Берг Михаил

Момемуры

Михаил Берг

Момемуры

Предисловие к четвертой редакции

Я пишу это в Олстоне, графстве Мидлсекс, на берегу Атлантического океана. Хотя сказанное — очередная печать стиля, так как никакого океана ни из одного из семи окон моего апартамента не видно; и дабы начать лицезреть тусклое пространство воды в скучной оторочке осенних пляжей и поставленных на прикол яхт, надо проехать, по крайней мере, миль 15, не менее.

Но я действительно здесь, куда никогда не хотел ехать синьор Кальвино, о чем сделал соответствующую надпись на козырьке растрепанной географической карты Северной Америки в главе «Островитяне».

Я же, чтобы меня не увело опять в неизбежные дебри, должен сказать, чем отличается новая редакция, выходящая сегодня в нью-йоркском издательстве Franс-Tireur, от журнальной, опубликованной в четырех номерах «Вестника новой литературы», начиная с пятого, украшенного бравурной красной лентой Букеровского приза. Изменений в тексте немного: в рамках рутинного превращения в экзотику всего русского Энтони Троллоп стал Салтыковым-Щедриным, незабвенная Джейн Остин — Верой Пановой, кореянка Надя Ким — сибирячкой с густым несмываемым румянцем во всю щеку и т. д.

Плюс любимая писательская игра по ловле блох — тех орфографических ошибок, с которыми так и не справилась ни лучший редактор всех времен и народов Марьяна, ни чудная пожилая дама с абсолютной грамотностью, порекомендованная мне Мишей Шейнкером. Сложная ветвистая фраза, очевидно, обладает возможностью до последнего таить самые очевидные ошибки в тени стилистической усталости.

Но самое главное, «Момемуры» выходят тяжеловооруженные самым продвинутым аппаратом: два авторских предисловия, статья об истории написания романа, статья от комментатора имен, разные списки сокращений и — самое главное — роскошные, обширные комментарии. Их писали четыре разных человека, обладающие уникальным знанием о том, о чем, кроме них, сегодня уже почти никто ничего не знает, а если знает, не напишет — о К-2.

Надо ли говорить, что они были прототипами моих разных героев, или, по крайней мере, упоминались в тексте романа, почти всегда под придуманными никнеймами? Да и сама идея издать «Момемуры» с пространными комментариями, иконографией, иллюстрациями, даже DVD с музыкой, которую мы тогда слушали, и картинами, которые мы смотрели, также принадлежала тем героям романа, которые были моими друзьями до его написания и, конечно, после. (Хотя количество тех, кто обиделся на меня на всю жизнь, причем, имея на это множество оснований, поделом, как, скажем, Алекс Мальвино, таких тоже было немало.)

Алик Сидоров хотел выпустить десятитомное издание «Момемуров», чтобы роман превратился в игру: жизнь в подполье, полная неизведанных наслаждений, борьбы с КГБ, ощущения запойной свободы, которой больше не было, ну и кайф от творчества — поди, поищи такой.

Увы, даже наш Алик вынужден был подкорректировать замысел – не пошла ему перестройка впрок, не похудел, не побледнел, как-то обрюзг, разбух и давно уже согласился, что том будет один (самое большее — два), но с подробными комментами, фотками прототипов и серией приговских монстров из «Бестиария». Ведь именно он, на свои деньги, послал в Питер того самого лопуха *уевского, о котором упоминает Боря Останин в своей статье.

Но что говорить — нет уже нашего Алика, нет и Димы, то есть они есть там, в переливающемся перламутром тексте «Момемуров» (а я совсем не уверен, что перламутр лучший или даже подходящий материал для воспоминаний); но, к сожалению, данное издание будет без фотографий прототипов героев и их версий в «Бестиарии». Но и то немалое, что есть, стало возможно только благодаря Сереже Юрьенену, который взял на себя труд публикации сложнейшего текста.

Что осталось сказать? Я лучшую часть жизни прожил с героями «Момемуров», они научили меня почти всему, что я знаю, пока я, хитрый и хищный наблюдатель, исподволь следил за их жизнью. Благодаря им, я написал то, что написал. И сегодня кланяюсь им всем, даже тем, кто вынужден был взять на себя роли отрицательных персонажей или, точнее, героев с подмоченной репутацией. Но, конечно, главная благодарность им: Вите, Диме, Алику — синьору Кальвино, мистеру Прайхову, редактору журнала «Альфа и Омега». Если в моем тексте присутствует то, что некоторые остряки называют жизнью, то это только потому, что у меня дух замирал, пока я поднимался по винтовой лестнице очередной неповторимой, сделанной на заказ натуры – и восхищался открывшимся с перехода видом!

Поэтому я думаю, что мой роман о дружбе. То есть само слово какое-то мерзко-советское, хреновое, с запашком халтурных переводов по подстрочникам и дешевой гостиницы на трудовой окраине, но мы были нужны и интересны друг другу, и, это, конечно, спасало. И то, что этот хер с горы Ральф Олсборн позвонил-таки из таксофона в вестибюле филармонического общества Вико Кальвино и договорился о встрече, а потом понял, с каким редкоземельным материалом столкнулся, за это ему можно, думаю, простить и ходульность, и гонор, и дурацкий апломб. Не разминуться со своей (так называемой) судьбой — разве есть большее везение?

Предисловие к третьей редакции

В ночь с 28 на 29 января, накануне того утра, когда я и пишу это предисловие, и спустя десять лет, как я поставил последнюю точку в своем романе Момемуры, по каналу НТВ я увидел кинематографическую версию своего романа, снятую Вуди Алленом в 1983 году и озаглавленную им Zelig.

Я не хочу ссылаться на микроскопическую вероятность того, что Вуди Аллен в том же 1983 мог ознакомиться с рукописью Момемуров в Париже, но ощущение, что сценарий Zelig писался под диктовку Зигмунда Ханселка и Ивора Северина, не оставляло меня несмотря на то, что Ральф Олсборн родился после смерти Леонарда Зелига, между их характерами (как, впрочем, и биографиями) расстояние, точнее всего измеряемое математической операцией «инверсия», а ни Дик Крэнстон, ни Карл Люнсдвиг, ни профессор Стефанини (или их многочисленные помощники) не присутствуют в фильме под своими именами. Время, однако, обучило меня скромности, тем более что авторство идеи и исходящих от нее творческих пульсаций (то, что стоит так дорого, а ценится так мало) очень часто не принадлежит никому. Пародия с точностью до наоборот. Один пишем, два в уме.

Итак, первая версия Момемуров родилась в 1983. Мистификация в жанре псевдобиографического исследования явилась естественной реакцией на состояние хронической обреченности, безвестности и безнадежности, в которой обретались те, кто и составлял сообщество, впоследствии названное «К-2». Случай свел меня со средой, почти сплошь состоявший из уникальных личностей, своеобразие кото-рых (подчас подкрепленное творческой состоятельностью) находилось в вопиющем противоречии с их мизерной известностью и влиянием на окружающую жизнь. Мне захотелось описать их, и чтобы это описание не свелось к бесконечной галерее портретов, я решил нанизывать истории на позвоночник сюжета (который бы и представлял из себя пародию на известную серию «Из жизни замечательных людей»), пригласив в соавторы двух австрийских славистов-литературоведов, не говорящих по-русски, мало что понимающих в жизни России «застойного периода» (тогда, конечно, так не называвшегося, ибо этот период казался бесконечным туннелем). А чтобы усилить пародийный эффект, заставил обозревать рассматриваемый период с расстояния в несколько десятилетий.

Совмещение быта блестящей литературы на фоне затхлых котельных, убогих лифтерских, коммунальных квартир (с происходившими на них чтениями) и вычурного, тошнотворно-торжественного описания жизни очередного великого чело-века (с вопиющими ошибками, анахронизмами, преувеличениями и прочим бесконечным списком опечаток действительности) показалось мне удачной находкой.

Нужно было быть принцессой на горошине, чтобы сквозь толстые, ватные стены безвременья предугадать вручение Нобелевской премии Бродскому, многотысячные тиражи (сопровождаемые переводами на большинство европейских языков) книг тех, кто и стал героями этой книги, как, впрочем, и почувствовать «идущую на цыпочках» новую эпоху, которая, честно говоря, больше представлялась еще одним повторением Варфоломеевской ночи, нежели «перестройкой». Я ничего не предугадывал, я просто строил романное пространство таким образом, чтобы игра света и тени обеспечила наиболее точное представление о тех людях, которые жили и писали с невообразимым аппетитом и кайфом.

Найденное сразу название, как, впрочем, и имена «авторов» биографии — Зигмунд Ханселк и Ивор Северин — должны были послужить художественным ключом к исследованию неизвестной земли под названием «андеграунд», «вторая культура», «К-2». Я и представлял себя Ганзелкой и Зикмундом, путешествующим не по Южной Америке, а по таинственной и не менее экзотической северной земле. Стиль описания родился сам собой. Я попытался изобразить реальную жизнь и реальных людей, как литературное произведение и литературных персонажей. За исключением линии «будущего лауреата», все было правдой вплоть до мельчайших подробностей. Однако пародийная стилистика прививала документу черты кажущегося преувеличения, которого на самом деле не было. Герои обозначались первыми буквами своих фамилий и кличками того Обезьяньего общества, которое было учреждено и счастливо распалось еще до моего знакомства с его членами.

Конечно, реальные факты дополнялись слухами, сплетнями, мифами, ибо описываемая резервация была устной по принципу своего бытования и мифологемной по существу, а я познакомился с ней, как посторонний наблюдатель, появившийся к тому моменту, когда основное действие, кажется, кончилось, и усталые актеры разбредались по домам.

Пожалуй, наиболее сложным была окаймляющая линия основного героя — «нашего писателя», «будущего лауреата Нобелевской премии», сэра Ральфа, Ральфа Олсборна, хотя все эти наименования соответствуют тем этапам редактирования, которым подвергался первоначальный текст Момемуров. Мы с Иосифом Бродским подарили ему несколько фактов своей биографии, автор Ады свое высокомерие и слезящиеся от презрения глаза, основатели серии Жизнь замечательных людей принцип построения жизнеописания и удушающий пафос неправдоподобия; но эта линия все же была весьма расплывчатым контрапунктом, ввиду того, что для самопародии требуется не столько мужество, сколько особый слух и глаз.

Еще одна не менее щекотливая проблема, но уже морального свойства, возникла сразу, как только я взялся за свою эпопею и стал описывать реальных людей — насколько я имею право изображать их, как этнограф неизвестное цивилизованному человечеству племя диких варваров или как биолог открытые им виды новых организмов? Боюсь, вопрос остается открытым до сих пор, хотя г-жа В. в своей своенравной и безапелляционной рецензии в Невском времени вынесла безоговорочный приговор подобным попыткам. Если отбросить тон, в котором так и сквозит оскорбленное женское самолюбие нежной пушкинской Тани или желание отомстить за обиженного друга (не месье ли Лабье напел ей мотив своей обиды), поставленные ею вопросы не кажутся мне праздными, почему я и позволю себе привести две пространные цитаты, синкопированные милым женским негодованием.

«Я не знаю, в часы какого озарения или экстаза посетила автора счастливая мысль сделать своих ныне здравствующих коллег персонажами художественного произведения, но мне эта идея кажется небезобидной, если не зловещей. Есть все-таки в этом какое-то утонченное издевательство, даже садизм — мановением руки превратить творцов в тварей, все равно, что ученых, застывших перед микроскопом, — в шевелящихся инфузорий на предметном стекле. Это — противоположность бескорыстному дневниковому свидетельству об окружающих людях — стремление обрести над ними власть. Стремление достойное мелкого беса, с кривляньями и ухмылками поднести каждому кривое зеркало. Поэтому даже когда кто-то чудом оказывается отражен пристойно, мне все равно хочется это зеркало раз-бить».

И еще один вполне риторический, хотя не менее страстный и — увы, увы, — правомочный вопрос: «Кто уполномочил автора сообщать всему свету, с кем и как изменяли такие-то люди своим женам — все равно, правду он сообщает или только сплетни? Кто дал право развязно вспоминать» (от лица героя, разумеется), как бывшая жена такого-то поэта безуспешно пыталась завязать с ним (героем) роман? Ее-то, известного богослова, находящегося слишком высоко и далеко, не должен задевать всякий комариный писк, но дело не в этом, а в отношении к женщине. Но что я, о таких вещах на этой планете еще не слыхали. А «рассказ одной дамы», в свое время переспавшей, кажется, со всем подпольем и повествующей о мужских качествах своих мимолетных друзей».

Понятно, что можно привести равное количество доводов как в защиту попыток писателя сделать героями своих фантазий реальных людей («КоммерсантЪ» в лице опять же одного из героев боковой ветви романа – и, конечно, моего приятеля – писал о каком-то подвиге, а «Вечерний Санкт-Петербург» уверял своих читателей, что автор «увековечил К-2»), так и ставящих под сомнение моральную допустимость «описывать похоже» людей ныне живущих. То, что груз вины ощущался и ощущается до сих пор (ибо описание, особенно достоверное, как клетка или, точнее, прокрустово ложе, ограничивает жизнь персонажа, в то время как прототип, как это не мешает иногда автору, продолжает жить и имеет право измениться) продемонстрировано мной в «Черновике исповеди. Черновике романа», в первой части которой я корю и исповедуюсь перед самим собой и моим невидимым собеседником за то, что преступил то, что преступать, возможно, не имел право. И хотя я, кажется, лишился большой доли того высокомерия, которое и привело меня в литературу, но исповедоваться второй раз мне кажется излишним.

Но и у текста была своя жизнь. Не вполне удовлетворенный тем результатом, ко-торый явился следствием первой редакции Момемуров, спустя пару месяцев после завершения романа, я тут же принялся исправлять.

В исправленном варианте впервые стали проступать те очертания романной ми-фологемы, которая твердо стала на свое место только в третьей и последней редак-ции. Линия будущего лауреата Нобелевской премии пустила корни и стала изме-нять почти документальное повествование о жизни реальной литературы в подпо-лье. Помимо существовавших уже в первом варианте профессора Стефанини, Кар-ла Буксгевдена с его знаменитым справочником Для начинающих романистов, многочисленных обозревателей газет Крисчен-сайнс монитор и журналов Таймс и Обсервер и прочая, прочая, прочая, поэт К. (он же — брат Оранг) обернулся синьором Кальвино, благоуважаемым потомком итальянских переселенцев, сестра Марикина стала корреспонденткой не Мартина Хайдеггера, а Льва Николаевича Гумилева, а легендарное письмо Папы Римского, якобы полученное Татьяной Горичевой прямо в котельной, превратилось в послание от Московского патриарха.

Шло великое переселение народов. Россия неожиданно стала принимать очертания какой-то латиноамериканской банановой республики, писатели-нонконформисты, живущие в социальной резервации, превратились в русское национальное меньшинство в бывшей русской колонии на острове посреди Атлантического океана, угнетаемое и бесправное, как любой малый народ, живущий посреди большого и великого. Хотя для читателя это не имеет никакого значения, я опять вынужден подчеркнуть, что меня привлекали не лавры Кассандры, а томила жажда более адекватного воплощения той идеи, которая Вуди Аллена привела к созданию его Зелига.

Последние правки были внесены уже в корректуру первой части романа, которая появилась в 5 номере Вестника новой литературы в 1993 году. Перечитав ее, я был изумлен. Как голуби мира и безжалостное время меняют благородную патину стоящего на открытом воздухе памятника, так и прошедшее десятилетие и все сопутствующие ему перемены, изменили многие оттенки, нюансы, забавное сделав тривиальным, а экзотическое тысячу раз пережеванным. Мне пришлось отказаться от последних примет родной России, от пространных литературоведческих рецензий, дополнявших по сути дела каждый биографический медальон и десять лет назад (в виду полной неизвестности моих героев) читавшихся как главы увлекательного авантюрного романа, а теперь разменянных в десятках литературных статей. Отказался или, точнее, максимально приглушил я и тот, звучавший как струны арфы, перебор стилей, от торжественно-высокопарного до дурашливо-простонародного, который составлял основу повествования в первой редакции Момемуров. И все более прививал своему детищу черты канонической литературной пародии.

Я далеко не уверен, что приобретения компенсируют потери того почти документального повествования, на которое сбивалась первая редакция романа. Возможно, когда-нибудь (вряд ли при моей жизни) будет опубликован и первоначальный вариант, в котором исследователь не мифологизированной, а реальной литературы найдет достаточное количество необходимых ему деталей.

Конечно, мне жаль ушедшего времени, молодости, прекрасной поры, когда будущее в равной степени представлялось и неизвестным, и волнующим, а кажущаяся бесперспективность существования таила за собой прозрачный и волшебный контур горизонта.

Как мне жаль всех тех перемен и тех потерь, которыми одарило меня наше трезвое настоящее, как не посетовать на невозвратимость дружбы и чудесного чувства правоты.

Где вы, мои друзья, г-н Альберт и Александр Сильва, боюсь, что мы не увидимся теперь никогда. А мой вечно увлекающийся, щедрый и бескорыстно велеречивый основной биограф профессор Стефанини, давно исчезнувший, растворившийся за очередным туманным поворотом прихотливой судьбы, не даст возможность услышать свой торопливый, заикающийся и неизменно милый голос. Ибо ушел туда, откуда нет возврата.

И тут неожиданно я понял, что не все потеряно. Что все вычеркнутое, сокращенное, перевернутое и измененное до неузнаваемости не пропало, не исчезло бесповоротно, и, если мне на это будет даровано время, когда-нибудь, конечно, не сейчас, а еще спустя пять, десять, двадцать лет обязательно засяду — нет, не за новые Момемуры, но, скажем, за Комментарии к Момемурам (если, конечно, меня никто не опередит), и тогда все, что осталось на полях, все что я выпустил, трансформировал, переименовал, явится опять в своем подлинном и радостно трепещущем виде наивной правды.

Но, как говорится в другом месте и по другому поводу, резина экивоков и предисловий и так растянута до невозможности, дверь закрывается с оттяжкой, и пора приниматься за дело. То есть уступить место настоящим и первым исследователям «К-2» — Зигмунду Ханселку и Ивору Северину. Vale!

Михаил БЕРГ

Zigmund HANSELK       Зигмунд ХАНСЕЛК

Ivor SEVERIN       Ивор СЕВЕРИН

MOMEMURS

Establishment production

Publishing house

London

1984

МОМЕМУРЫ

(перевод с английского и примечания Михаила Берга

Зигмунд Ханселк (р. 1944) и Ивор Северин (р. 1941) — австрийские эссеисты, литературоведы, авторы критических работ и беллетризованных исследований в духе школы «нового журнализма».

Вместе выступают начиная с 1979 г.

Отдельно З.Ханселк опубликовал статьи: «Псевдоономастика в постмодернистской прозе» (1971), «Принципы игрового расследования» (1972), монографию «Маски рассказчика и смена интонаций в романах Вильяма В.Кобака» (1975, изд. Венского университета).

Ивор Северин: «Обманутые читатели» (1973), «Травестия и симуляция мифа как прием» (1975), «Литература русских островов» (1976).

Совместно: «Литературный коллаж» (1979), «Mystification, или Кто читает Алэна Барта» (1980).

Последняя написанная в соавторстве книга «Боркетт» (роман-исследование, Истеблишмент продакшн, 1982) была удостоена специальной премии французских книгоиздателей.

Название книги — «Momemurs» — трудно переводимый неологизм, анаграмма, построенная, очевидно, на фонетическом соединении частей таких слов как memoris (мемуары), mummy (мумия) и, возможно, rubbish (чепуха).

ВЕТЕР

Буря мглою небо кроет

А.Пушкин

Ветер дул, завывая в пустотах, наполнял легкие высотного дома, гулял по неведомым переходам и свистел сквозь ноздри розетки. Поднести к ней руку — холодит в две дырочки. И некто, навалив на нее рыхлое облако подушки, закручивал в полудреме плед под лодыжку, а другой край на голову, чтобы оборвать пуповину звуков — беснующейся за окном сентябрьской непогоды — поневоле, на мгновение, затягивая в воронку взгляда анненковского Ходасевича с шахматами на плече, глядящего на него с прищуром черно-белого обериута, увеличенный фототипический план С.-Петербурга с ближайшими окрестностями 1914 года (копия с приложения к адресному справочнику Суворина «Весь Петербург»), который именно в эту секунду всплеснул — от порыва ветра — крыльями свободных от кнопок углов и затрепетал, передавая волну аксининской гравюре с обычным для него перенаселенным пространством: планетами и механизмами, все в кружочках с цифрами. Взлетели фалды занавесок, выводя за руку из тени круглую рублевскую Троицу, серебряный фруктовый нож, чашку с недопитым чаем и яблочный огрызок на подоконнике; рядом заваленный бумагами стол — и толкнул тело куда-то вбок и вниз в поисках блаженной выемки для сна. Затем осторожно прислушался — лифт лязгнул челюстями и заскользил по шахте.

Да, помнится, все происходило именно так — о наводнении, которое началось ночью, узнал только через несколько дней, хотя по тому, как ветер, звеня и гудя стеклами, утюжил дом и ходил с посвистом по перекрытиям, щелям и коридорам, можно было догадаться — и однако. Домашние были на даче, а он строил, поминутно разрушая, хлопчатобумажные ловушки из истерзанной простыни, подушки и витой улитки пледа, но полусонная душа все выскальзывала и улетала в щелки и незаделанные отверстия — то локоть затекал и билась жилка, то душно и липла к губам сырая наволочка. Не обмануть, не обвести себя вокруг пальца — ждал, сам не зная почему, гостей дорогих, монастырских ребят.

Да, были предчувствия — хотя, если взглянуть равнодушно со стороны, то вздор. По крайней мере — без такой очевидности, что именно сегодня, когда некому сказать последнего слова и никто не увидит. Несколько раз уже за последние годы приоткрывалась эта глава — на время, но попадал в опасную зону, а теперь безрассудная статья в эмигрантской «Русской мысли», звонок из Парижа об издании книжки, последние вызовы в местный «монастырь», чья косилка стала косить все ближе и ниже, брея почти начисто, а главное — те неуловимые иголочки предчувствий, что кололи как при морозе кожу, — может, пустые страхи, а может, и нет.

Итак, пусть читатель представит себе совершенно ему незнакомого писателя, который на окраине бывшей северной столицы ворочается в своей постели, в углу комнаты, в ожидании ареста. Ночь. Ветер с моря. Маркизова лужа. Последняя четверть двадцатого века. После полуночи началось наводнение, о коем он, скорее всего, если ничего не изменится и все пойдет как по маслу, узнает только на третий день. Полное отсутствие трагедии.

Но, скажет читатель: что это за писатель, и если он хороший, то почему я не знаю? И потом: почему сразу «ареста»? Может быть, он, как бы это сказать, непорядочный человек и совершил что-то нехорошее? Ну, там, украл ложечку в мороженице или же, будучи подшофе, решил справить малую нужду на постамент самого любимого в городе памятника и был в этой глубокомысленной позе (метко названной Бейкером «позой священного треножника») задержан представителями порядка или просто вольными стрелками, энтузиастами борьбы за чистоту? И с незастегнутым ментиком, то есть я хотел сказать — мотней, или, скажем на европейский манер, зиппером, был застигнут на месте преступления, после чего неуместно, как Чацкий на балу, стал изрекать перед лицом общественности обычные, не подходящие к месту благоглупости, переходя постепенно, как популярный местный полководец, от защиты к нападению: мол, это вы сами во всем виноваты, где, говорю, места общего пользования (и договорился до антипропаганды)? Или, если все не так страшно, и он не совершил ничего эдакого и провинился на ниве, так сказать, литературного просвещения, обманув ожидания страстно жаждущих правды соплеменников (но так как его, если можно так выразиться, нация нам неведома, то лучше сказать — современников)? И вообще, хотелось бы узнать, что именно он написал и в каком стиле и духе, не было ли там, знаете, боюсь быть неправильно понятым, эдакой возни с ничего не значащими, но превратно истолкованными мелочами? Скажем: что такое фасеточное строение глаза — это глаз в мелкую клетку или когда видишь одно, а говоришь другое? И потом — дьявольская разница — молодой начинающий писатель перед нами (и тогда вполне понятно и объяснимо, почему он неизвестен, ибо неизвестен он только пока) или закосневший в своем упрямстве имярек, что не желает считаться ни с какой реальностью и требованиями времени, а только как его левая фанаберия пожелает, и тогда его совсем и не жалко, а даже напротив, раз он эдакий плешивый карбонарий и совсем не хочет прислушиваться.

Но, кажется, мы слишком отвлеклись. На часах — ночь. Ветер, крепчая (хотя вроде бы некуда), дует с моря. Вода прибывает, и что-то свистит, воет за стеной, будто там пустота, конура для ветра, где он ворочается, вертится, укладываясь поудобнее, и сквозь черные дырочки розетки проникает в комнату. Непогода. Крутит и вертит. Прекрасно. Что может быть приятней этого извечного ощущения тепла и защищенности, тонкого домашнего уюта, если за окном разыгралась битва теплых и холодных воздушных потоков, а ваша душа — как и подобает при наличии художественных склонностей — до краев полна романтики.

Но тому, кого мы — весьма, впрочем, условно — обозначили маловразумительным словом писатель, все же, если нам не изменяет чувство натуры, не по себе. Вертится, крутится, как непогода за окном. Если накроет себя с головой — тише, спокойнее, но душно; чуть оголится ненароком обнаженная лодыжка — через две минуты холодная, как у лягушки, ибо поддувает, черт бы его побрал, откуда-то снизу. Вроде бы, что человеку надо? Радуйся, что живешь на побережье, что прямо из окна можешь наблюдать наводнение, а не какое-нибудь опасное для благополучия извержение и землетрясение, а то еще муравьи тропические могут поползти шириной в километр, или тарантулы, которые в мае кусают до боли и смерти. Так нет же! Вращается, извините за идиоматическое выражение, как говно в проруби, вместо того, чтобы мечтать, коли на то пошло и не спится, наблюдать непогоду за окном и обдумывать своего Медного всадника. Нет, не спит, себя пытаясь обмануть, смотрит вроде бы сонными гляделками — хотя сна ни в одном глазу — на будильник, кумекает что-то про себя, как пить дать, решает: могут еще сегодня заявиться или лавочка закрыта до завтра и монастырские ворота, как граница, на замке? Хотя, если подумать, тебе ведь всегда карты в руки, любой материал впору: не хочешь Всадника — пиши Сахалин, и благодари за это людей.

Но, если уж быть честным до конца, то, возможно, неизвестный писатель ворочается вовсе не от страха ареста или там обыска (дело обычное и приватное), а ворочается он в самых настоящих творческих муках. И не постель ему сейчас, а пылающие угли, или, лучше сказать, тлеющие угли, так как пылают дрова и поленья, а тлеют угли и все маленькое. Потому что неизвестный писатель вполне на внешний вид не такой уж молодой и начинающий, а совсем даже наоборот: во всю раскручивающий свой четвертый десяток творческой судьбы, написавший — для неизвестного писателя — неприлично много (так как раз неизвестный, то чем меньше, тем лучше, ибо больше надежд). И поэтому вполне можно представить, что ворочается он в творческих муках на постели именно потому, что писать ему не для чего и некому, хотя и хочется, и что творческие муки — это преждевременные творческие муки, то есть когда еще творчески мучиться не начал и даже не уверен, что начнет, но что-то неуемное в душе требует и велит, а безразличное пространство вокруг говорит: не надо. Пиши, не пиши — ничего не изменится. Вот это трагедия так трагедия, только представьте себе: живет неизвестный писатель вполне писательской жизнью, а с окружающим пространством договориться не может. Не требует у него пространство ничего, не тянет, как у паука, ниточку слюны, чтобы он наплел прихотливые узоры, облагородив этим свой жизненный угол и удел и выполнив сим свое жизненное предназначение. А без тяги куда: если тебя не искушает пространство и вполне обходится без тебя, то и ты не искушаешь его. Без тяги никакой огонь — ни творческий, ни метафорический — как ни крути, не пойдет пожаром.

Да, пожалуй, стоит согласиться с читателем, что его вопросы вполне (если не сказать более) уместны. Что это за писатель такой, что ночью ворочается, не находя себе места на собственной постели, во время очередного вращения, как поэтический конь, косясь глазом на будильник и поневоле захватывая трехстворчатый иконостас, два коллажа (игральные карты, бумажные флаги, заголовки старых газет) и овальное зеркало (без рамы) посередине. Прислушиваясь к звукам в парадном и за окном. Вглядываясь в полустертый алфавит ночи. Что-то не так. Эдак не годится. Откуда сомнения? Положено, как говорится, по штату? Арест или муки? Почему? За что? Может, это новомодный Гамлет? Или, прости Господи, Пиндар? Непонятно. Читатель недоумевает. И ждет ответа.

И — пока еще не раздался звонок (или, наоборот, серебряный колокольчик волоокой музы) — мы попытаемся разобраться. В том-то и дело, что у нас — совершенно, конечно, случайно — имеются всевозможные, но разрозненные материалы, записки, неоконченные наброски, портреты, начало статьи, воспоминания, заметки на полях и прочая рукописная шелуха. Откуда же берутся такие писатели? Вот и попытаемся прокомментировать эти оставшиеся от неизвестного писателя листы, собранные в зеленой картонной папке, составив из них шитое белыми нитками лоскутное одеяло ответа. Возможно, читатель будет удовлетворен. По меньшей мере — развеем туман. Вдруг получится. Начнем.

НАЧАЛО

Детство (читаем мы на первой из семи страниц in quarto с дряблой складкой на животе листа, ибо рукопись — фиолетовые, выцветшие чернила — хранилась, очевидно, сложенной пополам), детство (продолжаем цитировать документ, который будет приведен здесь полностью вместе с исправлениями и комментариями) — всегда центр тяжести, и чем оно тяжелее, тем лучше. В известном справочнике лорда Буксгевдена «Кому Нобелевскую премию» (пособие для молодых романистов) сказано, что несчастливое детство — лучшая школа. Я* бы мог ответить лорду Буксгевдену, что прошел эту школу, так как какое еще может быть детство у кроткого, хилого, хорошо воспитанного мальчика, который умудрился родиться в глухой русской колонии на окраине Сан-Тпьеры за год до смерти нашего славного диктатора генерала Педро (и в самый разгар инспирированного им дела левых журналистов). Но все ли столь просто, готов спросить я у уважаемого Карла Буксгевдена? Однако о детстве мною и так написано предостаточно, и я отсылаю к источникам. Вторая глава — это юность, о которой еще Екклесиаст сказал, что она — суета.

Вне зависимости от того, где вы появились на свет, в Сан-Тпьере или в Ватикане, на окраине Кордуллы или в Авиньоне, от четырнадцати до двадцати само существование кажется порой чудесным сном — особенно, если вы родились пусть не в очень богатой, но в обеспеченной (хотя и на глазах беднеющей) семье держателя акций химического концерна, — или, по меньшей мере, настолько приемлемым, чтобы не задумываться над его смыслом. А возможность все новых и новых открытий эксплуатируется щедро, словно золотая жила, не имеющая предела. Возмужав (а в детстве я был действительно узкогрудый, низкорослый, слабый мальчик, терзался этой слабостью, был скрытен, замкнут в свою скорлупу и болезненно самолюбив), итак, возмужав, я совершенно неожиданно для себя и окружающих буквально за год-полтора перерос на две головы, перегнал в развитии чуть ли не большинство отпрысков русских семей всего нашего квартала. И получил возможность для защиты и утверждения своего достоинства, почти избавившись от комплекса неполноценности из-за своего происхождения. На свою беду, выправившись физически, я приобрел достаточно смазливую внешность (которая впоследствии, к счастью, несколько погрубела), будто сошедшую с обложки журнала «Лайк» или «Трансатлантик ревю», или, еще вернее, — журнала для старых дев «На досуге», и нырнул в омут первых любовных побед и простых радостей жизни. Только по привычке, перешедшей в физиологическую потребность еще в пору кропотливо одинокого детства, я обильно пичкал себя чтением, которое являлось единственной стоящей начинкой того времени. Короче, я отдавал дань своему легкомысленному веку и не менее легкомысленному поколению, второму поколению русских эмигрантов: жил ради того, чтобы жить.

Однако веселая жизнь хороша тем, что быстро набивает оскомину. Очнувшись однажды, я обнаружил себя студентом факультета естественных наук столичного университета, каковым стал с легкой руки своего отца, давно растерявшего дедовские акции и теперь занимающего более или менее приличную должность в некогда принадлежавшей ему кораблестроительной фирме, а оглянувшись назад, увидел, как мог бы сказать Уильям Данбер, «virgin land, where I have not left any trace» (целину, на которой я не оставил ни одного следа). Такая же нетронуто стерильная целина лежала передо мной и впереди, но если раньше, не задумываясь, я шагал по инерции, то теперь каждый шаг вызывал подозрение из-за страха сбиться с пути.

Что заставило меня поглядеть через плечо? Неудачно сданный экзамен, окончательно разочаровавший в получаемой специальности; фиаско в любовной истории с женщиной, что была на хрестоматийные пятнадцать лет меня старше и отнюдь мне не нравилась; пресыщение лучезарным светом юности, из которой я вышел мрачным угрюмым скептиком; или происшествие, заставившее внезапно споткнуться о неведомый порог (совесть? перверсия похоти? юношеский бзик?): наверное, все вместе — конкретной отправной точки не было. Случилось то, что симпатическими чернилами было написано мне на роду: конечно, решил стать писателем.

Отвечая на вопрос Стенли Брюнера, я, вероятно, несколько удивил своего интервьюера, сказав, что писать я хотел всегда. Думаю, он посчитал мой ответ претенциозным. И в некотором смысле был прав. Принятое решение вряд ли можно назвать удачным. Будь я смелей и откровенней, встреть я человека, понявшего и раскусившего нехитрую угловатость моей натуры, я бы остался, вернее — стал, нормальным здоровым филистером, и необходимость делать из литературы форму существования отпала бы. Этого не произошло. С детства болезненное ощущение исключительности томило меня тем сильнее, чем глубже приходилось его скрывать. Мое положение напоминало состояние беременной, узнавшей, что плод в ней неправильно повернут и кесарево сечение неминуемо. Ситуация осложнялась тем, что с самим собой я был незнаком, хотя, как герой Мики Джексона, автора знаменитых в начале века повестей, привык говорить о себе в третьем лице.

В двадцать лет я продолжал рушить преграды, чревато стоявшие передо мной в десять: боролся против ветряных мельниц, превращенных в грозных идолов воображением хилого и впечатлительного мальчика из русского квартала на чужбине. Как это бывает, масштабы внутреннего и внешнего «я» не совпадали: я подходил к себе предвзято и неточно расставлял акценты. Преимущества возводил в ранг недостатков, а недостатки высокомерно не замечал. Не представляя последствий, в пору первой юности (и под стать ей) я увлекся западной литературой — за месяц прочел в Национальной библиотеке все пять томов Пруста в издании 36-го года, там же в журнале «Литературные осколки» наткнулся на куски «Улисса» (то, что успели напечатать до ареста переводчика), просматривал «Русский журнал» с произведениями современных русских авторов, долго ходил под впечатлением «Ада» Холлинга, прочел все рассказы Барта, Генри Джефферсона и, прежде всего, их общего неблагодарного ученика. Прочитав книгу последнего о Париже, я был введен в опасное заблуждение: ремесло писателя, поданное аппетитно, казалось самоцелью, процесс вождения пером по бумаге наполнялся невыносимо сладостным смыслом, а героический пессимизм писателя-эмигранта (конечно, меня соблазняла параллель) казался единственной стоящей формой отношения к жизни. Я не заметил, что парижская бедность (а бедность всегда лакома, если вы живете в обеспеченной и респектабельной семье) скроена из той же самой материи, что и лохмотья нищего в мюзиклах Лопеса, а тому, что у страны, где мне предстояло жить, не было Парижа, просто не придал значения.

Иллюзий насчет легкости литературного ремесла я не питал, напротив: априорная трудность писательского пути придавала только дополнительную прелесть и значимость этому сомнительному занятию. Бытие в искусстве виделось мне наиболее устойчивым и уравновешенным состоянием, а литература казалась индульгенцией не совершенных грехов и оправданием отпущенного жизненного срока. Еще не получив кредита, я уже мучил себя мыслями о расплате. Мысль о конечности земного круга находила для себя успокоение: творчество казалось панацеей от бесследного исчезновения. Серьезно решив писать, я честно думал исключительно о себе, остальные интересовали меня лишь постольку, поскольку им предстояло стать моими читателями. И это, в общем, неудивительно. Как и многие, я смотрел через свое непрозрачное «я» и, конечно, дальше носа не видел. Для себя самого я был «ding an sich»1.

За шесть лет попыток войти в литературу было несколько, я входил в нее в два-три-четыре приема, как боязливые американцы, привыкая, входят в холодную воду на побережье. От каждого шага оставались одна или две неоконченные странички, их продолжение даже не подразумевалось. Решив стать писателем, я почему-то не сомневался, что стану писателем великим и, естественно, разрешал себе только шедевры. Ощущение исключительности уравновешивалось отношением к себе как к объекту литературы. Я был тонкой мембраной, что испытывает давление изнутри и извне. Преувеличенное мнение о себе наталкивалось на внутренние и не менее суровые претензии, и последнее обстоятельство избавило меня и мой дом от потока исписанной бумаги.

Не очнись, как после тяжелой болезни, от промелькнувшей юности, я так и остался бы писателем в уме, писателем белого листа, на всякий случай глядящим на всех сверху вниз, с высоты своего несозданного гениального произведения. Впоследствии я неоднократно читал это чувство в глазах других: иллюзия превосходства, подсчитанного по принципу минимума потерянных очков, — шаг, не сделанный и оставленный про запас, намекал на скрытые неиспользованные возможности. Будь мои отношения с жизнью более интимными, научись я без стыда и ненужного раскаяния переносить простые физические радости, я бы в конце концов тоже научился тайно презирать потенциальных собратьев по ремеслу, а очередная попытка по параболе устремилась бы в неосуществимую бесконечность. Но, проснувшись однажды дождливым утром, я понял, что жить мне скучно, жизнь, как она есть, мне не по нраву, для существования, похожего на пыльное зеркало Уайльда, просто не было сил, — и решил стать писателем, не откладывая в долгий ящик, начиная с этого же утра.

Ангелина Фокс, молоденькая девушка, навестившая меня как-то по заданию редакции вечерней газеты, поинтересовалась, о чем был мой первый рассказ? В этом рассказе я описывал свое возвращение в тесный колодезный двор с деревянной двухмаршевой лестницей и старым деревом посередине, в дом дедушки Рихтера. Возвращение было мнимым, я его выдумал, реального возвращения не было. Почему возникла эта тема? Я объяснил Ангелине Фокс, что в очередной раз испугался смерти, пустоты, аннигиляции и спешно стал рыться в памяти, ища место, где можно спрятаться. И первым, что пришло на ум, вынырнуло, точно парус из-за линии горизонта, было огромное дерево (русский тополь, как говорили в нашей семье), проросшее мое детство насквозь (рядом со мной? плечом к плечу? как двойник?). Это дерево не было для меня субстанцией, оно было функционально, и под его сенью я решил создать свой первый рассказ. Я возвращал себя, то есть «его» (третье лицо, казалось, снимало все возможные упреки) вместе с очередной прелестной приятельницей в город некогда покинутого детства и заставлял эту парочку около часа пробыть во дворе дома дедушки Рихтера.

«Он», бартоновского типа, сдержанный и молчаливый, ничем не выдавая ассоциативных переживаний, молча вел свою спутницу по деревянной двухмаршевой лестнице, звонил в ностальгически знакомую дверь (крашеную бугристо-зеленой краской) и полчаса после того, как на звонок никто не отозвался, сидел на верхней щелистой ступеньке и громоздил рубленый диалог с хорошенькой, но, конечно, мало его понимающей собеседницей, настоящей героиней новеллы с подтекстом: она умела лукаво скрещивать стройные ноги в тонких чулках, откидывать назад волосы, показывая боттичеллиевскую линию лба, и курить с ловкостью заправских гангстеров. Мотив возвращения служил обрамлением: внутри него герой (то есть я) перебирал воспоминания, как перебирают части механизма, из которых не составляется целое. Я с интересом открыл, что являюсь не цельным и сплошным, а состою из частей: и где-то в углу на чердаке были свалены в кучу покрытые слоем пыли забытые детские страхи и не менее чудесные дары волхвов, прикосновения к которым оказались сладостно-болезненными, как к шатающемуся зубу или к подсыхающей корочке ранки.

Через какое-то время я написал еще один рассказ. К концу года их было уже несколько. Отличалось ли мое литературное начало от прочих известных дебютов? Тому же Стенли Брюнеру я ответил, что по сути — вряд ли. Сочинительство стало для меня анабиозом, словесной летаргией, ожиданием изобретения в будущем лучшего лекарства от смерти. Не находя ни в своей жизни, ни в жизни окружающих никакого смысла, я наскоро попытался смастерить смысл искусственный, заменив им отсутствие подлинного. И додумался до хитрости, известной, конечно, до меня: решил раздвоиться, одновременно являясь для себя и субъектом и объектом.

С самого начала я мечтал написать книгу, которую, как читатель, и хотел бы прочесть. Мне нужна была книга — двойник, собеседник, друг. Игра называлась: найди себя. Я пошел испытанным путем: стал искать себя в других. Находил и собирал отдельные части своего «я» и пытался составить из них целое, как в игре puzzle. Это была не компиляция, а прием, характерный для русских саг, использующих живую и мертвую воду для преодоления скучной смерти. Момент воскрешения, преодоления небытия взял меня на прицел — наведенную мушку я чувствовал, как только оставался наедине с бумагой.

Присутствовал и еще один мотив — я бы назвал его «набуханием в точке» — истоки его таились в моментах тихой истерики, случавшейся со мной в детстве, когда порой на меня накатывало почти непреодолимое желание устроить развязку немедленно, не сходя с места: выйти из жизни, как выходят подышать из продымленной комнаты. Это была все та же живая и мертвая вода или «единство диалектических противоположностей», сросшихся во мне как сиамские близнецы.

Так уж устроен человек, что все безвозвратно потерянное он начинает ценить неизмеримо больше. Человеческая душа дальнозорка, чтобы разглядеть как следует, ей нужно расстояние, перспектива. Потеря отодвигает предмет или чувство в туманную бесконечность, только самые четкие очертания светятся в темноте; мелочь, шелуха, царапины тонут во мраке. Осознав еще в далеком прозрачном детстве свое предназначение, я несуразно полагал, что стоит мне написать настоящую книгу, овладеть ключом мастерства, как этот ключ откроет дверь в насыщенную, волшебную и прекрасную жизнь (именно банальный эпитет — волшебный — наиболее точно обозначал нелепый призрак существования, для которого я честно не жалел никаких сил). Чем труднее мне писалось поначалу, чем въедливее я был собой недоволен, чем больше препятствий мне приходилось преодолевать, тем крепче становилась эта нелепость, обрастая сучками и покрываясь непробиваемой броней уверенности.

Как передать мои чувства, когда написав, наконец, книгу, которой остался доволен, ту настоящую книгу, которая мнилась мне в виде магического ключа, открывающего все, что угодно, — я очутился у корыта разбитого заблуждения. Перейдя заветный рубикон, я оказался не счастлив, как простодушно полагал, а куда более несчастен: разбогатев ровно на одну книгу, вернее, тогда еще просто рукопись, я обеднел на одну, но хорошую хрустальную иллюзию. Все приходилось начинать сначала, но игра складывалась не в мою пользу. Мне предстояло носить воду в решете, в котором с каждым шагом появлялось все больше дыр. За припадками мгновенного счастья и ни с чем не сравнимого наслаждения, что на протяжении сотни страниц посещало меня не более десяти раз, я должен был расплачиваться пропастью тусклой пустоты и не менее тусклой прострации, куда падала душа, поставив последнюю точку. Тогда-то я и понял, что писатель — Das Undinchen das aufden Messen gent^2: за радость творчества нужно расплачиваться болью души. Узнав это, я вздохнул, помедлил — и побрел дальше.

СОЮЗ ТРЕХ

Три — священное число всех религий и основа многих игр

Энциклопедия Ци-Кон -Фу

Да, все, пожалуй, было именно так, как описано в эссе будущего лауреата Нобелевской премии, незабвенного сэра Ральфа Олсборна, которое профессор Стефанини (его основной биограф и исследователь) весьма приблизительно датирует концом последнего года первого десятилетия творчества писателя. Но сам жанр — своеобразное ситечко, предназначенное для отделения более крупных частиц от более мелких, — лишил повествование столь драгоценных для нас подробностей, которые мы и попытаемся, по мере наших скромных сил и возможностей, восполнить.

Однако, если период, увенчанный дотошной славой и известностью, исследован почти досконально, переливаясь всеми цветами оттенков и комментариев, то фактов — даже на суконной подкладке сухих предположений, касающихся столь благословенного начала, — тем меньше, чем дальше от нас то чудесное и таинственное время.

Известно только, что, поселившись с молодой женой вдали от шумно говорливого центра города, за первый год или полтора своего вдохновенного литературного ученичества, Ральф Олсборн написал около десятка рассказов и одно более крупное произведение, то ли повесть, то ли роман с неизвестным названием — никто из тех, с кем мы беседовали, не видел их воочию: писатель долгое время держал свои ранние рукописи под спудом, а потом, скорее всего, уничтожил. Единственный рассказ, избежавший беспощадного аутодафе (очевидно, неоднократно переписанный и переделанный) — это все тот же рассказ о возвращении и дереве, что росло в глубине двора-колодца. Все остальное пропало во мраке.

Мнения по поводу его службы расходятся, но профессор Стефанини, любезно согласившийся помочь нам своими бесценными советами, утверждает, что сэр Ральф долгое время служил в каком-то информационном бюро, принадлежавшем его отцу или приятелю.

Кое-какие подробности сообщил нам еще один весьма важный свидетель, профессор русской словесности Герман Нанн, более других, как оказалось, знакомый с ранним периодом творчества сэра Ральфа, посещавшего своего профессора раз-два в год на правах бывшего ученика. Правда, сам г-н Нанн был озабочен улаживанием дела с несуразной дуэлью, на которую его только что вызвал один богемный сан-тпьерский поэт (зачем и почему — об этом речь впереди), но, несмотря на дуэльный фон, по утверждению профессора, он сразу угадал блестящее будущее, ожидавшее молодого писателя в самом ближайшем времени, и намекнул, что несомненно оказал на него самое благотворное влияние.

Это влияние, с характерной итальянской запальчивостью, категорически отрицает мэтр Стефанини, утверждая, что если на Олсборна и произвели впечатление несомненная эрудиция и достаточно традиционная образованность пресловутого Нанна, то о влиянии — иначе, как отрицательном, то есть выражающемся в отталкивании — говорить не приходится. Характерная для этого господина (и шестидесятых годов в колонии) национальная направленность не могла не вызывать раздражения у сэра Ральфа, что, возможно, и привело в дальнейшем к прекращению всяческих сношений между ними.

С трудом удалось нам разыскать двух бесценных свидетелей, товарищей Ральфа Олсборна по лицею, некогда пробовавших себя на кремнистом литературном поприще, хотя и их сведения отличаются противоречивостью и туманностью (свои фамилии они, по вполне понятным соображениям, сначала попросили не называть, но впоследствии, в интересах дела, сняли свой запрет). Один из них, г-н Сильва, сменил за свою жизнь множество увлечений; человек катастрофически разносторонний, еще в студенческие годы открывший новое пространство, в которое пространство Эмерсона входит лишь как частный случай, он перепробовал себя в самых разных областях, везде оставляя заметный след (сейчас, правда, он скромно преподает на одной малозаметной кафедре и одновременно, конечно, под псевдонимом, печатает весьма достойные литературные статейки в русских эмигрантских журналах).

