И тут вдруг приходит мысль: хорошо бы сейчас умереть. Вот был бы выход. Всё бы исчезло — Максим с его виноватой улыбкой. Людка в беленьких гольфах с кисточками. Оля и Оксана с их перешёптываниями. Все они тогда сразу бы поняли, какая Таня была замечательная подруга. И какие они были глупые, что не любили её. Где наша Таня? Куда она девалась? Нам так недостаёт её. А вот, мои дорогие. Надо было раньше думать. Они бы все о ней заплакали. И он, Максим, тогда бы понял, какого человека он не ценил. Мысли Тани становятся всё более горькими. Ну как Максим поступил? Судьба предложила ему прекрасного друга, верного и преданного на всю жизнь. А он пошёл за Людкой — двоечницей и вообще глупой. Она, эта Людка, даже списывает всегда с ошибками. Списать из чужой тетради толково и то не может, совсем куриные мозги у этой Людки.

Прекрасные женщины умирали за любовь. Недавно Таня видела по телевизору фильм «Анна Каренина». Вот это была любовь. Она его любила, а он её не понял. И тогда она приняла решение — больше не жить на этом свете. И кинулась под поезд. «Туда, на самую середину!» — как прекрасно и страшно она кричала.

Далеко, в соседнем дворе, засмеялась женщина. А может быть, это из парка слышно. Там, на пруду, уже катаются на лодках.

Представила себе чёрную воду, огни, берег, где пробилась уже молодая травка. А волны на пруду, как на море. Правда, не всегда, а только когда сильный ветер. Сегодня ветра нет. Значит, и волн нет. А есть тихая, чёрная глубокая вода. Вот что там есть. Таня зябко ёжится, Таня представляет себе чёрный пруд.

Вдруг за деревьями в другом конце двора Таня слышит тонкий голос:

— Максим! Ну где же ты? Здесь темно, я знаешь как боюсь! Дай мне руку.

Максим не сразу отвечает:

— Чего бояться-то? Там же никого нет. Бояка ты, Людка.

— Я? Не выдумывай, Максим. Я никогда ничего не боюсь. Я пошутила. Ты что, шуток не понимаешь? Я самая смелая из всех девчонок.

Людка заливается своим тоненьким смехом. И всё, всё это нарочно, неискренне, притворно. Таня видит Людку насквозь. А что в этом толку? Таня-то видит, а Максим не видит.

Таня сердито встряхивает головой. Ещё глупости будет она топиться. Фигушки! Из-за кого?! Из-за Людки. Этого только не хватало. Людка будет хихикать тоненьким смехом и таскать за собой Максима, а Таня будет лежать на дне холодного пруда синим трупом? Ещё чего! Нет уж, Таня ещё поживёт. А Людка пусть сама топится, если ей надо. Наплевать на неё, на эту Людку. Таня лучше сделает великое открытие в математике. Или изобретёт какое-нибудь лекарство от всех на свете болезней. Или построит самый быстрый самолёт. Все прямо ахнут. Максим прибежит и скажет:

«Таня, Таня, прости меня. Я был дураком набитым. Ну что я нашёл в этой Людке? Она двоечница, она хитрая, она неискренняя».

А Таня?

Таня ответит очень спокойно:

«Не надо так волноваться. Теперь уже, к сожалению, поздно. У меня трое детей и прекрасный муж. Прошлое вернуть нельзя».

Максим тяжело вздохнёт, посмотрит на Таню долгим взглядом.

«Иди, Максим, иди», — скажет Таня.

Он уйдёт.

И всю жизнь будет грызть себя за своё легкомыслие. Но вернуть прошлое не сможет никто. Даже Максим…

Тане становится немного легче. Звёзды бледно светят в небе. Воздух пахнет тополями. Таня идёт по лужам, разбрызгивая воду в разные стороны.

Я вижу Таню издалека. Мне хочется перейти улицу, поговорить с ней. Может быть, утешить. Хочется сказать ей о том, что любить — всегда радость. Даже если любовь приносит печаль и горе. Без любви жизнь пустая, а человеку обязательно нужна полная, богатая жизнь. Человек, который способен полюбить, — всегда счастливый. И обязательно придёт тот, кто поймет её. И пусть она не грустит.

Всё это и ещё многое мне хотелось бы сказать ей. Но я отхожу в сторону. Сейчас ей лучше никого не слушать, а послушать себя.

Таня смотрит на бледные московские звёзды. Они, я думаю, скажут ей всё, что надо.

Всё-таки она пришла

Через неделю в моей квартире раздаётся звонок.

Я открываю дверь и вижу девочку. Светлые волосы, прозрачные серые глаза, тёмные брови — очень знакомое лицо. Она улыбается немного неуверенно. Так улыбаются люди, когда сомневаются, что их узнали.