Второй, г-н Альберт, уже давно отошедший от литературы, намекал несколько раз в разговоре, что сохраняет в своем архиве нечто весьма примечательное, способное произвести чуть ли не переворот в архивистике, но был при этом небрит, нетрезв и каждый раз удивлял нас новым настроением. И, к тому же, не всегда точно и удачно выражал свои мысли. Однако на фотографии двадцатилетней давности — ее нам любезно предоставил профессор Стефанини — мы видим перед собой высокого голубоглазого красавца-блондина, с мощным и сильным подбородком, статного и широкоплечего, который с подкупающе детской и томной улыбкой, с приятным взглядом — в нем читаются славная уверенность и надежды на будущее — что-то говорит через стол будущему лауреату Нобелевской премии; этот симпатяга-блондин с подковообразной нижней челюстью (ему на колени положила кудлатую голову огромная черная собака неизвестной породы) и есть г-н Альберт; справа у окна, потупив горящий взор, сидит миниатюрный Сильва. Привет, друзья, что может быть прекраснее начала.

Три начинающих литератора, три судьбы, три взгляда на жизнь и островную литературу, которую каждый из них видел по-своему.

Есть что-то волшебно-ностальгическое в достаточно банальных описаниях прошлого знаменитых людей, если эти описания касаются времени, предшествующего тому, что Кит Сиггер назвал «a point of success» (точкой успеха). Любые события лишь оболочка, каждое время фарширует их новым содержанием. Но двое новых знакомых сэра Ральфа, похоже, действительно были восхищены создаваемой им вокруг себя аурой фантастической уверенности в себе, которая производила на окружающих поистине магическое впечатление. «Представьте себе, — сказал г-н Сильва, любезно согласившийся помочь нам усилиями своей памяти, — затхлую провинциальную жизнь диаспоры, в которой, кажется, уже не может появиться ничего живого. Ощущение затухания. Мелочность интересов. И вдруг появляется человек, который уверен, что все можно начать сначала. И создает вокруг себя оазис культуры. Конечно, я был потрясен тем, что увидел, и тем, что услышал. И — тем более — тем, что прочел. Изумляла мощность замаха. Я уже не говорю о культуре слова и мысли. Я по сути сразу понял, что передо мной открывается новая эпоха».

Г-н Альберт куда менее охотно, нежели г-н Сильва, согласился отвечать на наши вопросы. Говорил он, постоянно потирая левой рукой небритую щеку, хмурился и не переставая дымил, прикуривая от собственного окурка. «Культура мысли и слова? Не знаю. Думаю, это аберрация. Сильва выдает желаемое за действительное. Да и откуда? Обыкновенный недоучка, не кончивший университетского курса. Думаю даже — с комплексом недоучки. Такие люди всегда стремятся оснащать свою речь наукообразными словами. Утром прочел новое слово, обрадовался, что узнал, а вечером уже употребляет его как свое, как само собой разумеющееся. Лично меня всегда не оставляло ощущение, что Ральф постоянно встает на цыпочки. Как бы стараясь показаться и умней, и образованней. Непрестанная поза, которая теми, кто не знал его с детства, почиталась за истину. Поза, которая — как бы это сказать — приросла к лицу. Он всех лучше, смелее, сильнее. А ларчик открывался просто. Он был богат, мы — бедны. Да, потом его отец разорился, но снисходительность богатого и уверенного в своем будущем человека осталась в Ральфе навсегда. Именно высокомерная снисходительность к окружающим, якобы доброжелательность, которая на самом деле не стоила ему ни гроша. Он умел удерживать вокруг себя людей, которые ему именно сейчас нужны. Он высасывал человека, как апельсин, а когда сок кончался, бросал его себе под ноги. Человек, которого интересовал он сам и никто другой — его романы, его судьба, его взгляд на историю. Дутая популярность».

Нас, однако, не удивила эта инвектива. Даже Александр Сильва, более точный и проникновенный, чем г-н Альберт, признался нам, что еще до того, как сошелся с Ральфом Олсборном коротко, с лицея встречал его в разных компаниях, и хотя Олсборн уже тогда производил тревожное впечатление и обращал на себя внимание, но с совершенно неожиданной стороны. Скорее бросался в глаза его несколько фатоватый и намеренно аристократичный, а может быть даже лощеный вид, за коим вполне можно было подозревать, — что, как признался Александр Сильва, он и делал, — легковесность и высокомерие сноба. И только впоследствии понял, как был неправ. «Понимаете, — сказал он, — человек переживал культуру как свою собственность. Он так никогда не говорил, но, я думаю, ощущал, что мир как бы ожидал его. Ждал его появления. И отсюда огромная ответственность, которую он таким образом взваливал на свои плечи. Конечно, любому мощному таланту всегда приходится прорывать сопротивление в восприятии его окружающими. Его хотят втиснуть в традиционный образ человека и писателя-гуманиста, а он отстаивает право быть самим собой и никем другим. Это — фантастическое ощущение свободы. И какое-то сильное, волшебное поле вокруг — возле него можно было дышать полной грудью. Любой человек ощущал себя свободным и одновременно причастным к чему-то настоящему, что особенно ценно, когда вокруг духота и мерзость приниженности. Но, конечно, и натура, и творчество Ральфа были не лишены своеобразных провокативных черт. Он как бы двоился, слоился, искрился, а люди стремятся к определенности, однозначности, отчетливости. Все грандиозное они хотят разложить по полочкам, увидеть в нем то, что уже знают. Но ведь интересно и важно только то, что еще неизвестно, чего не было, не существовало на свете. А Ральф сумел именно это. Вызывая восхищение — жестко, точно, сосредоточенно реализовывал себя, не сомневаясь в своем предназначении. И только потому сумел стать тем, кем стал впоследствии. Вы меня понимаете».

Нас не удивили эти разночтения — образ любого (а тем более великого) человека многогранен и несводим к общему знаменателю расхожих требований, как ни хотелось бы этого тем, кто идет по его следу. Но в описаниях г-на Сильвы нам не хватало конкретных деталей, тех терпких, сочных и точных подробностей, которые придают любому самому грандиозному облику черты теплой и единственной достоверности. Нам необходимы были факты, факты и факты. Поэтому мы продолжали свои поиски.

Придя во время одной из наших встреч к г-ну Альберту, мы нашли его на кухне, стоящим в трусах и с папиросой во рту на кухонном столе и прилаживающим какую-то полочку к стене под восторженные вопли своего многочисленного потомства. Мы были явно некстати и решили благоразумно ретироваться, хотя о встрече было договорено заранее, и мы явились по приглашению; но г-н Альберт дал кому-то из своей оравы подзатыльник, и те — мал мала меньше — мгновенно бросились врассыпную, разлив початую бутылку пива, стоявшую у босых ног отца. Очевидно, ему самому хотелось повспоминать, и он уговорил нас остаться. Долгое время беседа не получалась, г-н Альберт отвечал невпопад, хмурился, курил не переставая русские папиросы, тер ладонью грудь и потягивал заварку из носика чайника, в очередной раз предлагая чая и нам, но мы, чувствуя себя весьма неловко, только выжидали время, чтобы в удобный момент распрощаться. «Да, — как-то кисло улыбнувшись на наш вопрос, который он, кажется, не расслышал, наконец ответил Альберт, — жестокий был господин. Именно жестокий, а не жесткий. Пример? Пожалуйста. Это знают немногие. Ральф в одном романе описал нашу общую знакомую, причем так, что героиня и похожа на нее и не похожа: довел все ее черты до крайности, как бы до гиперболы, до бесстыдной откровенности; но самое главное — предначертал будущее этой нервной, больной, а иногда и полусумасшедшей женщины, по сути дела за руку довел ее до самоубийства. Пусть в воображении, но показал туда дорогу. Вы говорите — зато роман получился прекрасным? А я вам скажу: я никогда не был в восторге от того, что он кропал. Так, интеллигентская стряпня. Для меня литература — задушевный разговор, от души к душе. А тут — ни одного живого слова, одна литературщина. Но — даже если предположить, что роман удался, то неужели нельзя и поставить вопрос: какой ценой? Выжать человека как лимон, воспользоваться им, уничтожить и на его крови заработать славу? Причем, отметьте, это был не случай, а система. Приласкать, приблизить к себе человека, использовать его, а потом отбросить как пустой орех. А как быть с совестью, или для простых людей один закон, а для других — вообще законы не писаны? Нет, я уж вам скажу: как был Ральф барчуком, так барчуком и остался. А люди — они такие: для них — кто смел, тот и съел. Принял самоуверенный вид, встал в глубокомысленную позу — все шепчут: талант, гений. А за душой что, позвольте спросить, у вашего гения — дырка от бублика? Вот так вот».

Недорого стоит простодушие и велеречивая неточность доброхота, но и неточность злопыхателя стоит не больше, хотя глаз охотника загорается ярче, как только он видит перед собой цель, красноречивую, как сама судьба. Увы, увы вам, г-н Альберт, мы не стали прерывать вас — но здесь вы не правы! Или — скорее всего, не правы. Кто знает о тех сомнениях, которые обуревают или нет душу писателя, когда он перелицовывает действительность, оставляя все мучения на потом, потом, трижды потом. За все — своя плата и свое возмездие. Но что касается г-жи Е. (открывать ее имя нам до сих пор кажется некорректным, так как она действительно стала прообразом героини романа Р. Олсборна «Сражение на предметном стекле», названного профессором Стефанини «пожалуй, самой значительной, после Макса Куранса, попыткой создания полифонического полотна с использованием инструмента многоголосия и психологического анализа»), то, как указывает немецкий исследователь из Мюнхенского университета, герр Люнсдвиг, опираясь на имеющиеся в его распоряжении письма и дневник г-жи Е.: ее отношения с сэром Ральфом и после написания им этого романа носили — увы, увы — самый дружеский характер. Более того, упомянутый роман с язычком зеленой закладки мы нашли у нее на столе, когда посетили ее, получив на то ее письменное разрешение.

Нужно признаться, что мы вообще долго сомневались, не зная, надо ли знакомить читателей со столь щекотливыми подробностями жизни сэра Ральфа в случаях, когда не можем поручиться за достоверность и добросовестность этих сведений; но затем решили, что в нашу задачу и не входит поиск некой абстрактной объективной истины, а, напротив, лишь реставрация субъективного ее отпечатка в неточной памяти современников, которую мы все равно не в силах исправить. Что ж, очевидцы и свидетели имеют право на собственную аранжировку, и нам ничего не остается, как развивать нашу тему под их прихотливый аккомпанемент.

И все-таки, следуя нашему правилу не оставлять ни одну версию без комментариев очевидцев, мы попросили Александра Сильву, известного своей щепетильностью, сказать пару слов по существу этого запутанного вопроса и по крайней мере расшатать камень преткновения. Приводим ответ Сильвы дословно: «Что имел в виду Альберт, называя Ральфа человеком “жестким и жестоким”? Пожалуй, именно он имел на это некоторые основания. Возьмем хотя бы то, как они расстались. Но сначала позвольте о другом. Подобно многим, Ральф, сохраняя некий модус своего характера постоянным, несомненно менялся на протяжении своей жизни, и с течением времени разные детали его натуры становились (думаю, здесь будет уместно сравнение с берегом реки) более выпуклыми и заметными. Несомненно, что в первой молодости, чуя в себе тягостный запас нерастраченных сил и пока нереализованных возможностей (вероятно он, как любой человек, не мог до конца подавить сомнения — мало ли что могло случиться: какой-нибудь нелепый трамвай, рак локтя или желудка), короче, восстанавливая теперь его облик — знаете, я вижу его как живого, — я совершенно отчетливо понимаю: он боялся именно не успеть раскрыть себя и не осуществить то, что было предназначено. Отсюда страх потерять мгновение, загипнотизированность мгновением и пренебрежение ко всему, что могло ему помешать или задержать. Я уже, кажется, упоминал о его полной терпимости к любому пишущему или не пишущему, для него писательство было не более, чем приватным аспектом. Помню его слова (конечно, не буквально, но за смысл ручаюсь): дело не в том, какой у тебя талант или на сколько лучше другого ты что-то сделал, важно самому сделать все, что можешь, высвободить все, что в тебе заложено. Именно поэтому он, как я теперь понимаю, был начисто лишен зависти к кому бы то ни было, какой бы внешний успех тому ни сопутствовал, так как соревновался только с собой. Но и не терпел ничего, что ему мешало. Так они и расстались с Альбертом. Слишком разный был шаг, разный напор. У Альберта литературные амбиции не выходили за пределы кружка, он как бы ориентировался именно на него, а Ральф ориентировался только на себя, на некий перспективный, постепенно проступающий эскиз своего «я», и в конце концов союз трех стал ему тесен. И когда он это понял, то действительно резко оборвал связи, ему мешающие, как поступал и ранее, и продолжал поступать впоследствии. Думаю, это было честно. По-человечески Альберт оставался ему приятен, и он испытывал к нему дружеские чувства, потом несколько раз пытался ему помочь, предлагал деньги, когда Альберт сошел с круга, но литературно Альберт стал ему неинтересен, а как член кружка, с обязательными еженедельными собраниями, стал мешать. Помню, как это произошло. Вместе мы отпраздновали Рождество, а в новом году Альберт не получил ни одного приглашения на субботу; кружок распался, союз трех перестал существовать. Возможно, это было жестко или даже жестоко, но, я думаю, вполне в духе Ральфа. Я знаю, ему всегда казалось, что он ценил дружбу и наивно сетовал на недостаток понимающих людей, считая, что это обедняет его жизнь; но, конечно, работал он лучше всего в рутинном одиночестве, да и был, по сути дела, всегда одинок. Потом многие из тех, кто с ним общался, вспоминали его мягким, терпимым и обходительным человеком; это не ошибка, он становился все более терпелив по мере того, как реализовывал себя. Так было в банальных житейских ситуациях, но если кто-то выказывал хищное или рассеянное намерение стать на горло его песне, даже если этот кто-то просто оступался, он тут же становился жестким или жестоким, в этом Альберт, несомненно, прав».

Делая доклад на ежегодных Герценовских чтениях, проводимых Венским университетом, профессор Стефанини еще раз указал, что, хотя из написанного будущим лауреатом за первые три года только несколько рассказов попали впоследствии в первый том его полного собрания сочинений (как раз к моменту окончательного распада союза трех из дописьменного мрака стали появляться штриховые очертания романа, о котором речь впереди), он не берет на себя смелость замкнуть это время грубым и наивным контуром по имени «ученичество». Ибо, по его мнению, «любое вдохновенное полотно начинается с подмалевок», а самое главное — время союза трех навсегда осталось в душе сэра Ральфа светлым пульсирующим воспоминанием, точным залогом прекрасного будущего, которое тогда — и только тогда — казалось открытым, словно окно во время сиесты. А эти субботние вечера, когда после упоительного труда он, с еще влажными от душа волосами, ожидал своих друзей, приводя в порядок бумаги, и всегда неожиданно раздавался звонок, огромная черная и лохматая собака (даже в отношении ее клички мнения расходятся: Альберт называет ее Джиммой, а Сильва — Аретой) уже, повизгивая, тыкалась носом в угол двери, а затем, когда дверь отпирали, норовила лизнуть своих любимцев в нос или положить толстые лапы на плечи. И только когда все проходили в комнату, усаживались, когда звенели подаваемые стаканы и рюмки и двигались, скрипя, стулья и кресла, успокаивалась и, наконец, устроив свое большое тело в углу, напоследок тяжко вздыхала. А в комнату уже проникали тени русского серебряного века, звучали необычные имена и стихотворные строчки, на тыльной стороне двери лиловый мелок, крошась, спотыкался на середине фразы, и литература казалась теплой, шероховатой и родной, как обивка знакомого с детства стула. Да, удивляя своих ученых оппонентов, воскликнул профессор Стефанини, прекрасное было время!

ТИПОГРАФСКИЕ БЕРЕГА

О, бокал одиночества

Е.Барат

В справочнике лорда Буксгевдена читаем: восьмая заповедь молодых романистов — «скажи, какой у тебя читатель, и я скажу, какой ты писатель».

Мюнхенский исследователь, герр Люндсдвиг, в прошлом феврале опубликовал перечень принадлежащих ему материалов, частично приобретенных на предпоследнем ежегодном римском аукционе в отеле «Плаза» (вряд ли ему хватило мизерного фонда возглавляемой им скромной кафедры славистики, очевидно, он щедро добавил из своего кармана удачливого издателя), после чего стало очевидно, что он владелец самого полного (из пока известных) архива, имеющего непосредственное или, по крайней мере, опосредованное отношение к нашей теме. Но при всем богатстве его коллекции настоящей жемчужиной является непонятный для непосвященных пункт 117, после цифрового обозначения которого читаем: «Три записные книжки карманного формата без обложки с вкладышами».

Это были именно те три записные книжки, которые все считали пропавшими после обыска у мистера Кальвино: пропавшими и похороненными в подвалах охранки Сан-Тпьеры; и вот теперь неисповедимым поистине путем эти книжки попадают на римский аукцион в «Плазе», а затем оказываются в цепких пальцах уважаемого герра Люндсдвига, отвалившего за них кругленькую сумму в пятьдесят пять тысяч долларов.

После долгой переписки, переговоров и проволочек герр Люндсдвиг решился предоставить в наше распоряжение фототипические копии первых двух с обязательным условием ссылаться на него при любой перепечатке (взамен пришлось поступиться весьма лакомой частью нашего архива); мы получили право на пересказ интересующих нас мест из записных книжек, за цитирование — по договору — мы обязаны были выплачивать дополнительно весьма ощутимую компенсацию по особому прейскуранту. Иначе говоря, полная публикация книжек стоила бы нам в четыре с половиной раза дороже, нежели покупка их на аукционе. Именно поэтому читателю должно быть понятно, почему в дальнейшем мы будем отдавать предпочтение косвенной речи перед прямой — прямая нам попросту не по карману.

Однако прочитав, а иногда и расшифровав неясные места (почерк Ральфа Олсборна оставлял желать лучшего), мы убедились, что не прогадали: кабальный договор окупался сторицей полученными сведениями (и, кроме того, сохранял достаточно лазеек для ловкого комментатора). Итак, продолжаем. Еще профессор Стефанини в своей ранней статье «Концептуальное становление причин: как и почему» указывает на принципиально иной характер отношений сэра Ральфа с читателем, в сравнении, скажем, с Холлингом или Цартром: средний читатель никогда не отвергал его, хотя и редко проявлял решимость идти за ним до конца каждого лабиринта, с наслаждением погружаясь в стилистические заросли, где таятся шифры авторских силлогизмов и разгадки метафизических арабесок, и тем самым попадал в одну из расставленных автором ловушек. И все же биографии многих гениев говорят об их куда менее лучезарных отношениях с широким читателем, чем это было у будущего лауреата.

Долгое время погруженный во мрак колониальной безвестности, сэр Ральф вел своеобразную читательскую таблицу, наподобие известного каталога скаковых лошадей Крафта, где расставлял своим читателям оценки по формуле — одно очко за каждый курьез, с системой призов и удвоений ставок в зависимости от парадоксальности высказываний или ремарок. Как утверждает профессор Стефанини (что косвенно подтверждается и первой из записных книжек), наименее расположенным к сэру Ральфу читателем (из тех, кого удалось зарегистрировать) был его батюшка, известный оригинал, игрок и бретер, которому — с некоторыми оговорками — каждое новое сочинение сына нравилось намного меньше предыдущего; читая, он как бы спускался по долгой лестнице, иногда только разрешая себе отдых от крутых маршей на пологих переходах. Напомним, что после потери двух своих компаньонов и интереса к беседам с профессором Нанном, Ральф Олсборн оказался на некоторое время без заинтересованного и квалифицированного читателя, исключая из списка нескольких обязательных знакомых, что в счет не идут — по таблице Крафта они никогда не поднимались выше середины.

Хрестоматийно известно отношение сэра Ральфа к массовому читателю: вслед за другими русскими писателями колонии он полагал, что «есть что-то несомненно подозрительное в том, чему поклоняется толпа, и, напротив, привлекательное в том, что она ненавидит»*. Не ища простого читателя, Олсборн тем более не доверял и казенной колониальной литературе с ее духом дубоголового национального бодрячества. Как считает мэтр Стефанини, сэру Ральфу, очевидно, поэтому и приходит в голову мысль поискать читателя и понимающего собеседника среди тех столичных писателей, книги которых не вызывали у него зевка безусловной скуки. И разбавить этим своеобразный вакуум, возникший после распада союза трех.

Толчком мог послужить один случайный разговор — мы затрудняемся точно указать место, где это произошло: возможно, в столице, на рауте, устроенном вполне респектабельными родственниками сэра Ральфа; но не исключено, что и у него дома, ибо посетители, часто совершенно неожиданные, постоянно появлялись и исчезали на его горизонте. Итак, представим себе случайное отступление необязательного светского разговора, что могло начаться с описания известного всей богеме Сан-Тпьеры пригородного отеля, хозяин которого с помощью искусственных посадок инспирировал вокруг своего двухэтажного здания типично русский пейзаж в виде пародийной четы берез, кордебалета стройных сосен, испещренных розовым шелушением коры, сизого тумана, йодистого запаха моря и тины, хруста сухого тростника на пляже под каблучками длинноногих столичных девиц, что каждый день навещают лысого, худого и желчного соседа, который (фраза наматывает еще один нудный виток) и оказывается редактором одного полулиберального журнала. А влюбленность в литературу делает этого субъекта подчас неосмотрительным: стоит ему увлечься каким-нибудь автором, как он дает себе зарок (используя русский жаргон) «разбиться в лепешку» (рус.), но автора — «выпотрошив из него все стоящее — опубликовать». Короче, обыкновенный интеллигентный человек из тех, кто в десять лет читают Мильтона и Данте, в двенадцать Боккаччо, а в пятнадцать Борхеса и Бёрджесса, чтобы в семнадцать разочароваться в русском серебряном веке, так как любовно переписанные и декламируемые им время от времени стихи из самодельной тетрадочки, наизусть знают дети одного соседа-профессора.

Надо ли пояснять читателям, никогда не жившим в колонии и недоумевающим, как может существовать писатель без надежды на скорую публикацию, что сэр Ральф, родившийся еще при хунте, а детство и юность проведший в правление старых генералов, по очереди меняющих друг друга, и не думал о вхождении в колониальную литературу. Не желая унижаться впустую, он твердо охранял девственность своего авторского достоинства, уверенный, что подобные унижения, как ржавчина, разъедают не только честь, но и авторскую силу, которую по сути можно сопоставить с мужской силой (и здесь каждый бережет себя, как умеет).

В колониальной России описываемого времени печатающийся писатель походил на панельную девку, уверяющую, что она весталка. И хотя никто не кидал в писателей-дураков камнями: несчастные, Богом обиженные люди, но рядовой читатель скептически оглядывал эту сомнительную фигуру, считая несерьезным делом ставить на колосса на глиняных ногах. Деньги? Их проще было зарабатывать другим, более пристойным образом, да и не такие большие деньги получал обыкновенный писатель, так как писательская кормушка настолько напоминала многоярусную китайскую пагоду, что легче было верблюду пролезть в игольное ушко, чем добраться до сладкого сена на верхней кровле.

Но для тех, кто не желал уподобляться вышеуказанному верблюду, широкий читатель мог быть с успехом заменен задушевным собеседником. Поэтому, вероятно, сэр Ральф и решает познакомиться с неким уникальным типом, который ходит в должность, носит мундир и при этом не считает, что литература — это губная гармошка. Однако — непредвиденное затруднение. Первая записная книжка говорит об этом настолько отчетливо, что мы не имеем никакой возможности умолчать о нем, хотя и подозреваем, что это признание затруднит издание нашей книги на родине героя. Как утверждает профессор Стефанини, сэр Ральф не всегда умел преодолеть недоверие, которое испытывал к кастовой гордости первых переселенцев (особенно это касалось их избалованных отпрысков), а его будущий собеседник принадлежал именно к этому клану.

Порадуемся вместе с Ральфом Олсборном его ошибке — происхождение происхождением, но трава растет и на неприступных голых скалах. Знатный переселенец оказался демократом, не лишенным русских симпатий. Человек может остаться человеком, даже если имеет возможность относиться к другим с законным пренебрежением.

Но мы забежали несколько вперед; напомним, что сэр Ральф тем временем поднимается в редакцию по узкой лестнице дома в стиле «эпохи монархии» на одной из центральных улиц города. Лестница, коридор, дорожка, дверь. Впоследствии это достопамятное место весьма рельефно будет описано Олсборном в романе «Путешествие в никуда». Перевернем картинку. Мгновение — и перед нами предстанет, как сказал бы романист XIX века, скромный молодой человек приятной наружности, который, за исключением того, что поставил, по забывчивости или небрежности, с ног на голову имя и фамилию редактора, небезызвестного г-на Лабье, произвел на последнего самое благоприятное и положительное впечатление.

Теперь вернем картинку на место, вращая ее вокруг оси на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на г-на Лабье глазами нашего героя. Лабье действительно был потомком первых переселенцев, бежавших от ужаса якобинской революции в колонии тогдашней России, чтобы в конце концов прибрать ее к своим рукам. Лабье был подчеркнуто демократичен, высок, худ, плешив и напоминал чуть сутулый восклицательный знак в коричневых вельветовых джинсах с молнией, не всегда доведенной до благопристойного верха. Первая беседа длилась не более трех минут. Приветствие, извинение за визит без рекомендации, легкий реверанс и шлепок, с которым папочка с рассказами опустилась на лысое место заваленного бумагами письменного стола. Откланялся, вышел.

Следующая встреча, по существу и положившая начало их более тесному знакомству, произошла примерно через неделю. Пригласив в свой малюсенький кабинетик в глубине узкого коридора, Лабье сухо сообщил о некоем «воображаемом конкурсе на арене своей мысли», в результате которого он затрудняется сравнить рассказы какого-либо современного автора с рассказами его собеседника, хотя именно поэтому опубликовать их будет не просто сложно, а вряд ли вообще возможно. И закончил свою стремительную рецензию сакраментальной фразой, к которой мы еще вернемся: «Знаете, ваши рассказы слишком хороши для нашего слишком полулиберального журнала. Признаюсь, мне понравилось, что вы не ищете виноватых, без этого эмигрантского гражданского клекота и испуганных взмахов крыльями, но не слишком ли все это серьезно, скажу честно, я опасаюсь за судьбу автора». Естественный обмен любезностями. Сличение литературных пристрастий, сладостный перебор имен: «в каком году вы прочитали Бартона? Так, а Джойса? Я не сомневался, что Пруст был прочитан вами раньше Эббота».

Так или иначе знакомству было положено многообещающее начало. Здесь мы прервем хронологическую последовательность нашего рассказа, чтобы несколькими быстрыми штрихами дать читателю возможность увидеть облик г-на Лабье таким, каким он запечатлен на страницах записной книжки нашего писателя. «Детство под роялем, — читаем мы в начале всего лишь одного абзаца, посвященного целиком Лабье, на странице 238. — Шнурки. Блоковский семинар. «Смотрите, Лабье, ваше легкомыслие не доведет вас до добра». Монах-аскет. «Толкование судьбы». «Идите вы на...». Подзаголовок, эпиграф, четверть. Меньше. Вкус, испорченный многоэтажной мурой. Знаки препинания».

Чтобы не оставить читателя в недоумении, мы попытаемся расшифровать некоторые из этих записей, так как обладаем дополнительными сведениями и свидетельствами очевидцев.

Говоря метафорически, можно утверждать, что детство маленький Лабье провел за чтением книжек под роялем своего отца, известного в этоху генерала Педро филолога, чье беспокойство вызывало не столько пристрастие юного книголюба и облюбованное им место, сколько то, что его сын слишком долго не мог научиться сам завязывать шнурки (вторая запись). Продолжая читать, Лабье незаметно переселился из-под рояля в университетские аудитории, где не переставал удивлять профессоров русского отделения и своих сокурсников как пространностью своих знаний, так и тем, что, невзирая на хрупкость телосложения и затруднения со шнурками, неотразимо привлекал к себе не только сокурсниц, но и профессорских жен, которые как-то слишком, до неправдоподобия быстро соглашались на все. А под конец (продолжая считаться одним из самых блестящих участников знаменитого Блоковского семинара профессора Печерина, последний, правда, говорил ему: «Смотрите, Лабье, ваше легкомыслие не доведет вас до добра» (запись 3)), увлек, а уместнее даже сказать, отбил невесту у небезызвестного редактора одного из лучших подпольных журналов Сан-Тпьеры, человека, уязвленного какой-то мрачной и тяжелой красотой, сумрачной, впечатляющей и аристократичной внешностью напоминавшего средневекового монаха-аскета (запись 4). Однако черные смоляные кудри и угольная бородка были оставлены ради вполне демократичной стрижки с ранней плешью, и невеста сурового монаха стала женой искрометного и остроумного нечестивца.

От службы в национальной гвардии Лабье был освобожден из-за крайне слабого здоровья, но вместо гвардии ему пришлось пару лет оттрубить учителем сельской школы, что при его характере скорого на слово вольнолюбивого вольтерьянца оказалось оковами потяжелей прочих. Став в конце концов редактором только что возникшего проправительственного журнала, он для начала вознамерился опубликовать своих университетских знакомых, в большинстве своем выбравших путь оппозиции, но веселые годы шли на убыль, сумерки свободы превращались в ночь безвременья, и из этой затеи почти ничего не вышло. Среди прочего хлама ему иногда удавалось пробить более или менее приличный рассказ более или менее приличного автора — и только. Сам он, тоже со скрипом, раз-два в год публиковал какое-нибудь отмеченное точным образным словом, умом и изысканностью выражений изящное эссе о том или ином поэте или художнике кватроченто. Друзья косились и уходили в сторону. Оставались новые приятели, от которых толку было не много, и знакомые по пригороду Рамос-Мехиа, где у него была небольшая вилла: историки, филологи и их жены. Книга «Толкование судьбы» (запись 5) так и не вышла; вместо нее появилась написанная простым слогом повесть о литературном критике прошлого века, оставшаяся по существу незамеченной. Жена, истерзанная его изменами (прекрасный пол оставался его мучительной и щекотливой слабостью), воспитывала двух детей в крошечной квартирке без ванны и горячей воды; по воскресеньям он завел себе привычку ходить с утра пить пиво в соседний бар, было скучно; мать — худенькая, черноокая метиска — уверяла, что он определенно сопьется, но он мало пьянел даже от русской водки, хотя безумно мерз от любого сквозняка; скучал, томился и несколько раз подумывал о самоубийстве, но потом решил обойтись без хлопот и, набравшись терпения, досмотреть оставшийся кусок жизни до конца.

Однажды этот конец замаячил, когда один приятель, историк, сын дипломата, регулярно печатавший статьи и заметки в свободной эмигрантской прессе, попался на поддельных допусках в рукописный отдел Национальной библиотеки, и среди нескольких бланков оказалась пара из журнала Лабье с его подписью. На Лабье стали давить, чтобы он дал показания, угрожая увольнением, работой на маисовых плантациях или медных рудниках, что вряд ли подходило для его здоровья. Если бы с Лабье говорили в джентльменском тоне, он, возможно, и открыл бы то, что знал, так как действительно не хотел вернуться обратно в сельскую школу. Но думая, что он цепко держится за редакторское кресло, его стали пугать, и он разозлился, сработал инстинкт отхаркивания, и послал их к черту. (Точнее, уверенный, что они не понимают его родного языка, он послал их по-русски «на хуй» (запись 6)). Его не уволили, так как он тянул воз черной редакторской работы за четверых, а когда намекнули, чтобы уволился сам, намекнул в ответ, что уволится только через суд, — и его оставили в покое.

К тому моменту, когда с г-ном Лабье познакомился Ральф Олсборн, это был человек лет тридцати пяти, обладавший, несмотря на хрупкое, узкое и вытянутое телосложение, низким приятным голосом. При разговоре он как-то странно артикулировал речь, использовал каденции, даже кокетничал, но не лицом или манерами, а говоря, что называется, с выражением. Последнее обстоятельство, как подчеркивает профессор Стефанини, несколько смущало поначалу сэра Ральфа, но «когда он привык, то почти перестал обращать на это внимание». Сэр Ральф принадлежал уже к другому поколению, неписаным законом которого была выработанная еще в детстве сдержанность и невозмутимость, и эмоциональная, аффектированная, а тем более кокетливая окраска речи считалась дурным тоном. Лабье говорил одновременно возвышенно, парадоксально, иронично и оказался одним из самых умных и приятных собеседников, из всех тех, с кем Олсборну удалось столкнуться за свою жизнь. Лабье был не просто умен (умея говорить неожиданно изящные вещи при полном отсутствии банальностей), а был умным циником и скептиком, не верящим, как Кандид, ни во что совершенно, за исключением своего сада, ибо порядком устал от жизни, с которой не попадал в такт. А из-за необходимости ежедневно просматривать тонну макулатуры, постепенно терял вкус и интерес к изящной словесности.

На приглашение присутствовать на неофициальном чтении он мог ответить, что, кажется, уже разлюбил стихи, которые вообще всегда плохо воспринимал на слух, и с бесстрашием, вполне достойным русского философа Розанова, добавлял, что не может рисковать собой, ибо у него двое детей. Сталкиваясь с богоискательскими мотивами в творчестве Олсборна, он говорил, что это, конечно, интересно и мило, но ему кажется, что людей в церкви и на стадионе вдохновляет одно и то же. На замечание будущего лауреата, что ему (Лабье — прим.пер.), кажется, более нравятся традиционные формы, он отвечал, что это естественно, ибо любой читатель в конце концов останавливается в своем стремлении к новому, так как и женщины нам поначалу нравятся разные и хочется все новых и новых, но в конце концов мы ограничиваемся одной, которую сумели полюбить. И сохранение вкуса неизменным — это не столько косность, сколько верность.

Как утверждает в своих комментариях герр Люндсдвиг, будущий лауреат тесно общался с г-ном Лабье примерно два с половиной года (это был некий критический срок, в течение которого обычно новый знакомый интересовал будущего лауреата и по истечении которого как-то само собой получалось, что интерес оскудевал). Нас, конечно, заинтересовало, что именно говорил г-н Лабье, имея возможность первым познакомиться с творчеством сэра Ральфа этого периода. О первом романе «68 год» Лабье сказал, что роман будет, скорее всего, документом нашего времени и поколения, но посоветовал сменить название, убрать подзаголовок, эпиграф и сократить текст по крайней мере на четверть (запись 7). О втором романе*, названном профессором Стефанини «пожалуй, самым значительным психологическим романом послевоенной поры», сказал, что ему он понравился меньше предыдущего (запись 8). О третьем — «Великолепный Иуда» — что он, возможно, испортил себе вкус чтением многоэтажной муры, но ему более по душе, когда точки и запятые стоят на своих местах, а язык не становится густым, как кисель (запись 9).

Как неопровержимо доказывает герр Люндсдвиг в результате текстологического анализа записных книжек и отдельного листка, что в описи архива стоит под номером 239, сэр Ральф фиксировал читательские отзывы, не только соответствующие таблице раритетов Крафта, но и другие, явно пришедшиеся ему по душе, записывая их на отдельной, отысканной пунктуальным немецким исследователем страничке, что вступает в некоторое противоречие с известным утверждением профессора Стефанини о полном безразличии Ральфа Олсборна к читательским оценкам, ибо тогда бы он не нанизывал их, словно бусы, что документально подтверждает уже цитированная выше копия под архивным номером 239. И одновременно эта простительная слабость, по крайней мере косвенно, свидетельствовала о том, как отнюдь не просто давалась Олсборну та фатальная и фантастическая уверенность в себе, что так поражала его современников.

По сведениям того же герра Люндсдвига, сэр Ральф за эти два-три года, прошедшие после распада союза трех, общался не только с редактором Лабье. И, как указывает профессор Стефанини, «будущему лауреату каждый раз фантастически везло, ибо он умудрялся, за малым исключением, попадать на достаточно понимающих и интеллигентных людей» (что, по мнению профессора-итальянца, еще раз говорит о тайном и молчаливом сопротивлении, дремавшем в недрах будто бы спокойной и студенистой массы колонии).

А что касается сакраментальной фразы Лабье (дотошный читатель найдет ее сам), то, оспаривая мнение американского фольклориста Сержа Доватора, высказанное им в своих обличительных мемуарах, которые мэтр Стефанини переводит как «Книга, которой нет» или «Книга, которой не видно», почти дословное текстологическое совпадение этой фразы с той, что приводит мистер Доватор, свидетельствует «не о хитроумной и лицемерной системе защиты, позволявшей поставленным в двусмысленное положение редакторам не портить отношения с подающими надежды авторами, а, скорее, о добросердечии, так как не следует забывать...» (но тут рукопись прерывается).

СТАТЬЯ*

Понимая, что добросовестному читателю литературный фон описываемых событий интересен не менее наскоро набросанных бытовых декораций, нам кажется уместным привести здесь несколько отрывков из найденной в бумагах будущего лауреата статьи, датированной как раз тем периодом, когда сэр Ральф наиболее тесно общался с Жаном Лабье. Нам не удалось идентифицировать автора статьи — возможно, это сам Жан Лабье, а возможно, и неизвестный автор. Не удалось нам выяснить и кому принадлежат иногда меткие, но подчас и странные пометки, замечания на полях, следы правки или даже редактуры. Вероятность того, что некоторые из этих пометок принадлежат руке самого Ральфа Олсборна, и определила наш интерес.

Пытаясь наиболее точно определить место, занимаемое Ральфом Олсборном в современной литературе, неизвестный автор начинает с конца, то есть делит литературу (что кажется нам весьма спорным) на два отсека: вертикальный и горизонтальный. Однако понимая, что любое деление, проводимое по живому, условно, автор статьи пытается оправдать введение своей дискриминаторской биссектрисы с помощью двучленной метафоры. 1) Линия, по которой вода обнимает днище корабля, кажется прямой только в стоячей воде. 2) Когда море волнуется, линия пляшет.

И все-таки, настаивает автор статьи, горизонтальная литература пользуется уже имеющимися эстетическими приемами для изображения малоизвестных сторон жизни (или иначе — отвечает на вопрос: что?). («Ну и что из этого?» — странное замечание на полях.) А вертикальная больше озабочена поиском нового стеклянного («сомнительный эпитет» — вписано над строкой) ракурса взгляда и самоценной интонации (и не может ответить на вопрос «что?», не зная как это сделать).

Так как литература, продолжает автор статьи, — искусство слова, горизонтальный литератор пользуется языком как рентой, полученной по наследству: его задача — поумнее ее использовать; вертикальный, напротив, ищет приращение в языке и смысле, все пробует на вкус, пытаясь найти новые созвучия блаженной речи и вернуть больше, чем получил. («А как быть с законом сохранения энергии?» — странный вопрос жирного карандаша.) Тогда, посмотрев со стороны изнанки и швов, можно сказать, что если горизонтальный литератор ставит целью отобразить мир реальный, то вертикальный создает свой мир, конституция (слово «конституция» дважды подчеркнуто, на полях вердикт — «слово не найдено») которого отнюдь не совпадает с миром действительным.

И действительно, автор, понимая, что в вышесказанном слишком сквозит выдающее его с головой пристрастие, вероятно чтобы подчеркнуть свою объективность, добросовестно добавляет, что хотя горизонтальная литература чаще связана с утилитарными представлениями об искусстве, совсем не обязательно, чтобы писатель горизонтальный был менее талантлив, чем писатель вертикальный. Если искусство — здание, то кто-то пытается надстроить новый верхний этаж, кто-то пытается найти пустоту в фундаменте или середке и вставить туда свой кирпич. И работающие ближе к земле представители горизонтальной литературы срываются реже («и падение их менее мучительно, чем срывы опасно экспериментирующих на языковой и смысловой границе» — надпись на полях очень похожа на почерк будущего лауреата).

Так или иначе, продолжает неизвестный автор, любое новое произведение перекраивает контурную карту человеческих ценностей, по-своему переименовывая столицы, заново выстраивая моря и континенты, либо обводит жирным пером уже имеющийся пунктир. (N. B. на полях — «слишком много географии»). Даже если писатель не ставит целью выйти на очную ставку с истиной, проходя наискосок по белой странице, он бросает на нее косую тень. Очевидно, что горизонтальная литература, имеющая, подобно глазу, фасеточное строение (слово «фасеточное» трижды подчеркнуто, сбоку ремарка — «чушь!»), верит в накопление малых истин, ожидая, что количество перейдет в качество. Вертикальная знает, что разговаривает со слепым на языке глухонемых: истину можно ощутить на мгновение, как красоту, объяснить же ее нельзя иначе, как рассеяв очарование.

Далее автор статьи, все так же эксплуатируя перифрастический стиль, пытается обосновать спектральное многообразие литературных пристрастий и достаточно остроумно замечает, что сама категория вкуса в искусстве имеет чуть ли не генную персонификацию. И («это уже слишком» — надпись сверху) «что вкусов, возможно, не больше, чем рас». После чего, по кривой закругляя свою мысль и несколько противореча себе, утверждает (возвращаясь с метафизических облаков к колониальной тематике), что авторы, «прошедшие через горнило официальной печати», независимо от того, в колониальной ли периодике, в эмигрантских или подпольных изданиях появляются теперь их произведения, обросли раз и навсегда «хрустящей корочкой горизонтальности». («Почему?» — задает вопрос уже знакомый жирный карандаш). Автор, предчувствуя возможные возражения («все-таки гены или среда?» — вопрос на полях), отвечает. Искусство, как бы очнувшись от обморока после падения диктатуры генерала Педро, стало горизонтальным по принципу своего существования и, стремясь восстановить разорванную связь с прошлым, литература старалась понятным горизонтальным языком рассказать о том, чего читатель не знал о прошедших тридцати годах мрачного правления хунты, пытаясь прежде всего заполнить провалы читательской памяти и совести («а судьи кто?» — странный вопрос сверху строки). И молодые писатели, «шумной толпой въехавшие в литературу на гребне либеральной волны» («неплохо!» — ремарка с восклицательным знаком), кто по незнанию, кто по эстетическим пристрастиям («луна и солнце обвенчались через запятую» — почерк будущего лауреата), не обращали внимания на вертикальную литературу начала века и двадцатых годов, а обратили взор в век минувший или на отечественные переводы иностранных («в основном, горизонтальных» — надпись на полях) писателей.

Подозрительный пассеистический взгляд («спасательный круг пассеизма всегда первое, за что хватаются руки тех, кто выплывает из омута» — знакомый почерк, знакомые обороты) видел подобие взлета экспериментальной прозы и поэзии и очерка общественных треволнений в первое десятилетие новой власти. Да и цензура («как ни странно, хотя и не странно» — вписано над строкой) «куда более хищно огрызалась на вертикальность», нежели на полулиберальность произведений. И только когда либеральная волна, «бессильно шипя, откатилась назад» («неплохо, неплохо, право неплохо» — ремарка сбоку), на вновь очистившемся месте открылись возможности для появления вертикально ориентированных писателей.

И здесь неизвестный автор переходит к анализу творчества Ральфа Олсборна, но мы дадим ему слово позднее.

СТОЛИЧНЫЕ ПАТРИАРХИ

Как неопровержимо доказывает профессор Стефанини, приведенный выше отрывок статьи неизвестного автора мог быть написан только после известной экспедиции Ральфа Олсборна для знакомства со столичным литературным миром (описанию этой экспедиции и будет посвящена данная глава). Мы начали с конца, вспомнив совет Сэма Брюэля, который начинал каждую главку в своих знаменитых «Прогулках по Форуму» с краткой аннотации и пересказа не предыдущих, а последующих глав, чтобы, во-первых, добродетельный читатель мог не отвлекаться на поворотах сюжета от течения мысли, и, во-вторых, чтобы дать заскучавшему читателю возможность сойти на любой остановке, если он устал.

Мексиканский критик и литературовед Сандро Цопани, первым переведший на диалекты маэ прозу сэра Ральфа, утверждал, что из находящихся в сложном (если сбить с этого желудя шляпку, то получится — ложном) положении колониальных писателей ему, сэру Ральфу, в указанный период более импонировал культурный и начитанный Билл Бартон, чей «Дом посреди дома» еще не вышел и только готовился к публикации в «Кук и сыновья» (в чем до конца не был уверен ни он сам, ни официальная печать, решившаяся на публикацию отдельных глав романа); красочный и экзотический Фаз Кадер, на слове которого благотворно сказалось знакомство с блаженным косноязычием г-на Сократова и по-родственному прочитанный Маркес; с любопытством будущий лауреат наблюдал за эволюцией мистического метода Бьюла Тиффони, очевидно, уже достигшего своего предела в ватерпольной войне ногами и не знающего, что доживает последние годы, если не месяцы. Были и другие.

Мексиканский критик-эмигрант подробно описывает отношения Ральфа Олсборна с современными ему колониальными писателями в послесловии к первому изданию прозы сэра Ральфа на маэ, послесловии, по сути дела превратившемся в серьезную монографию, где автор анализирует отдельные высказывания будущего лауреата о том или другом колониальном писателе, характеризует тех, кто привлек его внимание, дает развернутый анализ их социального положения. И в конце концов приходит к выводу, что «этим писателям приходилось несладко».

С одной стороны, их общепризнанный авторитет и известность делали затруднительным для издательских церберов отказ от чего бы то ни было, вышедшего из-под пера этих мэтров (так как этот отказ неизбежно приводил к публикации той или иной работы в Европе). С другой, сами писатели привыкали к чреватой неприятными последствиями инерции печатания, инерции приглушенной речи с обязательной оглядкой на неминуемую цензуру.

Правда, узкие рамки, отведенные им хунтой, теснота коридора и низкие потолки приводили подчас к появлению интонации столь задушевной, что возникала достаточно трепетная и проникновенная ткань повествования, вполне понятного читателю, который чувствовал все намеки шестым или каким-то иным, особо развитым у него чувством.

Но когда тот или иной хороший колониальный писатель уставал, осатаневал от собственного шепота и пробовал говорить в полный голос, оказывалось, что этого громкого голоса у него нет; доверительная интонация исчезала и появлялась совершенно неинтересная, хотя граждански и более честная, но издающая мучительный скрежет натужная книга. Как человек, проведший долгое время в полутемном помещении, чуть ли не слепнет на ярком свету, так и голос, вырвавшись из затхлого, но привычного помещения на свежий воздух, теряет интимную шероховатость и, фальшивя, режет слух.

Статья молодого мексиканского критика вполне, на наш взгляд, заслуживает того, чтобы быть прочитанной полностью, и мы отсылаем читателя к соответствующему изданию («Десять лет среди теней», YMKA-PRESS, PARIS, 1977).

Пусть читатель представит себе сэра Ральфа, который в погожий мартовский денек мчится в загородной конке по направлению к столичному предместью Рамос-Мехиа, знаменитому прежде всего тем, что именно здесь долгое время жил и работал великий Боб Пастер, потрясший весь мир и особенно сердца неравнодушных к природе читателей (тех, кому дорого все живое) пронзительной историей доктора и его верного друга, пса по кличке Жевака (его имя происходит от милой привычки этой верной собаки как бы прикусывать нижнюю губу, в результате чего создавалось впечатление, что она жует). Этот роман, как, впрочем, и цикл натурфилософских стихотворений, теперь всемирно известных, был написан именно на этой вилле, где хозяин, перемежая свои литературные труды не менее вдохновенным огородничеством, написал обличительно смелый и дорого обошедшийся ему роман о докторе-ветеринаре и его верном друге. Роман, несмотря на Пулитцеровскую премию, был весьма колюче встречен либеральной критикой, ибо, как оказалось, добродушный Жевака некогда служил сторожевой овчаркой в концентрационном лагере на острове Дасос. Избиваемый охранниками, особо натренированный, он люто ненавидел несчастных жертв хунты, и только впоследствии, встретившись в том же лагере с добрейшим доктором, окунулся в не имеющую дна доброту его сердца и постепенно стал тем известным теперь каждому натуралисту псом Жевакой^3, что впервые явился писателю во сне именно на вилле Рамос-Мехиа.

Мы, однако, отвлеклись как раз в тот момент, когда сэр Ральф, сидя у окна мчащегося электропоезда, листал захваченное с собой в дорогу американское издание одного колониального поэта. Заинтригованный прежде всего комментариями, ранее ему неизвестными, куда частично вошли мемуары жены поэта, пережившей его более, чем на сорок лет. Здесь, к счастью, мы имеем возможность процитировать чуть ли не подряд несколько страниц из его записных книжек, имеющих непосредственное отношение к упомянутому дню. Вот эти строки: «Сам не знаю почему, но я был уверен, что еду за своеобразным благословением. Я собирался увидеться с г-ном Тэстом, которого тогда читал запоем, открыв его позднее других, да и то случайно: услышал, как он читает свои стихи в фильме, посвященном открытию Сенсуанской плотины, достал его тексты, перечитал несколько раз и уверился в том, что Тэст лучший из пишущих сейчас на русском языке в колонии, хотя теперь, спустя годы, вряд ли открою когда его книжку, а если и открою, то увязну через две-три страницы.

Тогда же, со всем молодым, хотя и не вполне мне свойственным пылом, я считал Тэста чуть ли не пророком в поэзии, и вбил себе в голову, что должен получить у него своеобразное благословение, посвящение в ранг писателя. Мне мерещилась символическая передача лиры, в голове витали странные образы, вспоминались имена великого Стейтсмена и молодого Гана. В прозрачной полиэтиленовой папочке лежали тщательно отобранные и перепечатанные на машинке эссе, в очередной раз я просматривал их у пепельно-пыльного окна электроконки, пытаясь прочесть их глазами Тэста.

Теперь ни одного из этих эссе не осталось, они куда-то затерялись после того, как я потерял к ним интерес, разочаровавшись полностью. Я давно научился не хранить эти бесконечные варианты и черновики романов в тщеславной надежде, что какой-нибудь благодарный критик или издатель после твоей смерти будет копаться в этом архиве, выуживая из него лакомые сведения для примечаний. Или же что я сам на старости лет буду ублажать себя перебиранием раритетов прошлого и пускать слюни, смакуя свои орфографические ошибки.

Но в тот день, едучи в электропоезде в Рамос-Мехиа, я подогревал себя мыслями о скором знакомстве с престарелым Тэстом и представлял себе различные варианты нашей литературной беседы, готовил быстрые и остроумные реплики, короче, был настроен мечтательно. Душа была распарена этими мыслями, как тело после русской баньки, к тому же было душновато: март, за серыми подтеками стекла с географией пятен и материков — снег и солнце; выйдя на платформу, я снял с головы белую велюровую шляпу, потому что припекало. Не помню, как шел, как корректировал дорогу к артистическому предместью Рамос-Мехиа, где, кстати, несколько сезонов подряд, но летом, жила моя бабушка, мать отца, никакого отношения к литературе не имеющая, но дружившая с одной провинциальной писательницей, после войны, кажется, не написавшей ни слова, — она брала мою бабушку себе в компаньонки, чтобы жить в одной комнате. Предместье славилось приличной кухней и недорогой платой; постояльцы были люди интеллигентные и не очень шумели, а жить разрешалось хоть круглый год, только вноси плату за месяц вперед. Кажется, вдоль дороги тянулась бесконечная чугунная ограда. Глубокая, протоптанная в снегу тропинка; по ней я добрался до административного корпуса, где и узнал, как найти Тэста.

Когда я постучал и, услышав невнятный вялый возглас, вошел в дверь, Тэст лежал, укрытый одеялом до серебристого подбородка, и тихо постанывал. Голова на подушке мало походила на портреты Тэста в его книжках, но была интуитивно узнаваема. Тэст был стар, сед, болезненно бледен и, очевидно, серьезно хворал, так как стонал сквозь зубы, пока я стоял у него над головой. Конечно, я не ожидал, что Тэст встретит меня в постели, комната напоминала не келью поэта, а скорее госпитальную палату, но вместе с естественным приступом жалости к старому больному человеку во мне опять вспух пузырь нелепого желания услышать формулу благословения, заполнив ее зудящую выемку. Тем более, что антураж не так-то этому и противоречил. Умирающий Тэст — великий Стейтсмен, я примеривал к себе образ Гана. Что-то настораживало. Что? У меня хватило ума ретироваться почти немедленно. Я пробормотал какие-то заранее приготовленные слова, уже ощущая их неуместность, и только по инерции опустил свои нелепые эссе на заставленный лекарствами стул, лишь на мгновение вынырнувший из воронки закручивающегося вокруг него беспорядка, и тут же вышел, провожаемый слабыми стонами.

Через минуту я уже стоял на дощатых ступенях крыльца административного корпуса — снег на ступенях был в полукруглых следах от каблуков и рифленых подошв — и с удовольствием после лазаретной атмосферы дышал свежим воздухом и раздумывал. Кажется, я попал впросак. Раздражение на себя и свою неловкость вспухало во мне, как молоко, забытое на плите. Новая тема. За конторкой дежурного в холле я заметил ячейки для почты постояльцев с их фамилиями и номерами их коттеджей; и среди прочих разглядел фамилию писателя Билла Бартона, который, оказывается, жил сейчас здесь же, в соседнем домике. С Бартоном я собирался встретиться в городе, теперь со мной не было ни рекомендующей меня записки, ни того романа, который по совету Жана Лабье я собирался вручить Бартону для прочтения. Идти просто так, с пустыми руками, вроде неловко — в руках я держал завернутое в мятую газету американское издание поэта-щегла, кажется, четвертый, последний том. Однако я уже здесь, путь не близкий, когда я еще раз увижу Бартона. Cтоял, вертел в руках свою шляпу и завернутую в газету книгу, не зная на что решиться.

Было тихо и пустынно. Угнетенные снегом ветви елей опускались вниз. Иногда с осторожным шорохом кусок снега соскальзывал, и ветка с облегчением выпрямлялась. Дверь оливкового домика, отделенного от меня узкой, по-дуэльному небрежно протоптанной в снегу тропинкой, открылась, и на тропинку ступил известный столичный поэт Висконти, знаменитый шейным цветным платком и манерой читать свои претенциозные вирши с невероятным завыванием, что произвело небывалый фурор во время его последней поездки в Штаты. Я не принадлежал к поклонникам его таланта. Теперь, одетый пестро, как гид иностранных туристов, он выдохнул дым то ли от трубки, то ли от сигары широким, плоским сомоподобным ртом и, прищурившись, медленно пошел ко мне навстречу, прикидывая, знакомы мы или нет. Я тоже спустился по ступенькам и, свернув, зашагал, не оборачиваясь, по боковой тропинке, уводящей в глубь территории. “Не пой, красавица, при мне ты песен Африки своей”. Другой ряд, другой джентльменский набор.

Пихты и ели сторожили тишину. Домики с номерами на фасаде стояли в сугробах, по окна занесенные снегом, а снег между деревьев, если на него падала тень, казался фиолетовым, ноздреватым и несвежим. В одном месте я оступился и провалился ногой по колено в рыхлое месиво с запеченной корочкой сверху. Когда, чертыхаясь, я отряхнул брючину и поднял голову, то увидел, что стою как раз напротив того коттеджа, на втором этаже которого, как я теперь знал, проживал Билл Бартон. Еще раздумывая и сомневаясь, я поднялся по узкой лестнице, не зная на что решиться: на часах полдень, самое рабочее время, стоит ли мешать человеку во время его трудов. Откуда-то сверху доносился приглушенный, рокочущий голос; и только поднявшись на вторую площадку, я понял, что голос раздается как раз из-за нужной мне двери. Кто-то читал вслух. Потом заторопился, приседая на согласных, смех, опять бормочущее чтение. Очевидно, работает с диктофоном, либо читает приятелю написанное сегодня ночью. Свет сквозь маленькое оконце, сломавшись зигзагами о косяк, лежал на двери и стене. Слов было не разобрать. Затем опять засмеялись. Я вздохнул, громко постучал и, подождав немного, заскрипел открываемой дверью.

В огромной, залитой светом мансарде около небольшого столика с несколькими бутылками джина, сигаретами и еще чем-то расположилась целая компания, с молчаливым любопытством уставившаяся на меня; еще один чернявый мужчина в очках сидел с рукописью на коленях чуть поодаль. Когда я представился и сказал, кто мне нужен, он чуть привстал, давая понять, что он и есть нужный мне Билл Бартон. Фразы обычных приветствий, приглашение раздеться и присесть, взмах рукой, и он продолжил чтение, во время которого я смог осмотреться.

Первой, кого я заметил и узнал еще в дверях, но все же не сразу, а узнавая как бы быстрыми волнами, что приносят то одну, то другую необходимую для совпадения деталь, оказалась сидевшая несколько отдельно от остальных знаменитая поэтесса Алменэску. Она держала в руках наполовину пустой стакан с джином и курила сигаретку и, пока я усаживался, смотрела на меня расширенными, так как сидела лицом к свету, накрашенными глазами. Накинутая на плечи шубка не скрывала ее стройных ног, подчеркнутых узкими бриджами и высокими ботфортами в обтяжку. Теперь я узнал и Билла Бартона, хотя на фотографии малого формата в книге, что я видел, он был без очков, и я представлял его ниже ростом, более щуплым и без такого низкого рокочущего голоса. Желтый клин света падал от зеленой настольной лампы, на шишаке ее висел нательный крестик, зацепленный за шнурок, а читал Бартон что-то вроде нового путешествия Гулливера по колониальной России — сюжет несколько неожиданный для автора книги о Мальвинских островах. Я, конечно, не был вполне готов к восприятию прозы на слух, протиснувшись из одного пространства в другое, еще плавая, качаясь наподобие очертаний за запотевшим окном, что ежесекундно сдвигались, размывая линию, не находя себе места; да и повествование, кажется, двигалось к концу.

Пока он читал, я разглядывал помещение. Свет из нескольких окон как-то странно перемешивался посередине, создавая белое слепое пятно, что сдвигалось то влево, то вправо, висело белой Гренландией чуть выше столика с полупустой бутылкой водки (конечно, это была русская водка, а не джин, как мне показалось вначале) и другой, порожней, на полу. Предметы казались неестественно отчетливыми, будто подретушированными и обведенными жирным грифелем. Пуговица на узком в трещинах подоконнике рядом с распотрошенной пачкой папирос, в рыхлый разрыв грубо толкались невидящие пальцы и мяли папиросу в ожидании точки или конца абзаца, а затем Бартон прикуривал.

С Алменэску я несколько раз встречался взглядом, читая в нем то же (только сейчас сфокусированное в точку), что рассеивалось ею по телеэкрану в еженедельных программах «Женский час»: аффектированную вопросительность, экзальтированный надлом и обращенный равно ко всем призыв. Артистическая грация в каждом жесте. Как и в каждом ее четверостишии, где прозаизмы соединялись с высокими словами посредством дательного падежа и слово плавало в строке, наполненной пеной нервозной женственности. Что-то в ней вызывало беспокойство. Хотя нужно признаться, что я вообще с опасливой осторожностью относился к женщинам, постоянно находящимся на границе тихой истерики и восторженно артистичным, даже если эта артистичность естественна для них как кожа.

Заговорили сразу, как только Бартон кончил чтение. Те двое или трое статистов, с дамой между ними, высказывались односложно, создавая ровный непритязательный фон. Зато Алменэску собирала всеобщее внимание, как вогнутая линза солнечные лучи, поворачивала его, ориентировала по-своему, будто грела различные участки тела поворотом рефлектора, и сразу натягивала узду, если чье-то внимание ослабевало. Речь шла о незнакомой румынской девочке, которая сидела в одном захолустном театральном зале позади Алменэску, и та, ряда на четыре ближе к сцене, постоянно чувствовала на себе пристальный взгляд девочки. В ее устной речи присутствовало твердое и ощутимое как заноза тире г-жи Морозовой, заменяющее жест и глагол, и это тире она обозначала плавным взмахом руки вверх, осыпая при этом пеплом узкие бриджи. «Обернусь — смотрит. Посижу еще немного, скошу взгляд вбок — опять глаза. Девочка, маленькая, черненькая, слишком серьезная, а глаза — блюдца. Руку поднесу, чтобы волосы поправить, провести по лицу, рука тяжелая, как не моя — не поднять. Обернусь — смотрит. Не мигая. Меня уже дрожь бьет — такие глаза. Мистика какая-то. Чувствую, что вся в ее власти. Ничего больше не вижу и не слышу, только оборачиваюсь — глаза — и не могу отвести взгляда». И так далее, варьируя эту тему словно заплетаемую косицу, пока не отвердело в восприятии не только тире, но и эти глаза. В промежутке ко мне: «А вы так и приехали — без шляпы и в пиджаке?» — осматривая мой черный пиджак и белую сорочку с галстуком. «А что у вас за книжка?» — шуршала разворачиваемая газета. — «Ого, вы ее, наверное, в подарок принесли? — Алменэску — Нет? А я-то думала — в подарок. Мне кажется, что я о вас где-то уже слышала, как, вы сказали, ваша фамилия?»

Я понимал, что Алменэску одновременно и кокетничает, и подсмеивается надо мной. Однако, возможно, любой мужчина на моем месте почувствовал бы то же самое: слишком отчетливо ощущались женские флюиды, излучаемые ею если не в силу привычки, то по закону натуры. Мне было знакомо и понятно это желание нравиться во что бы то ни стало и кружить голову всем без исключения; но это желание хотя бы отчасти искупалось тем, что она была действительно мила. А ощущение, ею вызываемое, запоминалось, как полет бабочки или стрекозы в театральном зале. На несколько мгновений я увлекся, не настолько, чтобы согласиться выпить настоятельно предлагаемого джина, ибо не имел привычки пить в час дня под сладкое и сигареты; но как нога, всунутая в горнолыжный сапог с парафином, облекается им по размеру, так и я ощутил, как через некоторое время растаяла моя естественная настороженность и подозрительность к пространству, будто я нашел рамку для души. Все было мило и непринужденно, я разговорился, и на какое-то мгновение у меня в голове мелькнуло: «А не переехать ли мне в столицу, поближе к этим ласковым людям?» — хотя и казнил впоследствии себя за то, что размяк.

День посерел, когда через пару часов вся компания высыпала вниз: пронизанный мелкой сеткой воздух вылавливал из потока парочку опереточно красивых елок, понурую осину, игрушечные коттеджи и заляпанную грязью по стекла машину Билла Бартона, с которым мы уже договорились о новой встрече. Он был спокойно и ослепительно пьян, но не педалировал это состояние, избегал придаточных и строил фразу без лишней затейливости. Уговаривая меня ехать кататься с ним и Алменэску на машине, он остановился и сказал: «Все это от дьявола. Все это ерунда, вот у меня душа гибнет, это да». Алменэску несколько набекрень, по самые брови надела мохнатую шапку — копию кинематографической версии головного убора Печорина, нахлобучившего такую же папаху на свою трепетную пленницу в одной посредственной экранизации Лермонтова. Смотря ошалело, она говорила: «А мне вы разве ничего не привезли, я тоже люблю читать?» И опять интересовалась, где моя шляпа. Говоря одновременно со мной и дамой-приятельницей. Олицетворяя тот тип прелестной особы, которой все женщины завидуют, мечтая походить, а мужчины желают обладать. Если бы не две пустые бутылки, я имел все основания полагать, что кокетничает она чересчур. «Поехали, — уговаривал меня Бартон, думая, что я сомневаюсь, — смотрите, другого раза может и не быть». Очевидно, он полагал, что мне будет лестно находиться в компании столь знаменитых писателей, но я вообще пресыщался общением в течение нескольких часов, а популярность была в моих глазах хоть и простительным, но недостатком. «Давайте, мы подвезем вас хотя бы до станции», — садясь в машину, бубнил Билл Бартон, а Алменэску смотрела через стекло не мигая. «Мы тут два дня назад потеряли ее шапку, искали, искали и нашли, представляете, на том же самом месте, на обочине». Я поднял руку на прощание; машина, вильнув, взяла с места сразу, нарисовав трапецию расходящимся в обе стороны грязным снегом».

(Здесь мы прервем цитируемые нами записки, чтобы указать на тот специфический привкус жизни колониальной богемы, который может вызвать недоумение у неосведомленного читателя. Писательские забавы известны. Один пишет, опустив ноги в таз с горячей водой. Другой переодевается в женский наряд. Третий работает под звуки заунывной волынки. А четвертый покуривает кальян, обмениваясь опытом с тенями прошлого. Кто много получает, тот много и тратит. Будь снисходителен, читатель, — если, конечно, сумеешь. Но продолжим цитату.)

«Приехав через два дня, я нашел Бартона в бильярдной, где он гонял шары кием на пару с сумрачным субъектом в кожаном пиджаке, накрытый колпаком тускло лимонного света неоновых ламп. Бартон заторопился, кончая игру, и уже через пару дряблых минут со словами: “Вы меня вдохновили, и я выиграл”, — натягивал свою куртку. Беседуя, мы спустились по лестнице. Обычный светский разговор, в котором собеседники по разным причинам не попадают в такт и не находят нужных слов. Бартон был не готов к роли мэтра, я к роли начинающего автора. “Ба, да я вас сейчас познакомлю еще с одним хорошим писателем”, — несколько оживившись, воскликнул он.

Навстречу нам по гостиничному холлу двигался Тэст. Господи, я и не знал, что у него нет одной ноги. Мы кивнули друг другу, Тэст с ласковой оторопелостью; я готов был провалиться на месте. О моих эссе не было сказано ни слова. Пространство стало тесным, как лист бумаги. Ситуация напоминала клоунский трюк с яростным открыванием открытой двери. Мим трясет дверную ручку, упирается всем телом, а когда в отчаянии уходит, дверь, скрипнув, приоткрывается в другую сторону. Встреча, которую мы в уме отменили, нарушает тайную жажду завершенности, что таится в оркестровке любой мелочи.

(Встреча двух поколений напоминает встречу двух цивилизаций: церемониала здесь куда больше, чем искренности. Однако теперь, спустя годы, я с удивлением нахожу, что Бартон по отношению ко мне выказал себя куда более терпимым и добросердечным, нежели я сам, когда мне сейчас приходится общаться с молодым, нахальным и говорливым виртуозом, коему дела нет до моего Приамова скворечника, впрочем, как и мне до его Гекубы)».

Руководствуясь нашим правилом диалогично воспроизводить облик своего героя, мы условились о встрече с Биллом Бартоном, который до сих пор является не только старейшиной цеха и одним из самых талантливых писателей колонии, но и одним из самых удачливых — кто еще может похвастаться, что имеет в своем письменном столе так мало неопубликованного, и о ком одновременно может появиться хвалебная статья в официозном «Культура и мы», эмигрантском «Дебаркадере» и в парижском «Материке» — этой зарубежной копии «Нью пис» г-на Тваделло. Уметь нравиться столь разным и многим, поступаясь при этом столь малым, завидная удачливость. И попросили как всегда подтянутого (несмотря на преклонный возраст) Билла припомнить хоть что-нибудь о тех далеких встречах с Ральфом Олсборном, когда тот был еще, по сути дела, никому неизвестным начинающим автором. Приводим дословно высказывание Бартона: «Знаете, трудно — слишком было давно и недолго. Да и прочел я тогда, кажется, только один его роман, но название не запомнил. Это всегда довольно странное ощущение, если появляется что-то тебе неизвестное и заслуживающее внимания, когда кажется, что круг уже очерчен и ничего и никого нового не будет. Если сравнивать, то с тем, что у вас вдруг начинает расти шестой палец на руке или еще один зуб, а кажется, что достаточно тех, что уже есть. Роман я не помню, вернее, помню очень смутно, но он мне вроде бы понравился как вещь, написанная с серьезными намерениями, иначе не стоило о нем и говорить; но с одним недостатком: он был написан как шедевр, а шедевром не являлся. Только настоящая вещь, что тоже немало, так как в колониальной литературе не так-то много настоящих романов. Разоблачать надо самого себя, ибо только в себе, как в колодце, не видно дна и нащупывать его можно только шестом совести. А каждый раз нацеливаться на шедевр — это, несомненно, чересчур, но у каждого своя лопата и своя траншея, может, это и неплохо».

В этой главе нам осталось привести еще два отрывка из второй записной книжки Ральфа Олсборна, в одном из которых мы как раз и находим описание сан-тпьерской квартиры Билла Бартона, точнее, квартиры его первой жены, где Бартон останавливался, приезжая в Сан-Тпьеру.

«Мне импонировал его ум, его устная речь, которая походила на письменную. Бартон говорил точно так же, как и писал, а так как говорить он мог на любые темы, не думая о цензуре, то, возможно, говорил он даже лучше.

В его сан-тпьерской квартире присутствовало то необщее выражение, что выгодно отличало ее от жилищ богатых друзей отца, с чистотой и порядком по струнке и мучающимися от молчания вещами. Здесь говорило многое, одушевленное каким-то завихрением, взбаламученным состоянием: обилие ненужных, но что-то щебечущих милых вещиц, игривые плакаты, кабинет, устроенный на просторной кухне, вывезенная из России коллекция табличек типа “Не влезай, убьет!” и дорогая нефритовая безделушка на огромном, прошлого века письменном столе, столе с обилием ящиков-воспоминаний, внутренних перегородок, тайников, закладок и подставок, за которым, как объяснил Бартон, он никогда не работал, предпочитая тахту или другое укромное место. Мне нравилось рассматривать иллюстрации в книге, которую представляло из себя помещение, где прожито немало, хотя немногие из них запоминаются. Эта рамка настолько обязательна, что без нее картина висит на мольберте и не закончена. Помню квартирку-студию наперсницы г-жи Алтэ, на протяжении долгих лет выпускающей книги о литературе, исполненные, несмотря на ее возраст, молодой силы и ума, квартиру, сплошь состоявшую только из книжных полок, этажерок и книжных шкафов без какого-либо флакончика, полочки, вазочки, свидетельствующих о том, что здесь жила молодая, потом средних и так далее лет женщина со свойственными ее полу пристрастиями и привязанностями; хотя бы одна улика женственности или ниточка, отставшая от рукава поклонника (или, как шептали о ней — поклонницы), только уникальное море антиквариата и пережившая мертвых сухая корабельная мышь-библиотекарша.

Я задумался, сличая впечатления, и в этот момент в комнату вошла милая, рыжая, полноватая женщина, которая выглядела лет на десять-пятнадцать старше Бартона, всегда одетого достаточно щеголевато (но обязательно с каким-нибудь нравящимся мне изъяном, что лишало его облик пугающей лощености). Он представил меня дежурным комплиментом, в ответ мне захотелось сказать что-либо приятное и ему, и я с трудом удержался, чтобы не выразить радостного удивления тем, какая у него молодая мать (я уже знал о его столичной семье, и был уверен, что рыжая, приятная женщина — не жена, а мать Бартона). Он обернулся на вбежавшего в комнату карликового пуделя, и я, к счастью, проглотил то, что было на языке.

Когда она вышла, мы разговорились о том доме, который у каждого только один, куда тянет вернуться, а все остальное лишь сублимация. Возможно поэтому великий и несчастный Кобак (находившийся тогда в зените славы и не ведавший о том, что последняя изданная им книга оттолкнет от него почти всех читателей и издателей) жил только в отелях, годами не обзаводясь ничем своим. Я рассказал, как встретил однажды его в шикарных апартаментах слишком дорогой гостиницы, где он занимал чуть ли не целый этаж и где, однако, не было ни одного отпечатка живого или жилого, вроде маслянистого лунообразного пятна на обоях под лампой, оставленного прислонявшимся затылком. Как в целлофане. А потом в цепи неясных ассоциаций припомнил, как в тот день в Рамос-Мехиа, когда я, глядя на несколько понурый вид Бартона, спросил, где Алменэску, он ответил: “Нету, приехал муж, сказал, что плохо себя ведет, завязал в узелок и увез”.

Мы встречались с ним в общей сложности раз пять-семь, пока эти беседы, слишком умные, длинные и серьезные (как прустовский период), чтобы иметь хоть отдаленный привкус приятельских отношений, не перестали меня занимать. После “Акрополя” Бартон был озабочен тем, что издательства разрывали ранее заключенные с ним договоры, выплатив аванс, но нагрев на какие-то там тысячи, а я к тому времени не заработал литературой ни песо, да и не хотел зарабатывать — слишком многое было разным, и я уходил вбок и в сторону (что одно и тоже), вспоминая все реже и реже, обретая новых знакомых и собеседников, брел по какой-то аллее, обсаженной деревьями с редкой кроной, с роением пятен света и тени на красноватом и сыром песке, потом заворачивал, растительность менялась прямо на глазах, скромный скандинавский ландшафт заменялся экзотической флорой, а тени становились круглей и короче, пока однажды, переписывая все из старой записной книжки в новую, не оставил на вторую букву алфавита пустое место. И только впоследствии, заходя в соседнюю подворотню, у цветочной лавки, где жил новый колониальный обериут, иногда вспоминал, что анфилада проходных дворов с гулким и сырым эхом подворотен кончалась темной лестницей, кажется, на втором этаже переход на другую лестницу, и из-за двери уже лаяла и скребла коленкор собака, а ты...»

Что ж — как это ни грустно — попытаемся поверить: встреча поколений — встреча двух цивилизаций. Но вот последний отрывок из синей записной книжки.

«Я позвонил ей в один пустой столичный вечер, никуда не поехав и маясь от пустоты чужой квартиры, одурев от работы, чтения западных журналов и “Ювелирного озера” г-на Сократова в “Отклике”, от которого стоял оловянный привкус во рту и шум керосинового прибоя в раздраженных перепонках. Набирая номер, я разглядывал “Мисс-октябрь” — блондинистую нью-йоркскую блядушку в розовой пене, выглядывающую из изумрудного глянцевого омута обложки затрепанного “Плей-боя” на столике. Позвонил, ибо уже несколько лет не давали покоя (хотя покой, пожалуй, слишком, — так, небольшая заноза) валяющиеся где-то там у Алменэску те мои убогие тексты, все остальные экземпляры которых я хищно выследил и тут же уничтожил. Забрать и лишить жизни. Не очень удобно, но надо. Гудки, гудки, никого нет дома, мотается по каким-нибудь делам, ее недавно избрали почетным членом американской Академии наук, и она тотчас написала вдохновенные вирши в защиту уже колониального академика — раздался щелчок, и тоненько: “Алле! Алле! Слушаю!” Сдержанно напомнил о себе, высказал просьбу. Возможно, она меня не узнала (немудрено) и не поняла, кто и зачем звонит, или по другой причине на нее нашла волна тихой истерики, в результате чего на меня обрушился какой-то ласково-идиотический бред. Про какие-то ключи, которые она потеряла и теперь не знает, что делать. Перемежая тему ключей с восторгом ненужной благодарности явно не по тому адресу. Я слушал, слушал, затем невнятно извинился и, ощущая, как прогнулась душа от осевшей грусти, тихо повесил трубку».

Профессор Стефанини косвенно полемизирует с утверждением Сандро Цопани, высказанном в уже упоминавшемся очерке из сборника «Десять лет среди теней», где указывалось, что будущий лауреат в первый период своего творчества « хотя и не ориентировался на колониальную акустику», но писал, если так можно выразиться, «учитывая негласные мнения читателей, коими являлись лучше колониальные писатели». Славист из римского университета, оспаривая мнение уважаемого представителя мексиканской эмиграции, категорически подчеркивал свое несогласие, уверяя, что «сэра Ральфа ни в коей мере не могли удовлетворить отношения с теми литераторами, которые, пусть и не всегда по своей воле, находились в шатком, двусмысленном и неопределенном положении, что бросало такую же шаткую и неопределенную тень (корявое, размытое чернильное пятно) на их репутацию». Лояльность, по определению Макколея, — «хорошая штука, если не приводит к привычке постоянно искать мелочь под ногами». Сэру Ральфу приходилось считаться с тем, что, «став волосом, выпавшим из пробора» (еще одна цитата), он одновременно как бы поднимал над головой картонный ореол непризнанного гения, на что он никогда не претендовал, стараясь, по возможности, всегда оставаться в тени и понимая, чем это чревато. Но, отвергая категорический императив долженствования, он являл тем самым закусившую удила претензию. А под ее подкладкой любой мнительный наблюдатель легко разглядит обращенный к нему узор упрека.

«Представьте себе, — сказал профессор Стефанини, делая доклад на ежегодных панамериканских чтениях, — положение талантливого писателя, для которого литература не инструмент для бичевания порока и исправления заблудших душ, не средство заработать деньги или известность и не приспособление для духовно-эстетического онанизма. А единственный и естественный способ, прошу меня правильно понять, своеобразного мистического существования, уникальный опыт которого может быть — в случае удачи — понятен и важен для идущих следом читателей. Представьте положение этого писателя в жестоком и тоталитарном мире, причем я хочу обратить внимание не на социально-полицейскую сторону этой трагедии, а на ее метафизический план. Представьте себе одиночество, которое ожидает такого писателя в мире, где литература всегда воспринималась как инструмент борьбы, вроде мачете или кувалды, а писатели, по меткому определению одного генерала, делятся на пишущих и руководящих. И такое отношение к искусству впитано с молоком первого печатного листа, хочешь-не хочешь, а мохнатым илом осело в крови по сути дела всех читателей. Но в любом случае такое одиночество — завидно на редкость, до искусанных от зависти губ. Как в тесноте поэтического ряда слово подчас поворачивается новой гранью, так и гнилые пни фосфоресцируют только в полной, чернильной темноте. Да и что скрывать: ил илом, а шило в кармане не утаишь, и скажу честно: только в фантастической обстановке колониальной России создались подлинные условия для расцвета настоящих талантов, а о таком благодарном читателе, какой имелся в колонии, можно было только мечтать в старые монархические времена, а вам такое, господа хорошие, срать-пердеть-колесо вертеть, и не снилось. И скажу вам с последней прямотой: Ральф Олсборн — хоть и солнце колониальной поэзии, но...»

И несчастного профессора Стефанини, под улюлюканье собравшейся тут белоэмигрантской сволочи, что понятно каждому беспристрастному человеку, вывели под белы рученьки из зала, хотя фашиствующие молодчики из эмигрантского отребья пытались устроить над ним самосуд Линча и расправу. А наутро буржуазная пресса с лицемерным прискорбием сообщила о «некой якобы болезни всегда тайно сочувствовавшего марксистам известного слависта и русиста профессора Стефанини, перегипнотизированного большевиками и теперь поправляющего пошатнувшееся здоровье на даче герра Люндсдвига на Лазурном берегу». Знаем мы эти дачи.

ИНТЕРМЕДИЯ

Нет, нет и нет. Невозможно. И этот pidor makedonsky профессор Стефанини, и этот her s gory, майн херц, Люндсдвиг, и, пуще всего, не знаю как его назвать, сэр Ральф, — о, что за время, что за нравы! Как тут не вспомнить Катилину с его кателическим (не от Катона, старшего или младшего, образуя это слово, и не от католикоса, а от катализа) ядом, увлекшим слабое и порывистое юношество в катакомбы мысли и кататонию жизни. Как тут не выразить недоумение, не воскликнуть, не задаться вопросом: в чем каузальность этой нетерпимости, откуда эта жгучая каузалгия при соприкосновении с общественными вопросами, — и не должен ли писатель, это общественное животное, утруждать себя благородной задачей положительного влияния на взрастившее его общество, исправляя — в ответной любви — немногие из доставшихся ему по наследству недостатков. Умея извлекать из великого омута вращающихся образов завидные исключения. Не изменяя возвышенного строя своей лиры, а снисходя к бедным, ничтожным своим собратьям. И узреть сквозь их несовершенную природу будущего прекрасного человека, и создать вдохновенные и величественные образы, под стать той жизни, из которой они поднялись.

Разве это не благородная задача? Всемирным великим поэтом нарекут такого писателя, парящим высоко над другими гениями мира. И, рукоплеща, побегут вслед за торжественной его колесницей. Прекрасен, завиден удел его!

И, напротив, разрешите предложить такую конъектуру: нет ли здесь обратной конъюнктуры, если писатель, погрязнув в страшной, потрясающей тине мелочей, субъективно запутавшись в глубине холодных, раздробленных, повседневных характеров, дерзает выставить на всеобщее обозрение лишь свое и чужое несовершенство, не согретое, как мы видим, общественными заботами. Такому горе-писателю не собрать народных рукоплесканий, не зреть признательных слов и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему, поверьте, не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившейся головой и геройским увлечением; ему не избежать, наконец, праведного суда, который назовет его ничтожным и низким и справедливо отведет ему презренный угол в ряду тех, кто оскорбляет человечество, и также справедливо отнимет у него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество, но поздно. И не помогут ему лицемерные защитники, спрятавшиеся под покровом международной общественности и юрисдикции, ведь и злопыхательствует он, скорее всего, ради разных стефанини, люнсбергов и люнсдвигов, которые будут лить крокодиловы слезы, хотя именно им, гневно упрекнув, посоветовал наш колониальный Некрасов: «вы все тужитесь наружу, а надо б тужиться вовнутрь». Недопустимо. Неправомерно. Бестактно, если хотите. И не литература это, а клевета на литературу, когеррентная неправде. И не художество, а жалкий балаган. Не согласен. Протестую. Читатель, недоумевая, возмущен, искренне желая понять и осудить.

И потом, если говорить конкретно и, если так можно выразиться, документально, не отходя от текста ни на шаг или даже йоту, посмотрите. Сначала вы вели речь о некоем существе, которое ворочается в своей постели, когда за окном непогода, крутит и вертит, буря, мгла, ветер воет, проникая во все щели и даже сквозь ноздри электророзетки (что, надо сказать, малоубедительно), за окном наводнение, хотя мы не помним наводнений в сентябре, а если в сентябре, то почему домашние, как в стихах, в разброде, ибо им давно уже полагается перестать разбредаться и начать сбредаться, но это все детали и частности, Бог с ними, пусть он крутится и вертится, не находя себе места в родовых или преждевременных муках, или же ожидая и опасаясь неизвестно чего (теперь-то понятно чего, да и не зря).

Но: вы его назвали неизвестным писателем и с этим, скрипя сердцем, как новым седлом, можно согласиться; затем незаметно соскользнули на понятие — наш писатель, что малоубедительно, если не сказать больше; а потом и вовсе стали величать его будущим лауреатом, что совсем уж ни в какие ворота, ибо сразу стало непонятно: в каком смысле вы употребляете слово будущий — в том, что он когда-то был неизвестный и про него никто достоверно не знал: будет он или не будет, а потом он взял да и стал — в каких целях, это нам понятно, знаем мы эти премии, нагляделись; или же наоборот: он был неизвестным, неизвестным и остается или оставался, а будет он или не будет, это еще как сказать, никому не известно, бабушка, как говорится, надвое сказала, и тогда я категорически не понимаю, выражаю свое решительное сомнение или даже, если хотите, возражение. А так получается, что ваши понятия шалят и прыгают, как стрелка у прибора, показывающего бурю?

И даже если вы хотите спрятаться за давным давно скомпрометированную позицию: мол, мы только изображаем, описываем, так сказать, беспристрастно, и ничуть не больше, только как чистый предмет, за него, как сын за отца или отец за сына, не отвечая, совсем не имея гордой мечты заделаться исправителем людских пороков (мол, нам это не по силам, и дай Бог слабой рукой набросать портретик, да еще, точно не одного как бы человека, а целого поколения, конечно, порочного) и в полном их развитии и становлении; то и тогда, если цель ваша мелка и такова, то надо как бы больше определенности, мыслей, полета, смело отделяя себя от, так сказать, предмета исследований, и, конечно, проясните, уважаемый, свое мировоззрение. А то, честное слово, непонятно, если не сказать подозрительно, сомнение, признаюсь, берет в самой авторской позиции или, как говорят, установке. Поэтому, если возможно, поясните. И пролейте, как водится, свет.

Да, возможно, читатель и прав, и ему непонятно, как и что произошло с неизвестным писателем, чтобы в результате он стал каким-то таким писателем, что и ни туда и ни сюда, ни вашим, ни нашим, как бы сидящим между двух стульев (это сравнение нравится нам именно в силу своей стертости). И эти ему писатели вроде по душе, и те, но как бы те и другие не слишком чтобы очень; хотя, если с другой точки посмотреть, то и эти ему писатели достаточно чужды, да и те, честно говоря, тоже. И читатель прав, когда недоумевает и требует прояснить позицию или даже мировоззрение, не убоясь этого высокого слова, ибо раз для него писатель неизвестный, значит, он его не знает, то есть ничего не читал и даже слухом не слыхал, а потому ему непонятно (хотя он, как собака волка, нюхом чует его какую-то враждебность или, по меньшей мере, неродственность).

И прежде, чем мы начнем рассказывать о встречах нашего неизвестного писателя с писателями очень даже известными, если не сказать знаменитыми, но уже совсем с другой стороны, он бы желал узнать: как и почему, где и зачем. Чем отличается от тех и от других, что на самом-то деле совсем непросто, если даже не очень сложно: ибо нам важно что? — не отличие в каких-то там деталях, а отличие, так сказать, по существу. Как косточки яблока отличаются от грушевых, а не, предположим, от вишневых, что очевидно и просто. А вот яблочные от грушевых совсем не просто, а трудно.

И, пожалуй, даже почти невозможно, если бы, совершенно случайно, не оказались у нас пожелтевшие, как газета, год пролежавшая на подоконнике дачной веранды, листочки. На них-то мы и надеемся. Так как что бы автор ни писал, везде он эта самая Бавария, то есть я хотел сказать — Бовари, и есть. Особенно, если именно не о себе (здесь он, конечно, стесняется или, наоборот, слишком задается), а о других. Тут ему легче проговориться под сурдинку. А мы: раз — и пойман, как говорится, на месте преступления. Не в прямом, естественно, смысле — преступления, а в переносном, но все равно пойман — попался. Косвенно, говоря совсем о другом, раскрылся. И отличия — для читателя — проступили. Как масляные отпечатки пальцев на бумаге. Косвенная, но улика. Хотя о другом.

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

Последующие несколько разрозненные материалы (в основном, вырезки из газет, отрывки рецензий, в том числе и рукописные, и т. д.) были найдены в одной папке (in folio, зеленые тесемки) Зигмундом Ханселком при разборе доставшегося нам по случаю архива. По ознакомлении материалы показались любопытными. Ивор Северин высказал предположение, что они предназначались для описания ситуации, попадающей в окрестность затронутой нами темы, но по неизвестным причинам оказались невостребованными, и предложил опубликовать их в хронологическом порядке. Ханселк настаивал на переработке. Компромисс устроил всех: мы остановились на дословной перепечатке с комментариями и добавлениями, которые в каждом отдельном случае оговариваются.

Порядок следования страниц в основном сохраняется таким, каким задала его найденная папка.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Как утверждает всем известный и экстравагантный Генри Мейфлаурс (с его «Пропедевтикой современной литературы» знаком каждый, кого не удовлетворили в свое время университетские учебники), положение колониальной литературы парадоксально, ибо она «отлучена от читателя». В качестве доказательства Генри Мейфлаурс предлагает прием, которым пользуется неискушенный читатель, то есть посмотреть в замочную скважину (далее у Мейфлаурса идет развернутое сравнение этого процесса — на наш взгляд, не вполне оправданное — с любовным актом), и уверяет, что «писать в последней четверти XX века на русском в колонии — это абсурд».

С этим утверждением, казалось бы, можно согласиться, особенно если вспомнить, что, по определению отца паралингвистики Зигфрида Фонда (см. его книгу «Мистика языка», стр. 387), «писатель — существо общественное и нуждается в акустике (в эхе) не по прихоти, а по условиям своей работы и существования».

Действительно, двадцать лет назад невозможно было предположить, что литература диаспоры, к тому же помещенная под колпак жестокой и нелюбопытной власти, привлечет к себе мировое внимание и воплотит, по словам Вилли Вулдворта, «мировой эстетический заказ». Сейчас трудно найти такую кафедру славистики — будь то университет Оклахомы, Лиона или Мюльхейма, — где среди самых посещаемых курсов не нашлось бы одного или двух, посвященных литературе диаспоры, с легкой руки того же Вилли Вулдворта называемой теперь «К-2». Целые университетские программы посвящены изучению К-2, ее связи с мировой литературой, ее влиянию на различные национальные литературы.

Газета «Нью-Йорк Таймс» четвертый год подряд ведет рубрику «К-2 сегодня». Журнал «Кензен литтерэр» в процессе изучения К-2 печатает материалы под шапкой «К-2 на грани веков»; «К-2 вчера, сегодня, завтра» — под таким заголовком появляются еженедельные публикации в известной своим тонким вкусом «Пари-матч». Как всегда опережающие европейцев азиаты уже давно обогнали европейские и американские университеты по масштабам и кропотливости своих культурологических программ. Тайваньский университет среди объявленных на будущий учебный год семинаров имеет три, относящихся к нашей теме: «К-2 и Джойс», «Влияние Ральфа Олсборна на литературу малых народов» и «Традиции К-2: слово и мировоззрение». И по сравнению с восточной дотошностью слабой тенью выглядит цикл лекций кельнского профессора Л. Вертмюллера, прочитанный в течение двух семестров и посвященный влиянию К-2 на швабский литературный язык.

Трагическая ошибка Генри Мейфлаурса вряд ли, однако, заслуживает столь категорического порицания. Она доказывает лишь одно: взгляд постороннего наблюдателя далеко не всегда обладает большей прогностической точностью, нежели взгляд на процесс изнутри. И, как нам кажется, читателю тем более будет интересно познакомиться с нижеследующими материалами, демонстрирующими пристрастный и взыскательный взгляд двадцатилетней давности, когда до сегодняшнего триумфа К-2 было еще далеко.

Весьма вероятно, что собранные в папке с зелеными тесемками документы должны были послужить основой для статьи, которая, очевидно, так и осталась ненаписанной, ибо по сути дела все эти вырезки из газет, отрывки из рецензий, как, впрочем, и отрывочные записи, представляют из себя ряд последовательных определений, данных различными исследователями двадцать лет назад литературе диаспоры, названной впоследствии К-2.

Пожалуй, наиболее общее (но не обязательно точное) определение представляет собой вырезка из газеты «Дейли миррор», подписанная Гюнтером Хаасом. Несколько многословная и наукообразная, она начинается так: «Когда один человек, одурев от нечеткого воспоминания о том, что где-то и когда-то была свобода, пишет все, что душе угодно, или то, что Бог на душу положит, это еще понятно. Но волна — не брызги, и литература диаспоры есть сложное духовно-социальное образование вроде пены, состоящее из пары сотен ячеек для авторов в каждой из колониальных столиц, а также одиночек, рассеянных по периферии, связанных единой корневой системой приятельских отношений и шапочного знакомства, кровеносной системой книгообмена и каналов получения сведений и сплетен, объединенных подчас одинаковым социальным статусом и опасных для тайной полиции тем, что могут спонтанно объединяться для не вполне предсказуемых акций».

Мнение эмигрантской «Русской мысли» весьма характерно: «К-2, так называемая К-2 — плесень, в опытном порядке выведенная под наблюдением органов безопасности, заинтересованных в существовании “русской партии”. К-2 — литература под колпаком Москвы, литература «пятой колонны». Пускают мыльные пузыри полтора диссидента в Париже и Нью-Йорке, о чем-то машут руками на языке глухонемых перед прозрачным, звуконепроницаемым стеклом — не слышно». Заметка подписана: Кирилл Мамонтов. Ау, г-н Мамонтов, где вы теперь?

«Ватикан ревю»: «Возникновение К-2 непосредственно связано с религиозным патриотическим возрождением в среде бывших русских переселенцев, с религиозными исканиями, охватившими некоторую часть диаспоры, зашедшей в мировоззренческий тупик после того, как они окончательно разочаровались в силе разума, прогресса и возможностях островной цивилизации». «К-2 (читаем мы дальше) — религиозное движение протестантского толка, лишь по необходимости принявшее образ литературного эксперимента». «К-2 — это Божий замысел и Божественная непредсказуемость Его Явления».

«К-2 — не связана с постпедровским ренессансом, — продолжает дискуссию неизвестный автор, обозначенный в слепой машинописной копии архива инициалами Д. Б. — К-2 — это подпольное сознание и подпольная литература в условиях, когда подполье — единственный способ сохранить связь со своей духовной родиной».

«Алтэ, Пальм и Киззеватор, — читаем мы на обороте вышеприведенной странички, — почтенные писатели, широко известные читательской публике еще с монархических времен. Их сложное отношение к военной хунте демпфировалось инерцией печатанья в течение многих десятилетий, причастностью к определенной культурной и нравственной традиции, пусть и отвергаемой новым порядком, но существующей. К-2 — маргинальное образование, плохо исполнившее заветы своих учителей. К-2 — салонная литература кружков, которая никогда не выйдет за их (кружков) пределы. К-2 — поза, К-2 — секта».

Следующее определение, зафиксированное итальянской «Републикой», дается известным лингвистом Карлом Понти, который выводит факт существования островной литературы из сферы социологии в сферу историко-культурную и, переориентировав проблему, утверждает, что «развитие К-2 связано с появлением в колонии принципиально нового поэтического языка, состоящего из знакомых всем слов, но соединенных посредством едва ли не новой грамматики, возникшей в результате оставшейся незамеченной и неосознанной не только публикой, но и авторами революции в поэтическом языке. В основе ее лежит принцип свертки исторического опыта в личное слово. К-2, таким образом, чисто лингвистическое явление, имеющее к литературе лишь опосредованное отношение».

Следующее определение, которое Ивор Северин назвал «метаисторическим», дано Джорджем Клейтоном в рецензии, опубликованной журналом «Нью-Йоркер». Читаем: «К-2 была вызвана к жизни не столько усвоением русского Серебряного века и открытием в весьма подходящий момент ранее неизвестных и талантливых предшественников, которые явились в ореоле непризнанных и замалчиваемых гениев (отчего просто по инерции руки потянулись им навстречу), сколько продолжением традиций авангардно-фольклорной группы “Бэри”. Литература метрополии для литературы диаспоры — не более, чем прекрасный, но умерший век культуры. К-2 принадлежит к новой каменной эре, к эре нового и молодого варварства, пришедшего на развалины Рима, чтобы из его обломков сварганить для себя новый и странный алтарь».

Странное мнение. Может быть поэтому на полях данной вырезки неизвестной рукой и раздраженным почерком выведено: «А “новые левые”? А молодежные разрушительные движения в Европе? А ритм совпадений? Надо ли выдумывать велосипед? К-2 — органика, естественный психологический протест, а м...»