А я вспоминаю её сразу. Мне даже кажется, что весь этот год я не забывала о ней, об этой девочке. Но это, конечно, только кажется: год был полон разными важными событиями и заботами.

— Меня зовут Тамара, — тихо говорит она.

— А я думала — Эсмеральда, — отвечаю я.

Изысканное имя Эсмеральда звучит сегодня как пароль. У неё сразу исчезают сомнения. Она смеётся.

Конечно, я всё помню — разве можно забыть такую историю?

Тамара сидит в моей кухне. А мне даже не верится, что это она. Сидит спокойно за столом, ест пастилу. Всё кажется, что сейчас она сбежит, исчезнет, растворится в толпе большого города. Такая уж это девчонка. Тамара. Вот она сидит.

Нет, не убежит. Зачем бы она пришла ко мне сама, если бы собиралась убежать.

— Я вас знаете как искала? Через справочное бюро, очень просто. Всего за десять копеек дают адрес.

Почему-то люди любят начинать разговор не с главного. Не с того, что их по-настоящему занимает. Так им почему-то легче. Ну, нашла она меня за гривенник. А дальше что?

— Как вы поживаете?

Приходится сдержать смех.

Вдруг такая приличная, светская. «Как вы поживаете?» Это она-то. Как будто не её мы тогда за пятки с верхней полки стаскивали.

— Прекрасно поживаю. Пишу книгу, большую повесть о твоих ровесниках.

— Повесть? Я люблю длинные книги, а рассказы не очень. Только начнёшь читать, и уже всё. А как называется?

— Повесть будет называться «Мы в пятом классе». Почему такое название? Кто — мы? Я считаю, что все люди немного дети. И взрослые тоже, и даже пожилые. В любом человеке остаётся хоть немного его детства. Значит, все мы немного пятиклассники. А что это значит? Мы ещё маленькие, глупые, беспечные? Вовсе нет. В одиннадцать лет человек уже очень многое способен понять, почувствовать, пережить. И всё это не облегчённо, а серьёзно и глубоко. Не менее сильно, чем взрослый. Тебе понятно?

— Да. Вы хотите, чтобы каждый представил себя на нашем месте.

Ну конечно! Она очень хорошо сказала, эта девочка. Представить себя на месте другого, понять его, посочувствовать ему. Я, автор, всеми силами стараюсь передать читателю свои чувства по поводу происходящего в книге. Представь себе, читатель, что тебя предал тот, кого ты любишь. Что твою кошку выгнали из дома. Что ты хотел сделать что-то хорошее, а получилось плохо. Что это не у девочки Тани из пятого класса, а у тебя нет друзей, хотя вокруг люди. Представь себе, что это ты. Вот что для меня главное.

Но она пришла ко мне не для литературных разговоров. Я чувствую, она ждёт — когда я спрошу, почему она тогда сбежала из Москвы в Ленинград. Событие, что ни говори, серьёзное. Не каждый день одиннадцатилетние девочки пускаются в путешествие одни — без взрослых, без билета, без разрешения.

Конечно, мне очень хочется знать, но не хочется спрашивать. Я и так слишком много задавала ей вопросов, этой девочке. Она не из тех, кто спешит ответить. Теперь мне нужно, чтобы она сама рассказала. Если захочет, конечно. Ну, а если не захочет — что делать.

Многое и так видно. Девочка вернулась домой — сидит домашняя девочка с белым воротничком, причёсанная. Не вагонный заяц.

Вот она отодвинула чашку, взяла пастилу, съела не спеша.

— Рассказать вам, почему я тогда убежала?

— Расскажи.

— А вы никому не скажете?

— Не скажу, раз ты не хочешь.

Она задумывается. Потом говорит:

— Или, знаете, можете рассказывать и даже писать. Пожалуйста, мне не жалко. Только имя измените.

— Хорошо. Если твоя история пригодится моей повести, я её напишу. А имя — пожалуйста. Хочешь, я назову тебя Эсмеральдой?

— Нет, что вы. Не надо Эсмеральдой. Лучше знаете как? Тамарой. Вот Тамара мне нравится.

Потом она начинает рассказывать историю. А я слушаю. И мне представляется, что эта история здесь нужна по многим причинам. А главное, потому, что мы в пятом классе.

Пусть не в одном и том же. Это как раз не так уж важно.

Песня на французском языке

Тамара сидела на подоконнике и болтала босыми ногами. Этого делать было нельзя. Сидеть на подоконнике нельзя, потому что подоконник на пятнадцатом этаже. Болтать ногами нельзя, это каждый знает. А тем более — босыми. Но такой уж человек эта Тамара.

Мамы в это время, конечно, не было дома и папы тоже не было. А внизу, во дворе, стояли две девочки. Это были солистки из школьного хора. Солистки смотрели на Тамару, а она на них — сверху. Одна солистка подняла голову и приставила руки к глазам, как будто смотрела в бинокль. А Тамара продолжала сидеть над бездной и болтать ногами как ни в чём не бывало. Вообще-то беспокоиться о ней не надо — Тамара была крепко привязана. Она взяла довольно толстую бельевую верёвку, обкрутила её вокруг шкафа и подпоясалась другим концом, завязав верёвку на двойной узел. Получилось прочно, как в самолёте: «Граждане, пристегните ремни».

Разумеется, тем двоим, во дворе, верёвка была не видна. Они должны были видеть, что отважная девочка сидит на огромной высоте и ничего не боится. Пусть в солистки выбрали не её, пусть. Зато она сидит теперь под самым небом и распевает во всё горло песню о покинутой красавице, да ещё на французском языке.

Конечно, девчонкам внизу было видно, что Тамара достаточно высокого мнения о себе. А что они могли сделать? Пусть у них слух лучше, пусть голоса сильнее, пусть они солистки, а она нет. Но теперь они стоят на земле, как самые обыкновенные люди, а она там, в вышине, распевает свою песню на французском языке. Когда будет в школе утренник, они, эти девочки, выйдут вперёд и запоют своими сильными красивыми голосами, а Тамара будет стоять сзади, и никто её не увидит. И нечего ей из себя воображать слишком много. Одна солистка покрутила пальцем около виска. А Тамара запела ещё громче. Другая солистка крикнула в гневе: «Ставит из себя!» А Тамара засмеялась и показала нос.

«Пойдём», — сказала одна.

«Пошли», — ответила другая.

Но они стояли и не уходили, и, задрав головы, смотрели на Тамару. А раньше, пока она не догадалась сесть на окно и заорать громким голосом, они, эти солистки, не обращали на неё никакого внимания. Просто знать её не хотели — человек из толпы, и всё. А теперь заметили. Стоят, шепчутся. Может быть, оценят, наконец.

«Что это ты? Себя выставляешь!» — кричали солистки.

А в это время в её прекрасной громкой песне покинутая красавица клялась в вечной бесконечной любви до гроба. Тамара прокричала свою песню с очень большим чувством. Теперь они будут знать и всем расскажут, всему хору, какая она необыкновенная, совсем особенная девочка — Тамара. Может хоть на небо влезть и не боится ничего на свете. И поёт громко и с настроением, никто так не поёт во всём хоре. Много разве есть на свете девчонок, болтающих босыми ногами на высоте пятнадцатого этажа? Нет, наверное, ни одной в мире. А она, Тамара, вот она, полюбуйтесь, сидит. А почему босиком? А потому, что жарко. И потом — кому это надо, чтобы тапок вниз слетел? Сидит себе босиком и распевает громкую красивую песню. Теперь поймут.

И тут вдруг случается ужасное. Крепкая рука хватает Тамару за шиворот. А другая рука, тоже крепкая, отвешивает ей, Тамаре, прекрасной и очаровательной певице, отважной и недосягаемой, вполне увесистую оплеуху. И звон этой оплеухи разносится по всему двору. Звон унижения и позора.

Это пришла с работы Тамарина мама.

Тамара, конечно, не слышала, как мама вошла в квартиру: песня о красотке звучала громче, чем хлопнувшая дверь. А мама сразу заметила всё: и свою любимую дочь на открытом окне, и верёвку, протянутую через комнату к шкафу. И дикую песню, исполняемую диким голосом на весь двор. Да ещё на французском языке, которого мама не знала. Зато мама знала, как поступают с такими детьми, которые совершают сто преступлений в минуту. Мама дала дочери затрещину, стащила её с окна и ещё добавила. Мама дала волю своему возмущению.

Тамара, конечно, взвыла от обиды.

— Я же привязана! Крепко! При чём здесь пятнадцатый этаж? Я же привязана, не видишь разве?

Случилось самое ужасное, что могло случиться в этот день. Внизу раздался долгий громкий хохот. Потом девчонки удалились, и в каждом их шаге было презрение. Теперь-то весь хор и вся школа узнают про это.

Вот такой позор пришлось испытать Тамаре. И она размазала по лицу слёзы и стала принимать решение.

С такой матерью она никогда в жизни не помирится — это ясно. В школу Тамара больше не пойдёт — это тоже ясно. Видеть ехидные взгляды — этого она не вынесет.

Пришёл с работы папа. Тамара сквозь всхлипывания слышала, как мама рассказывала ему про окно, про верёвку и про песню на французском языке. Мама всё время переспрашивала взвинченным голосом: «Представляешь?!»

Тамара надеялась, что папа за неё заступится. Мужчины всё-таки не мелочные, они не поднимают шума из-за пустяков.