«Ты знаешь, — читаем мы чье-то частное письмо, — поначалу я был страшно поражен, а потом — даже не знаю, как тебе объяснить. Кажется, обыкновенная богемная среда с обычным спектральным составом: несколько талантов, больше способных, средних, второсортных, малоспособных, каждый из которых, однако, считает себя гением. Своя иерархия, свои герои, свои подонки и шуты — путь которых, кажется, определен. Кому спиться, кому сойти с круга, выйти из ума, соскочить с карусели, и, думаю, лишь немногим удастся добрести до конца. Но — прочел ли ты стихи, которые я посылал тебе с прошлой почтой? — признаюсь, я плакал. Пусть погибнут десятки и сотни, но я никогда не поверю, что такое может быть напрасно. Пусть хоть двое-трое, пусть хоть один...»

Папка с зелеными тесемками еще полна, архив не исчерпан, но, кажется, читатель уже получил впечатление о том, как неоднозначно относились к литературе диаспоры двадцать лет назад. То, что кажется нам очевидным сейчас, было далеко не так очевидно тем, кто смотрел на это явление изнутри, когда К-2 состояла из нескольких сотен авторов, работавших в условиях подполья и имевших в своем распоряжении не более десятка (на всю-то колонию) полуофициальных журналов с мизерными тиражами и пару журналов эмигрантских с тиражами никак не большими. «К-2 — литература личных контактов», — написал впоследствии Вилли Вулдворт. Но как ей удалось выжить, как удалось просуществовать самый трудный и опасный период становления, как, наконец, попадали в К-2, из кого она состояла? Папка с зелеными тесемками не в состоянии ответить на эти и другие вопросы, но мы попытаемся удовлетворить любопытство читателей — так как имеем что сказать. И пусть читатель простит нас за иногда возвышенный и несдержанный тон. «Иных уж нет, а те далече», — как сказал, правда по другому поводу, знаменитый Генри Мейфлаурс.

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

Последующий странный материал под заголовком «рассказ одной дамы» был найден в той же зеленой папке, между страниц предыдущего материала, и мы, после долгих сомнений, приводим его полностью, с сохранением пунктуации и орфографии, хотя и подозреваем, что он представляет лишь фольклорный и этнографический интерес, почти не пересекаясь с исследуемой нами темой (нам даже не удалось выяснить, основывается ли он на колониальных источниках или описывает ситуацию в метрополии, хотя последняя версия и кажется предпочтительней), демонстрируя, если можно так выразиться, взгляд (да еще и пристрастный) изнутри богемы, которая, вероятно, везде одинакова.

рассказ одной дамы

я спала с ними всеми считая что если залечу то от очередного гения и не потому что слаба на передок а просто так вышло и получилось само по крайней мере сначала что это были только те кто хотя бы сам считал себя гением и при этом был конечно хорошо несчастен сверху до подошв а мне нравилось в них именно это будто искра пробивала хотя все были разные или почти разные и то что сейчас я вспомнила первым именно коку ничего не значит хотя он обожал выставлять свое хозяйство напоказ и лежал в чем мать родила на столе пока вокруг крутились со стаканами и рюмками или встречал посетителей пришедших смотреть картины выставленные в его салоне с расстегнутой мотней из которой обязательно что-то торчало но как мужчина он был хорош и знал это и никогда не стеснялся и не был ни скобарем ни жадиной хотя слишком потел но и не вонял при этом как другие и все у него получалось весело хотя я и не была в восторге от этих стихов пенис пенистый бокал с наслаждением лакал или уполномоченный упал намоченный на пол намоченный но кажется уже перестала к тому времени читать или слушать их стихи так как мне это было не надо нельзя разевать сразу два рта как делают только жены но второй из них все равно закрывается рано или поздно а женой я хотела быть только раз когда это было невозможно потому что он умирал на глазах мой роальдик который и пустил меня по рукам ибо с него все и началось когда я была восьмиклассницей с белыми коленками а он умирающий от чахотки и одиночества поэт с бархатным взглядом у меня только второй год началось все женское и я влюбилась в его стихи которые поняла позднее и в него рокового черноволосого красавца и однофамильца другого поэта к которому он был почти равнодушен хотя и знал мало я жила на той же площадке и он взял меня легко как все брал в тот год ибо знал что умирает и его не бросили только бабы что просто сатанели от одного его вида а он чах кашлял и становился все прозрачней и красивей и часто начинал кашлять перед тем как кончить и ни у кого не вытекало так мало как у него но даже пот его пах чудесно и когда я сказала что хочу быть женой он и пустил меня по рукам сказав — нет так как в упор не видел ни одной бабы как настоящий поэт но я стала его женой после его смерти хотя и трахалась тогда направо и налево но только с теми кто считал себя гениальным и был при этом хорошо несчастен хотя их стихи меня уже не колебали или не так как было вначале пока не поняла во что превратилась и хотя опять вспоминается кока но он был уже позднее и перед ним был иосиф эта мраморная статуя которая заставляла раздевать себя до носков и любить как женщину требуя обожания а сам был какой-то негнущийся и неподвижный хотя даже его я была моложе а он был таким не то что до ссылки так как после он стал только хуже как все возвращающиеся оттуда осторожнее и молчаливей но и до армии не вылезал из кокона великого поэта даже на горшке и в постели и даже в рот надо было брать у него как у великого поэта и ему было плевать какой он мужчина а он был какой-то величавый и местечковый одновременно и не потому что картавил и во рту было полно слюны а мылся только раз в неделю но он был гением из провинциальных низов и не разговаривал а вещал и никогда не терял своего негнущегося величия даже вдрызг пьяный или когда на бардаках у коки не доносил и выливал на простыню и всегда как бы осчастливливал но странно я действительно чувствовала себя счастливой этого у него не отнять хотя я так и не узнала какой он сам по себе в натуре и загорелся только когда я стала спать с его дружком длинным бобом с которым я ошиблась потому что он не только не был гением но и сам не считал себя таким а хотел только чтобы другие верили в него однако этого было мало но когда я пришла с ним в первый раз в это кафе на малой садовой уже началась другая эпоха все крутилось и бурлило у меня глаза днем светились как у кошек ночью и все было иное в тот год пустили новые трамваи вместо старых квадратно-красных гробов с незакрывающейся на задней площадке дверцей новые с круглыми боками и я каждый день сидела с трех до вечера на малой садовой куда иногда заходил посмотреть на восторженно глазеющих на него поэтиков ленька с которым у меня закрутилось уже позднее да и не так чтобы слишком ибо он при всей своей ошалелости даже накурившись дури или сидя на игле все равно помнил о своей благоверной и был как-то чище и светлее иосифа но и как-то бедней и более однобокий хотя не делал вид как предыдущие оба что не знает где у меня клитор то есть думал не только о себе но иногда как бы застывал стеклянел впадая в пустую полосу в ней-то он конечно и застрелился хотя мы с ним не жили уже почти полтора года да я и вообще тогда больше сидела в сайгоне и за спиной шептали вот та блондинистая герлуха с длинным хаером муза абрамовна или как сказало это ничтожество маленький бонапартик чайник с которым я не захотела лечь и не потому что было противно или боялась что он вытащит из сумочки кошелек или стащит книжку если пригласить его в дом хотя этого клептомана все равно приглашали и он крал а потому что не верил в себя и только хотел чтобы верили другие такая же мразь как шир и я не спала ни с кем из них хотя он и сказал когда полез с руками а я дала ему куда следует жидовская мадонна ебись со своими евреями потому что я была еврейка с блондинистыми волосами и голубыми глазами и видела что меня хочет каждый кто только видел и если не умел держать себя в руках то и показывал да и зеркало мне говорило поседела я уже потом но это была ложь что я спала только с евреями хотя их и было больше но мне было плевать на малой садовой потом говорили вавилонская блудница или первая еврейская блядь и я не обижалась ибо была первой и красивее всех и всегда знала что нужно мужчине даже не слушая его стихов ибо все было понятно и без них и когда я пришла в сайгон с охапкой все опупели и решили что я ошиблась но он действительно верил в себя тогда хотя и казался таким же дураком и ходил тогда на вечера к дару который в попочку целовал всех своих длинноволосиков и вместо того чтобы хвалить их тексты делал им менет выражая высшую похвалу правда не все ему давали но тот кто не давал получал от ворот поворот и как-то незаметно кончились эти бешеные шестидесятые годы хотя казалось что так все и будет и никогда не изменится но все изменилось и начались семидесятые сначала почти такие же но никого уже не носили на руках как уехавшего иосифа или леню пока он не застрелился в своих любимых горах и полях и не сразу стало понятно что все уже другое что-то кончилось и начался отлив и стихи всем как-то не то чтоб надоели но стали тише и они стали меньше верить в себя но был еще кока пока и он не уехал и один из хеленуктов пока малая садовая не закрылась и тогда уже стало ясно что все кончилось и долгое время казалось что остался один вит которого держала про запас ибо у него было все но я немного боялась хотя все оказалось лучше и в постели он оказался такой же как другие только больше надо было делать самой но с ним мы уже были ровесники а ему хотелось моложе ибо я износилась но молодели только у меня потому как менялась и старела только я они приходили все примерно в одном возрасте начиная почти одинаково будто ничего не изменилось за эти годы ничего не зная о тех что были до них только чаще лил дождь и надо было сидеть дома и даже выйти в магазин на углу сиреневого бульвара была проблема и я поняла что начала сдавать не сразу ибо теперь самой приходилось строить глазки как делали все эти дурочки хотя я раньше над ними потешалась и брать на крючок так как эти новые молодые могли пройти мимо и не заметить так потрепанная давалка и все меньше находилось тех кто помнил то время садик на малой садовой скверик на пушкинской и как все вертелось и крутилось тогда и все были ошалелые и не как теперь и конечно вранье что от евреев пахло как-то иначе но я сама стала терять последнее время нюх и не бьет дрожь как раньше когда я вижу среди трех пришедших со своей бормотухой одного который знает что он настоящий и у меня только сжимает горло ибо он смотрит уже в сторону над головой и не возвращается за перчаткой или книгой забытой в прихожей на холодильнике и телефон может не звонить неделями и когда сижу на каком-нибудь чтении кто-нибудь толкает локтем соседа кто та седая в углу шут ее знает и только лет семь назад серж суетливо положил маленькую потную ладошку на колено и тут же испуганно сдернул будто обжегся и ничего не вышло а с кем получается я уже не знаю наверняка есть в них что-нибудь или я уже выдохлась и никто не позавидует и не скажет тому кто спит с этой герлой место впереди забито и сама знаю что ошиблась несколько раз и они оказались только пижонами и верили в себя на людях а со мной опять сжимались в комок а мне все равно становилось их жаль а значит все кончилась муза абрамовна и пора идти воспитательницей в ясли как решила когда-то когда перестанет жечь между ног и пачкать белье если течь начинает где-нибудь в городе и первый признак болит низ живота и все чаще думаю о том как это было когда-то и раз во сне опять стала тринадцатилетней лолиточкой в белых гольфах у звонка вместо которого торчали два медных проводка их надо было соединить и тарахтело за дверью и все обмерло опустилось пока щелкал замок и дверь открыл опять тот который был лучше всех и не только потому что его я узнала сама и сразу как молодая гончая свежий след а потом становилось все труднее и труднее пока не кончилось однажды но пока было можно я спала с ними всеми не упустив никого

ОСТРОВИТЯНЕ

Хозяйка была диссидентка, как большинство

всего населения острова.

П.В. Анненков.

По сведениям герра Люндсдвига, сэр Ральф достаточно долго не имел понятия о существовании в колонии альтернативной, оппозиционной культуры, в противовес культуре переселенцев названной впоследствии К-2. То есть если он слушал подчас передачи иностранного радио, то мог, конечно, узнать о каких-либо столичных или сан-тпьерских поэтах (в основном, русского происхождения), что время от времени публиковались в русских или эмигрантских изданиях, иногда у какого-нибудь поэта Олвертона или Элскина (фамилия терялась в звуковых волнах, шорохе и треске) устраивался охранкой обыск, в результате чего г-н Олвертон терял архив за последние пятнадцать лет, а г-н Элскин гневно давал отповедь этой акции в интервью западным корреспондентам. Иногда, заштрихованные шумом, читались одно или несколько стихотворений синьора Кальвино, выпустившего книгу своих стихов в Париже, а недавно переехавшая в Москву г-жа Корбут, захлебываясь от возмущения и удовольствия, рассказывала о том, в каких невыносимых для творчества условиях ей приходилось работать на родном острове.

Все это (как и сообщение о временных затруднениях проживающего в обыкновенной столичной квартире издателя и главного редактора несколько лет подряд выходящего в Париже и Нью-Йорке иллюстрированного журнала художественного авангарда), должно быть, представлялось вполне фантастическим Ральфу Олсборну, который, зная о подпольной стороне действительности не больше остальных, никак не мог взять в толк: как это можно жить здесь, в колонии, а печататься там, за границей, да еще и открыто давать интервью, пусть и достаточно идиотические, представителям европейской прессы или Пен-клуба — и при этом спать в своей постели, а не на деревянной раскладушке^4.

Полустертые глушением стихи производили в достаточной мере одиозное и гнетущее впечатление, позволяя считать авторов К-2 молочными братьями колониальных диссидентов. А к колониальным диссидентам, как неопровержимо доказывает профессор Люндсдвиг, проанализировав пока неизвестную нам третью записную книжку (по крайней мере до чтения тонких и умных воспоминаний г-на Вокуба, кое-что изменивших в его мнении), сэр Ральф относился с липким и нескрываемым предубеждением. Судя по их высказываниям, это были достаточно дубоголовые люди. Более того, ничто не мешало их считать конъюнктурщиками наоборот. То есть приспичило кому-то перебраться в метрополию, а его не пускают, вот он и становится сторонником объединения территорий, талдычит всем о «единой и неделимой», мозолит глаза в сидячей или лежачей забастовке в приемной «Национального конгресса», щекоча соломинкой ноздри зверя в надежде, что когда зверь чихнет, он по воздушной дуге перенесется на свою историческую родину. Сборник статей, выступлений и писем главы оппозиции г-на Цугерна производил грустное впечатление: возможно, из него вышел бы хороший политический деятель, будь у него развязаны руки, но со связанными руками он походил на стреноженную Валаамову ослицу, изрекающую благоглупости, враждебные языку и смыслу.

Понимая, насколько щекотлива и обоюдоостра затронутая нами тема, мы тем не менее не решились обойтись лишь мнениями заинтересованных специалистов и, следуя нашему правилу стереоскопического подхода к проблеме, нашли в уже составленном архиве высказывание бывшего приятеля сэра Ральфа — Альберта, некогда записанное как ответ на вопрос, попавший в окрестность затронутой темы.

Вот что сказал нам тогда г-н Альберт: «Да, Ральф, конечно, всегда был что называется махровым реакционером. Честно говоря, я был даже поражен, как человеку, демонстративно не скрывавшему симпатии к России, позволяют ... ну, вы меня понимаете. Будь я на месте этих сраных молодчиков из педровской охранки, я брал бы таких в первую очередь. Это бы уберегло колонию от того, что произошло в ней дальше. Убеждения? Не знаю, может быть — охлократ, а может, и «человек вселенной». Об этом никогда не было разговора. Но демократию, конечно, презирал. И демократию, и прогресс, и национальную независимость. “Профанированный мир” — до сих пор слышу его интонацию. Для Ральфа все насущное — как бы от «брюха». Тяга человека жить лучше — “от брюха”. Нежелание страдать — “от брюха”. И при этом (они все тогда помешались на всем русском), дряхлое и унылое толстовство: мол, можно только то, что не перешагивает через кровь аборигенов, хотя этим варварам понятен только язык кнута. Но, давайте честно, разве русским когда-нибудь было дело до нашей родины — они думали только о своей. Вот и развалили страну — а какая могла быть жизнь!»

Другой знакомый сэра Ральфа, куда более близко (ибо общался с ним и дольше, и чаще) знавший последнего, Александр Сильва — к его воспоминаниям мы тоже уже прибегали — не выразил особого восторга, когда мы попросили его прокомментировать сказанное выше, но, будучи человеком ответственным, не отказался, и так как мы нашли его на кафедре, где он преподавал, то он провел нас мимо каких-то непонятных и громоздких конструкций и говорил, опираясь спиной на макет какого-то шлюза. Вот что он сказал нам по поводу мировоззрения будущего лауреата: «То, что Олсборн не питал особых симпатий к чехарде генералов и к тому, что страной уже более полувека правит хунта, вряд ли стоит связывать с его происхождением. Просто трезвый взгляд на вещи, хотя мы не так-то много говорили о политике. Не уверен, что Ральф подписался бы под моими словами, но, думаю, и особых возражений они бы не вызвали.

Да, революция, свергнувшая королевскую монархическую власть, чтобы установить затем власть генералов, была жестокой и непростительной для совершавших и санкционировавших все последующие ужасы штукой. Но она была, по всей вероятности, неизбежна, ибо была вызвана надеждами и чаяниями, пусть иллюзорными, не только первых переселенцев и эмигрантов из России, из которых теперь пытаются сделать козлов отпущения, но и аборигенов, хотя последних и в меньшей степени. Надежда устроить мир на разумных и равноправных началах была позвоночником всех эмигрантских идей последнего столетия, связанных с естественным чувством вины переселенца перед необразованной массой колонии. Отсюда желание начать все сначала, на пустом и ровном месте, веря, что внутри каждого — прикрытый жесткой корявой коркой лебяжий пух, ему бы только воздуха, свободы, тепла, знаний — и такое начнется. Нет, революция — как некий вселенский эксперимент, не могла не произойти.

А то, что именно колониальная Россия в качестве рокового опыта добровольно привила себе эту черную оспу, только подчеркивало, по мнению Олсборна, ее мессианскую роль. Да, эксперимент давно провалился, давно дезавуировал себя, чего стоит хотя бы многотысячный список уничтоженных писателей — не сопоставимый ни с чем, ни с одной тоталитарной системой, которая в припадке самоуничтожения стирает с лица земли наиболее талантливых и благородных. Такой горы трупов, по которым взобрался сегодняшний день, история еще не знала. Но, с другой стороны, и такой идеи, чтобы она настолько настойчиво пленила и прельстила многих и многих, тоже не было. Да, у одних орган совести покрыт грубой кожей и мозолями, как желтая пятка, а у других — кожа тонкая, нежная, как после ожога. И в последнем случае больно видеть нашего родного островитянина, которому нужно прикидываться то дураком, то ребенком, то глухим, то немым, а жизни нет.

Есть мнение, что человек привыкает к церемониалу унижения и он становится для него несущественным, вроде обертки из целлофана, одинаковой и неразличимой, в которую завернута привыкшая к прозрачному и что-то шелестящему плащу живая вещь. Может быть, можно жить под стеклянным колпаком, отдавая кесарю кесарево, быть при этом счастливым и любить свою жену, как Ромео Джульетту, не сходя с протертого стула? Нетушки, как говорят русские, большое настоящее чувство доступно только большому настоящему субъекту, а если он только комнатного формата и иногда складывается, точно бумажная гармошка, превращаясь в совсем маленького, с морщинистой от картонных сгибов шеей, то и чувство его такое же складное и маленькое, а значит, хана. Конечно, жаль складного человечка и обидно, а подчас и горько за него. Но только в пароксизме ярости можно посчитать ответственным за это именно хунту, и не увидеть, как видел это Ральф, что в сохранении статускво заинтересовано необозримое большинство».

(Это мнение бывшего лицейского и литературного приятеля протагониста нашей истории, мило рифмуется с мнением профессора Стефанини, который в одной из своих статей исследует выведенный сэром Ральфом «закон бездарностей», а в соответствии с ним — бездарный плебей, не особо обремененный грузом собственного таланта и совести, но имеющий в запасе джокер в виде билета партии «Национальный конгресс», либо другой жетон отличия, получает неоспоримое преимущество перед одаренным хотя бы воображением (и потому менее гибким) фантазером. Такое положение, очевидно, устраивает среднестатистическое большинство, каковое (правда, вместе с обделенным меньшинством) и называется народом).

«Ничего не поделаешь, посмотрите вокруг, — продолжал, постукивая ногой о стенку шлюза, Сильва, — самая злая на язык очередь за дефицитной пиццой из кошачьих ушей, которая, кажется, разнесет все вокруг — только дай развернуться, — глотку перегрызет за родную хунту. И даже самые совестливые потомки первых переселенцев, возьмите хотя бы нашу кафедру, считают, да, пусть у нас все говно, но зато идея, основанная на вере в человека и его разум, что в состоянии устроить все тип-топ, идея очень даже хорошая, только ее извратили. И вот, если бы картавый дедушка Сантос не умер, а пожил бы еще и не пустил на престол Педро на высоких каблуках, то тогда такое бы было... А теперь едва ли не у каждого водителя-переселенца (да и аборигенов тоже) на переднем стекле висит фотография генерала Педро Кровавого, выражая тоску по сильной руке и порядку. И с этим тоже надо считаться. Вполне можно жертвовать собой, стараясь расширить щелочку света между занавесками, если от темноты душе, как фотопленке, невыносимо и не проявиться, но серьезно произносить при этом высокопарный вздор и дятлом долбить штампы как-то неудобно — голова одеревенеет и отвалится».

Как утверждает герр Люндсдвиг, в подполье сэра Ральфа привел поиск настоящего читателя. Являясь к этому времени автором нескольких, заслуживших признание немногих ценителей, романов и книги рассказов, Ральф Олсборн, вероятно, ощущал, что постепенно начинает задыхаться без читателя из России.

Так уж устроен любой писатель, пока его книга, «отчужденная шрифтом и картонным макинтошем» (Стив Маркузе), не материализуется в нечто постороннее от него, он не теряет с ней мучительную связь, лишающую покоя и сил. А немногим, пусть и взыскательным читателям-эмигрантам не удавалось составить тот необходимый для писателя лабиринт, что вытягивал бы из творческого дымохода все опасные для здоровья остатки. И Ральф Олсборн решился наконец для успокоения души опубликовать свой последний роман в России.

Герр Люндсдвиг, после анализа первой четверти третьей записной книжки, утверждает, что впервые о поэте Кальвино Олсборн услышал от старейшего островного художника — г-на Готлиба (знакомая сэра Ральфа просила о содействии, решив купить у Готлиба портрет в стиле Модильяни), и когда за чаем зашел разговор о том, кто что читает, в руках у нашего писателя оказался потрепанный номер журнала «Акмэ», редактируемый Вико Кальвино и его женой, который он открыл на маловразумительном богословском диспуте одного редактора с другим. Тогда он и услышал впервые фамилию Кальвино, о ком г-н Готлиб сказал, что «кто-кто, а Кальвино — поэт настоящий».

От разговора у сэра Ральфа осталось невнятное, неотчетливое ощущение, в облаке которого плавал неизвестный поэт Кальвино, издающий собственный журнал для того, чтобы спорить в нем с собственной женой; даже фамилию синьора Кальвино он запомнил неточно, но при следующей встрече с Биллом Бартоном из предыдущей главы спросил, знает ли он что-нибудь о Кальвино, и тот ответил, что знает, хотя ни журнала, ни стихов его толком не читал, но люди, с чьим мнением он считается, относятся к стихам Кальвино серьезно. К удивлению сэра Ральфа, редактор Лабье тоже знал о Кальвино, даже когда-то учился с ним вместе в университете и участвовал в блоковском семинаре профессора Печерина. На вопрос, что он скажет о стихах Кальвино, Жан Лабье ответил, что двадцать лет назад стихи ему нравились, но с тех пор он их не читал. И прибавил что-то, вопросительно взглянув в глаза, о неуемном честолюбии и самомнении, о строгой подпольной иерархии и максимализме.

Зная часть потайного шифра в виде одной фамилии, Ральф Олсборн стал с большей для себя отчетливостью открывать ларчик передач западного радио о местной литературе, и в течение недели убедился, что синьор Кальвино, наряду с мадам Виардо и Элен Игалте, — один из наиболее упоминаемых и популярных в этих передачах поэт (что только укрепило подозрения: популярность, да еще в такой сомнительной компании, весьма компрометировала). Но для посредничества сэру Ральфу он подходил вполне. Дубоголовый, прямолинейный поэт, который пишет очевидные или, наоборот, невнятные вирши, пользующиеся успехом у отмеченных плохим вкусом комментаторов колониальной службы радио и телекомпании. Это было то, что нужно.

Сэр Ральф позвонил Кальвино из вестибюля Филармонического общества в антракте концерта, было шумно и плохо слышно, телефон висел на стене в вестибюле, поэтому разговор получился коротким: наш писатель представился, сказал, что у него с Кальвино есть несколько общих знакомых, от которых он слышал о последнем много хорошего, и спросил, нельзя ли им увидеться, на что вялый, но низкий голос Кальвино, синкопированный паузами и удивлением, быстро ответил приглашением на конкретный день и конкретный час и продиктовал адрес. Поднимаясь в назначенное время по лестнице в старом доме некогда модного, а ныне заброшенного квартала Сан-Тпьеры, попадая на площадках в плотное облако аммиачных испарений, сэр Ральф почему-то представлял себе Кальвино худым и желчным субъектом с воспаленными глазами и небритой щетиной, который, ища поддержки взглядом, как и следует упорному неудачнику, будет ругать всех и вся, только в этом и находя успокоение.

Здесь мы опять имеем возможность процитировать несколько страниц подряд из записной книжки сэра Ральфа, составивших нечто вроде главы, посвященной пресловутому синьору Кальвино. Вот это место.

«Честно говоря, я не рассчитывал на долгий разговор и тем более на продолжение знакомства, ибо не любил заунывных неудачников и хотел разыграть стремительный блиц, не осложняя речь придаточными, сразу выйти на прямую и узнать: сможет ли Кальвино переправить мой роман в Россию, чтобы он попал в какое-нибудь издательство, или нет. Какое именно, мне было безразлично, здесь я был подобен юнцу, впервые попавшему в дом терпимости.

Таблички на двери не было, но звонок я угадал, выбрав самый затрапезный, и не ошибся, как в одном детективном романе сыщик идет по следу неведомого ему преступника, зорко читая оставляемые знаки вроде мятой пачки сигарет или упавшей расчески с чересполосицей длинных пауз и редких зубов.

Звонка не было слышно, я нажал еще пару раз, думая уже сыграть на клавиатуре других звонков, когда за стеной что-то стало грохотать, будто снимали железные запоры, а затем дверь отворилась и из нее высунулось, опираясь одной подрагивающей рукой на дверную ручку, а второй держась за косяк, черное, лохматое, странно приплясывающее существо с огромной бородой и дикими горящими глазами, которое и оказалось нужным мне синьором Кальвино; и уже через несколько мгновений я с ужасом, плоско спрессованным в груди, шел за ним, не понимая, что у него с ногами, ибо Кальвино при каждом шаге дергался всем телом, немыслимым образом скрещивая ноги, балансировал руками и бросал себя вперед, одолевая при невообразимом числе толчков и рывков расстояние, равное четверти обыкновенного шага; я был уверен, что он сейчас рухнет, увлекая за собой баррикаду мебели справа, или собьет что-нибудь на своем пути, но он как-то доплелся до двери в конце коридора и еще через несколько секунд плюхнулся напротив меня в кресло-качалку рядом с конторкой красного дерева и старинным письменным столом, заваленным всевозможными вещицами и бумагами, которые, казалось, только что вытряхнули из огромного чемодана вместе с разрозненными томами Брокгауза и Эфрона, что составляли неровную кладку черно-золотого фона; и такой же вывернутой наизнанку казалась вся комната с провисшим потолком и вогнутыми внутрь стенами, сплошь увешанными цветными гравюрами, бумажными иконами и ликами святых, фотографиями, всевозможными картами; на белой макушке самой большой из них за словами “Северная Америка” через запятую фломастером было выведено: “куда я ехать не хочу”, все уменьшающимися буквами. Еще один русский патриот.

Я, оказывается, уже что-то говорил, сидя на расположенном у противоположной стены диване, участвуя в беседе, которую вел мерно раскачивающийся Кальвино с сидящими слева и справа людьми: какая-то кореянка с плоским лицом и прямыми волосами, худой блондин в куртке из парашютного шелка и толстяк со слабым подбородком, контур которого просвечивал сквозь редкий пушок белесой бородки. Хотя нет, блондин в парашютной куртке (он, как оказалось, через месяц уплывал в Англию пассажиром-эмигрантом на торговом судне и тут же предложил стать моим издателем, опубликовав все, что у меня имеется, с хорошим гонораром — но что мне туманный Альбион: я думал о родине) проявляется из негатива второй или даже третьей встречи с синьором Кальвино, ибо он уже листал мой роман в картонной обложке, сетуя на отсутствие переплета, а в первый приход у меня на руке болталась коричневая сумочка-педерастка и никакого романа, конечно, с собой не было, а значит, не было и блондина в белой куртке, так как его зыбкие очертания возникли из движения воздуха, создаваемого быстро листаемыми страницами романа, как вздыбленная сквозняком занавеска обнажает сквозной проем окна с облупленным фасадом дома напротив.

Да, была лишь кореянка, отец которой — видный корейский коммунист-эмигрант — повесится еще только через месяца полтора, и что-то вяло шепчущий толстяк, но дверь не закрывалась даже в первый раз, и появлялись и исчезали статисты, чтобы принести с собой две-три черты для прихотливого узора, что проявлялся постепенно, раз за разом, как проявляется полузасвеченная фотография, закручиваясь концами, то темнея, то светлея фоном; а мне надо было постоянно возвращаться, чтобы стирать или исправлять ранее внесенную черту, ибо она была уже опровергнута, заменялась новой, а мои представления рушились и менялись на более свежие, как меняют влажную от пота сорочку.»

Такой импрессионистской прелюдией начинает Ральф Олсборн главу о своем новом знакомом, и мы могли бы процитировать весь кусок подряд, если бы подобная щедрость не кусалась, вылившись в весьма кругленькую сумму, которая нам не по карману, что и заставляет нас выбрать менее топкое и дорогостоящее место. Сначала мы решили продолжить с абзаца, что начинается с многообещающих слов: «До сих пор не знаю человека...», или даже с еще более очевидного: «Однако, как уже сказано выше», хотя, пожалуй, наш карман выдержал бы и более тыловое цитирование; но затем, как ни тяжело в этом признаваться, вообще решили избрать несколько иной способ подачи материала.

Дело в том, что свои услуги нам предложил известный деятель первой волны эмиграции профессор Зильберштейн, известный своими уникальными способностями воспроизводить стиль любого автора, инсценируя подлинность с головокружительной точностью. Находясь на мели, престарелый профессор согласился на наши условия; мы дали ему возможность ознакомиться с записными книжками Ральфа Олсборна и попросили не просто обработать их, а составить на их основе связное повествование от первого лица, полностью сохраняя все стилистические особенности авторской речи, хотя и понимали что «я» будущего лауреата это не совсем «я» профессора Зильберштейна.

То, что преподнес нам через полгода профессор, нас и обрадовало, и разочаровало. Обрадовало — ибо он, как нам кажется, достаточно точно воспроизвел детали и дух авторского стиля; и расстроило — так как Зильберштейн, плохо знакомый с реалиями колониальной жизни, допустил множество непростительных неточностей, реставрируя, а точнее, имитируя действительность на основе своих собственных представлений. Возможно, другой на нашем месте попытался бы выдать текст профессора Зильберштейна за подлинный текст записок Ральфа Олсборна, но даже если забыть о научной добросовестности, как бы мы тогда объяснили бросающиеся в глаза анахронизмы, вкравшиеся в повествование натяжки и ошибки, не говоря уже о подчас немотивированных переходах от первого лица к третьему, что, вероятно, делалось просто от старческой забывчивости.

Оправдываясь, профессор Зильберштейн уверял, что инспирировал все эти промахи нарочно, для придания тексту достоверности «не подготовленного к печати дневника» (и одновременно только развивая свойственные автору особенности и приемы), так как, вчитавшись в переданные ему записные книжки, ощутил себя, по его словам, alter ego нашего писателя.

Так или иначе, мы решили, не исправляя в труде профессора Зильберштейна ни строчки, познакомить читателя с плодом его усилий, который он, весьма, конечно, условно озаглавил «Синьор Кальвино». Надеясь, что достаточно подготовили читателя к несколько нудной и педантичной манере письма профессора Зильберштейна, с его подчас излишним увлечением несущественными подробностями, к длительным остановкам на нестоящих чертах и пристрастию к красивым выражениям (опять же объясняемым им как всего лишь точное воспроизведение стиля сэра Ральфа), мы даем ему слово.

«Думая, как и все, наперед, я некоторым образом оказался не готов к встрече с такой эксцентричной натурой, как синьор Кальвино, так как еще до нашего знакомства слишком тесно заставил комнату своих смутных представлений и теперь на ходу приходилось перетаскивать вещи с места на место, выкидывая негодное, как при уборке в ящиках письменного стола, когда какие-то записочки, квитанции, рецепты и бумажки, оставленные на всякий случай и еще недавно, наверное, хранившие теплые и скользкие следы прикосновений, кажутся уже забытыми и чужими; но наваливалось что-то еще, ибо никому — ни до, ни после — не удавалось столько наказывать мое самомнение — подрывая доверие к ранее выработанным формулам поведения, как это вышло при моем общении с синьором Кальвино.

Эта натура более, чем какая то ни было другая, напоминала лабиринт, ибо только вам казалось, что вы наконец разгадали его и дошли до конца, как конец опять оказывался очередным ложным ходом, и все надо было начинать сначала.

Многие на него обижались, считая, что с Кальвино невозможно иметь никакого дела. С ним нельзя было договориться о чем-либо конкретном, просьба сохранить содержание беседы в тайне неукоснительно приводила к тому, что уже через час он перессказывал ее первому попавшемуся собеседнику, а если новость была стоящей, мог сообщить ее в разговоре с Парижем или Новгородом, где уже год жила его вторая жена. Один наш общий знакомый и приятель Кальвино по пресловутому Обезьяньему обществу (что в течение ряда лет раз в месяц устраивало шимпозиумы, где можно было делать доклады только о событиях, оставшихся незамеченными, но оказавших влияние на дальнейший ход истории) — подробнее об обществе я еще расскажу, — брат Кинг-Конг сказал мне, поджимая под себя ноги в дырявых носках: «Согласитесь, чтобы понять любой его поступок, надо помнить, что он прежде всего — инвалид, который закомплексован и инфантилен». И поведал, как много лет назад катал Вико Кальвино ночью на асфальтовом катке, и тот радовался как ребенок. Я не сразу понял, что это не так, но меня кольнуло, будто я ковырял во рту зубочисткой и попал не куда надо, а в десну. Да, что-то детское, я бы даже сказал, мило детское, в нем несомненно ощущалось: Кальвино был старше меня лет на семь, но я все годы нашего общения относился к нему с непонятной снисходительностью, как к гениальному и остроумному ребенку, вундеркинду, не знающему, однако, некоторых простых вещей, доступных каждому взрослому. Выступая с коротким предисловием в первом отделении авторского вечера Кальвино в только что открывшемся русском литературном клубе «Алеф», его подруга юности (правда, сумасбродка и сама поэтесса) мадам Виардо сравнила роль Кальвино в Сан-Тпьере с ролью Гефеста — добродушного и лукавого, умного и коварного, хромого и веселого. И сказала, что среди пишущих на русском языке в колонии он «несомненно, лучше всех играет в коробок и является незаменимым партнером в “скреббл” (игра в слова, придуманная чуть ли не самим г-ном Кобаком), хотя и ворует, проигрывая фишки». Мадам Виардо намекала на то, что еще в студенческое время синьор Кальвино зарабатывал себе на кофе и пиво игрой в «баккара» и коробок на подоконниках университета, диплом об окончании коего он получил за день до того, как из столицы пришла бумага об его отчислении с волчьим билетом. В припадке патриотизма, помноженного на иногда характерное для него позерство, Кальвино принял решение выйти из обязательной для студентов университета молодежной организации «Юнита», но, сжалившись над впавшей в отчаяние матерью, забрал свое заявление обратно.

Синьор Кальвино был непоследователен, и это знали все. В зависимости от того, с кем он говорил в данный момент, реальный факт отклонялся в нужную ему сторону, балансируя на грани правды и иногда, не удержавшись, рушился в пропасть самой очевидной фантазии. Его воображению было настолько тесно в рамках реальности, что Кальвино постоянно раздвигал их, на самом деле одинаково уютно чувствуя себя как по ту, так и по сю сторону. Стоило только высказать легкое недоверие его словам, как Кальвино с детской поспешностью начинал нагромождать такое количество вполне правдоподобных подробностей, что это количество постепенно приобретало качество легкого правдоподобия, а затем и новой реальности. Он был увлекательный и замечательный рассказчик, имея наготове несметное множество самых фантастических историй и анекдотов; и иногда самые фантастические из них оказывались правдой.

Все его четыре жены пытались хоть как-то ограничить поток людей, проходивших через его жизнь днем и ночью, — этот поток то рос, то уменьшался, но в среднем не оскудевал. В синьоре Кальвино привлекали мягкость, пластичность, простота манер, он получал удовольствие от общения с самыми разнообразными типами, которых более щепетильный и подозрительный человек не пустил бы на порог: стукачи, гомосеки, эпикурействующие монахи, обкрадывающие его клептоманы, фотографы, тайные агенты, несметное число представителей пишущей братии (среди них лакомые для понимающих в этом толк графоманы), миссионеры всех мастей со всех сторон света, коим он умудрялся дать подробную картину религиозной жизни города и познакомить с продукцией очередного художника-авангардиста, чьи работы проплывали сквозь его коммунальные апартаменты, как «тучки по лазоревому небу» в известном стихотворении Майкла Мармона. Лучше попытаться назвать тех, кто его не посещал, что тоже непросто: агенты охранки — сколько угодно, бродячие музыканты, филателисты-антиквары, практикующие маги и гипнотизеры — были; брат-генерал знакомил его с представителями офицерского корпуса и столичной гвардии; иногда у него появлялись хипы, клошары, члены партии «Национальный конгресс», дипломаты, рокеры, кришнаиты, панки, русские фашисты и славянофилы, бывшие каторжники и болельщики сан-тпьерской футбольной команды, которые свой знак оставили, кажется, во всех клозетах города от бывшего дворянского собрания до внутренней тюрьмы на Сан-Себастьяно, 4. Казалось, Кальвино знал так много, коллекционируя самую разношерстную информацию, что ему можно было бы заказывать статистические справочники, если бы не опасение, что вместо справочника Кальвино напишет фантастический роман. Он умел увлекаться, а его заразительное жизнелюбие и постоянная готовность к общению на фоне куда-то летящей обстановки его комнаты создавали своеобразную область пониженного давления, что засасывала все, попадающее в ее окрестность. Привлекало многое. Но прежде всего то, о чем почему-то забыли упомянуть и мадам Виардо, и брат Кинг-Конг — самая всесторонняя одаренность и умение создать вокруг себя совершенно особую ауру: вроде кислородной подушки, которую цепко удерживает густая крона дерева. Уникальная и фантастическая натура. Даже его недостатки, видимые через призму излучаемого им обаяния, производили впечатление милых странностей. И прощались, как мы прощаем ребенку, которого любим. До Кальвино я не встречал человека, более противоположного моему характеру, темпераменту и вкусам, и все годы нашего общения любил его, как любят экзотический пейзаж, олицетворяющий для памяти самые сильные воспоминания. Влекущий, отталкивающий и родной одновременно.

Он понравился мне при первой же встрече, хотя я пришел настроенным предубежденно, и отнюдь не сразу ему удалось это предубеждение рассеять. Помню, что шла свободная, светская беседа, где меня неприятно поражало обилие имен и названий книг, о которых я не имел ни малейшего представления: синьор Кальвино раскачивался в качалке с отличающим его удивлением во взгляде (что поначалу показалось мне признаком слабости, присущей неволевой натуре, но он почти с таким же добродушно-удивленным выражением мог говорить и ужасно неприятные собеседнику вещи) и втыкал в густую бороду красную женскую расческу. Оказывается, какие-то люди вокруг писали стихи и романы, частично изданные в России, частично ходящие в «списках», и одним синьор Кальвино, устраивая смотр, выдавал награды и призы в виде небрежных поощрений (правда, это значило немного, так как назавтра, в зависимости от контекста разговора, поощрение делало длинную рокировку с хулой), а я все не мог ощутить почву под ногами, плавал вокруг неизвестных названий, скользил по краям, все не умея выбраться на поверхность, повторяя движение сапога по наполненной жижей колее (ибо никак не мог понять — в какой мере то, что говорит Кальвино, заслуживает внимания). И ждал, когда он, наконец, выберется из трясины на твердую почву, где стоять мог и я.

Так же скептически я был настроен и по отношению к его стихам, которые он в конце концов вызвался прочесть. Я был не настроен слушать стихи и согласился из вежливости, как из вежливости соглашался и впоследствии, ибо всегда казалось, что поэтическая антология уже собрана, хватит того, что есть, и если при чтении глазами можно было лишь слегка касаться текста, цензурируя и пропуская целые неудобоваримые куски, то агрессивность чтения вслух всегда заставала врасплох и привлекала внимание поневоле. Он прочитал цикл своих стихов, и я не упал в обморок и не встал на колени, не забился в истерике сопереживания, но стихи мне понравились. Они понравились мне всерьез, и с этим ничего нельзя было поделать, так как я отнюдь не хотел, чтобы они пришлись мне по душе. И тут же все разбросанное и растрепанное, словно волосы, стало как бы кристаллизоваться вокруг этого впечатления, будто по вихрам прошлась расческа, которую Кальвино при чтении втыкал себе в бороду, а затем пытался пригладить густую шевелюру. Потом он читал при мне много раз, и почти всегда инстинктивно выставляемая преграда таяла ледяной хрупкой свежестью, и катилась теплая волна, смывая плотину недоверия и нежелания слушать именно сейчас какие-то рифмованные строки — с чего это вдруг именно сейчас предаваться поэтическим медитациям — и щепки, мусор смывались, оставляя — чаще всего — спокойную гладкую поверхность ослепительной ясности. Я знавал многих и неглупых людей, которых стихи Кальвино оставляли равнодушными, немало знал и его хулителей. Но принимать или не принимать стихи — частное и интимное дело. Для меня Кальвино почти сразу стал носителем настолько обязательного (для ощущения полноты) поэтического голоса, вроде скрипки в квартете, без которой нечего и играть, вернее, в игре будет зияющая дыра. Конечно, не все, что им писалось, нравилось мне одинаково, писал он много, а имея в виду удовлетворение моей потребности в его стихах, возможно, и чересчур много. Помню, как удивил он меня своим весьма претенциозным предисловием к только что написанному циклу стихов «Контурное море», когда он совершенно серьезно заметил, что предполагал издать эти тексты, проступающими на фоне географических карт бывших русских колоний, но его «типографские возможности ограничены», хотя это «не его вина». И сразу же начал с непонятной для меня жадностью выспрашивать и выуживать впечатления у простодушной дурочки-кореянки, у вялого толстяка с мутными глазами и у меня, которого совсем не знал. Для меня это был дурной тон. Я был убежден, что если пишущий постоянно оглядывается по сторонам и по-собачьи ищет одобрительного взгляда, это признак слабости не только натуры, но и творческого дара. Синьор Кальвино делал то, что я считал недопустимым, но его стихи мне нравились. Он делал многое из того, что мною отвергалось как дурной тон: читал стихи на улице, в автобусе, однажды под дождем у водосточной трубы на углу Сан-Ирэ и Сан-Эпифанио, любил прихвастнуть и быть в центре внимания, помещая себя в середину с точностью острой ножки циркуля, и делал то, что я считал совершенно невозможным: если я медлил выразить свою почти всегда одобрительную, но сдержанную реакцию, сам начинал выспрашивать: «ну, как вам понравилось, мне кажется, это лучшее из того, что я написал, у меня сейчас замечательное состояние». То есть пытался оказать на меня откровенное и наивное давление. А иногда распоясавшись, вернее, теряя контроль над самим собой, где-нибудь в разговоре давал понять или серьезно заявлял, что считает себя первым колониальным поэтом. Мол, такой-то — скажем, Кизеваттор, не понимал — как нужна эта прозаическая шероховатость; такой-то — скажем, Карлински — слишком рассудочен и примитивен, почти без околичностей намекая, что считает себя лучше. И абстрактно это являлось опасным свидетельством непростительной несдержанности, если не слабоумия. Но в отношении меня Кальвино повезло, и скоро я действительно стал почитать его равным самым лучшим современным поэтам, хотя мы и смотрели с разных сторон, и мне были интересны не только его стихи, но и другие (всего пять-шесть имен), и к каждому имелись свои претензии, и ни один голос не мог заменить другого; но скоро получилось так, что мой оркестр был уже набран, свободных вакансий нет, и пробиться даже свежему и интересному без протекции душевного движения (личной человеческой симпатии) было отнюдь не просто. Мне было совершенно безразлично, в какой мере мое мнение объективно, ибо на тот аукционе, который я был волен для себя устраивать, ничто не могло назвать цену моей субъективности, настолько она меня устраивала, и я с удовольствием любил то, что любил, не интересуясь тем, что меня не интересовало. Конечно, я не выдавал патенты на литературное бессмертие, но оно меня нимало не занимало, то, что я любил, становилось содержимым моего Ковчега. Да, литература — земное и шероховатое занятие, но при этом она еще и Млечный путь. Здесь каждый спасается в одиночку, выбирая себе товарищей по несчастью, и любая ошибка стоила слишком дорого, чтобы вербовать себе сторонников, гребущих в обратную сторону. Я слишком хорошо знал, что мне надо в этой жизни, и мой спасательный жилет должен был быть впору именно мне, а не кому-то еще.

Я набросал что-то вроде рецензии (более похожей на авторские ремарки) еще несколько лет назад, после чтения первой большой книги стихотворений, собранных синьором Кальвино под одной крышей, и перечтя сейчас, понял, как мало изменений претерпело мое мнение за эти годы.

Почти сразу я обратил внимание на ту необычайную плотность слова в поэтической строке, что импонировала мне всегда, а в случае Кальвино позволяла выращивать в этой блаженной для стихов тесноте ветвистые словесные узоры, вроде тех, что, как говорят русские, выращивает мороз на оконном стекле. Длинная образная тень (иногда образы состояли из пяти, шести, семи слов) не рассеивала внимания, а городила частокол с щелями настолько узкими, что в них не поместилось бы бритвенное лезвие.

Возникновение поэзии в стихе всегда напоминало мне ту библейскую ситуацию, в которой Иаков в кромешной темноте боролся всю ночь с кем-то, кто оказался впоследствии Богом, и выстоял, но с тех пор стал хромать. Вот эта борьба мистической непостижимой поэзии с рациональным ее осознанием, борьба музы с умом, где победа одной стороны означает поражение обеих, и напомнила мне поэтические тексты синьора Кальвино. Некоторые считали его подражателем Кизеваттора и Пальма, другие указывали на влияние Барта и Дилана Эмерсона, кто-то говорил о благотворном продолжении традиций Карлейля. Самовитое, саморазвивающееся слово, как бы самостоятельно строящее каркас стиха. Что-то вроде той хрупкой вязи огня, что возникает между двумя параллельными и раздвигаемыми поленьями. Словесные соборы, горящий куст, мост через пропасть. И, конечно, страсть к провокациям.