Но папа повёл себя не по-мужски. Он шумел. Он стучал кулаком по столу так, что прыгала крышка на кастрюле. Потом он рявкнул на Тамару: «Чудовище!» Потом он лёг на диван, сунул под язык какую-то таблетку и сказал, что такие, как она, не достойны того, чтобы тратить на них слова и нервы. А сам всё тратил и тратил и слова, и нервы. Кричал с ненавистью на родную дочь. Ругал её, грозил, что возьмётся за её воспитание всерьёз.

Вот тогда решение было принято окончательно и бесповоротно.

Она, Тамара, уедет из дома. Навсегда. В любой город, лишь бы быть подальше от них, от этих жутких родителей, которые могут кричать на единственного ребёнка и даже поднять на него руку. На ребёнка! На дочь! На прекрасную девочку!

Когда на тебя кричат и поднимают на тебя руку, очень трудно чувствовать себя прекрасной.

Она уедет. И тогда все они пожалеют. Была такая милая, такая славная девочка Тамара. Никому не делала ничего плохого. Пела песенки, сидела на окошке. А злые люди не поняли её, затравили, довели до крайности.

Тамаре стало так жалко себя, что она зарыдала в голос. И выскочила из дома.

Улица была прохладной, слёзы быстро сохли на щеках, и щёки оставались какими-то жёсткими — наверное, на них оседала соль от горьких, солёных Тамариных слёз.

Куда она поедет?

Вспомнилась картинка над папиным столом. Прямая улица, величественные дома. Острая игла улетает в светлое небо. Белая ночь. Очень странные слова. Белая ночь — чёрный день. Сегодня у неё чёрный день, самый чёрный в её жизни. Что она сделала ужасного? Ничего. Никому не грубила, никого не обижала. Пела тихую песню. А люди обошлись с ней так жестоко.

Чёрный день, белая ночь. Не бывает? Бывает.

У неё, у бедняжки, нигде никого нет. На всём свете. Нигде. Никого. Ну и ладно. Даже лучше. У других бабушки в деревне и тёти в Тамбове. А у неё — никого нигде. Значит, ей всё равно, куда ехать. Можно выбрать город покрасивее, посмотреть, какая она, белая ночь. Тамара не знала, что в Ленинграде не каждая ночь — белая. Белые ночи бывают в июне, а сейчас был апрель. Неважно. Она едет в Ленинград, чтобы уехать из этого ужасного дома, из этого злого города, где её, Тамару, хорошую нежную девочку, добрую и чуткую, никто-никто не любит.

В другом городе будет всё другое — и школа, и хор, и люди. Там она начнёт новую жизнь на новом месте. И будет жить себе, а никто не будет знать, где она живёт. Не станет же она писать им письма и поздравления с праздниками. Ещё чего!

А потом пройдёт время. Она вырастет и станет знаменитой артисткой, она приедет сюда ненадолго, на гастроли, проездом из какой-нибудь страны. И они все будут сидеть в зале, а она будет петь прекрасную песню на французском языке. И они тогда будут кусать свои локти. Она будет стоять на сцене, её будут освещать сотни огней, на ней будет серебристое платье с широкими рукавами и крыльями за спиной. Она будет держать микрофон своей белой рукой с тонкими пальцами. А девчонки-солистки так и останутся тощими и нисколько не красивыми. И будут сидеть в своём десятом или двадцатом ряду и глотать слёзы стыда. От её песен люди в зале будут рыдать счастливыми слезами и кидать на сцену розы и георгины. А она будет улыбаться чуть печально, как улыбаются великие артистки, и наступать на розы и георгины своими серебряными туфельками. Потому что когда у тебя под ногами тысячи цветов, их нельзя собрать.

И она, прекрасная артистка, увидит в зале маму и папу. И она всё равно не простит их. Ни за что.

Тамара всхлипнула и поехала на Ленинградский вокзал.

Красный поезд стоял у перрона. Тамара тихо и незаметно пробралась в вагон, влезла на самую верхнюю полку и притаилась за стопкой пушистых одеял.

Что было потом, вы знаете.

А дальше?

Она бродила по чужому городу. Он был прекрасен, но это не согревало её. Он был красив, как строгая сказка, а ей было одиноко и грустно. Наверное, нельзя вот так, не думая и не рассуждая, от всех сбежать и от всего спрятаться. Ведь свою печаль, куда бы ты ни уехал, везёшь с собой.

Серая река под мостом. Наверное, Нева. Ну и что — Нева. А мама там, наверное, с ума сходит. Медный всадник на сильном коне. Красиво, как на картинке. А папа таблетки принимал, от сердца или от головы? Мостик, а на нём будочки. Очень красиво. А вон та женщина идёт, с которой в поезде ехали. Сейчас опять начнёт приставать с вопросами. Ну её.

До вечера Тамара слонялась по Ленинграду, и радость не приходила. А беспокойство не оставляло. Тогда она пришла на Московский вокзал. Красный поезд стоял у перрона. А на стене висел телефон. В кармане отыскалось пятнадцать копеек, и Тамара позвонила в Москву, к себе домой. Мама схватила трубку сразу, мама плакала, и Тамаре стало очень стыдно.

— Я в Ленинграде, — сказала она, — но я больше не буду.

Так закончилась эта история.

Чтобы лучше понять самого себя

Когда я писала главы о Тамаре, у меня возникло одно опасение. Сейчас я поделюсь им с вами.

Тамара появилась у нас в начале книги, а потом пришла в конце. За это время очень много всего произошло, правда ведь?

И девочка, которую мы называем Тамарой, не самая главная героиня этой книги. Я не хочу отдавать ей слишком большую роль. Есть основные персонажи — Таня, Серёжа, Максим.

Но Тамара такой человек — очень уж заметный, яркий по своим поступкам. И я стала беспокоиться — вдруг она займёт слишком уж видное место? Вдруг в чём-то затмит основных героев? Этого я не хочу ни в коем случае.

И тогда я думаю: может быть, вообще не обязательно знакомить читателя с этой девчонкой? Она такая особа только пусти её на страницы на минутку, она тут же всех растолкает, а сама рассядется где-нибудь на видном месте, запоёт истошным голосом или ещё какой-нибудь номер выкинет. Может быть, ну её совсем? Тем более она из другой школы, только путает нам всё. Ещё и в Ленинград сбежала. Вычеркнуть её, эту девочку, и всё.

Так я подумала, и уже ручку взяла, чтобы вычеркнуть, но не смогла. Рука не поднялась. Почему же? А вот почему. Тамара очень нужна в этой повести. Всё, что случилось с ней, помогает лучше понять Таню, главное действующее лицо. Таня и Тамара очень разные. Одна застенчивая, другая и не думает стесняться. Одна много сомневается, другая энергично и решительно совершает поступки. А посмотрите, как всё-таки много в них общего. И желание, чтобы тебя понимали и ценили. И быстрые переходы от надежды к отчаянию. Одна решает утопиться, другая — удрать из дома. И мысли при этом похожие: «Они все ещё пожалеют». Это не случайное совпадение. Это то, что психологи называют возрастными особенностями. Две девочки одного возраста, даже очень разные по характеру, учатся в разных школах, никогда в жизни не виделись, а всё равно — одинаковый возраст делает их во многом похожими друг на друга. Интересно, правда? Это значит, что и другие дети десяти-одиннадцати лет имеют много общих черт. И не надо думать, что если ты в чём-то не похож на других, то ты должен быть в сторонке, не со всеми. Такой уж ты особенный. В чём-то не похож, а в чём-то очень похож. И это полезно знать.

Вот зачем появилась в книге Тамара. Чтобы вы, мои читатели, лучше поняли Таню. И Максима, и Серёжу. И главное, самих себя. Вот самое важное — самих себя.

Значит, пусть она сидит, сумасшедшая девчонка, на своём окне и машет босыми ногами. Пусть орёт свою немыслимую песню о покинутой красавице, да ещё на французском языке. Пусть даже несётся в Ленинград. Ничего, вернётся, никуда не денется.

И ничем она читателя не собьёт. Прекрасно разберётся читатель, что самая громкая и заметная девочка — не обязательно самая интересная и самая прекрасная. Пусть читатель учится видеть за внешней яркостью — другую, главную. Пусть сумеет ценить верность и деликатность, заботливость, сочувствие. Пусть услышит того, кто говорит негромко. Пусть учится этому важному умению — отличать суть от внешнего, самое главное — от не самого главного. Я верю — он научится, мой дорогой читатель. Не маленький уже, пятый класс кончает. Скоро двенадцать лет.

Ещё один солнечный зайчик

Оля Савёлова входит в класс и говорит громко:

— Ой, девочки! Что я вам скажу!

Мальчишки сразу навострили уши.

Оля небрежно оглядела мальчишек и зашептала на ухо Оксане. Оксана стала смеяться и переспрашивать:

— Нет, правда? На каток и в кино? Честно? Какая прелесть!

Потом Оля и Оксана вместе подошли к Ларисе. Они ей рассказывали что-то тоже, конечно, шёпотом, и Лариса ойкала и всплёскивала руками.

Людку они не позвали. А ей, Людке, всё равно. Не хотят рассказывать ей свои секреты? А она без их секретов спокойно обойдётся. Пусть кто угодно из-за этого нервничает, а Людка не станет.

Таня сидит за своей партой, а на парте лежит солнечный рыжий ромбик. Вдруг на этот ромбик садится бумажный голубь. Сел плавно, с тихим шорохом. Откуда ты прилетел, бумажный голубь в клеточку?

Смотрит Таня по сторонам надо знать обязательно.