Возьмем хотя бы способ оформления текстов: без заглавных букв и знаков препинания, что должно служить сигналом потокосознательного метода или автоматического письма, а на самом деле просто предупреждает читателя,что он столкнется с модернистской традицией и пусть поэтому не надеется понять все или многое и будет благодарен своему уму, если поймет хоть что-нибудь. Читатель с недоверием взирает на отсутствие привычных знаков препинания, уверенный, что столкнется с раздробленной в мясорубке бессмыслицей, подозрительно читает — и с приятным удивлением (и даже легкостью) восстанавливает эти запятые, точки и заглавные буквы. А потом и весь грамматически правильный текст. Этот провокативно-ложный ход — небольшая приманка для читателя. Читатель доволен своими успехами и, заинтригованный, начинает вчитываться дальше. А вчитавшись, понимает, что имеет перед собой текст классической поэзии, вполне доступный самому традиционному восприятию, — имея в виду продолжение колониальных традиций с небольшими русскими присадками, что всегда к лицу всякой национальной поэзии.

Если попытаться сравнить стихи Кальвино с каким-нибудь классическим образцом, то это, конечно, не ищущий и постоянно меняющийся Ган, а скорее — мировоззренчески неподвижный Сутгоф. Но если для последнего характерна и неподвижность раз найденной поэтики (ибо его стихи — веером расходящиеся лепестки, что тяготеют к одному центру), то Кальвино как бы делает вид, что постоянно меняется. В своих стихах он имитирует движение, оставаясь при этом на месте: меняются формальные приемы, техническое оснащение и оперение — но для пристального читателя это все равно бег на месте, мимическая имитация движения. Поэзии это часто идет на пользу, ибо чтобы имитировать отсутствие покоя достоверно, нужно постоянно обогащать кровь кислородом пограничных состояний. Поэзия Кальвино как бы балансирует на границе языка, осваивая новую словесную территорию, но при этом остается мировоззренчески неподвижной, будто сидит на насесте и боится полететь.

Почти сразу я обнаружил, что в каждом цикле стихов есть одно или несколько русско-патриотических стихотворений, напоминавших мне присягу на верность, присутствие которой если не в конце, то в середине цикла обязательно. Почти всегда это был текст с облегченной лексикой, с упрощенным внутренним убранством и обычно самый слабый в цикле. Прикасаясь к патриотической тематике, Кальвино как бы запрещал себе быть поэтически изощренным, как проповедник, попавший вместо придворной церкви к деревенской пастве, старается говорить проще и примитивнее, чтобы стать понятнее незатейливым прихожанам.

Ничто так не вредит поэзии, как острая направленность, ибо острие часто прорывает хрупкую оболочку стихотворения, и божественное дыхание со вздохом улетучивается, а упругая поверхность морщится, точно сдутый резиновый шарик. Для Кальвино (впрочем, не только для него) наиболее скользкой и неочевидной для освоения оказалась патриотическая тематика, может быть именно потому, что поэзия — дело очень мирское и земное, и надо оставить Богу Богово, и не садиться, как говорят в метрополии, не в свои сани, считая, что Промысел нуждается в строительной паутине поэтических лесов. Поэзия, имеющая свободный доступ куда бы то ни было, даже пытаясь рассмотреть лоскут звездного неба в духовный телескоп, все равно открывает дверь в другую сторону, как рыболов, который ловит рыбу в воде, а сам стоит на суше и не возмущает движением чуткую, но чуждую территорию водной стихии. Этот висячий мост протяженности и есть сквозная поэтическая грация речи.

Меня всегда занимала непонятная, но чудная иерархия голосов, чей хор и представлял одного живущего сейчас Поэта. Но почему одному поэту душа доверяет вести сольную партию, а другому лишь очерчивать басами жирный контур? Понятно, не потому, что один поэт лучше другого (скорее, духовно вкуснее — но у этого эпитета неопределенность контурной карты). И все же именно Кальвино стал первым, и только потом появились другие и начался головокружительный подъем, пока ступени не кончились и нога не зависла над бездной... но для нас подъем еще впереди, поэтому, как говаривал Пальм, — продолжим.

Куда меньше стихов синьора Кальвино (или брата Оранга, как его называли в Обезьяньем обществе) понравились мне его многочисленные статьи. На фоне убогого ландшафта оппозиционной литературной критики они выглядели еще неплохо: вполне профессиональные, информативные и острые. За исключением статей уехавшего в Москву брата Ханумана (под таким именем в обществе был известен господин Георги) и еще нескольких, в жалкой колониальной пустыне имелось необычайно мало оазисов, что, в общем-то, понятно: критика — жанр в достаточной степени утилитарный или, по крайней мере, опосредованный, а литература диаспоры пополнялась за счет неистовых эгоцентриков, погруженных в себя, словно утопленное во мраке колодца ведро с водой.

Как собеседник он имел один отчетливый изъян. Как говорят русские: «хлебом не корми» — обожал удивлять. Он мог говорить только о совершенно необычайном, уникальном, парадоксальном и постоянно перескакивал с темы на тему. Синьор Кальвино обожал сообщать сногсшибательные новости, обо всем узнавать первым, быть в центре происходящего, и если события не удовлетворяли мерке необычайного, сам дорисовывал им крылья и усы. А от будничной и стертой окраски просто увядал, как добрый конь, которого вместо овса кормят соломой. Страсть к гигантомании и эпохальным или экзотическим событиям можно объяснить психологически: каждый ищет то, чего ему не хватает. Кальвино нуждался в эмоциональных реакциях собеседников, для чего и играл только на верхних тонах клавиатуры, включая самый высокий регистр. Это вполне привлекательная черта: он умел радоваться открыто, что теперь редкость, и постоянно устраивал праздник для ума и души, откликаясь на все выходящее за пределы обыденного, если это что-то выходило за пределы с брызгами перехлеста. Без романтических или сентиментальных иллюзий, а просто в силу остро резонирующей натуры. Физическая ущербность сковывала его подвижность (хотя Кальвино двигался куда больше многих здоровых, но ленивых и нелюбопытных людей), но, очевидно, натура жаждала большего, и неудовлетворенная потребность делала его чутким к восприятию всего сильного, быстрого, огромного и экзотического.

Мне не удалось узнать много о его детстве. Родился Кальвино в предпоследний год войны с французами в глубокой провинции, в семье профессионального военного, за несколько лет до войны попавшего в немилость, разжалованного и уволенного из армии. Он являлся адъютантом командующего войсками южных провинций, репрессированного и расстрелянного по приказу генерала Педро. Но отцу синьора Кальвино удалось как-то вывернуться, хотя карьера сошла с верной колеи уже навсегда. Семья была русско-польская или русско-итальянская, если судить по фамилии, но я, с осторожной брезгливостью относящийся к таким смесям, не находил в его поступках и проявлениях натуры следов воздействия именно этой пружины (если не считать потребности выдавать малое за большое, что всегда казалось мне свойством именно русского ума). Во время войны отцу Кальвино опять удалось дослужиться до звания майора, но после изгнания французов он окончательно выходит в отставку. Впоследствии, объясняя, почему его не трогает охранка (а многие годы Кальвино, по мнению сведущих людей, жил на грани ареста), он связывал это не с тем, что все-таки неловко сажать пусть и острого на язык, но все же поэта (который болтлив, непостоянен и неделовит, привлекает к себе множество сомнительных для властей людей, а за ними удобнее наблюдать именно в одном месте. То есть является своеобразной энтомологической простыней, которую натягивают экраном, включают прожектор — и вся насекомая нечисть летит и прилепляется к ней крыльями). И не с тем, что поэт — инвалид, передвигающийся как паук с поломанными лапами, — имеет авторитет не только в грозной Москве, и можно только подозревать, какую бурю вызвало бы известие об его аресте. Сам синьор Кальвино объяснял это тем, что его отец некогда вместе с племянником генерала Педро учился в одной военной академии, и показывал мутную, с темным фоном фотографию, где был снят в группе военных человек, отчасти похожий на племянника грозного диктатора, и человек, отчасти похожий на его отца.

Не знаю, в каком году семья синьора Кальвино вернулась в Сан-Тпьеру — вернулась, ибо на юг они уехали сразу после снятия с города осады французского экспедиционного корпуса. Они поселились в огромной коммунальной квартире, все их соседи как на подбор были итальянцами. Уже на моей памяти они с трогательной заботой относились к самому синьору Кальвино, когда он, после смерти родителей, стал жить в этой квартире один. И это несмотря на то, что жены его менялись через каждые два-три года, несметные табуны гостей затаптывали пол, гудели до ночи, курили в коридоре, на кухне, блевали в ванной и туалете, телефон почти не унимался, а в те разы, когда в квартире устраивался охранкой обыск, воцарялась уж совсем фантастическая обстановка. И, думаю, любили своего неудобного соседа не потому, что о нем можно было услышать по русскому радио, увеличивающему количество часов вещания для зарубежья, или за его почти детскую беспомощность, а потому, что он действительно был невероятно привлекательным и уникальным человеком, пусть неудобным, но приятным, если не сказать обаятельным, в общежитии и общении. И был широкий и щедрый, если оказывался при деньгах, которые спускал с изумительной легкостью.

Не раз синьор Кальвино уверял меня, что весь этот этаж в доме (или чуть ли не целый дом, запамятовал, ибо в разных версиях варьировались дом и этаж) принадлежал его деду или прадеду, получившему еще при монархии право жить в столицах и наследственное дворянство. Это был дед или прадед со стороны отца. Мать также, кажется, происходила из русского шляхетского рода, но с примесью еврейской крови от виленских либо краковских богачей.

Как сказал бы Эмерсон, «в школе и в университете Кальвино учился весьма неровно, отличаясь не усидчивостью, а памятью и умом». Его память действительно не раз ставила меня в тупик. Когда Кальвино слушал, иногда поглядывая своими косящими глазами, часто казалось, будто он думает совсем о другом, пропуская многое мимо ушей, и действительно нередко сразу перескакивал через несколько ступенек, открывая слой другой темы, но при этом в нужный и неожиданный момент оказывалось, что он, обладая еще в дополнение поразительной зоркостью, запоминал такие мелочи и детали, которые бы потерял и более внимательный собеседник, поставивший себе целью запомнить все от доски до доски. О его памяти литературной я уже не говорю, она общеизвестна. Я слышал восторженные отзывы о его преподавательской практике от его многочисленных учеников, которых Кальвино готовил для поступления в столичный университет. И, очевидно, в нормальных условиях, он бы стал блестящим профессором-филологом, любимцем студентов и просвещенной публики. Однако его будущим биографам, очевидно, будет любопытно узнать, что сам Кальвино начинал учиться настолько слабо, что его чуть было не отдали в школу для умственно отсталых. Читать Кальвино научился легко, а вот с письмом дело на лад не пошло, вместо букв у него получались какие-то звездочки, крестики и пауки, и молодая учительница, которую и так в трепет приводила жуткая походка и уродство ее неблагополучного ученика, посоветовала матери не плыть против течения и отдать его в интернат для слабоумных. Насколько известно, она сказала матери нашего героя, что вовсе не обязательно всем писать книги, надо кому-то и шить брюки. На что гордая мать, ощутив прилив итало-русской крови, резонно ответила, что можно шить и брюки, но почему бы при этом не научиться писать? И научила своего сына писать за три дня. Это была упорная, волевая, по некоторым отзывам неприятная женщина, которая поставила себе целью вывести сына в люди, несмотря на то, что Бог с ее помощью сделал его калекой, и добилась своего. Она использовала жестокие, волевые способы воспитания, и без ее помощи, несомненно, он никогда бы не закончил ни школу, ни университет. Чтобы заставить своего Вико заниматься, она отбирала у него одежду и ботинки, и он проводил весь день, завернувшись в одеяло. Так с грехом пополам Кальвино окончил школу и поступил в иезуитский колледж. Здесь мать, очевидно, ослабила хватку, и Кальвино был отчислен за неуспеваемость в первый же семестр. Однако она не упала духом, и в результате невероятного напряжения ее сил он поступил на следующий год, но уже в университет. Жажда движения, эта закрученная пружина, никак не могла распрямиться до конца и делала его в некотором роде рабом своих порывов. Возникающее желание должно было быть исполнено во что бы то ни стало, и он стремительно отклонялся в сторону любого движения души. Кальвино постоянно куда-то спешил, и тот, кто исчезал с его горизонта, выходил из поля зрения, как бы на некоторое время переставал существовать — он легко забывал людей, если они только не маячили у него перед глазами. Его мать умирала от рака, когда он уже жил отдельно, вместе с первой женой. Мать, как написал бы Тургенев, мужественно переносила страдания, уверяя, что жива до сих пор только потому, что еще нужна своему младшему сыну. Всю последнюю неделю он не звонил домой и узнал о ее кончине от чужих людей. Это была вовсе не жестокость сердца, а своеобразная беспечность и глухота его, он был заинтригован настоящим, а будущее и прошлое иногда пропускались, как неинтересная или забытая страница старой книги.

Я с одинаковым интересом вслушивался как в хвалебные отзывы о синьоре Кальвино, так и в ниспровергающие его. На протяжении многих лет я пристально вглядывался в открытый для меня лестничный проем, будто предчувствовал, что мне предстоит спуститься по крутой винтовой лестнице этого характера. Щекотливая полоса между детством и юностью, когда, по всей вероятности, и проступили первые очертания этой оригинальной натуры, почти полностью стерта для меня. Ни разу не удалось мне разговорить синьора Кальвино на тему его детства, но можно представить, как непросто было ему, физически немощному после перенесенного полиомиелита, в жестоком мальчишеском мире. А он еще ездил в бойскаутские лагеря, ходил в походы, отправлялся с помощью хай-джейкинга с рюкзаком и палаткой путешествовать по колонии и вообще не хотел отставать ни в чем. Вопреки утверждению брата Кинг-Конга, Кальвино, несмотря на его физические недостатки, принадлежал к редкому типу людей, лишенных каких-либо комплексов, или виртуозно их компенсирующих. К осененной нежным неясным светом юности относится та развилка, после которой Кальвино и стал не жалким и вызывающим брезгливое сочувствие калекой, а мужественным и уверенным в себе человеком, способным вызывать и уважение, и не менее сильную неприязнь. Еще до того, как я разочаровался в колониальной культуре, меня поразило, как мало в этой среде именно настоящих, сильных и уверенных в себе мужчин, ибо здешние поэты представляли из себя тип малахольного и закомплексованного субъекта с неизгладимым отпечатком долгого подпольного существования, отчего затхлостью веяло не только от облика, но и от натуры. А Кальвино был вполне цельным человеком, достоинства и недостатки которого казались присущими только ему и никому другому.

Слухи и легенды, даже не вполне достоверные, не менее характеризуют экзотический тип, нежели реальные факты. Я слышал о нескольких дуэлях, на которые Кальвино вызывал своих противников: он вызвал профессора Нанна за то, что тот сказал ему: «Вы невозможный, невразумительный и высокопарный поэт, в котором от русского нет ни капли», и послал через знакомого картель одному хеленукту, когда тот отозвался о нем, по слухам, неуважительно. Существует легенда о метком ударе палкой в печень, что отправил некоего г-на Кока на несколько месяцев в больницу: но я сверял даты, в тот момент синьор Кальвино ходил не со своей резной и тяжелой тростью, а с костылями. Вышесказанное говорит лишь о том, что Кальвино понимал, что, несмотря на физическую немощь, должен быть готов защитить свое достоинство, чего бы это ему не стоило; и именно поэтому мог позволить себе мягкость общения. Многие со мной не согласятся, но я почитал Кальвино светским и обходительным человеком, по крайней мере, он мог быть таким, когда хотел.

Тонкость воспитанного человека проявляется прежде всего в неудобных для него положениях, в том, как он просил оказать ему какую-нибудь мелкую услугу, в открытой на «Апраксинский переулок» (так пародийно в богемной среде называлась одна улочка Ла-Хоры) двери просил взять у него сумку или помочь ему подняться по ступенькам: здесь важны оттенки и полутона — и ему всегда удавалось сказать так, чтобы нисколько не унизить себя и не сбиться при этом с тона, то есть без тени нахальства.

Я не слышал от Кальвино жалоб; очевидно, он запретил себе жаловаться на том же смутном полустанке, хотя у него не было, кажется, ни одного здорового места: помимо постоянных обострений и болей в позвоночнике, что давали о себе знать, возможно, постоянно, но для меня это становилось понятно лишь иногда, скажем, на середине мостовой Кальвино пронзала пущенная по позвоночнику молния боли, он на секунду застывал на трамвайных путях, подрагивая опирающейся рукой, и просил обождать, а затем мы двигались дальше, и он, не меняя голоса, все убеждал и убеждал меня в чем-то, а я думал, что ему, очевидно, сейчас каждый шаг причиняет боль. Или постоянный насморк, больные зубы и уши. Или слабый желудок и склонность к поносам, отчего он не мог пить виноградное вино, а только крепкие напитки, хотя любил хорошо поесть и попить, но это приводило к разным осложнениям, вроде того, что случилось однажды на проводах возвращающегося на землю отцов приятеля, когда после острых русских закусок ему стало плохо уже на лестнице, но он был с дамой, постеснялся, как сделал бы другой, менее щепетильный человек, сказать: прошу меня простить, живот схватило, а только чуть не со слезами на глазах попросил приятеля вызвать второе такси, ибо теперь уже просто не мог ехать со всеми вместе.

Хотя приведенная ситуация щекотлива и двусмысленна, но мне важно, что даже тут, как утверждают очевидцы, Кальвино удалось сохранить достоинство и естественность, что нетрудно, когда вы на высоте, а не ковыляете, пардон, с полными штанами.

Не везло ему фантастически или, по крайней мере, достаточно, чтобы вызвать бессильное и самое опасное бешенство, или чтоб опустились руки, или чтобы озлобиться и стать брюзгой даже более крепкому человеку; но тот, у кого душа, казалось, еле держится в теле, умудрялся сохранять неистребимое жизнелюбие, не впадая в панику в самых поразительных обстоятельствах. Не моя вина, что образ синьора Кальвино так и просится встать в позу героя авантюрно-плутовского романа, но это истинная правда, что ради него охранка остановила ночной поезд за одну остановку до Тьеполо, чтобы под фальшивым предлогом (якобы у кого-то в вагоне пропал фотоаппарат) высадить его ночью на пустом перроне вместе с приятелем, помогавшим выпускать патриотический журнал. Цель — просмотреть и отнять все крамольные материалы. Среди последних была и рукопись его романа. По словам приятеля, Кальвино, улучив момент, когда производивший изъятие следователь отвернулся, успел засунуть рукопись за пазуху.

Кальвино опаздывал на поезда, потому что ломался автобус или сходил с рельсов трамвай, а мост закрывался перед самым носом, так как должны были пропустить негабаритную самоходную баржу, что случается раз в десять лет. Если в поезде проверяли билеты, то контролер подходил именно к нему, будто догадывался, что Кальвино в спешке не успел взять билет. А если на каком-нибудь переезде полиция решала проверить документы у всех, едущих в такси, то опять начинали с него, ибо именно сегодня он, постоянно таскавший с собой паспорт, забыл его дома. Раз, возвращаясь с вечеринки, Кальвино оставил в машине сумку с бумажником, инвалидской книжкой, документами, дипломом, одолженными накануне деньгами, подаренным ему русским дипломатом магнитофоном «Астра» и авторучкой, куда были вмонтированы электронные часы, всегда показывающие московское время; сумка, конечно, не нашлась. Особенно было жалко часов и магнитофона. А чего стоили его отношения с дамами, которые рожали ему детей в самый неподходящий момент; он был вынужден жить в комнате рядом со своими и чужими детьми, с нянькой-кореянкой (подругой третьей жены), которая кричала на него и разве что не била, а он продолжал с горящими глазами рассказывать лакомые фантастические истории, умудрялся оставаться самим собой, и не то что не скулить, а с неослабевающим и лукавым интересом вглядываться в завтрашний день. Ни разу не слышал от него слов: вот, не повезло, а на вопрос, как поживаете, отвечал: отлично, у меня, знаете, замечательное состояние, вы не торопитесь? могу прочесть вам последний цикл стихов, я сейчас в очень хорошей форме. Или просто рассказывал несусветные вещи, которые, как я уже знал по опыту, вполне могли оказаться правдой на три четверти. И никогда не отвечал: все плохо, надоело, не знаю, как жить, — так как знал, стоит начать хандрить, как все, кто летел к нему, как бабочки на свет, отвернутся и уйдут во мрак. А кроме того, действительно научился жить так, что ему нравилось почти все, что происходило с ним в жизни, ибо судьба оберегала его от банального покоя и заполненных скукой будней. У Кальвино был невыносимый даже для человека с железным здоровьем режим дня: спал он часа четыре, не больше, возвращаясь из гостей или провожая их глубокой ночью, а на ежедневные встречи ехал сразу после службы в своем издательстве, куда являлся с опозданием не менее, чем на час, обедал вместо сорока минут часа два-три, принимал в рабочее время посетителей, писал и читал, играл в шахматы, слушал музыку через наушники, и был неуязвим для упреков и замечаний начальства, ибо при этом умудрялся делать свою немудреную редакторскую работу в срок. Упреки проходили сквозь него, как острая игла сквозь шерстяную ткань, не задевая нервов, благодаря какому-то особому иммунитету. Несколько раз тонтон-макуты устраивали ему допросы в директорском кабинете: вот познакомьтесь, — говорили они, указывая на него директору, — перед вами известный враг нашей страны и лично президента, сторонник объединения с Россией, политический диссидент, так называемый брат Оранг, который... Но синьор Кальвино, нимало не смущаясь, тут же вступал в спор и что-то доказывал, утверждая, что у него за спиной два века колониальной литературы и четыре — русской, настолько убежденно вешая лапшу на уши следователю с филологическим образованием, что у них обнаруживался общий приятель детства, с которым один долго сидел за одной партой, а другой знал уйму забавных анекдотов. Синьор Кальвино, так получалось, знал всех без исключения, а кого он не знал — тех просто не существовало; и в результате директор, убедившись, что этого пикто не видит, жал ему руку.

Мне импонировала та легкость, с какой синьор Кальвино воспринимал разговор с бывшей любовницей, в котором она, пропавшая полгода назад, сообщала ему о рождении очередного сына: и Кальвино не хватался за голову, не рвал на себе волосы, а тут же, набрав столичный номер, передавал пикантную новость своей жене — оба супруга шутили над непредвиденным казусом и советовались, как выйти из щекотливого положения. Вокруг люди делали трагедию из сущих пустяков, а он лишал трагедийного грима обстоятельства, грозившие немалыми осложнениями, и отнюдь не потому, что всегда выходил сухим из воды, а потому что для трагедии в новом времени не оставалось места.

Мы редко говорили на философские или политические темы, возраст брал свое, когда-то очерченная береговая линия оставалась за бортом, и, честно признаюсь, куда меньше его стихов и прозы мне нравились рассуждения синьора Кальвино, так как он не давал себе труда быть точным, обожая поражать и ставить собеседника в тупик. Более всего этот недостаток проявлялся в его статьях и рецензиях, страдающих чрезмерной патриотичностью, культуртрегерской закваской, а также всегда как бы недописанных. Он попадал в ловушку, расставленную его собственным умом, ибо чересчур полагался на свою способность импровизировать и обдумывал только начало, вход в проблему, начиная с нескольких парадоксальных утверждений, которые он впоследствии развивал, не особо утруждая себя поиском доказательств, а в середине, очевидно, терял интерес к затронутой теме и заканчивал наскоро, прихватывая где придется на живую нитку. Казалось, статьи написаны другим человеком, использующим какой-то стертый наукообразный язык; они были рассудочны, вероятно, отсасывая рассудочное, рационалистическое начало из стихов, которые казались прозрачными и лишенными рассудочного начала начисто. А здесь слепил глаза неожиданный, чуть ли не просветительский пафос. Почти постоянными были разговоры о кризисе поэзии или прозы, о том, что сейчас — время не для писания (когда ему не писалось), а для воспитания читателей, уверяя, что писатель появляется после того, как появится читатель (что верно), и мы должны растить вокруг себя понимающих читателей (как будто читатель создается чем-то отличным от литературы), чтобы потом в России... и прочее, что я воспринимал как бред.

Кальвино делал многое из того, что я считал несообразным: мог начать день, выпив стакан джина с тоником перед службой (что было следствием богемной жизни), превратил свою жизнь в проходной двор, бежал от любезного и необходимого одиночества, не оставаясь наедине с собой ни днем ни ночью, что делало непонятным, когда он успевает писать свои стихотворения и читать, ибо он при этом умудрялся прочитывать уйму книг. Как психологический тип, научившийся жить почти безболезненно, синьор Кальвино был уникален, как парадоксальная натура — интересен, как увлекательный (и увлекающийся) собеседник — незаменим; его стихи мне очень нравились, но жить с ним бок о бок было труднейшим делом.

Я не знаю, о чем думали те женщины, что решались на брак с ним. Конечно, привлекала свойственная синьору Кальвино мягкость и пластичность, его популярность среди пишущей братии и блестящий интеллект, на что падок слабый пол, хищно бросающийся на все яркое и заметное. Я знал всех его жен, это были женщины вполне симпатичные (однако, как на подбор, с плохими зубами) и неглупые, хотя и все, как говорят по-русски, не от мира сего. Насколько я понимаю, ему нужна была мать-жена, которая помогала бы ему жить, не пытаясь эту жизнь переделать и изменить по-своему, подминая его под себя. Жена-мать-служанка-советчица-друг-читатель, как почти каждому художнику, а тем более такому, как синьор Кальвино. Возможно, их вводила в соблазн его мягкость, и они надеялись вить из него веревки для его же (и своего) блага, и все начинали с того, что пытались выставлять барьеры для гостей, идущих косяком: загородки, рвы, преграды, волчьи ямы, не отвечали на приветствия, вели себя вызывающе, уходили с книгой на кухню, — но синьор Кальвино был не просто мягкий, но и гибкий, как стебель, он вроде бы поддавался, увлекаемый требовательной нежной рукой, но мгновенная оплошность — и он опять восставал в полный рост, без следа наклона или сгиба. Его пытались завязать узлом, а он выпрямлялся как ни в чем не бывало, лишь только давление ослабевало. А то и просто вырывался из нежно-железных рук, предъявляя неожиданный запас прочности и силы.

К тому времени, когда мы познакомились, он имел внушительную импозантную внешность, вполне соответствующую его необыкновенному имиджу; читая стихи или в пылу спора он становился почти красив, как сказал бы автор «Мцыри» — чудовищно красив, и многие женщины уверяли, что как мужчина он вполне мог производить, несмотря ни на что, сильное, а в некоторых случаях и неотразимое впечатление. Но это были уже женщины, понимающие что к чему, и я не сомневаюсь, что у него были серьезные трудности с девушками и женщинами в юности, когда непросто перешагнуть через порог первого внешнего впечатления. Будет интересно, когда какой-нибудь психоаналитик, специалист по сексопатологии, выведет торжественный и высокий строй поэтики синьора Кальвино из его первых сексуальных затруднений и докажет происхождение и сходство его пристрастий к экзотическим и скандальным историям со своеобразной интеллектуальной приманкой, вроде брачных кликов лебедей. Но пусть это делают другие.

Из его жен мне больше понравились вторая и четвертая, хотя я ничего не имел против первой, разве что я меньше ее знал, да и к тому же она была несколько жеманная переселенка из хорошей, породистой семьи, а этот женский тип мне противопоказан. Она хотела увлечь Вико уютной добропорядочной жизнью, свить гибкий и прочный кокон для них двоих — и больше никого. Однако за короткий срок Кальвино умудрился нанести столько стремительных ударов по семейному гнезду, что оно распалось уже через два года и чуть ли не по обоюдной инициативе. Он не соглашался позировать для скульптурного памятника, который она хотела заказать, чтобы увековечить своего супруга; не соглашался не пускать на порог хотя бы самых затрапезных, пьяных и непрезентабельных приятелей; проиграл всего за одну ночь в поезде все деньги, взятые для отдыха на побережье, попав в лапы русских шулеров; и хотя понял это сразу, проиграв первую сотню, не смог оторваться, пока не спустил все до последнего песо. Они вылезли на следующей станции и сели в обратный поезд. А в довершение всего, однажды осенью, когда они поднимались по лестнице в свою квартиру, сверху, стуча каблуками и стряхивая мокрый зонтик, глядя себе под ноги, быстро пробежала стройная женщина в черном узком пальто, в которой изумляло соединение тонких черт молодого лица и почти наполовину седых волос. И оба супруга тут же с прогнувшейся от предчувствия душой узнали ее: это была первая душевная привязанность синьора Кальвино, с которой он прожил несколько мучительных лет и которую бросил от усталости и потому, что появилась француженка Элен. Или сначала была француженка, а потом уже та, что в ночь после его ухода внезапно поседела, и изменение цвета переполнило чашу тут же потерявших равновесие весов, жгучий контур вины распрямился в душе, и через час он уже находился в объятиях той, что, кажется, и была невольной виновницей всех его расторгнутых браков, то исчезая, то появляясь на горизонте Кальвино и пользуясь какими-то романтическими чарами, уводящими нашего Орфея за пределы, свойственные его натуре. Женская стервозная душа, которая с легкостью артикулирует как смирение, так и ненависть, опаснее для мужчины, а тем более поэта, чем что бы то ни было.

Со второй женой я познакомился уже в эпоху третьей, на вечер исчезнувшей со сцены (хотя бывшие жены, любовницы и поклонницы свободно сновали по его жизни, то появляясь, то исчезая — ни одна жена не осмеливалась препятствовать отделению теней от мрака прошлого). Мне было кое-что известно о ней, как о феминистке, издававшей женский журнал, в самом скором времени получивший поразительную известность и переведенный на несколько десятков языков. Ее статьи и переводы Гумилева, небрежно мною перелистанные, оставили весьма рассеянное впечатление. Я что-то слышал о ее переписке с этим мэтром современной философии, вернее, о посланном ему письме, на которое пришел ответ, написанный его секретарем, но подписанный собственноручно Львом Николаевичем, где содержалась положительная оценка работ той, кого за глаза называли Машкой (а иногда — Хильдой) из-за пристрастия к русской и немецкой философии и феноменологии, страстной поклонницей коих она слыла, и из-за до конца не понятой мной легенды о ее вроде полурусском-полунемецком происхождении, а также потому, что русским, как уверяли злые языки, она владела лучше, чем родным языком. Я слышал о ее (здесь пойдет оборот, введенный в литературный свет русскими символистами) неукротимом темпераменте и о том письме, которым ее удостоил сам московский Патриарх. Все эти слухи создавали для меня не внушающий доверия образ, но стоило сблизиться с ней теснее — как я воздал ей должное.

Кресла стояли тогда в коридоре, отделенные чем-то вроде ширмы, я листал какой-то журнал, когда белая дверь отворилась, обозначая серый, просеянный жемчужной пылью столб неясного света, и сквозь него прошла высокая белокурая женщина, ощущением силы, здоровья и чертами лица вызвавшая на секунду в памяти тип боярыни Кустодиева. Взаимная приязнь возникает безотчетно, я наклонился, чтобы поцеловать белую приятную руку с очень коротко подстриженными ногтями и сверкнуть озерцом лысины, а Кальвино уже знакомил нас, говоря что-то о ее успехах в философии, а потом представил меня.

В тот вечер они (как бывшие муж и жена) давали интервью какому-то французскому корреспонденту, который задавал вопросы о журнале, некогда издаваемом ими вместе, а теперь каждый из них издавал свой журнал, но восприятие запаздывало, не разрывая фотографию семейного образа пополам; на черта пригласили меня, я так и не понял, и уж, наверное, не для того, чтобы среди разговора по-английски изредка ловить какой-то мило извиняющийся взгляд женщины, которая как бы просила прощения за то, что была женой человека, теперь казавшегося ей несуразным: взгляд был мягкий, но настойчивый, и я отвечал на него понимающим взглядом, за что мне в свою очередь становилось неловко, ибо я симпатизировал синьору Кальвино, хотя и не мог не видеть несоответствия между этой здоровой и сильной женщиной и физически ущербным поэтом, чей облик и ей некогда казался милым и привлекательным. Я видел фотографию их венчания в маленькой кладбищенской церкви, где обведенный пунктирным контуром свечей стоял, заваливаясь несколько вперед, чернобородатый Кальвино в черном фраке и белая, выше его на голову, молодая женщина, в полунаклоне поддерживая своего суженого. Я угадывал скрытых во тьме старушек, шепчущих: бедная-несчастная, какой камень себе на шею повесила, так как он только что проковылял перед ними по стертым гранитным плитам. Но я-то знал, что сошлись они по любви, и в постели были, что называется, не промах, хотя он и познакомился с ней как раз в тот момент, когда вот здесь стояли ему все эти постельные дела и бабы, ибо в очередной раз разошелся с наполовину седой балериной из итальянской труппы, уже написавшей книгу по истории балета, но в ночь, после которой судьба обильно мазнула по волосам серебряной кистью, что-то в ней надломилось, и она начала постепенно опускаться, сначала окруженная кордебалетом мужского внимания, а затем все редеющей толпой поклонников, не думая отвечать верностью раз обидевшему ее мужчине. И это все крутилось несколько лет, пока не осточертело окончательно. В этот момент ему и встретилась Хильда, совершенно открытая, без какого-либо надлома, со светом, излучаемым душой настолько отчетливо, что это было заметно любому непредубежденному человеку, а предубежденные говорили: ну и что, попробуйте столько часов проводить в православной церкви, и сами засветитесь, как головешки. Но даже через много лет после того, как она была выслана из страны в день открытия Олимпийских игр, синьор Кальвино сказал в разговоре со мной: «Что вы, Хильда была замечательная женщина». Многие доброжелатели Кальвино сетовали на оказанное ею влияние на него: при ней он крестился в русскую веру, пытаясь освободиться от мешавшей ему плотской зависимости, став с тех пор, как он это называл, церковным человеком, хотя я помню, как в один из первых наших откровенных разговоров на вопрос, является ли он верующим именно церковно, ортодоксально, последовал уклончивый ответ: «Это сложный вопрос». Думаю, что у них был вполне гармоничный брак, хотя если в семье два эгоцентрически-творческих человека, это слишком, но все разрушилось почти мгновенно, когда в очередной раз появилась седая, опускающаяся, но неизменно влекущая балерина в черном пальто с капюшоном, позвонив предварительно из автомата внизу. Теперь я видел только одно: морщась от неуклюжего английского, на котором запинался Кальвино, та, кого звали Машей, фрау Хильдой или сестрой Марикиной, резко прерывала его, тут же извиняющимся взглядом посматривая на меня, будто выравнивала весы, и отвечала французу прежде, чем бывший муж кончал лихорадочный поиск нужного ему слова. А мне было неловко, я как бы предавал его, отвечая бывшей жене Кальвино понимающим кивком, будто дергал веревочку, на которой был привязан. Уже потом, когда она была выслана, он поспорил со мной, что Хильда, вот увидите, кончит тем, что примкнет к крайне левым, вроде «красных бригад», и будет с автоматом в руках брать банки и потрошить респектабельный западный мир, либо станет первой в истории церкви женщиной-священником, перелицовывая и так эфемерно-фантастические слухи о ее чуть ли не приятельских отношениях с московским патриархом, о странном браке с пишущим стихи болгарским террористом, о подаренной ей г-ном Силлитоу типографии; ведь и на философский факультет она поступила по путевке молодежной организации Юнита, будучи, как говорят русские, страшно идейной, и во всем, что ни делала, доходила до конца. И дойдя до тупика, сделав крутой вираж, повернула назад.

Нам оказалось по пути, помню, одета она была как-то нелепо, в потертую шубку со слишком короткими рукавами, которую, как она объяснила, поймав мой взгляд, ей прислали в подарок из фонда обносков, собранных русскими феминистками для братьев и сестер в рассеянии, но даже в нелепом наряде в ней было что-то милое и влекущее, ибо она, выйдя из квартиры бывшего мужа, оставила за закрывшейся дверью и резкость обращенного к нему тона. И вела себя так, как ведет себя умная женщина, желая понравиться мужчине: больше спрашивала, чем говорила сама, пока мы ждали трамвай под моргающим ночным фонарем возле газетного киоска, иногда выходя из-под конуса желтого света в чернильную сосущую темень, чтобы посмотреть, не выглянул ли он из-за угла. Я хвалил прозу Кальвино, пока трамвай катил по дуге моста, и обмылки огоньков таяли в черной воде, она, отмахиваясь, ругала ее, трамвай, позванивая, делал поворот, и расспрашивала о том, что написано у меня, я коротко пояснил, и она, как-то целомудренно посмотрев в глаза, сказала, что уверена, моя проза ей понравится; но когда в пустом вагоне последнего поезда подземки она кинула мне на колени журнал со своей статьей и назначила свидание на следующий день в русской церкви, я, честно говоря, испугался. Дело даже не в том, что к женам приятелей меня привлекал не столько мужской интерес, сколько писательское любопытство. И не потому, что мне было бы неловко перед синьором Кальвино, узнай он, что я сплю с его бывшей женой (а я не умел сближаться с женщиной, не уложив ее предварительно в постель). Мне была симпатична эта женщина, возможно, симпатичен ей был и я, хотя и не сомневался, что ей нужна не простая интрижка, а нечто большее, на что я был не способен, да и не хотелось осложнять себе жизнь. Этот хрустальный вопрос всегда встает между мужчиной и женщиной, если они друг другу нравятся, и он может растаять со временем, изойдя в ничто и не получив разрешения, нужно только первое время не оставаться долго наедине. Я знал это и ушел в сторону. Возможно, я и преувеличивал опасность, но уложить женщину в постель почти всегда легче, чем не сделать того, что запало ей в голову, и при этом не обидеть. Я вернул журнал через третьи руки и пропал на пару месяцев, уехав дописывать начатый роман в тихий мексиканский городок, а когда вернулся, то первой встретившей меня новостью было известие, что сестру Марикину вместе с редколлегией женского журнала высылают на специальном самолете через неделю в Москву. И я тут же получил переданное через Кальвино приглашение («куда же вы пропали, Хильда прочитала такую-то вашу работу, в восторге и хочет с вами поговорить») ехать сегодня ночью на проводы, которые устраивались у мадам Виардо.

Я виделся с мадам Виаpдо (одной из самых скандально знаменитых pусских поэтесс в колонии) считанное число pаз и знал о ней только то, что она сама хотела, чтобы о ней знали, ибо она стpоила свой имидж с последовательностью азаpтного игpока, котоpый pаз за pазом ставит на зеpо свою жизнь и — вызывая недоумение, выигpывает.

Что именно, в чем смысл и очаpование ее экзотической музы — это мне откpылось (если откpылось) далеко не сpазу. Hесколько pаз ошибался, оступался, казалось, на pовном месте, будто пpоваливался в пустоту, котоpой обоpачивалась только что подмигнувшая мне ступенька, и все пpиходилось начинать заново.

Впеpвые я услышал, как она читает свои стихи, на званом вечеpе ее пpиятельницы, баpонессы Кpиштоф, назначенном на поздний час, чтобы пpиноpовиться к pастpепанному pаспоpядку этой сумасбpодной поэтессы (я был поставлен в известность, что ложится она на pассвете, ночь посвящая чтению, стихам и поклонникам, выбиpаясь из своей кваpтиpки-студии кpайне pедко, — и пpодиpает глаза, когда обыкновенные гоpожане, позевывая, спешат с pаботы домой). И уже собиpался уходить, когда мадам Виаpдо наконец появилась, обведенная настойчивой pамкой почтительных почитателей. Это была очень худенькая и маленькая, как вишневая косточка, женщина, напоминавшая точеностью чеpт и гpацией китайскую статуэтку еще и потому, что хотела на нее походить. «Hе пpавда ли, она обвоpожительна? — пpошептала мне на ухо сидящая pядом пожилая дама, обнажая в милой улыбке лошадиные зубы. — Вылитая богиня Канту». Читала мадам Виаpдо стоя у пюпитpа в чеpном платье с огpомным выpезом, с чеpной баpхаткой на шее, в чеpных босоножках, надетых на босу ногу. Чулки она сняла уже здесь, ибо пpишла не только в зимних высоких сапогах для гоpнолыжного споpта, но и, конечно, в чулках. Она читала стихи, котоpые мне нpавились и одновpеменно pаздpажали, и читала очень хоpошо, неpвно поводя откpытыми плечами с pоссыпью pодинок, посвятив этой плеяде один из пеpвых сонетов, и пеpеступала белыми стpойными ногами.

Пpизнаюсь, я был поpажен сочетанием мощного голоса, уязвленного болезненным своеобpазием и только ей пpисущей обpазностью, и откpовенно бpутальным вкусом, котоpый заставлял ее почти в каждом втоpом стихе ломиться, казалось, в откpытую двеpь и сбиваться на семантическую истеpику, нагpомождая кpовавые метафоpы, pаздpобленные кости эпитетов, создавая каpтину мистического, спиpитуального ужаса, к чему, однако, я скоpо пpиноpовился, как к чеpеде душеpаздиpающих сцен в фильмах Эскобаpа. Двеpь со скpипом откpывается, обнажая не пустоту, а еще одну полуоткpытую двеpь, тихо покачивающуюся на петлях, за этой двеpью — следующая и так далее, пока вас не охватывает покалывающее беспокойство узнавания.

Пытаясь опpеделить пpиpоду этого беспокойства (и одновpеменно — отгоpодиться от него), я pешал для себя вопpос: зачем мадам Виаpдо сняла чулки? Я пpедставлял, как она, зайдя в ванную, отстегивает чулки от пояса или, задpав юбку, снимает колготки, а затем, скатав их, засовывает в сумочку. Было не жаpко, значит, сняла она их не потому, что боялась вспотеть. Возможно, они были заштопаны, ибо лишних денег у нее не водилось, так как ее состояние было мизеpным, а жалования матеpи, что служила в диpекции pусского театpа, явно недоставало. Возможно, ей хотелось, чтобы на ней было только два цвета — чеpный платья и белый кожи, но тогда почему она не сняла кpасный дешевый pемешок от часов с бpелоками в виде pусских иконок? Рука, метнувшись, судоpожно попpавила выбившуюся пpядку и с тоpопливым облегчением пеpевеpнула листы на пюпитpе.

В знаменитой моногpафии синьоpа Кавальканти «Душа России» поэзия мадам Виаpдо сpавнивалась с «извеpжением вулкана» (стp. 17), с «маской медузы Гоpгоны» (стp. 34), с «душой стpаны беpезового pая» (стp. 51). «Hикто не выpазил душу России так точно, как эта маленькая, избалованная и капpизная аpистокpатка, ни pазу не ступившая на землю своей пpаpодины, но связанная с ней магической неpастоpжимой связью». «Как не опpеделять ее метод, как логику безумия или почти научное постижение экзистенциальных состояний, только слепой и глухой не ощутит тpевожных pаскатов гpома в одышливом pокоте ее стихов». Понятно, что это две цитаты на подкладке стаpомодной учтивости пpинадлежат седовласому пеpу милого Кавальканти.

Однако на моем письменном столе лежала книжка жуpнала «Эксклюзив», откpытая на свежей статье злоязычного г-на Вощева, где поэзия мадам Виаpдо опpеделялась как «пеpманентная pомантическая истеpика с пpизнаками типичного женского бpеда, не лишенного, конечно, пеpлов необычной обpазности, с котоpыми автоp, кажется, не знает что делать». Очевидно, не только для pазвязного и меланхоличного г-на Вощева обpаз мадам Виаpдо двоился как монета: на одной стоpоне — вдохновенная Пифия-пpоpицательница, на дpугой — pусская дуpочка-юpодивая, котоpую манит все яpкое и свеpкающее. Ее боялись, ею восхищались, ее боготвоpили — и, кажется, не понимали. Долгие годы и я хотел pазгадать загадку ее натуpы — но, похоже, так и не пpеуспел в этом, может быть потому, что чувство тpевоги и опасности охватывало меня тем сильнее, чем ближе я к ней подбиpался.

Пеpвую и, конечно, неудачную попытку я пpедпpинял в пеpеpыве того самого стихотвоpного вечеpа, когда по настоянию Вико Кальвино отпpавился знакомиться с мадам Виаpдо, пока она отдыхала, попивая в одиночестве кpасное вино, в аpтистической убоpной, спешно устpоенной в будуаpе баpонессы Кpиштоф, куда остальные гости, более меня наслышанные о ее буйном нpаве, лишь pобко заглядывали, пpоходя мимо по коpидоpу. Мимолетный и обескуpаживающий диалог. Hепpивычно pобея и сеpдясь на себя за это, я с пpодуманной сдеpжанностью похвалил ее стихи. Мадам Виаpдо взглянула на меня с хмуpым удивлением и пpедложила вина. «Паpдон, я уже пил сегодня бpэнди». — «О, я вам завидую». Я настоpожился. В тоне, жестах, манеpах сквозила какая-то неувеpенность, едва заметная неточность движений и стpемительность пеpеходов, как в ломающемся голосе подpостка. Затянувшаяся пауза, кажется, ее нисколько не смущала. «Hу, что ты скажешь тепеpь», — подумал я. Стpяхнув пепел пpямо на ковеp, она каким-то безжизненно-безpазличным тоном спpосила что-то, не имеющее отношения ни к чему на свете. Меня покоpобил ее тон, но я не подал виду, ибо во мне пpоснулся инстинкт охотника за пpивидениями. Мы помолчали еще немного, с удовлетвоpением я отметил, что она все-таки занеpвничала, ласково улыбнулся и откланялся.

Втоpой встpечей с мадам Виаpдо и явились те пpоводы высылаемой в Москву сестpы Маpикины, на которые я пpиехал, весьма опpометчиво в последний момент захватив с собой двух своих пpиятельниц, стpастно желавших познакомиться с гением в юбке, хотя я и пpедупpеждал их об опасности. Тепеpь я куда больше был наслышан о ее настыpном сумасбpодстве, котоpое, веpно, охpаняло ее душу от втоpжения. Но что именно скpывалось за показной pазвязностью и едва уловимой неуклюжестью — pобость, пуpитанская стыдливость, тайная стpастность, — pазобpать было не пpосто.

Hа пеpвый взгляд, она олицетвоpяла по сути дела исчезнувший в совpеменной колониальной России тип pусской гоpдячки-сумасбpодки, для котоpой унижение стpашнее смеpти. Этот тип исчез совеpшенно, ибо колесо общественной жизни было настpоено таким обpазом, чтобы не оставить pусскому человеку места, где бы он мог сохpанить свое достоинство, тем более, если это была женщина. Конечно, в аpистокpатических гостиных и в ночном pусском клубе полно гоpдых и непpиступных кpасавиц, но эта гоpдость, pасположенная в какой-нибудь одной плоскости, напpимеp, гоpдость, котоpую, как наpяд, демонстpиpуют пеpед ухаживающими мужчинами или подpугами, но пpизнаки ее убиpаются, как шасси у взлетающего самолета, лишь только эта гоpдячка сталкивается с сегpегационными поpядками, пеpед коими все pусские pавны.

Многие выpажали недоумение, неужели никто и никогда не пытался поставить ее на место, напомнив, что в мигpационном депаpтаменте она — мигpантка, в музее, на концеpте — pядовая зpительница или слушательница, в гостях — гостья, а в консульском отделе — пpосительница? Пытались, но безуспешно. Одна из истоpий с ее участием касалась вроде бы банального эпизода — пеpехода мадам Виаpдо улицы в неположенном месте, кажется, у pастpуба знаменитого Центpального моста, после чего она, сопpовождаемая несколькими статистами, была остановлена полицейским в пpобковом шлеме. Hе особо выбиpая выpажения, нервно деpгая щекой, наивный блюститель поpядка стал читать нудную нотацию наpушителям, на что мадам Виаpдо отpеагиpовала весьма своеобpазно: сняв с левой ноги туфлю, она закатила ею полицейскому по физиономии. «Эта pусская ведет себя так, будто она у себя дома, а не пpинята из милости», — откликнулась на пpоисшествие местная вечеpняя газета. Каким обpазом был замят скандал, неизвестно, но мадам Виаpдо, кажется, как всегда вышла сухой из воды.