Володя с Серёжей о своём беседуют.

— Колбасник? Нет, он занят другим — пытается Олю Горелову до слёз довести.

— Горелая спичка, Горелая спичка! Косой заяц! Косой заяц!

Но Оля до слёз не доводится и отвечает ровным голосом:

— Жиртресина, Жиртресина.

«Оля молодец, — думает Таня, — ещё неизвестно, кто раньше заплачет».

На всех посмотрела Таня, только на одного человека не хочет она смотреть. А он сидит на своём месте и разглядывает потолок.

Не хочет Таня смотреть на Максима, а всё-таки смотрит. И видит она — перед ним лежит тетрадка в клетку, а лист из тетрадки неровно вырван.

Таня берёт голубя.

Только мальчишки умеют делать таких голубей. Крылья изогнуты, клюв острый, тяжёлый. И хвост у голубя, как у самолёта. Сколько раз пыталась Таня сделать голубя из бумаги. Ничего хитрого — всё получается так же. И хвост, и клюв, и крылья. Только никогда её голубь не летает так ровно и плавно, так долго не летает и не приземляется так точно, как голубь, сделанный Максимом.

Почему? Это неизвестно.

Он прислал ей своего бумажного голубя? Может быть, он хочет что-то ей сказать? Может быть, ему тоже грустно без Тани? Людка, она и есть Людка. А может быть, Максим жалеет о том, что так получилось? Да и не виноват он нисколько. Это всё Людка.

Таня видит, как Максим чуть-чуть оборачивается, смотрит на Олю Савёлову, на Вовку с Серёжей, на Оксану, на Таню, на стены, а потом опять долго-долго смотрит на потолок. Ничего там нет, на потолке. А Максим всё смотрит. Что-то он там всё-таки видит.

А Таня?

Радуется? Станет опять ждать, когда он заметит её? Будет сиять от каждого его слова?

Она этого не знает. Сильно, по-мальчишески, размахивается и пускает голубя вверх. Он резко взлетает, потом делает круг над классом и садится на стол Нины Алексеевны.

Нина Алексеевна входит, как всегда, энергично. Она берёт со стола голубя и строго замечает:

— Опять ваши выходки? Как маленькие, честное слово. Сколько раз говорить? Бумажные голуби — мусор. Убирать вас не заставишь, а сорить вы первые.

Нина Алексеевна мнёт в руке голубя в клеточку и бросает на свой стол. Таня смотрит на бумажный комочек и думает: «Бумажный голубь мусор? Нет, не всегда. Иногда, может быть, мусор. А иногда — нет. Бумажный голубь — вольная весёлая птица, которую пускает в полёт человеческая рука. И летит эта белая птица в синих буквах и цифрах, точках и запятых — куда ей, птице, надо. И садится на ту парту, которую сама выбрала. И умеет говорить с теми, кто умеет её слышать. Вот что такое бумажный голубь».

— Скоро кончается учебный год, — говорит Нина Алексеевна, — а у вас, как всегда, полная беспечность. Толя, перестань есть. Хоть кол на голове теши.

— Весна, — произносит Оля Савёлова шёпотом, но так, что слышит весь класс. — Солнышко светит.

— При чём здесь весна? Ну при чём здесь весна? — сердится Нина Алексеевна.

А солнце правда сияет в классе, лежит на полу, греет волосы, щёки. И птицы кричат за окнами звонко, радостно. И всё как будто умыли — солнце, небо, звуки. Всё без мутных примесей. Весна.

— Достаньте тетради. Займёмся повторением. Повторение — мать учения. Старая мудрая истина.

Нина Алексеевна любит старые истины. Всё равно она хорошая, Нина Алексеевна. Ругает их, пробирает, а сама не злая. Тане кажется, что Нина Алексеевна вообще не умеет сердиться по-настоящему. Ботаничка умеет, англичанка умеет. А Нина Алексеевна только ворчит, а злости никакой в ней нет.

Таня достаёт тетрадь, раскрывает на чистой странице. Скоро кончится тетрадка, а новую начинать уже не придётся — конец года. Весна.

— Толя, перестань есть. Возьми ручку. Нет ручки? Возьми мою. Пишите…

Таня берёт ручку. И вдруг вздрагивает, зажмуривается, а сердце подпрыгивает, как лёгкий мячик. Тане в глаза бьёт яркий, горячий оранжевый свет. Солнечный зайчик! Солнечный зайчик — прямо Тане в лицо. Прыгнул в глаза и задержался на секунду. Подрожал на щеке и опять в глаза. Таня щурится, Таня отворачивается. Ловит зайчика рукой. Она видит, как он прыгнул на парту и хлопает по парте ладонью — вот сейчас поймает, сейчас. А разве кому-нибудь удавалось схватить солнечного зайчика? Никому никогда ни за что не поймать его. Неопределённость, неуловимость, радостный свет и ускользающее счастье — вот что такое этот зайчик…

— Максим! Убери сейчас же зеркало! Как об стенку горох, честное слово.