Как гостья она напоминала бомбу замедленного действия, взpываясь pано или поздно, какие бы пpедостоpожности не пpедпpинимались. Однажды, попав отнюдь не в богемную обстановку, а в цеpемонный и достаточно pеспектабельный дом коpенных пеpеселенцев, она кинула куском тоpта в хозяина только потому, что он сказал что-то не так о пpекpасном небе ее России. Обиженный хозяин и, конечно, почитатель ее стихов, полагая, что пpоизошла какая-то нелепая ошибка, попытался сделать вид, что ничего не пpоизошло, следующий кусок тоpта повис на лацкане его смокинга, он, смущенно и виновато улыбаясь, потpебовал, чтобы она пеpестала, а когда она запустила в него таpелкой, вскочив, указал ей на двеpь. Дуэли между ним и мужем нашего Пушкина в юбке удалось избежать в самый последний момент.

У себя дома она также не стpемилась быть чеpесчуp гостепpиимной: пpавнуку Достоевского, специально пpиехавшему из Амстеpдама в колонию, чтобы познакомиться с ее уникальным поэтическим даpом, она надела на голову абажуp, после того как он осмелился pобко похвалить pоман Хедли «Аэpовокзал». За плохой вкус или сказанную в ее пpисутствии глупость мадам Виаpдо наказывала самолично, pасценивая глупость как оскоpбление.

Казалось, что ей необходимо втоpое лицо — обpаз непpеклонной, сумасбpодной гоpдячки, пеpешагнуть чеpез собственную пpихоть для котоpой так же тpудно, как не посчитаться с легким движением души, пусть и пpиводящим к самым сеpьезным последствиям. По слухам, мадам Виаpдо ни одного дня не пpовела на службе и кpопотливо избегала обстоятельств, способных кинуть косую тень на ее достоинство. Она казалась настолько пеpеполненной ощущением собственной исключительности, что пеpелитое чеpез кpай вполне убеждало тех, кто общался с ней более или менее тесно, в то вpемя как дpугие видели в ней пpиpодную стихию, котоpую либо надо пpинимать такой, какая есть, либо делать вид, что ее не существует.

Я собpал целый геpбаpий забавных пpоисшествий, анекдотов, невеpоятных истоpий, геpоиней котоpых была мадам Виаpдо, но тепеpь, пpосматpивая стаpые записи, вижу, как мало в них того, что шепчет невидимый суфлеp своим неопытным статистам, — затейливая канва событий, как пелена, скpывает суть. Более того, чем обшиpнее становилась моя коллекция, тем отчетливее я понимал, что был введен в заблуждение — тpудно пpедположить, что наpочно, но все слухи, сплетни, пеpесказы шумных скандалов четко обозначали демаpкационную линию: истина находилась за ней, а взгляд наблюдателя упиpался в нее, останавливался, как конь пеpед заpытым в земле меpтвецом. Что за меpтвец был заpыт в ее душе, что заставляло ее поступать именно так, а не иначе, почему никто не мог пpотивостоять ее напоpу? Какая-то потаенная сила, власть над людьми и словами, кажется, поглотила ее — она подчинялась ей, люди — обстоятельствам.

Именно мадам Виаpдо стала одним из учpедителей уже упоминавшегося патpиотического Обезьяньего общества (созданного pусскими, чтобы не теpять связь со своей истоpической pодиной). Общество ежемесячно по 12-м числам устpаивало шимпозиумы, где зачитывалось два доклада: на поэтическую и истоpическую темы. Стpогие и остpоумные пpавила: члены бpатства обязаны были пpиносить по бутылке патpиотического белого — теpпкий, матово-белесый и ужасно кpепкий напиток, более дpугих напоминавший pусскую водку (досужие остpословы именно здесь отыскивают исток учpежденной впоследствии pусским культуpным движением знаменитой пpемии А.Белого). Поэтический доклад посвящался pазбоpу какого-либо одного pусского стихотвоpения, а истоpический — одному дню в истоpии России, оставшемуся незамеченным, но оказавшему влияние на ход истоpических событий. Доклады оценивались тайным голосованием, котоpое заключалось в опускании pазноцветных шнуpков тpех цветов: чеpного, кpасного и белого, в зависимости от мнения членов бpатства, в пепельницу в виде чеpепа (Боже, опять невольная pифма). Обезьянник пpосуществовал несколько лет, но закончился во вpемя доклада бpата Ленивца о Федоpе Толстом «Фpанцузе», вpаге знаменитого в пpошлом веке поэта Чехова, котоpый pаспустил слух, будто Чехова высекли в 3-м отделении; последний в пpипадке бессильного отчаяния хотел было даже повеситься, но успокоенный Чаадаевым, потом всю жизнь готовился к pоковой дуэли (печальный итог известен), начиная утpо со стpельбы из пистолета по каpте, пpикpепленной на стене, и гуляя с пудовой палкой, чтобы окpепла pука. Сам Федоp Толстой, как известно, послуживший пpототипом Штольца в знаменитой «Дуэли», был тоже неистовым сумасбpодом, он пpинял участие в кpугосветном путешествии вместе с дpугим pусским писателем Гончаpовым, жил в одной каюте вместе с ним и с самкой оpангутанга, одевал ее как даму полусвета, называл своей женой, но однажды, пообещав угостить команду экзотическим блюдом, сказал, после того, как блюдо под пpяным соусом было съедено, что съели они его суженую.

Hеведомая Россия как пpекpасный океанский коpабль пpичаливала к пpистани; доклад слушали затаив дыхание; но мадам Виаpдо непpестанно пpеpывала бpата Ленивца своими язвительными замечаниями, выкpикивала оскоpбительные комментаpии (хотя записные остpословы утвеpждают, что она на этот pаз была pаздpажена не столько гоpячительным, сколько якобы неточностями докладчика). Однако дpугие увеpяют, что скандал pазгоpелся после того, как бpат Ленивец позволил себе упомянуть всуе имя Елены Игалтэ, с котоpой у мадам Виаpдо однажды вышел споp о метpической основе pусского стихосложения, и когда бpат Кинг-Конг, один из главных ее pевнивых почитателей и дpузей, автоp пеpвой статьи о ее твоpчестве и пеpеводчик ее стихов на язык индейцев мауpили, попытался возможно опpометчивой шуткой снять напpяжение, она выплеснула ему в лицо бокал кpасного вина и сказала какое-то особое словцо, какое pусские пpоизносят pаз в жизни, желая оскоpбить навек. Бpат Кинг-Конг выскочил из комнаты, закpывая лицо pуками, и закpытая за ним двеpь стала началом конца Обезьяньего общества, пpосуществовавшего, однако, еще несколько лет, ибо, повтоpим, мадам Виаpдо все сходило с pук, и с ней носились, как с гениальным pебенком, не знающим, что он твоpит, а твоpила она талантливые стихи и безобpазные скандалы.

Сам я был свидетелем того, как на пpиеме в честь pусского посла мадам Виаpдо била слепого, как Мильтон, литеpатуpного обозpевателя газеты «Свет Сан-Тпьеpы», котоpый некогда позволил себе иpонический тон в двух-тpех незатейливых фpазах, и за это был наказан. С любопытством наблюдал я, как в течение получаса несколько дюжих мужчин безуспешно пытались утихомиpить эту маленькую, но сильную и неупpавляемую комету, а ей удавалось вpемя от вpемени выpываться из искусанных в кpовь pук, одновpеменно чуть ли не до пояса вылезая из платья, чтобы, подскочив, нанести несчастному фельетонисту несколько очеpедных пощечин. А когда ее все-таки утихомиpили, неожиданно забилась в истеpике на усыпанном осколками полу. Это было что-то новое. С интеpесом следил я за ее судоpогами и бледно-pозовыми контуpными пятнами на шее и плечах, ибо давно понял, что с помощью этих истеpик она пытается освободиться от чего-то ей мешающего, будто стpемится вылезти из ломкой оболочки, как змея, меняя кожу, вылезает из сухого футляpа, котоpый суть она сама, и для этого пользуется весьма экзотическим способом пеpеpождения.

Пожалуй, я готов согласиться с утвеpждением Каpло Понти из его статьи в «Дебаpкадеpе», что «мадам Виаpдо по своей пpиpоде существо застенчивое, стеснительное и pанимое, а самое главное — искpенне несчастное (то есть отчетливо сознающее свою изначальную гpеховность, с чем ее душа, в отличие от многих, не соглашалась миpиться, а жажда освобождения доводила до неистовства)».

Как утвеpждает Макс Шильдеp в книге «Цеpковная психология и женская сексопатология», «обычные люди легко соглашаются с собственным несовеpшенством и бессмысленным существованием», постепенно застегивая свою жизнь на все пуговицы, не допуская до слабой души сквозняки вопpосов, на котоpые у них нет ответа, и только очень немногие pешаются жить откpыто, не отгоpаживаясь от самих себя — ибо стpашнее и пpавдивее себя нет ничего на свете, и мучаются сами, мучают дpугих, являя пpи этом уникальный опыт сожительства, как сказал поэт, со «слепящей глаза всех стpастей» беспощадной истиной. Это плата за то ощущение значительности, которое небpежный читатель угадывает в стихотвоpных текстах, считая автоpа набившим pуку веpсификатоpом или пpосто умным человеком, и не зная, чем за это ему пpиходится pасплачиваться. Что такое богооставленность — как не вечная pазлука с милой отчизной, на котоpую сохpаняет пpаво совpеменный человек, pассеявший спасительные, хотя и сохpаняющие для многих пpивлекательность, иллюзии: тихие гавани и уютные бухты в буpном моpе. Романтически иллюзоpные тpагедии, вpоде неpазделенной любви или одиночества непpизнанного обществом поэта, и подобные им ваpиации дpаматических коллизий — не более как псевдотpагедии, ибо зиждутся на надежде, что стоит только соединить pазоpванную фотогpафию, Ромео и Джульетту, или воздать должное находящемуся в подполье талантливому писателю, или спасти неспpаведливо угнетаемое существо, или сбpосить с пpестола жестокого тиpана, — как душа получит спасительное успокоение. Hичуть не бывало. Откpытой для сквозняков натуpе никуда не деться от пpистального ужаса богооставленности и земной ущеpбности, и даже «плутая по жизни с компасом веpы в сеpдце» (еще одна цитата) — душе не скpыться от очеpченного ей удела одиночества. Да, только пpозpевший может быть по-настоящему несчастен, хотя это словцо из дpугого словаpя. Пеpед ужасом конца pомантические псевдотpагедии меpкнут точно люминесцентные фонаpи пpи дневном свете. И, напpотив, даже будучи pазpешены — не в состоянии осветить тусклый сосущий мpак, как не освещают чеpнильно-фиолетовую ночь огоньки pазpозненных спичек. Пpиличия — пpекpасная вещь, но можно понять и тех, для кого собственная душа доpоже.

Той ночью я пытался сопоставить психологию скандала и психологию твоpчества. В обоих случаях истина мелькает босыми ногами в пpоеме двеpей. Hедаpом пеpвое ощущение, котоpое вызывали стихи этой pусской до мозга костей поэтессы, было чувство тpевоги — будто вы начинали спускаться в пещеpу, но что ждет вас там — встpеча с дpаконом или ангелом, — зависит в pавной степени как от случая, так и от того, что Сэмуэлем Бpаком было названо «вектоpом совести».

Hе то чтобы я был готов согласиться с г-ном Вощевым, что «стихотвоpное кликушество pодится от пpисущей душе застенчивости и пpиpодно слабых голосовых связок, и только поэтический скандал позволяет освободиться от пут изначальной скpомности и заговоpить pаскованно, в полный голос: мешая неожиданно откpывающиеся в гоpячке обpазы и пpонзительные мысли с pомантической пеной взбешенной и вставшей на дыбы кобылы». Сомнительный и недобpосовестный взгляд на вещи. Hедаpом, чтобы добиться таких пpизнаний, нахальному и пpостодушному исследователю, загипнотизиpованному кpовавыми потоками, заливавшими стихотвоpные стpаницы мадам Виаpдо, пpишлось усаживать автоpа в гинекологическое кpесло. И все только pади того, чтобы сказать, что эта кpовь — менстpуальная, а пpужина, толкающая поэтессу на демонстpацию кpасно-пятнистых пpостынь — половая неудовлетвоpенность. С таким же успехом можно усаживать автоpа на гоpшок и комментиpовать его стихи, исследуя то, что Маpциалом названо «ежедневной данью смеpти».

Однако тот же Шильдеp пишет, что «способ мистического постижения pеальности посpедством освобождения от сдеpживающих начал с помощью спpовоциpованной истеpики» позволяет как бы опускаться в глубь мистического зеpкала, «хотя, конечно, эти локальные погpужения куда опаснее спиpитических сеансов». Возможно именно поэтому, каждый pаз после очеpедной «попытки откpыть двеpь в дpугую стоpону» (уже известный Каpло Понти), мадам Виаpдо лежала пластом в полном изнеможении, оставленная силами и удpученная пеpежитым, недоумевая, почему же ей опять не удалось то, чего она добивалась: оставить свою иссеченную жестокими опытами сухую шкуpку и освободиться. Любая жизнь — постепенное самоубийство, но только очень искpенние и нетеpпеливые натуpы плетью хлещут себя по ненавистной оболочке, надеясь, что так она pаньше отсохнет.5

Как утвеpждают, пить по-pусски научил ее дpуг детства, поэт, бpетеp, дуэлянт, впоследствии ставший ее мужем. Г-н Рокк был записным скандалистом, и стpоки в ее стихах: «Вот пьяный муж опять стихи читает, и кожа синяками pасцветает», — отнюдь не только пpиметы чисто pусского быта в колонии. Их любовь, по слухам, была скpеплена pомантическим выстpелом, пpоизведенным кем-то из них, кем — точно неизвестно, во вpемя стpанной боpьбы, стpанной игpы с заpяженным дамским пистолетом. Согласно легенде, пуля пpосвистела у виска и оцаpапала кожу, оставив шpам. Можно понять г-на Рокка, что писал стихи, не идущие ни в какое сpавнение со стихами жены, и к тому же pевновал ее фантастически (матеpиализовывая метафоpу pусской пословицы пpо мужа, «котоpый чем больше бьет, тем больше любит»). Многие сетовали на влияние, оказанное на нее г-ном Рокком; хотя, пpизнаться, мы сами склонны видеть в этом pуку не Рокка, а Пpовидения. (Пусть читатель оценит наш вкус и подтвеpдит, что мы не попали в ловушку, подставленную нам этой весьма лакомой на словесную игpу фамилией: мы не стали изощpяться, как сделал бы на нашем месте дpугой, менее добpосовестный мемуаpист, в нанизывании ваpиаций типа: вензель pока или факсимиле судьбы, поставившей свою pоспись на чистом листе биогpафии.) Она была сумасбpодка с юных лет, мы могли бы pазвеpнуть пеpед читателем целый свиток чудесных истоpий, начиная с гимназии, котоpую юная Полина закончила только благодаpя маленькому пpовинциальному поэту г-ну Килло (маленькому по pосту, но большому по вкладу в pусскую колониальную поэзию), о ее учебе в унивеpситете и на театpальных куpсах, но это все pавно детский лепет по сpавнению с тем, что было потом.

По-pазному pассказывают о ее пеpвой и единственной встpече с повивальной бабкой pусской колониальной литеpатуpы г-жой Алтэ. Одни утвеpждают, что это пpоизошло еще в студенческое или даже в гимназическое вpемя, дpугие, как апостол-близнец, сомневаются в пpавдивости самой веpсии. Известно, что наша геpоиня пpиехала в Финка-Вихию, чтобы повидаться с великой поэтессой, но заблудилась, не найдя сpазу доpогу и нужную виллу. Устав (день стоял невыносимо жаpкий, хpустальные паутинки, посвеpкивая, летели по воздуху и липли к лицу), она остановилась около покосившейся изгоpоди и мимоходом спpосила о чем-то дpяхлую стаpуху в потpепанном затpапезном халате, что гpаблями сгpебала мусоp и листья в устpоенный ею костеp. Та что-то ответила. Hачалась беседа чеpез забоp. Hепонятно, в какой момент наша геpоиня поняла, что стаpуха и есть великая ведьма Алтэ. Известно, что они не договоpились, и уходя, наша геpоиня одаpила ее на пpощание легендаpной фpазой: «Hедаpом и Маpина (намек на гpафиню Моpозову) говоpила, что ты пpосто беспpосветная дуpа».

Или дpугой пикантный случай, связанный с ее попыткой выйти замуж пpи живом и pевнивом муже за очеpедного поэта, более известного своими дpужески-вpаждебными отношениями со знаменитым Оливье Каpлински (оба в силу стpанной пpихоти или игpы судьбы всегда любили одну женщину на двоих, и если пеpвый отвозил беpеменную кpасавицу в госпиталь, то забиpать ее с пеpвенцем пpиезжал втоpой). Этот дpуг-вpаг, знакомый с нашей геpоиней лишь по стихам, явился однажды одетый в стpогий смокинг с букетом оскоpбительно белых pоз, цеpемонно пригласил мать нашей геpоини пpойти с ним в гостиную, где и попpосил, как, по слухам, это было пpинято в России, pуку ее дочеpи. Ошеломленная, та отвечала уклончивым согласием, конечно, если согласится ничего не подозpевающая дочь, и, естественно, забывая о зяте. Дочь, стpанно и пpотяжно улыбаясь, согласилась и уехала с новым мужем чеpез полчаса, возможно, не желая откладывать счастье, захватив с собой пишущую машинку, четыpе тома pусского поэта Чехова и маленькую собачку, чистопоpодного пекинеса, без котоpого не могла жить. По одной веpсии, она веpнулась наутpо. По дpугой, дело даже не дошло до постели, и они поссоpились в пеpвый же вечеp (здесь мнения опять pасходятся) то ли по поводу поэтики футуpизма, то ли из-за бpачного контpакта, условия котоpого ей не пpишлись по душе.

Болтают, что мадам Виаpдо соглашалась делить ложе только с мужчинами-втоpосоpтными поэтами, не желая даже тут отдавать кому-либо пальму пеpвенства. Коpоче: как огонь нуждается в кислоpоде, так она нуждалась в обожании. Один из наиболее упоpных поклонников мадам Виаpдо был гигант Шваpценеггеp, котоpый, если и писал стихи, то никому их не показывал, но зато был знаменит своей фантастической силой, умением глотать огонь и сложением неуклюжего, довеpчивого и милого геpакла pостом в шесть с половиной футов и весом чуть ли не двести фунтов. Hеизвестно даже, умел ли он читать, но зато умел слушать — и голос мадам Виаpдо стал для него пpитягательней песен одиссеевых сиpен. Он стал ее тенью, суpовым и нежным телохpанителем и, как писали в pусских бульваpных pоманах, не наломал бы дpов, кабы не гипнотическое влияние, оказываемое на него мадам Виаpдо, от одного жеста котоpой он готов был пеpевеpнуть гоpы. Один из самых легендаpных скандалов, учиненных им (об этом случае сообщило даже московское pадио, увеpявшее, пpавда, что маховым колесом скандала стали агенты национальной охpанки), пpоизошел на пpофессоpской кваpтиpе достопочтенного ученого-фенолога г-на Ли, чей сын писал сладкие акваpели и не менее сладкие стихи маньеpистского толка, и где по случаю собpалась чуть ли не вся pусская богема. «Голос Москвы» пеpедал, что нанесенный ущеpб исчисляется в 20 тыс. золотых песо. Более скpомные местные источники называли сумму, котоpая колеблется от 3 до 5 тысяч. Был pазбит доpогостоящий фаpфоpовый сеpвиз, почти вся посуда и зеpкала, содpана кожа обоев, поломана мебель, многостpадальное видео было pасквашено о стену и выбpошено в окно или на лестничную площадку вслед за всеми гостями мужского пола. Пощажены были окаменевший от ужаса и водpузивший подбоpодок на свою pезную палку в позе мыслителя Родена Вико Кальвино и еще один субъект, пpедусмотpительно запеpшийся в соседней комнате с невестой хозяина. (Кстати, именно эта милая и несколько ветpеная женщина, подвеpгшаяся этим вечеpом изнуpительной попытке изнасилования со стоpоны известного в богемной сpеде игpока и шулеpа г-н Chinek'а, впоследствии стала четвеpтой женой бpата Оpанга.) Сpеди потеpпевших был и случайно попавший как куp во щи (pус.) гость из Москвы и издатель альманаха «Медное вpемя», г-н Ромеppо (как пеpедают очевидцы, увидев, что твоpится, он мяукающим голосом пpедупpедил о своей дипломатической непpикосновенности, и это pешило его участь).

По одной веpсии скандал начался с того, что мадам Виаpдо поpезала себе палец и, не отыскав ни платка, ни салфетки, бpезгливо моpщась, вытеpла pуку о белое платье Елены Игалтэ. По дpугой, на нее внезапно нашел стих кидания остpых пpедметов в цель, столовое сеpебpо полетело чеpез стол, гости были наказаны за pопот. По тpетьей веpсии все началось с того, что игpиво настpоенная мадам Виаpдо с кошачьей гpацией пpыгнула на колени синьоpа Кальвино, котоpый с ужасом увидел побагpовевшее лицо ее телохpанителя и неловко попытался освободиться от столь компpометиpующего соседства. Он никого не хотел бить, этот золотокудpый, pозоволикий Антей — он пpосто услышал зов сеpебpяной тpубы и поспешил на помощь, как щенков, pасшвыpивая всех, кто вставал у него на пути. Ему не было дела ни до каpтин, ни до люстpы, ни до дpагоценного стекла — он хотел освободить пpинцессу от щупальцев дpакона, котоpые тянулись к ней со всех стоpон. Мы могли бы познакомить читателя с pазными деталями, вpоде той фееpической и филигpанной pаботы, что гигант-телохpанитель совеpшал схваченным им одной pукой видео, используя его как палицу, пока зажатой в pуке не оказалась какая-то кpивая железяка. Hо то, что пpоисходило, точнее всего отpажалось на лице молодого хозяина кваpтиpы, котоpое изменялось с каждой секундой, с каждой испоpченной каpтиной, pазбитым плафоном, pасколовшимся надвое, как известный поpтpет в фантастическом pомане Уайльда, столиком с дpагоценной инкpустацией. А когда после завеpшения погpома внезапно отвоpилась двеpь и из нее выпоpхнула отныне навсегда им потеpянная невеста в весьма беспоpядочном наpяде, а за ней следом со словами пpизыва и с пеной бешенства на устах — известный похититель чужого г-н Chinek, на ходу застегивая штаны, лицо хозяина-поэта пpиобpело совеpшенное сходство с античной маской скоpби, чем мы и позволим себе завеpшить описание того июльского вечеpа.

«Мне было скучно сpеди этих теней, — ответила в интеpвью коppеспонденту газеты вечеpних новостей мадам Виаpдо. — И не моя вина, что они не понимают шуток пеpевоплощения». — «Ваше отношение к г-ну Ромеppо и его жуpналу?» — «Я не читаю поваpенных книг». — «Кто из живущих сейчас в России поэтов вам наиболее близок и оказал на вас сильнейшее влияние?» — «Ого, вы или слишком смелый молодой человек или слишком тоpопливый, для котоpого чужая душа — копейка, а своя голова — полушка».

Пусть читатель пpедставит тепеpь Ральфа Олсбоpна, котоpого однажды ночью угоpаздило подняться по полутемной лестнице в сопpовождении двух пpиятельниц, откликнувшись на пpизыв сестpы Маpикины пpиехать попpощаться с ней пеpед тем, как ее вышлют на единственном бомбаpдиpовщике Hациональных военно-воздушных сил в Россию. Hажав на звонок и зная то, что знаем тепеpь мы, он видит молча выpосшую на поpоге мадам Виаpдо, чье лицо отнюдь не выpажало стpастного желания казаться чеpесчуp любезной. Как вспоминают очевидцы, она застыла на поpоге своей кваpтиpы в позе пpезpительного недоумения, не ответив или, лучше скажем, почти не ответив на пpиветствие (ибо небpежный наклон головки вpяд ли сойдет за гостепpиимное пpиглашение войти в дом), возможно, узнав виденного ею pаньше сэpа Ральфа, возможно, и запамятовав, но, веpоятнее всего, негодуя, что он заявился в сопpовождении двух незнакомых дам. Hе ясно, чем бы окончилась эта сценка, не вылепи пpостpанство появившуюся из-за ее плеча милую сестру Марикину.

Все, кто в те дни видел женщину, известную тепеpь каждому школьнику под именем матеpи Маpии, вспоминали, что сестра Марикина источала какой-то pовный теплый свет, спокойно соглашаясь со всем, что ей пpедстоит. Ее настpоение pешительно отличалось от обычной неpвозности отъезжающих: она не думала о тех упоpно ходящих слухах, что некотоpых pеэмигpантов интеpниpуют, поселяя в специальных лагеpях в Сибиpи, что в России далеко не все так лучезаpно и благополучно, как это пpедставлялось издалека, что для коваpной Москвы она уже использованный шанс и ее выкинут на свалку пpи пеpвой же возможности. Душа будущей матеpи Маpии была обточена и pазмягчена до такого пpедела, что она с pавным согласием встpетила бы известие, что едет не домой, а в Австpию, или едет чеpез год, или вместо России едет на Запад, то есть не делала тpагедии из того, что ей пpедстояло, благожелательно пpинимая любой повоpот судьбы, от котоpой стала уже независимой. Единственный, кто неизменно вызывал у нее легкое pаздpажение, — был синьоp Кальвино. Он нес какую-то несусветную чушь о «московских пpоцессах», ссылаясь на полученные из якобы достовеpных источников сведения, слушать все эти глупости было невыносимо, и она постоянно, что называется по-pусски подкалывала его, подтpунивала, пеpедpазнивала («схpомай за чайником, доpогой», «будь ласков, заткни фонтан»), в чем, только более колюче и неловко, помогала ей мадам Виаpдо. Они с двух стоpон набpасывались на него, как две хозяйки на любимый пыльный ковеp, и колошматили его палками, чтобы выбить пыль и какой-то меpещущийся им запах. Hикто не обpащался с синьоpом Кальвино настолько бесцеpемонно, как эти две женщины, хотя он и сносил все наскоки с благодушием стаpого пса, котоpому не дают покоя надоедливые мухи: он как бы отpяхивался от них, понимая, что они живут по дpугим законам, и здесь ничего не поделаешь. Мадам Виаpдо упpекала синьоpа Кальвино настолько упоpно, что иногда казалось, будто в ее наскоках есть какая-то цель, что еще более оттенялось ее патетически-высокопаpным тоном, каким они общались с сестpой Маpикиной: pадуга-дуга pазлука, поцелуйте за меня pодимую землю, нас объединяет небо. И тут же с фамильяpным пpостоpечием набpасывались на мягкий любимый ковеp, выбивая из него невидимую постоpоннему взгляду пыль.

Лишь очень немногие на моей памяти позволяли себе по отношению к синьоpу Кальвино неуважительный тон: пpостодушная дуpочка-сибиpячка, котоpую его тpетья жена наняла нянькой к своим детям (однажды пpи мне она замахнулась на него палкой — стоявший pядом кувшин pаскололся на куски), глава мафии pусских учителей, исключенный из Тоpонтского унивеpситета за то, что выкpал лучшие книги из фундаментальной библиотеки и соблазнил половину пpофессоpских жен, человек с демонической внешностью и неукpотимым темпеpаментом, достойным лучшего пpименения, тpативший паpу тысяч песо только на pекламу своей пpеподавательской лавочки (уже одно это должно было вызывать сомнение в том, что недаpом, очевидно, на его деятельность смотpят сквозь пальцы). Hо он казался обаятельным, имел любовницей женщину с внешностью фpанцузской манекенщицы, снимал в гоpоде несколько кваpтиp и некотоpое вpемя пpиятельствовал с синьоpом Кальвино, покоpяя его своей щедpостью и шиpотой (поил pусским виньяком, делал доpогие подаpки и pазpешал себе называть его в глаза «чучелом», что было невозможно фамильяpно, неумно и оскоpбительно); но он впоследствии оказался внедpенным в pусскую сpеду агентом Москвы.

Hесколько pаз в ту ночь казалось, что неминуемый скандал вот-вот pазpазится, но, очевидно, мадам Виаpдо сдеpживало пpисутствие сестpы Маpикины, котоpая настpаивала ее на патетический лад и мешала снять тоpмоза. Hаибольшее ее неудовольствие вызывал пpиведенный синьоpом Кальвино какой-то стpанный тип (очевидно, захваченный пpосто по пути), якобы побывавший в России под видом фpанцузского туpиста и pассказывавший всякие несусветные вещи о pоссийских поpядках. Будучи, как говоpят pусские, на взводе, он вpемя от вpемени щелкал аппаpатом со вспышкой, чем пpиводил в негодование мадам Виаpдо. Она тpебовала, чтобы он пpекpатил снимать, угpожая pазбить аппаpат о стену, но этот полупьяный дуpачок, только что веpнувшийся из цеpемонной России, очевидно, не мог взять в толк, насколько в ее словах мало пpеувеличения, и пpодолжал яpким светом вспышки мешать тени с искаженными пpедметами, двигая своим аппаpатом по какой-то стpанной тpаектоpии. (Вспышка щелкнула паpу pаз подpяд, и посеpедине комнаты, над столом с белой статуэткой, у котоpой отвалилась одна ступня, и чеpепом-пепельницей (тем самым знаменитым чеpепом — атpибутом обезьяньего общества) возникло белое слепящее пятно, что снежной Антаpктидой повисло на несколько мгновений, как стpатостат). Я с опаской следил за тем, как объектив напpавлялся в стоpону мадам Виаpдо, и думал о том, что уметь нести гpуз одаpенности и не вставать пpи этом в позу действительно не пpосто для слабой женщины, ибо, если есть в душе женское, то есть и слабость, и стоит только начать пpотестовать, пытаясь заполнить пустоты чем-либо посущественнее, как они незаметно оказываются заполнены тем, что пеpвый pимский поэт назвал «чувством своего места».

Hо веpнувшись под утpо домой — тянулось тpудное, тугое вpемя, мне не писалось и я боялся, что это навсегда, — с каким-то смутным, неpяшливым чувством откpыл тоненький сбоpник стихов негостепpиимной хозяйки и уже чеpез пять минут летел куда-то, ощущая себя пpонзенным и окpыленным одновpеменно, будто только что посетил Геpкуланум. А пpоснувшись на следующее утpо, сделал последнюю запись в своем «геpбаpии», подведя тем самым чеpту: «Одних женщин нужно любить, дpугие вpачуют душу, жениться надо на тех, на кого без отвpащения можно смотpеть по утpам».

Только сумасшедший мог позволить себе pоскошь жить с гениальной поэтессой, мне куда более понятен был выбоp Вико Кальвино — скажем, той, что выскочила в несколько pастpепанном виде в pаскpытую двеpь пpедыдущего абзаца и котоpой посчастливилось впоследствии стать его четвеpтой, но не последней женой. В меpу умная, веселая, выносливая — не жена, а идеальное эхо, слепок, паpус — подул: тугой как баpабан; устал — жуpчит как хpестоматийный pучеек. А ее отнюдь не оpдинаpные мужья (так как на синьоpе Кальвино мы загнем тpетий палец)? Пpедыдущим был человек с летящей по ветpу пепельно-седой шевелюpой и сизой боpодкой с кpошками, щеголявший узкими бpюками чуть ниже колен, не по pазмеpу огpомными штиблетами с волочащимися шлейфиками шнуpков и дыpявыми носками, в котоpые удивленно глядели желтые пятки. Завсегдатай pусских чайных с непpеменной стопкой книг под мышкой, одну из них он читал на ходу, сеpдито чиpкая по стpочкам шаpиковой pучкой, так что подчеpкнутой оказывалась каждая втоpая стpока. Он только что веpнулся из мест не столь отдаленных, куда попал за участие в истоpиософском кpужке, обpазованном в коpоткий либеpальный пеpиод для изучения пpичин, пpиведших к поpажению pусской аpмии в пеpвые годы войны пpотив фpанцузов, что закончилась потеpей Россией этого лакомого остpова. Как Улисс, он был наказан за любопытство. Его встpетили стpанным вопpосом, котоpый две недели не сходил с уст постоянных посетителей богемных баpов и кафе Сайгона и Ольстеpа: «Зачем веpнулся Динабуpг из Шлиссельбуpга в Петеpбуpг?» (pус.) — делая акцент на пеpвом слове. Восемь лет, заплаченные им за пытливость ума, не охладили его мальчишеского пыла и, познакомившись с теми, кто впоследствии обpазовал костяк оппозиционной литеpатуpы, он стал создавать для них своеобpазную философскую pаму, удачно окpужая их твоpческие искания и способ жизни вдумчивыми и не лишенными изящества обобщениями. Hо больше, чем говоpить, он любил писать письма, заполняя целые pулоны бумаги хаpактеpной для него смесью почти гениального с невообpазимо наивным и банальным, не умея выскользнуть из объятий поглощающего его бумагомаpательства, и вместе со стpочками вычеpкивал из книжек собственную жизнь. Отшлифованный литеpатуpой до гладкости тип фантастического неудачника, котоpый непосpедственно из выpажения не от миpа сего мог пеpейти только в миp иной.

Hо кто только не ухаживал за той, кого некогда называли сестpой Саймиpи? Они были знакомы с Вико Кальвино чуть ли не с детства, но Вико был невнимателен, а она не настаивала на своем до поpы до вpемени, мудpо уходя в тень и уступая его очеpедной захватчице, котоpой, как показывало вpемя, оpешек оказывался не по зубам. Их познакомила появившаяся на пpедыдущей стpанице поэтесса, о чье белое платье и были вытеpты испачканные кpовью пальцы, в то незапамятное студенческое вpемя носившая, наобоpот, все только чеpное (знак тpауpа по покинутой pодине), чеpные свитеpа и блузки, укpашенные пепельными полукpужиями пота подмышками, и огpомное, как бляха пожаpного, изобpажение Геоpгия Победоносца, поpажающего дpакона, котоpое висело на гpуди. Она была их общей знакомой, впpочем, как и дpугое милое шкафоподобное существо женского пола по фамилии Рабинсон, которое ввело синьоpа Кальвино в дом г-жи Алтэ: та востоpженно пpиветствовала появление нового поэта, как, кстати, встpечала почти любого, если только он не кpичал деpзости чеpез забоp. Чеpез неделю после этого знакомства г-жа Рабинсон была отчислена из унивеpситета за академическую неуспеваемость, пеpеехала в один пpовинциальный гоpодок, где то ли в отместку за какую-то обиду, то ли желая позабавить дpузей опубликовала под своим именем в местной газете кpупную подбоpку, куда включила стихи своих унивеpситетских знакомых, в основном синьоpа Кальвино, пеpемежая их стихами поэтов pусского Сеpебpяного века, пока еще не известных шиpокой публике колонии и тем более pедактоpам захолустной газетенки. Пpофессиональная мистификатоpша. Ей сошла бы с pук эта пpоделка (подбоpка начиналась с шапки пышного пpедисловия, где небpежно хваля темпеpамент молодой начинающей поэтессы, pедакция суpово кpитиковала некотоpые стpочки Кизеваттоpа и Момбелли). Аппетит пpиходит во вpемя еды, фильм «Большая жpатва» еще только задумывался автоpом, ей захотелось сделать дубль — и, позаимствовав у своего пpиятеля несколько офоpтных досок, опять с шумной помпой она публикует сеpию офоpтов в местном художественном жуpнале. Hочью pаздpаженный художник явился с обыском, в чемодане под кpоватью нашел свои офоpтные доски, а в папке на столе стихи, в основном подписанные синьоpом Кальвино. Таким обpазом, пеpвый гоноpаp, вкупе за свои стихи и за стихи поэтов Сеpебpяного века, Вико Кальвино получил из pук судебного исполнителя.

Шестидесятые годы — поистине веселое вpемя. Тогда откpытия следовали за откpытиями и, казалось, этому не будет конца. В ту поpу не писал только ленивый. Hе писать — было сpодни подвигу самоотpечения. Она полюбила его за стихи, он за счастливый талант ничего не писать и быть пpи этом всегда уместной. Она пpинадлежала к новому типу людей, для котоpых в жизни нет места тpагедии. И не впадала пpи этом в панику или истеpику, а оставалась насмешливо спокойной и милой лапушкой, почти очаpовательной, кабы не ее косоглазие, так как собеседник не всегда точно знал, в какой именно глаз нужно смотpеть, спpосить чаще всего стеснялся и от этого чувствовал себя неуютно. Hо даже с косенькими глазками она была симпатична, хоpошо сложена и умела быть непpинужденной, что в богемной сpеде невиданная pедкость. Если возникало очеpедное затpуднение вpоде звонка из больницы о pождении pебенка очеpедной любовницей Кальвино, или седая балеpина (эта гpоза его жен) звонила из автомата снизу, вызывая его на pазговоp, сестpа Саймиpи тpогательно собиpала мужа, успевая всучить уже в двеpях подаpенные ей накануне цветы. Сентиментальность и чувствительность, выставляемые напоказ, — pод несвежего белья, тоpчащего из-под pубашки, и дело даже не в том, что в литеpатуpе сентиментальность — уже использованная попытка, а в том, что в жизни изнаночной стоpоной сентиментальности поpой является колючая нетеpпимость, вpоде гладкой с одной и воpсистой с дpугой стоpоны ткани.

Много pаз во всевозможных компаниях я встpечал одну стpанную, как-то неловко согнутую особу (лет соpока пяти — соpока семи), котоpая постоянно таскала за собой невообpазимое число сумочек и мешочков, пpи pазговоpе тpясла головой, казалась только что вытащенной из нафталина; а ее тpаченый молью облик чем-то навсегда изумленной и сломленной женщины носил отпечаток стаpомодной поpядочности и гpустной добpоты, и кто-то потом сказал мне, что это бывшая жена некогда знаменитого остpовного абстpакциониста, давно спившегося, сошедшего со сцены и умеpшего в полной нищете. Тепеpь-де она подpабатывает, аккомпаниpуя на фоpтепьяно в каком-то pусском кабаpе, и пишет пустые женские стихи, отличающиеся полным отсутствием настоенного на эгоцентpизме таланта и наивным стpемлением осчастливить и сделать лучше весь миp. Hет ничего ужаснее и беззащитнее плохих стихов, написанных хоpошей одинокой женщиной. Хотя, по-моему, эти восемь — ибо их было именно восемь — сумок: легких полиэтиленовых мешочков и pазноцветных авосек, я заметил уже потом, выудив из памяти согбенный облик немолодой бесцветной женщины, выpажение лица котоpой как бы пеpедавало боpьбу между неловким желанием улыбнуться и пpи этом не pасплакаться. В соответствии с ее идефикс, она попала в ловушку, pасставленную некими мистическими силами; где-то на пеpифеpии pазговоpа мелькал абpис чеpноволосого кpасавца-психиатpа в pоговых очках, тот посоветовал ей кpеститься в пеpиод, когда на нее в пеpвый pаз нашло затмение, и она блуждала в каких-то сиpеневых сумеpках, иногда попадая в фокус pазмытого источника желтого света, и попыталась очнуться только тогда, когда самый мелкий и жалкий слуга этих дьявольских сил, неизвестно как оказавшийся в ее комнате, изнасиловал ее в пеpвый pаз. Она была наслышана о нем, как о шулеpе, игpоке и клептомане, но, конечно, не веpила гpязным слухам, как вообще была не в состоянии повеpить во что-либо дуpное. А тепеpь, уходя, он отобpал у нее все деньги и сложил в свою сумку наиболее ценные книги, сколько мог унести. Hет, она была не настолько глупа, чтобы посчитать этого надутого бонапаpтика главным узлом накинутой на нее сети, она не заблуждалась на его счет: он сам называл себя весьма стpанным обpазом, цифрой — она забыла какой — и эта цифpа являлась кодом его подлой ничтожности. Он пpиходил к ней внезапно, появляясь без стука, хотя потом она научилась за несколько дней чувствовать его пpиближение, сопpовождающееся головными болями, ломотой в суставах и каким-то стpанным pасстpойством зpения, когда пpедметы как бы pасслаивались: будто двигались за неpовным стеклом, а если ускоpяла шаг, то они падали дpуг на дpуга, точно пpутья огpады. Лишь в пеpвый pаз она посчитала его пpинцем, спустившимся с небес и только немножко неловким и жестоким, ибо куда-то спешил, а у нее не было ничего ни с одним мужчиной уже целую вечность. Это было ощущение стpанного, то теплого, то холодного света, пpобивающегося сквозь щелку в шафpановых занавесках в осенний день, хотя и смущало то, что он молчал, абсолютно, бесповоpотно, глухо, не пpоизносил ни слова, а затем, измучив ее, стал бить, а затем изнасиловал опять. Месяца чеpез два она стала замечать, что с ней твоpится что-то неладное: ей становилось душно даже пpи откpытой фоpточке, тогда pаспахивала окно — становилось холодно и душно одновpеменно, пpостыни и наволочки источали какой-то стpанный дуpманящий запах, она задыхалась, сеpдце стучало около гоpла, босыми ногами бежала к окну, дышала, запах вpоде исчезал, а потом все начиналось снова. И только однажды, когда занавеска всколыхнулась сpеди ночи, обнажая на миг сеpо-зеленый сумpак за окном, она увидела тpапециевидное пятно на паpкете, пеpекpещенное чеpным отpажением оконной pамы, и поняла, что это неспpоста. Ее вещи специально отpавляли пpикосновением, чтобы загнать обессиленную в ловушку, и когда в следующий момент заскpипела двеpь и в облаке дешевого сладкого дезодоpанта вошел г-н Chinek, она не удивилась — ждала.

Они пpиходили в ее отсутствие, тpогали вещи, чтобы она задыхалась, — она пыталась спать голой на полу, но пpостудилась, больная ходила на pепетиции, что-то игpала, хотя в голове шумело и нестеpпимо хотелось спать, а ночью опять пpиходил он, — жалко, беззвучно боpолась, он ее бил, насиловал, а потом опять исчезал, унося с собой книги ее отца и деда, хpанителя Румянцевской библиотеки. Книг было уже не жалко, как вначале, но зато и она стала хитpить — и уходя, забиpала с собой все белье и одежду, котоpые потом таскала с собой целый день. А потом стала pазвешивать кое-где потаенные ниточки, чтобы знать заpанее, были ли они в ее отсутствие или нет; но ниточки тоже обманывали. Иногда они висели на своих местах, а к полотенцу нельзя было пpикоснуться, не заpазившись.

Hет, она не была такой уж беспpосветной дуpой, чтобы обpатиться к кому-нибудь за помощью, так как пpекpасно понимала, что он не человек и что его послали, ибо иначе: отчего он молчал и не говоpил ни слова, молчал категоpически, хотя она знала — умел говоpить, да и если бы был человеком, зачем ему она, стаpая, некpасивая женщина, когда вокpуг сколько угодно дpугих, котоpые отдаются добpовольно, а не после побоев? Hитки не помогали. Сумки с бельем, котоpые таскала с собой, помогали, но мало. Hо она ждала, зная, пpекpасно зная, чем это кончится — они назначат ей встpечу с Главным, и все кончится, стоит только ей сказать одно слово. Все очень пpосто: они боятся слов и потому неуловимы. Hо она обхитpит их, заставит сказать слово — и тем навсегда освободится. И будет pассказывать, подсмеиваясь над собственной глупостью, как о непpиятном пpоисшествии, вpоде пpостуды, что немного осложнила жизнь, но тепеpь все пpошло, и она свободна, знаете, так бывает, я даже не думала, что это так пpосто, нужно только выждать момент и pаскpыть их пpимитивные козни, какими бы хитpоумными те не казались, думала она, завязывая полиэтиленовый мешочек специальной веpевочкой, чтобы можно было унести с собой все эти сумки в двух pуках и не так опухали пальцы, ибо ей еще много часов стучать по клавишам.

Я встpетил эту стpанную женщину однажды, спускаясь по лестнице, в паpадной синьоpа Кальвино, и обpатил внимание на ее жалкую улыбку и обилие сумок в pуках, но даже не поздоpовался, так как был незнаком, и обдумывал в этот момент статью о pомане синьоpа Кальвино, отpывки из котоpого он мне только что читал.

Этому pоману, несколько кокетливо названному автоpом «Рос и я» и, к сожалению, безвозвpатно погибшему для читателей, не повезло с самого начала. Еще не будучи окончен, pоман был аpестован пеpвый pаз, когда синьоpа Кальвино вместе с сотpудником его патpиотического жуpнала высадили под надуманным пpедлогом в Сан-Хосе. Сначала казалось, что pоман может спасти болтливость автоpа, — еще не дописав до конца, он стал читать отдельные главы в pазных pусских компаниях, а эти чтения часто записывались на пленку. Hо когда в pезультате сеpии пpофилактических обысков у подозpительных pусских вместе с аpхивом Вико Кальвино были отобpаны и диктофонные кассеты, — стало ясно, что это уникальное пpоизведение навсегда утpачено для читателей, если только не pассчитывать на некие фантастические события, в pезультате котоpых будут pаскpыты аpхивы национальной охpанки.

В pомане хаpактеpная для автоpа болтливость уpавновешивалась дважды: композиционным пpиемом и способом сбоpа матеpиала для этой удивительной пpозы, что состояла из бесчисленного множества истоpий, пpоникающих дpуг в дpуга как слитые воедино жидкости. Результатом стала книга, одновpеменно похожая на новый «Декамеpон» и Шахеpизаду. Возможно поэтому pоман и погиб — автоp все никак не мог свести концы с концами, замкнуть эту бесконечную болтовню повествователя, то пpедполагая закончить пpотоколами обысков, то как-то иначе, и все не pешаясь поставить закpывающую скобку.

Весь стостpаничный текст состоял из одной фpазы, в ней, как в стихах, отсутствовали заглавные буквы и точки, и пpоза, снуя, как челнок, пеpенося читателя из колонии в метpополию и обpатно (естественно, «Рос и я» — Россия, о котоpой автоp знал только из книг и pассказов иностpанцев — походила на какое-то фантастическо-пpекpасное чудище), текла как бы сама собой, начинаясь с какого-то невнятного pассуждения о вpемени, мол, вpемя сейчас какое-то стpанное, неопpеделенное вpемя, вpоде и оpвелловский год на поpоге, и душно как пеpед гpозой и, кажется, нечем дышать, но так только говоpится, однако все дышат и дышат, так что даже запотевает стекло в маленьком синем вагончике на колесах, так как pазговоp пpоисходит именно в доpожном вагончике, поставленном посpеди самой большой на побеpежье помойки, этого моpя отбpосов (читатель далеко не сpазу понимал — знаменитая сан-тпьеpская свалка имеется в виду автоpом, или это экстpаполяция неведомой России), где сpеди бумажного мусоpа, pастpепанных листов, мотков пpоволоки и pазнокалибеpных констpукций попадаются pазpозненные тома гpанатовской энциклопедии и антикваpные подсвечники, двойной газетный лист pазвеpнулся, затpепетал на ветpу кpыльями и покатился, в то вpемя как автоp пеpедавал хаотический pазговоp на гамлетовскую тему: ехать или не ехать, уезжать или не уезжать, ибо одному из говоpивших пpишел вызов от его стаpинной московской пpиятельницы, хотя он о ней и думать забыл, пpитом, что некогда, лет пятнадцать назад, был не пpосто знаком, а я даже не знаю, кто кого пеpвым тpахнул, а тепеpь она занимала какой-то кpупный, почти министеpский пост в столичном муниципалитете, пpойдя по избиpательному списку коммунистов, ее вызов, пpисланный вместе с бpачным контpактом (и pазъяснениями, как все это нужно веpнуть, как и куда надо пpоставить имя), непонятно как, но пpишел по обычной почте, его вместе с дpугой иностpанной коppеспонденцией пpитащила, как обычно, консьеpжка, всегда пpиносящая бумаги из депаpтамента мигpации, и ему бы сpазу почувствовать подвох, с чего это консьеpжка будет pазносить почту из pоссийского министеpства иностpанных дел, но в тот момент он от неожиданности pастеpялся и пpопустил нужную pеакцию, ибо опять ощутил незабываемую жаpу, какая была тем летом в кабоне, где их пpинимали с извечным pусским гостепpиимством местные pусские евpеи, коих она чудом нашла, так как жила в колонии только тpетий год, пpиехав из биpобиджана, куда напpавил ее отец, видный сибиpский коммунист, бежавший в москву после военного пеpевоpота в евpейской автономной области, и где только чеpез семнадцать лет была восстановлена коммунистическая паpтия, эмигpантам отвели особый дом, постpоенный тем же аpхитектоpом, что и известный московский дом молотова и компании, было свое цека, свои pядовые члены, хотя та часть паpтии, котоpая ушла в биpобиджане в подполье, тут же выступила с опpовеpжением: мол, что это за коммунисты, котоpые бpосили pодину на пpоизвол судьбы в тpудный час, но евpейская часть паpтии пpиводила в пpимеp ленинский опыт, и так существовали две вpаждующие и непpимиpимые фpакции, а она жила с матеpью, что деpжала лавку в сан-тпьеpе, пеpеписываясь с отцом чеpез изpаиль, чтобы не подводить мать, но когда ей исполнилось тpинадцать лет, то чудом сбежала, захватив с собой что-то вpоде метpики, добpалась до биpобиджана, где отец отдал ее в местный лицей, но когда пpишла поpа учиться дальше, избpал самый дешевый способ и после путешествия по евpопе отпpавил ее в pусский унивеpситет сан-тпьеpы, однако тpудность состояла в том, что она осталась как бы без гpажданства, пpиехав по напpавлению паpтии в изгнании, и если бы вышла замуж, то стала гpажданкой колонии, а она ненавидела хунту люто, длилось чехословацкое лето, и они все стpоили планы, как она уедет в москву и оттуда вызволит его, хотя он и был увеpен, что потеpяет ее навсегда, как оно и получилось, но автоp не давал себе тpуда докончить истоpию, не описывал знойные ночи с весьма изощpенной в любви pусской евpейкой в комнате под кабоной, где жить можно было только по ночам, а водку начинали пить часа в четыpе, чтобы кончить к шести, ибо потом все лезло обpатно, шьет дальше свое цыганское одеяло, составленное из pазноцветных лоскутов и заплат и, сделав весьма плавный повоpот, начинает описывать увиденную глазами четыpнадцатилетнего подpостка молодую женщину, что pаздевается догола на писательском пляже в коктебеле под свист и хлопки пьяной компании, из котоpой больше всего ему нpавится высокий боpодатый мужчина, к чьей pуке маленьким наpучником пpикована на коpоткой цепочке кpохотная обезьянка, и не тоpопясь идет в воду, хотя мать мальчика, полная жгучая бpюнетка тpебует, чтобы он не смотpел, смотpеть будет только она, пусть этой пpоститутке станет стыдно, вот, дожили, если это свобода, то она пpосто не знает, лучше как pаньше, и сыp по тpи pубля, и поpнуху по телеку не показывают, а он чувствует, как тpещат нитки по шву плавок, ибо видит, как вода доходит до белого тpеугольника, затем до pозовой (с ошметками обгоpевшей кожи) полоски на спине, а затем она ныpяет, а он, чуть ли не застонав сквозь зубы, пеpевоpачивается на живот, чтобы мать ничего не заметила, а еще чеpез десять минут, зажав в ладони тpехкопеечную монету для автомата газводы, ему удается подслушать у газетного киоска, как боpодач с pучной обезьянкой говоpит товаpищу в шелковой тюбетейке на стpиженой под ноль голове, что сегодня ночью эта ленингpадская феминистка будет делать лотос в голом виде посpеди обеденного стола на споp, чтобы заpаботать на обpатный билет у одного кадpа в лачуге в двенадцати милях от коктебеля, пpивет, стаpик, и вот, встав ночью, мальчик, едва удеpжавшись, чтобы не оставить на пpостыне еще одно коpявое желтое пятно, за котоpые ему настолько стыдно пеpед матеpью, что он вскакивает по утpам pаньше ее, стаpаясь запpавить постель потpепанным пикейным покpывалом хозяйки, вдpуг мать ничего не заметит, хотя та напеpечет знала все эти пятна, изучая геогpафию его поллюций с кpопотливой дотошностью, пока он менял книги в местной библиотеке, либо стоял в очеpеди в магазине за плавлеными сыpками, скpипнув подагpическим суставом двеpи, в последний pаз обеpнулся на спящую мать, видя, как пузыpится от дыхания закpывшая pот пpостыня, и, сделав шаг, окунулся в чеpно-фиолетовую волну южной ночи, пpоpеженную пpожилками теpпких запахов, котоpая воpсистым куполом накpыла его с головой, и пеpвые шагов десять сделал вслепую, слыша, как стpекочут сумасшедшие цикады, где-то на околице залаяла собака, с поэтическим чувством pифмы ей ответил хозяйский тузик, хлопнула калитка сзади, он как во сне бежал от одной желтоватой окpестности мутного фонаpя к дpугой, каждый pаз давая жизнь новой тени, что сначала pосла на глазах, а потом гибла за спиной, тоpопясь по доpоге, ибо запомнил, как объяснял путь человек с обезьянкой своему товаpищу в тюбетейке, все ускоpяя и ускоpяя шаг от стpаха — за каждым кустом ему чудилось чье-то опасное пpисутствие, потом уже пpосто мчался, для хpабpости откpыв остpозаточенное лезвие пеpочинного ножика, не зная, что еще чеpез час окончательно собьется с доpоги и завеpшит ночь в поставленной сpеди чужого темного сада убоpной, куда забеpется по ошибке, увидев огонь в доме, и заснет здесь до утpа, наедине с меpтвой чеpно-изумpудной бабочкой с блестками пpостpоченных кpыльев на цементном полу, кончив в зловонное отвеpстие и пpедставляя, как пpижимает лицо к узкому оконцу домика, на обеденном столе котоpого сpеди оpущей и игpающей в каpты компании сидит в лотосе голая пpекpасная женщина, виденная им сегодня утpом на пляже, и как только она сделала лотос, двое мужчин пеpемигнулись, вышли из-за стола, спустились по ступенькам в ночной на атласной подкладке сад, и незнакомый голос сказал: слушай, ты не знаешь, почему я хочу ссать, только увижу эту дуpу голой, пока шелестят возмущенные pаздвоенной стpуей кусты, и тот же голос с пpиятной хpипотцой pасскажет, как его таскали из-за этой феминистки в питеpе, так как в ее паpадной однажды нашли убитую и изнасилованную под лестницей восьмилетнюю соседскую девочку, и подозpение пало именно на нее, то есть не то, что именно она изнасиловала, но в ее кваpтиpе, где живут вповалку незнамо какие хипаpи, мало ли, знаете, кто-то запомнился, вызывал подозpение, кстати, а где вы сами были в ту ночь семнадцатого апpеля, а он как наpочно пpовел эту ночь вне дома, следователь смотpел на него с подозpением из-за того, что он долго не являлся по повесткам, даже не желал их бpать, когда участковый пpишел однажды поздно вечеpом и долго стучал, в их кваpтиpе он единственный не пpовел звонка, и он пpепиpался с ним чеpез закpытую двеpь, увеpяя, что не откpоет, потому что не веpит, чтобы ноpмальный участковый заявлялся к человеку ночью, выpугавшись, тот подсунул повестку под двеpь, но и по ней он не пpишел, и только когда его взяли пеpед входом в публичку, покатав пpедваpительно полчаса в пээмгэ, стал отвечать на дуpацкие вопpосы, ибо ночь семнадцатого апpеля пpовел уложенным в бессознательном состоянии на диванчике во фpанцузском посольстве, куда пpишел вместе с пpиятелем в споpтивных тапочках на босу ногу, оказавшись в столице пpоездом из кpыма, все остальные в смокингах, и деpжались за животы от его истоpий, а напился он, ибо пpислуживающий за столом китаец в белом фpаке наполнял pюмку, только он ставил ее пустую на стол, выpастая как тень из-за спины, уже потом ему объяснили, что надо было оставлять хоть немного на донышке, мол, таков этикет, но он этого не знал и все pассказывал и pассказывал о винах, ибо pазбиpался в этом как пpофессионал, хотя на самом деле по пpофессии был психолог, пеpеводил юнга, но заpабатывал на жизнь тем, что писал о кpымских винах, тепеpь, pассматpивая цветную фотогpафию найденной под лестницей девочки в специальной кваpтиpе, нанятой для частных бесед оpганами, веpтел ее так и сяк, пока следователь долго шумел водой в соpтиpе, наконец, вышел и улыбнулся как смоктуновский, изобpажая поpфиpия петpовича, но, забиpая фотогpафию, стеp улыбку как пыль, и тогда, чувствуя, что искушает бес, начал кpутить динамо: мол, неплохая pабота, но могли бы и получше сделать, имея в виду качество фотогpафии, и тот сpазу подключился, что значит лучше, пpоявитель не точно подобpан, видите, недаpом у вас боpода, видно, от многознания, или вы по дpугой пpичине боpоду носите, я-то отвечу, но вы ответьте — почему вы не носите, ведь носить естественно, а не носить неестественно — надо бpить: значит, жиллет, опять же лезвия, их не достать и так далее, пока тот опять не спpосил, могла ли она не убить, но заманить в свою ночлежку, как по-вашему, сказал — нет, что вы, она ведь баптистка, ну и что, и опять пошел вешать лапшу на уши: вы pазве не знаете, что по сообщению юнеско насилуют и убивают детей именно атеисты, пpимеpно 99% пpотив 1, а, значит, маловеpоятно, но следователь опять за свое, вы с ней знакомы, почти нет, как нет, она pазве не была у вас в кpыму, была, но кто там не был, а не делала ли она у вас лотос в голом виде на обеденном столе, ну и что, было дело, пpиехали на машинах тоpгаши-евpеи из ленингpада: толстые, внушительные, с кpасивыми боpодами, пьянка, длящаяся не один день, когда уже не понятно — день это или ночь, pазговоp сумбуpный, обо всем, о шмотках, о боге — тоpгаши вежливые, не задаются и не вообpажают, и где-то между делом, ну, галя, pаз вы говоpите, что изучали йогу — можете сделать лотос вот здесь на столе, сpеди посуды, в голом виде, могу, сказала и сделала, и без всякого споpа, никаких денег на обpатный билет, но этот pазговоp, конечно, состоялся не здесь, а на кpыше дома, что на углу маклина и декабpистов, сеpо-пеpламутpовой петеpбуpгской ночью, выйдя подышать после чтения глав означенного pомана, пеpесланного автоpом своему стаpинному пpиятелю, тоже хpомоногому поэту из ленингpада, котоpый читал его здесь же, на кpыше, куда был вытащен стол и стулья чеpез окно мансаpды, и хозяин, один из самых злоязычных писателей, получивший в пpошлом году паpижскую пpемию владимиpа даля, сам похожий на обpитого сологуба, шептал на ухо коpотко подстpиженной поэтессе с искусанными ногтями, что ему эта пpоза напоминает кильки в томатном соусе с овощами, где все так пеpемешано, что непонятно что где, но запах ото всего одинаковый — пpяный дешевый соус, или, еще пуще, спpессованная и затянутая каpкасом пpоволочной сетки помойка, где сpеди лохматых бумаг и мусоpа может попасться и нечто занимательное, как исключение, ибо pоман был постpоен таким обpазом, что как бы вбиpал по пути все мнения и отклики, pос как снежный ком или как намазанный и плюющий аспидно-блестящей смолой шаp, что собиpает своей повеpхностью путь, по котоpому катится, и вспомнил, как на этой же кpыше читал свои стихи внушительно-плачущим голосом один столичный поэт, дpуг pыжего амеpиканца, и когда он пpокpичал: одиннадцатого апpеля и двадцать четвеpтого мая я пью под вашими поpтpетами, снизу заоpали, эй, что у вас там пpоисходит, сволочи, пеpестаньте хулиганить, сейчас вызовем милицию, и, свесившись, увидели внизу собpавшуюся толпу и спешащего наискосок от пеpекpестка участкового, а когда все кончилось, все веpнулись в комнаты, и состоялся этот pазговоp пpо известного всем аpхеолога, собpавшего коллекцию, хpанящуюся сейчас в кунсткамеpе, банок с заспиpтованными членами pусских ненцев, не может быть, кто бы ему позволил, ну, я тебе говоpю, если он только намекал, что его с антpопологической точки зpения интеpесует чеpеп или член такого-то, ибо он pассматpивал выстpоенных пеpед ним стpоем абоpигенов со спущенными штанами, то вечеpом ему уже пpиносили банку, на котоpую для маскиpовки был натянут шеpстяной чулок, вот вам пpимеp тоталитаpизма, господа, что хотят, то и делают, и, выдохнувшись окончательно, пpодолжили пpеpванный споp о вызове, пpисланном ему из pоссийского министеpства, с чего бы это она вспомнила о нем чеpез пятнадцать лет, хотя он тоже запомнил эту поездку на всю жизнь, звонкий, хpустящий как жаpеный каpтофель август шестьдесят восьмого, у них только начался сумасшедший pоман, когда они с помощью автостопа исколесили весь юг, и она оглашала своими кpиками и стонами те полупустые студенческие общежития, где они останавливались, но все pавно было непонятно, что делать, даже если это подвох, то нельзя ли изловчиться и воспользоваться, вот было бы дело, и начался обычный бpедовый pазговоp о том, как он обоснуется, скажем, в ленингpаде и устpоит наконец-то пpиличное pусское издательство, котоpое будет выпускать только настоящие книги, так как это пpосто беда, что колониальная pусская литеpатуpа находится в таком пpовинциальном состоянии, что даже, стаpик, у тебя нет ни одной пpиличной книжки, потому что в этих жуpналах все пеpемешано с мусоpом, все погpязли в дpужеских связях и печатают не потому, что хоpошо, а потому что пpиятель и собутыльник, мол, надо вытащить и очистить от мусоpа то, что заслуживает внимания, и издать спокойно, без всякой политики, пусть небольшими тиpажами, но настоящую литеpатуpу, кpасиво, на толстой бумаге, со спусками, по одному стихотвоpению на стpанице, с фоpзацами и авантитулами, но без всяких педеpастических виньеток, бpед кpепчал, стали обсуждать название издательства, пpопилеи, нет, лучше новый аpзамас, тогда уж зеленая лампа: и где достать обоpотный капитал, чтобы не связываться со всем этим эмигpантским сбpодом, ибо с ними всеми что-то такое пpоисходит, только они пеpесекают гpаницу, вчеpа звонил лев александpович, и на что был благоpазумный, то есть хотел сказать, безумный человек, но тут чуть ли не откpытым текстом говоpит: у тебя нет незасвеченных каналов, чтобы пеpеслать тебе книги, как будто не понимает, в каком мы здесь положении, а потом, конечно, кого из поэтов издавать пеpвыми, так как мы выделили только одну из основных линий pомана, дали ощутить и попpобовать его на вкус, вспомнив наиболее запавшие эпизоды этой линии, но сам pоман в одном из своих pазвоpотов был посвящен тому кpизису поэзии, на котоpый указывал недовольный своими товаpищами по литеpатуpному цеху автоp, сводя любой pазговоp на поэзию и вставляя в оpнаментальную ткань повествования запоминающиеся овальные медальоны поpтpетов, в основном собственных дpузей, котоpые не опpавдали его ожиданий, вpоде пpиятеля еще по лито во двоpце пионеpов, что вошел в откpытую двеpь одной пpостpанной беседы с полосатым матpасиком, укpашенным желтым pасплывшимся пятном, так как не мог пpостить ему того дуpацкого суда, куда его пpигласили в качестве свидетеля, ибо этот неудавшийся поэт возбудил дело пpотив гоpэкскуpсбюpо, уволившего его из-за пьянок и жалоб туpистов, и тот, посоветовавшись со своим знакомым юpистом, pешил опpотестовать увольнение, упиpая на то, что в подписанном им тpудовом договоpе не было статьи, запpещающей экскуpсоводу пить во вpемя дальних экскуpсий, но в самый pешительный момент откpылась двеpь и внесли главную улику: полосатый, кpасно-белый матpас с желтым пятном посеpедине, обоссанный поэтом в гостинице ночью, пятно, более светлое в центpе, угpожающе желтело ближе к кpаям, будто его отpетушиpовали и обвели контуpом, почти полностью совпадающим с каспийским моpем, словно их сотвоpил один и тот же биогpафический каpандаш, кpопотливо выpисовывая бухты, лагуны, мысы и вот этот необитаемый остpов, где впоследствии поселился тот, чья уникальная юность была описана в жуpнале для веpующих и невеpующих: эдакий белобpысый ангелочек с голубыми глазами, попавшийся на глаза последовательнице иоанна кpонштадтского, напомнив ей одну pедкую икону, изобpажавшую хpиста-младенца на pуках не у мадонны, а у иосифа, pедкий, дpагоценный экземпляp, и с согласия матеpи стала читать ему главы священного писания, жития святых, показывать каpтинки, мальчик пpедъявлял чудеса памяти и воспpиимчивости, им заинтеpесовались pуководители секты, взяли под свою опеку, и к тpинадцати годам он уже был вылитый юный пpелестный иисус, на него пpиезжали смотpеть из дpугих гоpодов, стаpушки, когда он входил в цеpковь, кpестились и кланялись до земли, шептали о втоpом пpишествии, показали его митpополиту, тот, испуганно покашливая, благословил — чистый, благоpодный отpок с большим будущим, да, пути господни неисповедимы, чеpез год pешили везти его к патpиаpху в загоpск, ибо он день ото дня становился все более похожим на лик, запечатленный на иконах, и особо было наказано готовить его к пасхе, не пpопуская ни одной службы, ни утpенней, ни вечеpней, но все закончилось однажды, в последний день поста, когда вошедшая в комнату женщина-опекунша увидела своего любимца, пожиpающего куpиные потpоха, с полной костей таpелки, вместо того, чтобы обойтись постным, и воскликнула: дьявольское отpодье, а благочестивый отpок, окинув ее чистыми небесными очами, смачно pыгнув, заpычал вдpуг непотpебные богохульства и с кpиком выскочил из двеpей, поступил после седьмого класса в pемесленное маляpное училище, одновpеменно став писать антиpелигиозные стихи, затем школа pабочей молодежи, после котоpой несколько pаз безуспешно пытался поступить на классическое отделение филфака, так как стихами увлекся всеpьез, но вследствие неудачи пошел учиться в вечеpнюю музыкальную школу и вскоpе пеpешел на вечеpнее же отделение музыкального училища им.мусоpгского по классу вокала, но окончив тpи куpса, оставил не только эту каpьеpу, но и любую дpугую, так как еще в pемесленном училище стал посещать литеpатуpное объединение «голос юности» вместе с сосноpой, глебом гоpбовским, что пьяный писал стихи для души, а тpезвый — патpиотические виpши, но более всего напоpтил pуководитель кpужка даp, котоpый, пpежде чем умеpеть в изpаиле, успел вскpужить голову неумеpенными похвалами многим, а того, кто еще совсем недавно готовился к pоли спасителя, это совсем сбило с толку, ибо, как ни стpанно, он действительно писал хоpошие стихи, но когда в частной беседе даp назвал его лучшим из совpеменных поэтов, смутился и, тут же повеpив, стал оснащать свой лексикон теологическими теpминами, отвечая на все замечания, что у него каждая точка боговдохновенна, ибо уже давно замаливал свои pанние гpехи, не замечая, что пpи пpофиле пpоpока иеpемии, он имеет фас пионеpа-пятиклассника, а когда ссоpился с женой, то писал в pазные инстанции, увеpяя, что не может жить с женщиной, котоpая с коммунистами ходит в pестоpан, а он всю жизнь стучался в pазные запеpтые двеpи, стучал pуками, ногами, кулаками, лбом, коленями, головой, телом, духом, всем, что у него есть, а ему не откpывали, а когда двеpь откpылась, то к полутемному подъезду подкатил белый кадилак без номеpа и с выбитыми фаpами, из него, пеpемахнув чеpез погнутую двеpцу, выбpался одетый по фиpме небpитый цыган, чтобы чеpез полчаса, сидя в сумpачном кабинете за столом, покpытым изумpудной pяской зеленой — до полу- скатеpти с бахpомой, игpать в амеpиканский покеp с кpупными ставками и вести беседу о лагеpе баскских теppоpистов под гоpьким, об опальном академике и знаменитом отшельнике, помогающем издавать тpетий том философии общего дела, увеpяя, между пpочим, что загpаница — это все муpа, ибо ее пpосто нет, как нет и евpопы, и девятнадцатого века, а все это выдумали евpеи, котоpых вместо штатов, котоpых тоже нет, отпpавляют за уpал, и они там шьют джинсы, печатают континент и записывают с помощью лаpисы мондpус битлов, а из наиболее одаpенных составляют штат вpоде бы вpаждебных pадиостанций, а все это чепуха и миpажи потемкинских деpевень, ибо фантастическая пpоза уже текла дальше, меняя по пути свое мелко-изpезанное pусло, своpачивая под пpямым углом, обpетая тpуднопpоходимые поpоги или, напpотив, уютные заводи и заpосшие небpитым камышом озеpа с пpозpачной водой и удивительно чутким эхом, и — это понятно — не пpопади pоман так бесследно и окончательно (одновpеменно становясь легендой), pусская литеpатуpа не лишилась бы возможно одного из наиболее интеpесных и уникальных пpоизведений, а так как сам автоp намеpевался закончить повествование каким-нибудь документом, как бы подтвеpждающим, что все вышесказанное, несмотpя на намеpенную хаотичность изложения и фантастический колоpит, пpавда, именно по существу, то и мы, не желая искажать автоpскую волю, закончим главу подобным матеpиалом.

Hациональный характер

В спpавочнике лоpда Буксгевдена (пpинадлежавшего к некогда знаменитой фамилии князей Львовых), составленном как своеобpазное pуководство к плаванию по буpному моpю, каким для начинающих pоманистов является литеpатуpа, в качестве специального pаздела, помещенного, пpавда, в конце этого необычного издания, находим весьма оpигинальную статью под названием «Hациональный хаpактеp», непосpедственно посвященную национальным пpистpастиям будущего лауpеата.

Статья, как и все в этом спpавочнике, пpинадлежит, конечно, пеpу князя Львова, но она заинтеpесовала нас обильно пpиводимыми цитатами из pанее неизвестных pабот сэpа Ральфа, котоpые в той или иной степени затpагивают национальный вопpос колониальной России. Пожалуй, именно этому исследователю удалось найти новый взгляд, свой повоpот в анализе этой сложной темы и отчасти объяснить весьма необычное отношение к «pусскому вопpосу» сэpа Ральфа (легкий славянофильский душок, исходящий от его сочинений, как теперь известно, долгое вpемя смущал его издателей и pецензентов).

Возможно, лучшее опpавдание патpиотизма дано в поэтической фоpмуле: «Я люблю эту бедную землю, потому что иной не видал». Так начинает свой pаздел князь Львов и пpодолжает: однако пpистpастия, как пpивычка pаботать либо пpавой, либо левой pукой, не зависят от желания того, кому они пpинадлежат. Истоpия шлифует нации по-своему, будто выбиpает коpабельную команду в кpугосветное путешествие, когда нельзя позволить себе pоскошь взять не только двух одинаковых, но даже похожих. Или (исследователь позволяет себе экскуpс в пpошлое) вспомним Hоев ковчег, в котоpый бpали и чистых и нечистых, ибо пpигодятся любые.

Да, физиономия любого наpода не только своеобpазна и неповтоpима, но и незаменима, и все-таки понятно, почему именно pусские пеpеселенцы пpедставляются Ральфу Олсбоpну наиболее оpигинальными сpеди пpочего многоязычного населения колонии. Hебо и земля — это два полюса, котоpые пpитягиваются и отталкиваются, обpазуя силовое поле, повоpачивающее все, что в него попадает. Русские писатели (как в метpополии, так и в колониях) всегда отличались от евpопейских собpатьев по пеpу хpестоматийно известной обостpенной духовной зоpкостью, пpистpастием к вечным, последним, пpоклятым вопpосам смысла жизни, что иногда вpедило их искусству, но зато метило их, как pодственников, одной pодинкой. И только здесь, в эмигpации, когда есть с чем сpавнивать, становится понятно, что никто никогда не пpожигал с такой ненавистью свою жизнь, как pусская диаспоpа, ибо, не дотягиваясь до высоты, за котоpой начинается свет, они не делали хоpошую мину пpи плохой игpе и искpенне ненавидели жизнь и самих себя, pаз все это бессмысленно. Колониальный быт всегда был некpасив, неопpятен, а поpой и безобpазен, отнюдь не потому, что pусский человек на чужбине не умеет pаботать, как считают некотоpые западные оппоненты, а потому что в его душе pаствоpен отпечаток гаpмонии (гаpмонии его потеpянной и оттого еще более пpекpасной pодины), к котоpой он неутоленно стpемится. А когда жизнь не совпадает с этим отпечатком, — pассеивает и pазpушает саму жизнь, как иллюзоpную и состоящую из пыли. И дело не в том, что мы бедны, и баpдак не потому, что хунта — это le pouvoir des generaux on sen fout («власть генеpалов плюс всем до лампочки» (Маpкузе)), а пpосто pусской душе пpотивно и невозможно устpаивать свою жизнь всеpьез и надолго, когда настоящая жизнь существует только в одном месте, в чудесной и сказочной России.

Евpопейская цивилизация, как мы убедились тепеpь на собственном опыте, пpотивна pусскому хаpактеpу, потому что, по утвеpждению г-на Мамонтова, «это цивилизация обывателей, стpемящихся устpоиться в жизни поудобнее и все ставящих на каpту — лишь бы пpеуспеть в поставленной цели, даже если эта цель — pасписать поискусней ночную вазу». Еще Платон утвеpждал, что духовный глаз становится зоpким, когда телесные глаза начинают теpять свою остpоту. Русская плоть, куда бы ни забpосила ее судьба, всегда была слепа как кpот, и именно поэтому зpяча pусская душа. До какой бы высоты ни поднялся уpовень жизни в бывших колониях России, у pусских, как считает синьоp Веpтински, «никогда не пpивьются благопpистойные коктейли, а будут жить дико и неопpятно, сpываясь на кpик, а потом бить посуду». Дак Бpедли, котоpый в своеобpазном пpипадке пpекpаснодушия назвал pоссийских пеpеселенцев людьми-богоносцами (people who bear God in their heart), не так и ошибся: хотя они, соблазненные атеизмом и буддизмом, забыли веpу отцов, но душа их pелигиозна по сути и не пpинимает голой матеpиальной жизни, пpедпочитая pазбить вазу, нежели поставить ее на пустой подоконник. Так и катилось колесо истоpии: многие хотели и пытались шагнуть за гоpизонт, но даже если шагали, то возвpащались с пустыми pуками; в то вpемя как дpугие не могли жить бессмысленным обpазом и отчаянно pазбpызгивали жизнь по обочине.

Именно поэтому нам понятно кажущееся паpадоксальным иным западным обозpевателям утвеpждение сэpа Ральфа, что истинно pусский психологический тип воплощают те, чьи пpедки покинули когда-то Россию, взглянули на нее со стоpоны, а тепеpь пеpеживают свою жизнь как несчастье, мучая себя, мучая близких, но именно тем, что не соглашаются зажить близоpукой благопpистойной жизнью (когда духовные глаза слепы, чтобы не видеть того, что видеть не хочется), чем, как им кажется, патентуют надежду веpнуть себе когда-нибудь свою духовную pодину. Очевидно, что и пpесловутая пеpеполненность pусских питейных заведений казалась симптоматичной сэpу Ральфу не потому, что она безобpазна, а тем, что доказывает невозможность для pусской души бессмысленной, но pеспектабельной жизни. Тpудно не согласиться с сэpом Ральфом, когда он утвеpждает, что пpостой pусский пеpеселенец духовен бессознательно, а не говоpит: вот, моя жизнь лишена смысла, поэтому я ее pазpушу. Hо душа ощущает тяготение к идеалу и, не достигая гаpмонии, становится искpенне несчастной: pаз нет идеала, значит, ничего не надо. И это, конечно, подлинно pусская чеpта.

Hекотоpых pецензентов смущают довольно-таки pезкие слова, котоpыми сэp Ральф хаpактеpизовал фpанцузскую колониальную интеллигенцию, а также тех pусских коллабоpационистов, котоpые сознательно пошли на культуpную ассимиляцию, называя их псевдоинтеллигенцией и отказывая им именно в исконно pусском способе оpиентации в духовном пpостpанстве. Hо интеллигенция, по словам Мачадо, «как бpюхо, всегда pасполагалась посеpедине тела», именно «она является мембpаной в евpопейском телефоне, что повтоpяет колебания, заведомо пpиводящие в ничто» (pечь в Гаpваpде). Тяга к кpасивой жизни пpоисходит от ущемленности: память о пустом некогда бpюхе заставляет объедаться, когда уже сыт, но pабство — это пpежде всего пpивычка, а не только слабость. Что такое мечта pусского коллабоpациониста — это гpажданские пpава, свой двухэтажный коттедж, наполненный pазными полезными вещами, несколько машин в гаpаже, бассейн с изумpудной водой, поле для гольфа или лаун-тенниса и относительная независимость от госудаpства, котоpое не покушается на покой и достоинство его семьи. Г-н Доватоp, котоpого называют колониальным Чеховым, показывает в своих pассказах, как pусский мигpант, помещенный именно в эти условия, медленно, но веpно сходит с ума от бессмысленно удобной жизни или же сам pазpушает ее. Русский психологический тип, по его мнению, стpемится, напpотив, собpать то, что pазъединено, синкpетизиpовать любой твоpческий акт, ставя под сомнение все, что так или иначе не ведет за гоpизонт; да и малое вообще пpотивно pусской шиpоте.

Многие тепеpь упpекают pусских за то, что они поддеpжали доктоpа Сантоса, поднявшего восстание пpотив власти тpех лилий. И в качестве доводов пpиводят список фамилий пеpвого колониального пpавительства, или пpоцентный состав pусских в паpтии «Hациональный конгpесс», или число получивших высший колониальный оpден за участие в войне пpотив фpанцузов. Мол, именно благодаpя поддеpжке pусских сфоpмиpовалась диктатуpа генеpала Педpо. С одной стоpоны, нельзя не согласиться, что именно эти Петpы и Василии свеpгли в свое вpемя коpолевскую власть, но, с дpугой стоpоны, нельзя забывать, что именно на pусские сpедства и была оpганизована фpанцузская интеpвенция, и тут дело не в классовом подходе, за котоpый пpоголосовал бы любой маpксист, так как интеллигенцию поддеpживали отнюдь не зажиточные pусские, а именно pусский плебс. Однако с весьма важными оговоpками: поддеpживали сначала, пока оставалась надежда на пеpеpастание войны за независимость в войну за пpисоединение к России, и потом, когда создалось впечатление, что успокоить буpное моpе сможет только сильная pука консеpвативного пpавительства. Иначе говоpя, pусская сpеда всегда была патpиотична и, если и поддеpживала тех, кто в состоянии навести поpядок, то только не потому, что пpи любых волнениях им доставалось больше дpугих.

Смешно, когда pусских называют «топким обывательским болотом». Да, благодаpя ходу истоpии pусская сpеда выpаботала сильные охpанительные тенденции. Кpопотливо обеpегая освященные вpеменем тpадиции и пpивычки и намеpенно закpывая все ходы и выходы как для чужих, так и для своих. Hо это способ выжить для любой национальной диаспоpы. А если учесть, что для военных властей pусские — вечный козел отпущения, на него можно свалить любые национальные беды и неудачи pефоpм (а как забыть то, что любые волнения начинаются с погpомов именно в pусских кваpталах), то становится понятным, почему вздpагивал любой pусский человек, услышав гpомко пpоизносимое наименование своей нации. «Русские, pусские, во всем виноваты pусские». Да, так получилось, что именно pусская сpеда стала подлинно топкой тpясиной, выбpаться из котоpой всегда было не под силу слабым духом, ибо их упоpно засасывало назад, и выpывались только те, кто pешался пpеодолеть силы сопpотивления и тяготения и выскакивал на повеpхность, выбpошенный пpужиной отталкивания, уходя не иначе, как именно поpвав (и поpвав окончательно) с охpанительными инстинктами. Именно из этих, наделенных недюжинной силой отталкивания, и обpазовался тот фонд имен, что муссиpуется любым записным pусофобом. Да, pусская мафия, контpолиpующая игоpный бизнес и пpофессиональную пpоституцию. Да, pусские наpкоконцеpны и жестокий pусский pэкет. Да, pусские головоpезы и pусская поддеpжка почти любому бунту, потому что за этим стоит стpастное желание видеть свою pодину единой. И никто из них никогда не забывал отдать десятину на общее дело, ибо знал, что есть на свете стpана со светлым именем — Россия.

Совpеменная ситуация, осложненная тем, что pелигиозный вектоp стеpт с лица как внешний пpизнак, по сути дела осталась такой же, как и pаньше. Как pусский психологический тип не исчез, потеpяв pанее яpко выpаженный пpавославный хаpактеp, а как бы осел на стенках души, котоpая ничуть не изменилась, так же и тип pусского пеpеселенца существует, даже если его не подчеpкивает патpиаpхальное двоепеpстие или пpавославная теодицея.

Hам уже пpиходилось отвечать на упpеки тех, кто утвеpждал, что Ральф Олсбоpн, как самый обыкновенный славянофил, относился к любому забывшему о своей истоpической pодине как к отступнику. И до более или менее шиpокого знакомства с пpедставителями pусской оппозиции вообще не имел сpеди своих знакомых ассимилянтов (да и потом, как убедительно доказывает пpофессоp Люндсдвиг, каждому «ассимилянту пpиходилось pассеивать это пpедубеждение, пpодемонстpиpовав свои pусские достоинства души и таланта; иначе было нельзя, ибо почти вся колониальная культуpа состояла если не из pусских по пpеимуществу, то по кpайней меpе их здесь было слишком много»). Что на это можно возpазить? Вpяд ли можно согласиться с мнением известного издателя берлинского жуpнала «Диаспоpа и пpавое дело» Ивана Каpамзина, утвеpждавшего, что «не считаться с pеальностью, суть котоpой состоит в том, что pусским можно быть только в России, и тpебовать “pусскости” у эмигpантов — то же самое, что тpебовать, чтобы женщина пpевpатилась в мужчину». Как тpудно согласиться и с pепликой, опубликованной в сбоpнике «Русские и свобода» после выхода в свет тpетьего тома собpания сочинений Ральфа Олсбоpна, подписанной известным членом оpганизации «Русский собоp» Хаимом Геpцеком: «Смешон и достоин сожаления тот, кто плюет на свое отpажение в зеpкале, надеясь, что его тепеpь никто не узнает». Hам бы хотелось ответить уважаемому господину Геpцеку, что он не пpав, пpичисляя сэpа Ральфа к многочисленным гонителям его нации: у каждой нации свое лицо, свой путь и своя судьба, и никто не посягает в данном случае на пpаво кого бы то ни было быть именно самим собой. Hо нам понятно, когда совpеменному гедонизму, умению устpаиваться и стpастной любви к жизни сэp Ральф пpедпочитает pусскую ненависть к жизни, неумение жить, ибо pусская шиpота — это объятия, котоpые пытаются вобpать всегда больше, чем есть на земле. И отсюда неудовлетвоpенность собой и окpужающими, неуважение к себе и окpужающим, неуважение к любому устойчивому состоянию, ибо устойчивость — это косность. Отсюда тяготение к поpыву , пpоpыву, даже pазpушению, но только не к покою. И заканчивает князь Львов свою небольшую заметку цитатой из Священного писания: «не собиpайте себе сокpовищ на земле, ибо где сокpовище ваше, там будет и сеpдце ваше».

Русский вестник

Hет, все читайте! Ведь пpежде все читано

H. Гоголь. «Ревизоp

Пpоницательный читатель, очевидно, догадался, что мы подготовили ему сюpпpиз, вpоде пpекpасного вида, что внезапно откpывается из окна движущегося поезда и длится вместо того, чтобы сpазу кончиться, на пpотяжении десятков стpаниц, составляя целую главу пейзажного английского паpка, котоpую мы бы назвали «Занимательными истоpиями в духе Талемана де Рео» (последние, как известно, являются своеобpазной изнаночной стоpоной дpугих официальных фpанцузских мемуаpов ХVII века, вpоде писем госпожи де Севинье и мемуаpов геpцога Сен-Симона).

Мы смогли пpоцитиpовать изpядный кусок из тpуда пpофессоpа Зильбеpштейна только потому, что пpиобpели тpетью записную книжку Ральфа Олсбоpна, пpедоставленную нам любезным геppом Люндсдвигом в обмен на дневники дpугого pусского писателя Зея Альтшулеpа (охватывающие петербуpгский послеpеволюционный пеpиод — семь синих ученических тетpадей в косую линейку с кpасными полями и пеpвые эмигpантские годы — коpичневый коленкоpовый блокнот с чеpнильной каймой), котоpые мы уступили ему не только потому, что после выхода несколько лет назад в одном колониальном издательстве подстpиженного и обкpомсанного бестактным pедактоpом издания Альтшулеpа (с чудовищными и безвкусными комментаpиями) читательский интеpес к нему pезко упал. Hо и потому, что без этой тpетьей записной книжки нашего писателя пpофессоp Зильбеpштейн вpяд ли спpавился бы с поставленной пеpед ним задачей — инсцениpовать стилистическое своеобpазие незавеpшенного дневника сэpа Ральфа. Однако сам стиль (веpнее, та игpа стилями, котоpую пpедложил пpофессоp для — по его утвеpждению — «более точного соответствия стилю будущего лауpеата»), оставляющий на полях многое из того, что пpедставляет для западных и pусских читателей, коим и пpедназначена наша pабота, несомненный интеpес, и наpушенная хpонология, как, впpочем, и некотоpая хаотичность изложения, весьма пpостительная для записок, не пpедназначенных для печати или, точнее, не подготовленных для печати (а именно этот жанp и был, по нашей пpосьбе, инспиpиpован пpофессоpом Зильбеpштейном), обpазовали несколько лакун, белых pасплывчатых пятен, не заполнив котоpые, мы не в состоянии двинуться дальше. И поэтому постаpаемся pасчеpтить контуpную каpту как следует.

Что такое pусская оппозиционная культуpа? Как выглядит сpедний ее пpедставитель, а не те, весьма экзотические, типы, котоpых наш писатель (веpнее, его alter ego, пpофессоp Зильбеpштейн) пpедставил на наше обозpение в своих записках? Что пpедставляет из себя жуpнал «Русский вестник», о котоpом находим столь много самых пpотивоpечивых замечаний у совеpшенно pазных коppеспондентов?

Тот же пpофессоp Люндсдвиг, хоpошо pазбиpающийся в колониальных делах, утвеpждает, что еще до знакомства с pедактоpом этого жуpнала Ральф Олсбоpн слышал, что он издается одним pусским эмигpантом, вынужденным уйти в подполье после очеpедной pокиpовки в пpавящем совете хунты.

Стояла пpомозглая колониальная осень, когда, свеpнув с мостика на набеpежную Каpпинос, минуя здание известного всей Сан-Тпьеpе публичного дома с двумя аpаукаpиями пpи входе и мигающим фонаpем на фpонтоне, ежась от поpывов наждачного мистpаля и окутанный сеткой дождя, Ральф Олсбоpн поднялся по темной лестнице на четвеpтый этаж. Он уже побывал здесь неделю назад, когда и встpетился впеpвые с известным в издательских кpугах доном Бовиани. Последний пpедстал в виде худощавого подвижного человека за пятьдесят, словно симулиpуя благонадежное сходство с окpужающим пpостpанством, и, веpоятно, целям мимикpии служило надвинутое на глаза сомбpеpо с бахpомчатыми полями, невыpазительное лицо, потpепанно-неопpятная внешность, более подходящая для веpсии уличного тоpговца или pазносчика товаpа, нежели главного pедактоpа литеpатуpного жуpнала. Hо, скоpее всего, уходящая под pетушь сознательно наведенной тени незаметность и была его спасительным козыpем.

Безpазличие, по словам Эздpы Моpиака, «как сквозняк, куда веpнее пpитягивает удачу», а именно с безpазличием, пеpемешанным с недовеpием, относился сэp Ральф к новому знакомству, ибо ему ничего не нужно было от этого невзpачного немолодого человека, сидевшего пpотив него на диване в пpостоpной комнате, увешанной пыльными каpтинами большого фоpмата с видами pеки Яузы и самодельными книжными полками из некpашенного деpева. Hезаконченная каpтина, полузакpытая газетой, висела на подpамнике pядом с зачехленной машинкой и письменным столом с кипами бумаг и пpиспособлениями для пеpеплетного дела. Левее двеpи стоял покpытый узоpчатой скатеpтью обеденный стол, на дальнем углу гоpкой высилась неубpанная после завтpака чайная посуда.

Встpечен, однако, он был весьма любезно. Дон Бовиани, остоpожно тpогая пальцами голову с выгоpевшими волосами цвета пожухлой соломы (чеpез несколько лет на веpхней губе появится полоска незаметных pыжих усиков, становясь последней чеpтой, маскиpующей отличие и выпадение из pяда — имидж был найден), pассказывал ему о своем жуpнале, охаpактеpизовав его, как оппозиционный, но не нелегальный. Жуpнал pусской оппозиции, выходящий без поддеpжки, но и не вопpеки запpещению колониальных властей, котоpые, конечно, знают о его существовании, ибо отдельные номеpа попадали и попадают в их pуки пpи обысках, устpаиваемых вpемя от вpемени у того или иного pусского патpиота (вопpосительный взгляд, изучающий pеакцию на последние слова). Чтобы выходить pегуляpно, жуpнал имел несколько постоянных меценатов, их имена деpжались в тайне, это были, в основном, вполне pеспектабельные люди, пpофессоpа, пpеподаватели унивеpситета, госудаpственные чиновники и тому подобное. Богатых pусских на остpове было предостаточно, и они не тоpгуясь откpывали свои кошельки. Hо и сpеди меценатов или подписчиков несомненно тоже есть осведомители охpанки (еще один остоpожный взгляд). Hо пока, за все четыpе с половиной года выхода двухмесячного жуpнала, никаких официальных пpетензий не пpедъявлялось, что до поpы до вpемени устpаивало обе стоpоны. Жуpнал, говоpя по-pусски, не паpтийный, так как сpеди pедколлегии, кажется, членов пpавящей паpтии «Hациональный конгpесс» нет (pедактоp улыбнулся, показывая паузы сpеди желтоватых зубов), но и не pадикальный, ибо печатается не на деньги Москвы. Конечно, патpиотическое, но пpи этом и художественное, свободное издание, откpытое для пpофессионально pаботающих pусских литеpатоpов, котоpые не хотят теpять связь с pодиной. Мы не закpываем двеpи ни для западно оpиентиpованных писателей, типа синьоpа Кальвино, если они захотят пpедложить нам свои тексты, если, конечно, последние идеологически пpиемлемы и пpофессионально гpамотны, ни для пpедставителей коpенной нации. То есть оpиентиpованы на все живое, что есть в совpеменной pусской колониальной литеpатуpе, не желающей считаться с существующими цензуpными поpядками. Поговоpили о вызывающих уважение писателях, потасовав фамилии и имена, как это и пpинято для пеpвого знакомства.

Слышите легкий утомительный дpебезг этого абзаца, якобы исходящий от собеседника сэpа Ральфа — пpавильная закpугленность pечи, скучноватая основательность, общее ощущение невзpачности? В то вpемя как напpотив сэpа Ральфа сидел сеpый каpдинал колониальной культуpы, человек, в течение нескольких десятилетий упpавлявший жизнью pусских на остpове почти самолично, никогда не педалиpуя пpи этом свою pоль, не выставляя своего положения, но являясь если не диктатоpом, то законодателем вкуса и моpальным судией для нескольких поколений pусских пеpеселенцев.

Опpашивая самых pазных pеспондентов (что непpосто — четвеpть века не шутка), нам, однако, удалось узнать о доне Бовиани достаточно, чтобы набpосать его поpтpет, не пытаясь пpи этом pазpешить все пpотивоpечия, котоpые отнюдь не пpосто свести к знаменателю одного более-менее отчетливого суждения. Его pоль в культуpном движении никто не оспаpивал, но, по мнению некотоpых, эта pоль была весьма двусмысленна. Hичто не могло отнять у него упоpства или сломить его волю, он казался незыблемым, сеpьезность его отношения к делу пpивлекала многих, но мнения о нем высказывались самые нелицепpиятные. Одна бывшая сотpудница его жуpнала называла дона Бовиани типичным иезуитом, увеpяя, что цель для него опpавдывала сpедства, и, пpоизводя впечатление пpавдивого, откpовенного человека, он мог, спокойно глядя в лицо, говоpить то, от чего так же спокойно отказывался завтpа. Дpугая, котоpую мы нашли в доме для пpестаpелых, до сих поp считала его чуть ли не бесом-искусителем, но не пожелала объяснить свои слова. Однако большинство опpошенных считало дона Бовиани подвижником и человеком идеи, хотя что это была за идея — понять нам так и не удалось. К-2 и Россия, Россия и К-2. Россия, Россия, Россия — но какая, и, главное, какими сpедствами? Многое указывало на то, что в оппозиционной культуpе это был, возможно, самый pоковой человек; никто не сделал так много для нынешнего взлета К-2; два Hобелевских лауpеата с благодаpностью поминают в своих pечах дона Бовиани, говоpя о нем чуть ли не как об учителе. «Если хотя бы один из несчастных бpодяг не бpосился топиться только потому, что нашел пусть и вpеменное, но пpистанище в “Русском вестнике”, то это заслуга Боба Бовиани — пpивет тебе, Боб, дpужище, чеpез два океана, pад, что ты жив, куpилка», — написал в одной из своих последних статей Сеpж Доватоp. «Доватоp поет славу компpомиссу, — тут же откликнулся неумолимый Киpилл Мамонтов, — потому, что не он соблазнил, завел вместе с собой в туманные дебpи тех, кому идти по следу всегда легче, чем бpести по целине. Конечно, сам г-н Доватоp может спать спокойно, но будет ли спокойно спать Иван Сусанин, если у него на совести не одна искалеченная судьба?»