— У меня и зеркала нет, — ворчит Максим.

— Вечно твои отговорки. Прекрати, я сказала.

А Таня?

Таня раскрывает тетрадь. Таня слушает Нину Алексеевну. Таня пишет приставки столбиком. А потом придумывает примеры на каждую приставку. Рассвет. Разбег. Подъезд. Преданность. Призыв.

Серёжа тычет ручкой в спину:

— Тань, Тань! Привет — «И» или «Е»?

— «И», Серёжка. При-вет твоей кошке Звёздочке. Привет.

Серёжа кивает. Потом спрашивает Вовку:

— Что это с ней?

А Вовка не знает, он пожимает плечом.

— Таня! Не вертись! Конец года, а они вертятся, шепчутся, зайчиков пускают. Хоть кол на голове теши! Какие нервы с вами нужны — стальные. А железные не выдержат.

— Весна, — опять громким шёпотом произносит Оля Савёлова.

И правда — весна.

Нам не нужны разлуки

На днях мне позвонила Оля Савёлова:

— Мы приглашаем вас на репетицию. Мы сами постановку подготовили, я сама пьесу написала, называется «Дружба». Завтра в два часа у нас в классе. Только это пока секрет, мы её впоследствии покажем, а пока — никому не говорите.

И вот я смотрю их пьесу.

Оля (маленькая принцесса). Мне так надоели уроки! Я бы хотела всегда играть и танцевать! Вот так. (Кружится в медленном вальсе, придерживая пальцами края школьного платья. Поёт сама себе вальс.)

Люда (королева). Если ты не будешь учить уроки, мне придётся наказать тебя. Как миленькая останешься без бала. Учти. Королева зря не болтает и не треплется. (Величественно уходит.)

Оксана (служанка). Ваше высочество, разрешите войти. Там пришла бедная девочка, она хочет с вами подружиться, она будет помогать вам по арифметике и по иностранному.

Оля (маленькая принцесса). Зови её, пусть войдёт. Только никаких арифметик и иностранных! Дружить весело, а учиться скучно.

Тут Оля поворачивается на одной ноге, и теперь она уже не принцесса, а бедная девочка. Оля исполняет в своей пьесе две главных роли. Оля и режиссёр, значит, роли распреде-

[текст утрачен]

Солнце в каждой луже. И на каждом лице. И совсем не видно толстых шуб и тяжёлых шапок. А на сером старом тополе у почты листья светло-зелёные, блестящие. Они появились только сегодня, ещё утром их не было. Торчит из каждой почки острый зелёный клювик, и старое дерево кажется молодым и нарядным.

— А вон Оля! — вдруг говорит Оксана и показывает туда, где на стене нового дома светятся большие квадратные часы. — Оля! Привет!

— Экзамен по музыке! — фыркает Людка.

Лариса дипломатично помалкивает.

Оля идёт нам навстречу, рядом с Олей шагает высокий темноволосый мальчик. На Оле новая сиреневая кофточка, серые брюки, сиреневый обруч в волосах. Оля сегодня очень красивая, красивее даже, чем всегда. Мальчик что-то ей говорит, а она слушает его и нас не замечает.

Вдруг Лариса говорит:

— Это Женька! Мой двоюродный брат! Сын тёти Симы!

— Ну и что? — спрашивает Оксана. — Тебе он двоюродный, а Оле он знакомый.

Оля и Женя подходят к нам. Может быть, Оля и не рада этой встрече, но вид у неё самый приветливый.

— Экзамен вдруг перенесли, представляете? А это Женя, он учится в седьмом классе.

— Пока ещё в шестом, — поправляет Женя и смотрит на Ларису.

Лариса прищуривается и справедливым голосом спрашивает:

— А кто обещал сегодня бабушку навестить?

— Завтра навещу, — отвечает Женя.

— А куда вы идёте? — спрашивает Людка.

— В кино. — Женя смущён, и мне хочется поскорее уйти. Стеснять людей неприятно.

Я прощаюсь с ними и иду к метро. Но я слышу, как Людка говорит:

— Можно, я пойду с вами? Мне так хочется в кино! Ну можно, Оля?

Вот Людка! Она всегда так — ей хочется, она делает то, что её левая пятка захочет. До других ей дела нет. Впрочем, Оля Савёлова не из тех, кого можно так легко обидеть.

Оборачиваюсь. Они идут посередине тротуара Оля и Женя. А сбоку бежит Людка, она всё-таки увязалась с ними.

Лариса и Оксана смотрят им вслед и шепчутся.

Ну что ж, сами разберутся.

Мне больше участвовать в этом нельзя. Я заканчиваю повесть. В повести, пока шла работа, я могла как то повлиять на события — что-то поправить, кому-то помочь или помешать, если нужно было. А теперь — всё. Теперь мои герои будут сами совершать свои собственные поступки. Сами будут идти, куда захотят, делать — что захотят. И говорить всё, что вздумается. Они уже будут не героями книги, а просто ребятами из пятого — нет, теперь уже из шестого класса. Совсем взрослые стали.

А я расстаюсь с ними.

Впрочем, зачем же так? Мы долго с ними были вместе, много говорили о разном. С некоторыми из них я подружилась. Зачем же нам расставаться?

Я верю, что не раз ещё встречусь с Таней. Она будет и весёлой, и грустной. Таня верит, что хороший человек обязательно должен иметь право на большую радость. А я с ней согласна. И конечно, я хочу ещё увидеть Максима — человека не всегда такого уж постоянного и серьёзного, но, в общем, славного. Он живой, в нём много энергии. Может быть, он научится ею управлять, а не лететь вперёд, не глядя.

Серёжу я буду видеть часто. Мы с ним и так постоянно встречаемся в гостях у самого учёного психолога. Серёжа смущённо улыбается, ему как-то неловко, что он, обыкновенный мальчик, даже не отличник, стал одним из главных героев большой повести. И чтобы скрыть смущение, Серёжа быстро выходит с Пашкой на балкон. И там Паша с аппетитом ест розовый клевер. Наверное, после мороженого ему хочется витаминов.

Иногда Серёжа приходит сюда вместе с Володей. Однажды Серёжа привёл в этот дом девочку с добрыми глазами и лукавой улыбкой. Она угостила Пашку котлетой, а потом тихо сидела и слушала. Очень милая девочка, я рада, что Серёжа часто видится с Машей.

А самый учёный психолог?

Она по-прежнему очень занята. Но всё-таки мы видимся. Таких людей, как она, я раньше не знала, и рада, что теперь знаю. Хороший человек не должен быть грустным и одиноким. Так считает Таня, а я с ней вполне согласна.

И вообще, я думаю, люди должны избегать разлук.

Если ты, мой читатель, тоже так думаешь, то не уходи навсегда, даже если ты прочитал уже эту книгу. Я хотела бы с тобой не расставаться. Что для этого надо сделать? В какой-нибудь спокойный вечер ты сядешь за стол и напишешь мне письмо. Расскажи в нём, какой ты человек. Кто из пятого класса «В» тебе понравился. С кем бы ты хотел дружить. С кем ты дружишь в своём классе. Если ты не в пятом, в четвёртом, третьем — это ничего. Дорастёшь и до пятого. Если напишешь письмо, я тебе отвечу. Вот мы и не расстанемся. Договорились?

Адрес тебе не придётся искать через справочное бюро, как искала Тамара. Вот он:

125047, Москва, улица Горького, 43. Дом детской книги.

Вот по этому адресу мне можно писать. В Доме детской книги я, правда, не живу. Но часто там бываю. И все ваши письма мне обязательно передают. До свидания.

Content

Людмила Григорьевна Матвеева
Мы в пятом классе

Красная стрела

Солнечный зайчик

Все школы одинаковые

За дверью замяукала кошка

Я прихожу в класс

Мама разговаривает без слов

Пирожки для королевы

Мы с девчонками не дружим

Зачем нужен скелет змеи?

Оля рисует примулу

У нас будет свой штаб

История про серебро

Лариса задает вопросы

Молоко с пенкой

Плывут по морю корабли

Извините, если что не так

Может быть, за нами следят

Не ешь сырые сосиски

Появляется ученый-психолог

Круглое окно

Ее зовут Эсмеральда

Надо дать клятву

Звёздочка пропала

Его знает вся школа

Максим попросил тетрадь

Гиене не нравится клетка

Кто поймёт Павликова?

Всё равно поймаю

Облака, похожие на аистов

Секретное совещание начнется в три

Кошка исчезнуть не может

Куда вести Генриетту?

Сколько забот у директора школы?

Оля нашла нужную старушку

Кто сегодня отсутствует?

Что услышал Вовка

Ночью раздался хохот

Как вести себя в милиции

Несчастья случаются неожиданно

Защищайтесь, сударь!

Бедный подкидыш

У Тани есть подруга

Девочка с попугаем

Человеку нужен зверь

Смотри, шарик летит!

Где будет кошкин дом?

Надень розовое платье

Приходи на день рождения

Возьмите кошек себе

Паша уже большой

Билеты в цирк

Я хочу увидеть небо

Сережа встречает Машу

Я буду занят

Я за тебя заступлюсь

Было очень весело

Они ещё пожалеют

Всё-таки она пришла

Песня на французском языке

Чтобы лучше понять самого себя

Ещё один солнечный зайчик

Нам не нужны разлуки