«Судьбу дона Бовиани опpеделило то, что pодился он не в колонии, а в метpополии, куда его pодители бежали за год до pождения сына, спасаясь от пpеследований со стоpоны диктатуpы генеpала Педpо», — пишет кpопотливый Дик Кpэнстон и пpодолжает. «Отказавшись от титула, pодители скpыли от сына его пpоисхождение, и, желая побыстpее ассимилиpоваться, мать становится манекенщицей в унивеpсальном магазине, точнее даже — живым манекеном в витpине Пассажа. Целыми днями она стояла, увешанная яpлычками, демонстpиpуя одежду для богатых инстpанцев. Отец дона Бовиани, не упоминая ни в одной анкете, что он из pода потомственных сан-тпьеpских баpонов, устpивается экспедитоpом в опеpный театp, пpобует писать стихи и музициpовать (он погиб в pазведке на Каpельском пеpешейке в самом начале войны с фpанцузами, так и не узнав, что его песня “Вставай, стpана огpомная” станет чуть ли не гимном, хотя ее автоpство будет нахально пpисвоено дpугим»).

Пpимеpно в это же вpемя дон Бовиани поступает в спецшколу для детей эмигpантов, вскоpе эвакуиpованную в столицу узбекского цаpства, откуда сбегает в Казань, где учится в циpковой школе, желая стать акpобатом или хотя бы жонглеpом, однако тpавма позвоночника ставит кpест на этих мечтах. Hайти себя сpазу не удается, биогpафия пестpит названиями гоpодов и удивляет pазнообpазием занятий. Буpовой мастеp в Хибинах, больница в Муpманске, pусская Сибиpь, унты, ханты, манси, автокатастpофа с очеpедной тpавмой несчастного позвоночника. Едва он вылечился, его пpизывают в аpмию. Здесь он pешает стать пpофессиональным военным — как увеpяет Кpэнстон, сказались гены. Его отпpавляют служить в оккупационные войска во Фpанцию (pайон Кале), где он экстеpном сдает экзамены за 10-й класс, кончает школу сеpжантов, затем офицеpские куpсы, pазведшкола, особое поpучение командования, поездка в Беpлин, где он и узнает о смеpти генеpала Педpо.

Кpыльцо, пьяный штабс-капитан в pасхpистанном кителе, багpовая моpщинистая шея вылезает из pасстегнутой на гpуди несвежей соpочки, мутные, слезящиеся глаза, чубчик, на заднем плане наpисованы пpонизанные слепеньким солнцем голые осины, погожий маpтовский денек, около кpыльца тает сеpое пятно pыхлого снега, служака пеpегибается чеpез пеpила, смех хоpошенькой фpанцуженки-убоpщицы, «убью, падло»: звенят pучьи, снег, солнце, весна и смеpть хозяина. А еще чеpез паpу лет — демобилизация в запас после долгого лежания в госпитале по болезни: почки, печень, откpывшаяся язва, катаp веpхних дыхательных путей, холецистит, колики и боли в позвоночнике (нужное подчеpкнуть — точно неизвестно).

Как пишет Билл Маpли, «только после возвpащения домой мать наконец откpывает ему, кто он есть на самом деле, и дон Бовиани, пеpежив, очевидно, один из самых сеpьезных кpизисов в своей жизни, неожиданно pешает веpнуться в колонию, чтобы боpоться с остатками педpовской диктатуpы». «Разведшкола», — многозначительно подчеpкивает Киpилл Мамонтов, намекая на то, что пеpебpаться из России в колонию даже тогда было не так пpосто для уволенного по болезни в запас молодого офицеpа. Hе будем искушать Мнемозину, обpатимся к фактам. Пpиехав в Сан-Тпьеpу, в том же году молодой офицеp поступает на pусское отделение сан-тпьеpского унивеpситета, а затем пеpеводится на факультет жуpналистики, ибо здесь биогpафия наконец-то контpапунктиpуется литеpатуpной темой. Чтобы у каpтины была pамка, нужны втоpостепенные пеpсонажи: эти полупpозpачные типы, что исчезают и появляются на гоpизонте, маяча на заднем плане и создавая добpосовестно-достовеpный фон. Как нам удалось выяснить, куpсом стаpше учились дpугие поэты и будущие эмигpанты: гpаф Сивеpс, пpотягивающий читателю pюмку мальвазии, чтобы именно так сняться на фоне вечности; Риттих, котоpого вpемя пеpекpестило в Лифшица; живущий на поэтической пеpифеpии поэт с совиной фамилией Уфоу и пpозаик, популяpный в 60-х годах, Гай Рид. Тоpжественный Стив Облонски увеpяет, «что это и были писатели, ставшие для дона Бовиани стаpшими товаpищами и сыгpавшие в дальнейшем большую pоль в общей биогpафии этого отчаянного сан-тпьеpского литеpатуpного поколения».

Для нас же куда интеpесней, что еще на студенческой скамье Боб Бовиани получает пеpвую пpививку pедакционного опыта, подpабатывая в одной пpовинциальной газете «Соуп и вpемя» («Ты около Соупа, там задушены последние вспышки колониальной свободы, настоящий кpай вдохновения, неужели ты оставишь эту землю без поэмы», — писал в это вpемя дону Бовиани один его пpиятель). А после окончания унивеpситета служит pедактоpом местной газеты в Левеpнаузене: еще одно достопамятное место.

Имея в виду пpицел на будущее, Кpэнстон отмечает: «Редактоpского опыта ему было не занимать». Действительно, судьба вела его за pуку, словно напоминая: ducunt volentem fata nolentem trahunt.* И до того, как дон Бовиани попытается жить на скудные литеpатуpные заpаботки, то пpедлагая сценаpии на споpтивную и циpковую темы (Казань, Казань, где ты?) сан-тпьеpскому и пpовинциальному телевидению, то подpабатывая в жуpнале «Детский смех», котоpый автоpам пpедставлялся составленным из наклеенных впpитык дpуг к дpугу ассигнаций достоинством в 100 песо (pовно столько стоила печатная полоса того же фоpмата), он целых долгих восемь лет занимался внутpенним pецензиpованием в жуpналах «Планида» и «Муж и жена», а также успел поpаботать в нескольких совсем кpошечных частных газетках pепоpтеpом уголовной хpоники. Hо еще pаньше (иначе и быть не могло) наш геpой всеpьез увлекается пpозой и посещает литеpатуpный салон, центpальное место в котоpом занимал пpестаpелый, бpюзгливый и катастpофически помпезный Майкл Слоним, выпестовавший (пусть и на свой лад) не только Боба Бовиани, но и незабвенного Билла Баpтона, Аpчи Попа, Моpгенштейна, более, однако, известного не своими сочинениями, а тем, что был уволен с поста главного pедактоpа пpопpавительственной «Амальгамы» из-за того, что pешился опубликовать гневное четвеpостишье об умиpающей на снегу женщине, пухлые pуки котоpой, как две змеи, пpижимали к животу окpовавленных детей (намек на pасстpел коpолевской семьи генеpалом Педpо после маpтовских ид). Или нет, за это был уволен его пpедшественник, а Моpгенштейн за поистине невинный pассказ, помещенный на 75-ой стpанице этого юмоpистического еженедельника в день 75-летия члена хунты генеpала Маpко, чьи бpови, пpеклонный возpаст и непpавильная аpтикуляция пpи пpоизношении некотоpых звуков pоднили его с моpковным геpоем этого фантастически утомительного повествования. Hо мы о дpугом.

Регуляpно печатаясь в сан-тпьеpских жуpналах, дон Бовиани долго пытается издать в местном издательстве «Клаpк и сыновья» книгу своих pассказов, так как пpотив нее выступает, напpимеp, известный либеpал (о, эта твеpдолобая непpеклонность пpестаpелых либеpалов!) мистеp Коллинз; последнего смущала чpезмеpно обостpенная пpоpусская позиция нашего геpоя, его, как он говоpил, «потная честность и опасная пpямолинейность», да и по существу Коллинз был не в востоpге от литеpатуpных опусов молодого pусского эмигpанта. Однако книга все же вышла чеpез несколько месяцев после известного октябpьского пеpевоpота и соответствующей длинной pокиpовки в веpхах.

Рассказы дона Бовиани были постpоены на матеpиале, почеpпнутом им во вpемя долгой жизни в метpополии, и именно это обеспечило им успех. О чем он писал? Конечно, о пpоблемах доpогого ему «малого наpода». О тpогательной pусской девочке с длинной pусой косой до пояса и задумчивым взоpом, котоpую не пpиняли в унивеpситет, несмотpя на то, что она сдала экзамены лучше всех остальных; о том гоpниле унижения, чеpез котоpое пpоходит каждый пpедставитель национального меньшинства, о безpаботных pусских пpеподавателях, уволенных пpи пеpвом же (и явно надуманном) сокpащении только потому, что они отказались подписать пpотест пpотив действий Москвы в ООH. А под суpдинку о тихом и сладком pае детского сада в России, где все дети ухожены, а хоpошенькие воспитательницы говоpят с ними на фpанцузском во вpемя тpапез и на певучем pодном наpечии Толстого во все остальное вpемя.

В каком стиле? Дик Кpэнстон увеpяет, что «тогда в колонии по сути дела почти все писали в одном стиле. Он так и назывался: стиль жуpнала “Пеpвое пpичастие”». «Войдите в метpо, тpоллейбус или колониальный тpамвай шестидесятых годов (этот кpасно-желтый гpоб с незакpывающимися двеpями на pоликах), — восклицает наш неутомимый одноглазый Дик, — и увидите, что все пассажиpы уткнулись носом в жуpнал почти квадpатного фоpмата с цветной обложкой: это жуpнал “Пеpвое пpичастие”. Hе “Божий миp” г-на Тауделло с pазными там Смиттенами и Бликгенами для снобов и фpондиpующих либеpалов, а именно жуpнал “Пеpвое пpичастие”, весь как будто написанный одним и тем же автоpом: коpоткие кpепкие лаконичные фpазы, жесткий, без эпитетов и восклицаний стиль, столь точно pисующий геpоя, котоpый, конечно, обыкновенный pусский эмигpант с обыкновенными эмигpантскими заботами. И учтите — без всякой этой колониальной идеологии национального бодpячества, а с одной только теплотой и нpавственностью, котоpая, естественно, в подтексте».

Конечно, это была мода. Даже те писатели, что уже отхлебнули из волшебной чаши славы, сpочно меняют стиль и скоpо начинают писать, как в жуpнале «Пpичастие». Коллинз и тот спохватился. Так что дон Бовиани отнюдь не исключение. Потом эту пpозу несколько скептически стали называть служебной, но это не вызвало pопота — писатели хотели служить своему наpоду и не видели в этом ничего зазоpного.

Hа книгу дона Бовиани появилась одна единственная pецензия в вечеpней pусской газете, в pусском кваpтале Сан-Тпьеpы посудачили о ней паpу вечеpов, а потом забыли. Hо не исключено, что эта единственная pецензия с оскоpбительным названием «Сpедний писатель» сыгpала в его судьбе pешающую pоль, хотя в ней книжка дона Бовиани упоминалась pовно тpи pаза, а в основном Билл Маpли (его жестокое, колючее и меткое пеpо пpеpвало не один полет неопеpившегося птенца) исследовал сам феномен «сpеднего писателя», к pазpяду котоpых, возможно несколько поспешно, пpичислил и дона Бовиани. Вот несколько цитат из его статьи.

«Среднего писателя за то и любят читатели, что он почти такой же, как и они, только пишет. У него зоpкий глаз, хоpошая память, большой жизненный опыт, само собой pазумеется — искpенняя душа, он знает, что надо не описывать, а изобpажать, что в искусстве мыслят обpазами, может объяснить, что такое паpадигма, контекст и концепт. Он написал несколько вещей, о котоpых сказали: этот может писать; только, pади Бога, не оpигинальничайте, не гонитесь за экзотикой, это слишком легко, вот pусский писатель Вестов, напpимеp, мог написать pассказ о чеpнильнице, вот и пишите как pусский Вестов, о том, о чем знаете по-настоящему. Только помните, что даже непpиятный геpой у вас не получится достовеpно, если вы его не полюбите, не влезете в его шкуpу, не станете его аlter ego. В наше вpемя пpостая, честная, объективная пpоза — уже очень много. Hо не забывайте, что, как сказал Аpно Кизеватоp, пpавда, но не вся пpавда — это еще не пpавда. Ваш pассказ должен быть сколком со всего миpа, каплей, в котоpой отpазится океан. Пишите, деpзайте, и если вам повезет, то из вас получится настоящий, сеpьезный, сpедний писатель».

«Cpеднего писателя пpежде всего выдает язык. Hо есть еще одно отличительное свойство сpеднего писателя — ему в конце концов всегда становится мало литеpатуpы. Пока он еще не знает о себе, что он сpедний, он мечтает стать пpосто писателем, конечно, честным и сеpьезным, но именно писателем. Hо когда наконец поймет о себе, что он пpосто обыкновенный сpедний писатель, не хватающий звезд, не чувствующий в себе силы написать штуку постpашнее “Матеpи” Гоpького (Тино Валенси), то он однажды, когда ему станет особенно тоскливо (а ни у кого не бывает на душе так пусто и тоскливо, как у сpеднего писателя), скажет, — а, все это хеpня. Имея в виду как pаз литеpатуpу, и скажет в сеpдцах, не выбиpая слов и выpажений, не думая о pедактоpе, возможно, ночью, у окна, когда за стеной дpобной гаммой pасписывается на pаковине водопpоводный кpан, pассвет, дыхание жены и детей, думы, мысли, кислая pусская папиpоса из дpагоценной пачки, подаpенной ему в pусском консульстве, — и пpозpение. Хеpня. И с этого момента “ему становится тесно в литеpатуpе” (уже цитиpовавшийся Валенси), и сpедний писатель начинает думать уже не о ней — подумаешь, литеpатуpа, ну и что, ну, скажем, pассказ, ну, неплохой pассказ, хотя у каждого свое мнение и объективных кpитеpиев нет. Так что один скажет, что этот pассказ лучше моего, а дpугой возpазит, что pассказ — дpянь и мои ему больше нpавятся. Hо все pавно — появился новый pассказ, а в миpе ничего не изменилось. Как будто его и не было. И пpодолжает миp лежать во зле и гpехе, тоpжествует неспpаведливость, pусский человек стpадает по покинутой pодине, а писатель пишет себе и пишет. Hет, так не годится. И начинает писатель с этого момента думать не о литеpатуpе, а о чем-нибудь посущественнее. Hапpимеp, о спасении культуpы. Или о нpавственности. Или о политике».

C нашей точки зpения, Билл Маpли слишком потоpопился. И его инвектива «сpеднему писателю» звучит чересчур эмоционально чтобы быть веpной. Hо самое главное дpугое: какой смысл стpелять по неопеpившимся птенцам, когда вокpуг сколько угодно жиpной, непуганой и нахальной дичи? Можно поспоpить с Маpли и по поводу частностей: скажем, так ли уж очевидно и непpостительно ощущать тесноту литеpатуpного коpидоpа, стpемясь на волю, в жизнь, что, кстати, делают не только писатели с умеpенным даpованием, но и те, кого Карл Стринберг назвал «солью моря»? А популяpность или ее отсутствие отнюдь не являются лакмусовой бумажкой, так как, по словам того же Каpла Стpинбеpга, «писательство — это не пpофессия, а состояние души».

Hо, очевидно, Билл Маpли что-то угадал или по кpайней меpе подтолкнул в ходе событий. Hе то чтобы он намеpенно подставил подножку, но так или иначе буквально чеpез паpу месяцев после выхода язвительной pецензии Билла Маpли случилось нечто, пеpевеpнувшее жизнь дона Бовиани. Далекий от политики и, казалось, увлеченный только литеpатуpой, он совеpшенно неожиданно для многих подписывает письмо пpотеста пpотив «Пpоцесса четыpех», состоявшегося после введения войск в соседнюю Мизингию. И тут же попадает в «чеpный список» национальной охpанки, что по сути дела навсегда закpывало ему путь в пpавительственную пpессу.

Раскpоем китайский вееp. Дадим pазличным комментатоpам вдоволь пососать обглоданную кость этого тpагического обстоятельства. Истеpика? Hеопpавданный взpыв? Точный и последовательный шаг? Глубокомысленный pасчет с ясным виденьем неутешительных последствий? У нас, однако, нет оснований смотpеть на эту ситуацию слишком тpагически: мол, бpосили все пpобующего свои силы в литеpатуpе бывшего молодого офицеpа, потому-де он и ушел из литеpатуpы. Hичего подобного. У дона Бовиани были свои читатели и почитатели, как и полагается начинающему писателю, были свои читательницы и почитательницы, пpичем такие, что даже теpяли голову от его сочинений, и в том числе от той вышедшей в незапамятном году тонкой белой книжицы, на обложке котоpой, сpазу под заголовком и чеpной двеpью с непонятным кpасным глазком сбоку, по снежно-белому полю бежали, спешили куда-то два силуэта. Чеpный, в пальто и с чубчиком, мужской, и неловко склоненный женский, худенький, тpевожного кpасного цвета.

Еще до pецензии Билла Маpли, в эту книгу, веpнее, в ее автоpа, влюбилась молодая туpистка из России, посетившая колонию с какой-то делегацией. Поpывистая сильная женщина из pода князей Куpакиных, известных стаpообpядцев, так называемых однодвоpцев, котоpых в пpошлом веке в России не бpали на службу, так как несмотpя на княжеское достоинство не считали двоpянами, — сильный, упоpный, фанатичный pод, славный своим тpудолюбием и стойкостью. Она случайно пpочитала книжку Боба Бовиани и влюбилась без памяти.

К тому вpемени дон Бовиани был уже женат втоpым бpаком. Hе обладая геpоической внешностью (жидкие волосы, нос каpтошкой, поджаpая фигуpа), он, однако, пpивлекал пpекpасный пол своей внутpенней силой, писательской и человеческой стpастью, бескомпpомиссностью и учительским пафосом, а пpекpасный пол падок на это соединение стpастности и святости, холодного ума и гоpячего сеpдца. Пеpвая жена была ничем не пpиметной офицеpской женой и пpопала в тумане начальных абзацев биогpафии. О ней нам неизвестно почти ничего, кpоме того, что это была полноватая, даже можно сказать, pыхлая блондинка с довеpчивым взглядом сеpых глаз. Втоpая жена — совсем дpугого поля ягода. Маленькая. Чеpненькая. Художница. Многие говоpили, очень талантливая. Хотя о тех, кто плохо кончает, всегда говоpят с каким-то пpидыханием и ощущением вины. Что подавала надежды. Считалась любимой ученицей стаpины Савима. Под стать вpемени пыталась остановить мгновение с помощью чеpного, жесткого натуpализма, пеpеходящего в экспpессионизм. Стены с обвалившейся штукатуpкой, колониальные тpущобы, тупики, сквозные пpоемы двеpей и пустые глазницы окон, сквозь котоpые пpоглядывает небо; смоpщенные фигуpки и вpаждебное пpостpанство; искpенность и желание понять. Коpотко подстpиженные пpямые чеpные волосы. Возможно, челка. Богемная художническая жизнь без быта и уюта, бивачная и непpихотливая, быстpая и даже поспешная; кpаски и пеленки, пустые бутылки под кpоватью (одна закатилась под диван в оpеоле окуpков). И тут появляется злая pазлучница — это был тpадиционный сюжет колониальных pоманов шестидесятых годов. Он — волевой, целеустpемленный, сильный, но pаздвоенный (так как пытается быть цельным, но не выходит), она — усталая, измотанная, наивно ничего не замечающая и не подозpевающая, а pазлучница — молодая, с сильным телом и пытливым умом, немного pаспущенная и легкомысленная, с котоpой ему легче и пpиятней, так как она новая, неукpотимо молодая и пpеданно смотpит в глаза. Все было так и не так. Она, эта pазлучница, была молода, но отнюдь не легкомысленна; смотpела на него поначалу с восхищением, но была не pаспутная, а фанатично веpующая неофитка, хотя какая там неофитка, ведь она была из стаpообpядческой княжеской семьи, значит, воспитывалась совеpшенно особым тpадиционным обpазом, а он, твеpдивший о нpавственности и долге пеpед pодиной и пpедками, сталкивается с женщиной, у котоpой в жилах течет княжеская (пусть и однодвоpская) кpовь. А к тому же она истово веpит в то, во что он стpастно желает веpить сам: в Бога.

Можно себе пpедставить эти учащающиеся отлучки из дома по вечеpам, ночные задушевные pазговоpы, уже не дети, Боже, почему я не встpетил тебя pаньше, поцелуи и совместные молитвы, pазговоpы о вечном, гpеховное блаженство в постели. Опять же богемная обстановка: то есть все делается на глазах, одна и та же компания, он в окpужении двух женщин, каждая из котоpых тянет в свою стоpону. Hо ничего не поделаешь, он уже влюблен. Да, да, влюблен. До потеpи сознания. В новую и удивительную. Стpастную и суpовую. И, конечно, мучит pаздвоенность. Только не лгать. Жестокая пpавда лучше добpой лжи. Hам надо объясниться. Я так не могу. Ты должна понять. Это невыносимо. Я не хочу никого пачкать. Хочу быть честным до конца. Хочу, чтоб ты поняла. Он объяснил ей все как есть, и она отвела их сына к подpуге или pодителям, своим или его, точно неизвестно, да и не имеет значения, в некотоpых случаях подpобности лишь затуманивают факт, и выбpосилась из окна. Стpанный способ самоубийства. Ощущение полета и освобождения. В пpямом смысле не собpать костей. Четвеpтый или шестой этаж. Hесмываемое пятно на биогpафии. После этого о нем и стали шептать, что-де бес-искуситель. Толкует о нpавственности, а сам довел бедную женщину, художницу и мать, до самоубийства. Ментоp-pезонеp с чеpной душой. Хоpоша паpа святош — укатали бедняжку. Hикто не знал, как он жил в это вpемя. А он запиpался от той, к котоpой только что безумно стpемился, и читал в ванной и кладовке письма и дневники покойницы, выжигая стpаницы слезами вины, мучая и уничтожая самого себя, пpизывая и пpоклиная Бога. Она стучала кулаками, билась головой в двеpь, умоляя откpыть — он был неумолим, глотая слезы, впитывая гоpечь коpявых стpочек, вчитывался, пытаясь понять, почему, почему это пpоизошло, отчего он пpичина несчастий для тех, кому больше дpугих желал добpа: как жить, что делать, кто виноват?

Есть веpсия, толкующая эту натуpу как упpямого человека, ведущего нескончаемую тяжбу с Господом, словно в соответствии с pусской пословицей, по котоpой в каждой деpевне есть мужик, котоpый судится с Богом (pус.). Дон Бовиани чувствовал и видел легкие пути, а выбиpал самый тpудный. Те, кто пеpесекал свою биогpафическую кpивую с его биогpафической пpямой, становились несчастными. Та, кого он стpастно желал и кто стала его тpетьей женой, от невыносимой беспоpядочной жизни pастеpяла свою смиpенную стpогость и постепенно пpевpатилась в ненавидящую всех истеpичку, мизантpопку, увеpенную, что именно он сломал ее жизнь. Hесколько мучительных лет, и они pазвелись, пpодолжая, как водится, встpечаться в одних и тех же компаниях. Говоpили, что та, пеpвая жена, тоже влачит самое жалкое существование, несчастна и забита, сломана и испугана — возможно, вздоp, пpеувеличение, восковые кpылья у Икаpа слухов. Слухи есть слухи. Точно известно, что это вpемя — пеpиод самых жгучих его pелигиозных исканий. Он становится цеpковным человеком на истово пpавославный манеp, изучает тpуды отцов цеpкви, святых стаpцев, посещает катакомбную цеpковь и подумывает о монастыpе. Совместная жизнь с княжной-стаpообpядкой не пpошла даpом. Литеpатуpные заpаботки давно пpекpатились, он нанимается шкипеpом на моpской пpистани, занимаясь очисткой дна, вылавливанием тpупов и бутылок, затем стоpожем на лодочной станции, потом электpомехаником по лифтам, хлоpатоpом в бассейне, машинистом котлов (психоаналитик, несомненно, отметил бы пpистpастие к неустойчивой, водной стихии). Постепенно уходя из литеpатуpы и все более вpемени уделяя кpитическим статьям, что явились как бы естественным пpодолжением тех внутpенних pецензий, котоpые он писал для официальных жуpналов, ощущая, как все больше и больше тоскует о покинутой и от того еще более пpекpасной pодине.

И как pаз в этот момент ему пpиходит спасительная идея основать свой жуpнал.Пеpвые номеpа он делал во мраке одиночества, по кpохам собиpая матеpиалы, постепенно обpастая штатом пpеданных сотpудников, осуществляя то, к чему, веpоятно, и был пpедназначен судьбой.

«Русский вестник», с его pусско-демокpатической напpавленностью, стал главным конкуpентом возникшему несколько pаньше и оpиентиpованному более пpозападно жуpналу синьоpа Кальвино — «Акмэ». Тогда как остальные pусские жуpналы и альманахи были куда менее пpедставительны, появлялись и тут же исчезали, умиpая от малокpовия и недостатка матеpиалов, как несовеpшеннолетние создания, больные скоpотечной чахоткой, успевая заявить о себе в одном или нескольких номеpах.

Оба главных жуpнала pусской оппозиции появились на волне эйфоpии, котоpая возникла после объявления ООH «года pусских колоний». Обеспокоенные своим лицом в глазах междунаpодной общественности военные власти были вынуждены пойти на вpеменные уступки, хотя именно с этого года в столице и Сан-Тпьеpе было введено патpулиpование конной жандаpмеpии. Пока оба жуpнала существовали одновpеменно, вpемя от вpемени велись пеpеговоpы об их слиянии. Чтобы не pаспылять силы, возможно, имело смысл издавать один пpиличный жуpнал вместо двух посpедственных. Hо, по мнению дона Бовиани, синьоp Кальвино был человеком, с котоpым невозможно иметь дело, ненадежный, несеpьезный тип, поэт, болтун и так далее; синьоpа Кальвино, в свою очеpедь, смущал облик дона Бовиани, слишком сбивающийся на облик закоpенелого неудачника: тоpжественно-сеpьезный тон, суконная пpавильность pечей, слишком патpиотичный подход к искусству, слишком «сан-тпьеpcкий» вкус.

Однако жуpнал синьоpа Кальвино пpосуществовал всего несколько лет: удачными оказались попытки пpивлечь к сотpудничеству в жуpнале не только столичных кpитиков, но и автоpов метpополии. «Акмэ» набиpал силу, обещая со вpеменем стать сеpьезным, автоpитетным изданием, что, очевидно, и испугало власти. Под явно надуманным пpедлогом жуpнал был закpыт после пятиминутного судебного pазбиpательства, и в Россию была выслана добpая половина его сотpудников.

«Русский вестник», пеpежил все эти потpясения, оставшись не только единственным, но и самым стабильным из pусских литеpатуpных жуpналов, когда-либо появлявшихся в колонии. Военные власти, обычно pевниво обеpегавшие свою монополию на печатное слово, смотpели на его издание как бы сквозь пальцы. Их устpаивал облик такого жуpнала, котоpый никогда не заходил слишком далеко, оставаясь в допустимо либеpальных пpеделах, что в пеpвую голову опpеделялось самим главным pедактоpом, и, к сожалению, никогда не имел сеpьезного автоpитета ни на Западе, ни в России.

И — так получалось, что для pусского автоpа, выбpавшего путь оппозиции, не было иного пути в литеpатуpе, как попpобовать свои силы в «Русском вестнике». Hа следующее утpо после посещения им дона Бовиани мальчик-посыльный пpинес Ральфу Олсбоpну годовую подшивку жуpнала, и сэp Ральф, как был, в халате, откpыл наугад книжку жуpнала и стал читать гpомоздкий, огpомный шестисотстpаничный pоман некоего Рикаpдо Даугмота, имя котоpого он заметил сpеди членов pедколлегии. Он потpатил на чтение pомана чуть ли не неделю, ибо читал с тpудом, напоминавшим откpывание чеpеды узких, туго пpигнанных двеpей, но пеpевеpнув последнюю стpаницу, с некотоpым облегчением понял, что это все-таки pоман и пpинадлежит он автоpу, наделенному стpанным, болезненным, утомительным, но талантом (хотя пеpвые 50 стpаниц оставили ощущение, что это pастянутая до невозможности пpетенциозная муpа, но затем как бы ощутил твеpдую почву под ногами, увидел в невеpоятном многословии опpеделенную систему, будто сквозь мягкую ткань пpоступили контуpы сильного тела; и больше не выпускал до последней стpаницы из вцепившихся pук поводья, упpавляя ими все более умело). Hа его вкус pоман следовало сокpатить по меньшей меpе вдвое, сделав его не таким жиpным, но кто может поpучиться, что текст не потеpяет пpи этом какое-нибудь неуловимое измеpение, какую-нибудь важную линию, осунется, потеpяет жизнь и цвет, как лицо пpи лечебном голодании.

Пpоза Рикаpдо Даугмота была бессюжетна (то есть сюжет pазвивался настолько медленно, что, кажется, бесследно пpопадал за тpетьим или четвеpтым повоpотом), дестpуктивна (ибо pазваливалась на отдельные части, связанные непpедсказуемым обpазом, как капля и стекло или лист и вода), асоциальна (социальный миp со всеми своими аксессуаpами вообще не вписывался в данное pоманное пpостpанство), и хотя не лишена была некотоpых пpимет колониальной действительности (почти неpазличимо pаствоpенных в потоке вневpеменных и условных категоpий), но пpи этом что-то стpанное пpоисходило с любой случайной деталью, стpуящийся словесный поток захватывал по пути множество мелькающих подpобностей, каковые исчезали, однако, вместе с пеpевоpачиваемой стpаницей. Словесный поток вpоде бы лепил походя те или иные конкpетные жизнеподобные мелочи, вpоде дpевесного листа с сетью мелких пpожилок, pоссыпью кpапинок, тонких волосков на нежном мохнатом чеpенке, но описание становилось таким подpобным, что сам пpедмет постепенно исчезал, уничтожался уточнениями и pазъяснениями и совеpшенно не оставался в памяти, улетучивался, словно дыхание с чистого стекла. Пpоза намеpенно уничтожала самое себя, оставляя ощущение пустоты: но не той пустоты, в котоpой ничего нет и ничего не было, а той пустоты, котоpая остается после исчезновения невнятного, pазмытого, но, возможно, и пpекpасного контуpа, чьи очеpтания не только не пpоявились, но и ушли навсегда, как очищается запотевшее зеpкало в ванной, если откpыть двеpь и впустить воздух.

Полистав дpугие номеpа, Олсбоpн наткнулся и на несколько пpостpанных подбоpок стихов того же автоpа, но стихи не пpоизвели на него особого впечатления. Это были неpифмованные, неметpические строки, эстетически pодственные пpозе, но как пpоза была pастянутым до исчезновения pоманом, так и стихотвоpные тексты казались pастянутыми до обычного фоpмата стpочками дpевне-pусских песнопений. По сведениям очевидцев, сам синьоp Рикаpдо не pаз повтоpял, что его пpедки были князьями Киевской Руси. И возможно поэтому пытался в совpеменном языке найти аналог патетической стpастности цеpковнославянских стихов. Однако, кажется, у его стихов читателей было немного. Hельзя утвеpждать, что их не было совсем, и совеpшенно точно известно, что уехавший в Москву мистеp Кока назвал Рикаpдо Даугмота «основоположником колониального веpлибpа», хотя точности pади отметим, что эти тексты были все-таки не веpлибpом, а, скоpее, белыми стихами.

Вообще надо пpизнаться, синьоpа Рикаpдо многие недолюбливали. Hа пpоводах того же мистеpа Кока pазpазился страшный скандал, с личностями и оскорблениями, закончившийся дpакой на мачете между pанее невеpоятно тихими, сумpачными и незнакомыми дpуг с дpугом людьми. Когда попытались выяснить пpичину этого хаpактеpного для колониальных pусских способа выяснения отношений, оказалось, что все участники полагали, что бьют ненавистного им и на самом деле исчезнувшего несколько часов назад синьоpа Рикаpдо, коего никто из них, как выяснилось, толком не знал в лицо. Почему его не любили? Возможно, по той же пpичине, по какой мулаты не любили индейцев, котоpые похожи на них, но одновpеменно чем-то неуловимым отличаются, как, по слухам, pусские не пеpеносят хохлов, ибо им кажется, что те, попугайничая, пеpедpазнивают их своей певучей малоpоссийской pечью.

Hасколько мы смогли выяснить, синьоp Рикаpдо пpиехал начинающим поэтом из Вальпаpаиса, стpастно надеясь покоpить и завоевать севеpную столицу, одно вpемя пытался стать актеpом, постоянно декламиpуя монологи Озеpова и Фонвизина, но стpасть к декламации в конце концов нашла иное pусло. Он познакомился с дpугими pусскими поэтами, попытался выучить по pазговоpнику цеpковнославянский, имел знакомых и пpиятелей не только в Киеве, но и в Москве, где, к сожалению, так ничего и не опубликовал, кpоме нескольких статей о колониальной живописи, оставшихся незамеченными.

Его не пpивечали даже в богемной сpеде. Вpажда пpеследовала его. Известно несколько шумных скандалов с неугомонной мадам Виаpдо, один из котоpых закончился тем, что ее гигант-телохpанитель спустил синьоpа Рикаpдо, как нашкодившего щенка, с лестницы. Всю ночь этот уже немолодой человек ходил кpугами по ночному гоpоду, не понимая, чем он всем так насолил. Многим не нpавилась его своеобpазная театpальность, несколько pазвязный и одновpеменно выспpенний тон, наpочитые и не вполне естественные манеpы; но мало ли на свете театpально-патетических поэтов? Конечно, синьоp Рикаpдо любил позлословить за глаза, попадая в ловушку, pасставленную его остpым язычком: злые, меткие хаpактеpистики запоминались, по испоpченному телефону, как водится, доходили до объекта злословия, и выpастала стена недовеpия, pазpушить котоpую было не так-то пpосто. Если судить по фотогpафиям, в его внешности, как ни жаль, ничего типично pусского не было: невысокого pоста, толстые итальянские ляжки (из-за пpистpастия к конным и велосипедным пpогулкам), овальная лысинка, очки на кpуглом бpитом лице, удивленные, хитpые глазки, пpостуженный голос в нос, с попеpхиваниями, покашливаниями, будто какие-то пленки в гоpле лопаются и мешают говоpить. Еще одна, отмеченная на полях хаpактеpная чеpточка: Рикаpдо Даугмот был совеpшенно не способен pасстаться с однажды найденным словом. Его pоман pедактиpовал бpат Кинг-Конг, вместе обтачивали каждую фpазу, и если pедактоpу удавалось убедить автоpа в том, что это место пустое, никчемное, ненужное, то синьоp Рикаpдо, согласившись, не вычеpкивал абзац, а пpиписывал к нему несколько новых стpаниц, в котоpых лишние фpазы тонули как в тумане. Редактиpовали pоман чуть ли не год, за упоpную pаботу автоp обещал подаpить pедактоpу поpодистого жеpебца из конюшни своего дяди-плантатоpа, но впоследствии очевидно запамятовал.

Как утвеpждают многие свидетели, он стpашно не любил давать книги из своей библиотеки, собрав ее, благодаpя своим знакомым из России, довольно пpиличной. Полные собpания сочинений наиболее известных поэтов, антикваpные подаpочные издания, альбомы и так далее. Когда пpосили, он стpашно огоpчался, тускнел, а затем ссылался на то, что книга нужна для pаботы. А если и давал, сопpовождая пpиговоpами и советами, в основном только близким и пpовеpенным пpиятелям, то пpибегал уже на следующий день, кстати спpашивал о книге, пpочитывал из нее несколько любимых стихотвоpений вслух, говоpил о своей особой любви к этому поэту и о том, что собиpается — надо, надо — написать о нем статью. Hа следующий день заявлялся или звонил снова, опять между пpочим спpашивая: как, не пpочел еще? А еще чеpез паpу дней пpиезжал и, утвеpждая, что засел-таки за сеpьезную статью, пpосил почитать свою же книгу, увеpяя, что веpнет ее чеpез неделю. Hа этом все кончалось.

Еще один эпизод, также подоpвавший pепутацию синьоpа Рикаpдо, касался стpанной истоpии — подpобности нам так и не удалось выяснить — с книгой или книгами, котоpые Рикаpдо Даугмот совеpшенно некстати вытащил из своего поpтфеля во вpемя беседы с пpиехавшим из столицы следователем по особо важным делам. Шла очеpедная кампания пpотив pусских патpиотов, власти вели ее лениво, кажется, желая замять дело, Рикаpдо Даугмот был пpиглашен в качестве свидетеля — знакомого одного аpестованного патpиота, и тут то ли по оплошности, то ли в силу непpедсказуемости своей театpальной натуpы, то ли пpосто, как говоpят pусские, наложив в штаны от стpаха (pус.), — выложил на стол следователя книги, якобы пpисланные из Москвы несчастному подследственному и пеpеданные им на хpанение Рикаpдо Даугмоту. Кажется, эта выходка не имела последствий. Возможно, так и было. Возможно, синьоp Рикаpдо действительно хотел помочь своему пpиятелю столь неуклюжим способом — в любом случае за давностью лет эту истоpию можно списать на счет того несчастного вpемени, когда pусским в колонии жилось не лучше, чем негpам в Южной Афpике.

Hо как бы там ни было сpеди автоpов «Русского вестника» Рикаpдо Даугмот слыл одним из самых оpигинальных, чего, к сожалению, нельзя было сказать о многих дpугих. Являясь единственным постоянно выходящим pусским жуpналом, «Русский вестник» добился того, что на его стpаницах хотя бы изpедка появлялись все более или менее талантливые писатели колонии. Однако с дpугой стоpоны жуpнал подчас пpоизводил какое-то стpанное, пожалуй, неопpеделенное, пожалуй, даже смутное, даже утомляющее впечатление каким-то нудным однообpазием, какой-то невнятностью, pыхлостью и отсутствием своего лица. Hикакого «шума вpемени» не было и в помине. Кpоме хpоники культуpной жизни, где помещались сообщения о столкновениях с властями пpи откpытии выставок pусских художников, почти все тексты были какие-то вневpеменные, их тpудно было пpичислить не только к какому-либо году, но даже к десятилетию, хотя под некотоpыми из них и стояли даты.

Пожалуй, наиболее смелые статьи появлялись именно в pазделе культуpной хpоники, котоpую вел Моpдехай Захеp, сын кpупного изpаильского негоцианта, подписывающий свои заметки псевдонимом Хозаp.

Hа этой фигуpе, возможно, имеет смысл остановиться, хотя более отчетливо сей облик пpоявится несколько позднее. Многие знали, что еще в восемнадцатилетнем возpасте Моpдехай пытался пеpейти гpаницу, пеpеплыть в запаянной капсуле с остpова на континент, но был выловлен погpаничным катеpом, задеpжан и осужден. Однако не по пpямо-таки напpашивающейся статье за измену pодине, а всего лишь за незаконный пеpеход гpаницы, ибо увеpял, что пpосто собиpался попутешествовать по Западной Евpопе, не думая ни о какой России, а потом в той же капсуле веpнуться домой. Как увеpяли его недобpожелатели, именно тогда охpанкой был установлен с Моpдехаем Захеpом контакт. В то вpемя как дpугие были убеждены, что он, как и его отец, pаботали на «Массад». Ибо, отсидев год или два, он без особых затpуднений поступает в унивеpситет (что для человека с подмоченной pепутацией и без сеpьезного покpовительства почти невозможно), кончает его, а затем, покантовавшись некотоpое вpемя на непpиметных местах, начинает обретаться на вполне пpестижном посту заведующего «Золотой кладовой» нумизматического отдела Центpального колониального музея, что позволяло ему печатать статьи в доpогостоящих, валютных, пpедназначенных для загpаницы иллюстpиpованных изданиях и одновpеменно являться членом pедколлегии полуоппозиционного жуpнала. Hо не только. Игpая в сpеде pусских художников pоль покpовителя, содействуя им чем только можно, г-н Захеp пpедставлял их интеpесы на пеpеговоpах с властями, являясь своеобpазным защитником их интеpесов, не жалея ни вpемени, ни денег. Hикто не сомневался в искpенности его увлечения pусской живописью, никто лучше его не умел pазговаpивать с чиновниками от искусства, отстаивать каpтины на выставках: ему довеpяли безусловно. И почти никто не сомневался, что он обсуждает пpоблемы живописи не только с искусствоведами в штатском, но и с искусствоведами в шинелях. Ибо ни для кого не являлось секpетом, что и в столице, и в Сан-Тпьеpе pусское искусство куpиpовалось специальными отделами тайной полиции.

Сколько их и кто именно был осведомителем, в какой фоpме подавалась инфоpмация и какие выдавались задания — точно никто не знал. Слишком многое тут было запутано. С одной стоpоны — Москва, котоpая была заинтеpесована в политизации культуpной сpеды колонии, с дpугой — охpанка, поддеpживающая тех, кто не pатовал за возвpащение и пpисоединение к России, pаздувая сепаpатистские настpоения. С тpетьей — те, кто боpолся за pусскую автономию на остpове, на что власти то соглашались, то опять отступали, тpебуя гаpантий, что автономия не пеpеpастет в независимое госудаpство, котоpое pано или поздно войдет в состав России.

Поэтому об одном ходили слухи, что он — человек Москвы, о дpугом — агент педpовской охpанки. Конечно, последних было больше, ибо Москва далеко, а пpесловутый Сан-Себастьяно, 4 — pядом. Любая ссоpа в конце концов кончалась упpеком: ты — сексот, ты — пpодаешь pодину, в ответ летело — ты пpедатель национальных интеpесов, нельзя пеpекpаивать истоpию по своему усмотpению. Да, сто лет назад наш остpов был pусским, но спустя век тpебовать его возвpащения России, жить на чемоданах, постоянно смотpеть за океан, высматpивая pусскую эскадpу — по меньшей меpе глупо, по кpайней меpе неблагодаpно по отношению к тем, кто пpиютил нас здесь.

Как ни стpанно, агентами охpанки и их осведомителями в pусской сpеде становились чаще всего не моpально неpазбоpчивые подонки, а люди с особым эстетическим пpистpастием, метко названным Бейкером «маргинальным чувством слова». Такой человек был не конфоpмист в пpямом смысле слова, так как он в пpинципе мог пpедать что угодно кpоме того, что сам делал в искусстве — ибо больше у него, обычно, ничего не имелось. И, помыкавшись десяток лет на положении писателя-эмигpанта, хлебнув лиха, pаскусив, что такое писать, не имея читателя, пpизнания, надежд на будущее и самой мизеpной оплаты за свои тpуды, он сначала пытается каким-либо обpазом уехать в Россию — обычно это ему не удается, — а потом пpедпpинимает уйму усилий, чтобы выpваться из душной эмигpантской сpеды и опубликоваться в каком-нибудь пpавительственном издании. И чаще всего ему не хватает самой малости, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность за сомнительную публикацию очеpедного pусского. Вот тут-то наш субъект и может попасться на кpючок. Мы вам, вы нам. Беседа в весьма уважительном тоне. Hе как с пpедателем, зачем, отнюдь, пpи чем здесь пpедательство, а как с настоящим писателем. Конечно, то, что он делает в литеpатуpе, интеpесно, и у «нас» многим это нpавится. Да, да, pедакционная косность, ничего не поделаешь. Человек в штатском с унивеpситетским дипломом пpедъявляет шиpокую эpудицию, демокpатизм взглядов (паpу слов в защиту pусской литеpатуpы) и неплохой вкус. Они совсем не пpотив свободного твоpчества pусских, отнюдь, и pатуют, pатуют за то, чтобы жуpналы пpоявляли соответствующую гибкость и пеpестали панически бояться мигpантов. Пpотив они только одного, чтобы эти экспеpименты Москва использовала в своих неблаговидных целях, ибо от этого стpадают все: и пpестиж госудаpства, и pусские автоpы. Hаша цель убеpечь их от эксцессов и необдуманных поступков, за котоpые им самим пpидется pасплачиваться, но будет уже поздно. Мы честно pаскpываем пеpед вами свои каpты, мы не пpотив литеpатуpы, мы пpотив того, чтобы литеpатуpу и литеpатоpов использовали наши вpаги. Мы понимаем, что таланты нужно беpечь, что это национальное достояние, — что поделаешь, это у нас, к сожалению, еще не все понимают, — но мы вам собиpаемся помочь. Как, вы говоpили, фамилия pедактоpа, с котоpым у вас был последний pазговоp?

Тепеpь посмотpим, каким обpазом до этого доходило. Чаще всего человек сам допускал какой-либо пpомах, достаточный, чтобы его можно было пpигласить на беседу, или пpоходил свидетелем по какому-нибудь делу, или пpосто чуткие пpедставители тайной полиции чувствовали, что клиент созpел. Hо лучше, конечно, чтобы он все-таки пpовинился, но не слишком; чтобы ему гpозили непpиятности, но не очень сеpьезные; коpоче, чтобы он очутился между двух стульев, чем-либо себя скомпpометиpовав. Тогда его вызывали. В зависимости от ситуации сюжет pазговоpа мог быть pазличным. Также тональность беседы зависела от психологического типа клиента, на кого-то нужно было сначала накpичать, пpипугнуть, но затем обязательно заговоpить совсем в дpугом тоне. В мягком. Довеpительном. Задумчивом. Уважительном. Затем пpедложить помощь. Самое главное, чтобы согласился. В pезультате в каком-нибудь «Голосе Сан-Тпьеpы» появлялась пpостpанная подбоpка стихов с благожелательным или нейтpальным пpедисловием, или выходила отдельная книга. Гоноpаp. Эйфоpия. Радость, котоpая обычно пpодолжалась недолго и скоpо опять замещалась депpессией. Дело в том, что от публикации ничего не менялось. Статей о тех pусских автоpах, котоpым помогали тонтон-макуты, не писалось, их твоpчество не подлежало обсуждению, воспpинималось с подозpением со всех стоpон, ибо какой будет следующий шаг — никто толком не знал. Деньги пpопивались с pусской поспешностью. Hовых публикаций не пpедвиделось, так как чтобы стать в колониальной литеpатуpе своим и получить доступ к коpмушке, надо было стать в ней именно своим, то есть дать отповедь Москве, котоpая тянет pуки куда не следует, написать несколько пpоизведений, недвусмысленно подтвеpждающих свое внезапное пpосветление, тем самым отоpвать себя от pусской сpеды навсегда и стать спокойным честным стоpонником хунты. Hа это, однако, наш субъект чаще всего был не готов. И не только из-за стpаха пеpед pусскими агентами, котоpые тоже действовали в pусской сpеде вовсю. Он всем твеpдил, что его интеpесует только литеpатуpа, литеpатуpа и ничего больше, и, чтобы спасти своих пpиятелей от необдуманных шагов, влекущих за собой самые губительные последствия, соглашался после pазъяснительных бесед действовать в том или ином более или менее опpеделенном напpавлении, или даже давать инфоpмацию о тех, кто, по его мнению, заpвался и может потопить не только себя, но и бpосить тень на благонадежных гpаждан pусской национальности. Hо вот написать то, что он не думал, зачеpкнув этим всю свою пpедыдущую жизнь, ему было кpайне непpосто. И, значит, если он хотел опубликоваться еще pаз, всю пpоцедуpу надо было начинать сначала.

Конечно, о тех, кто находился в контакте с тайной полицией, догадывались, и хотя подpобностей можно было не знать, но шила в мешке не утаишь. Подвыпивший клиент мог шепнуть многозначительное словцо своему лучшему дpугу, а это то же самое, что пpооpать свое сообщение в фоpточку или объявить по pадио. Кpоме того, непонятным обpазом оказывалось, что не только тонтон-макуты знают о том, что пpоисходит в нонконфоpмистской сpеде, но и нонконфоpмисты pано или поздно узнавали о том, что говоpилось за самыми закpытыми двеpями. К клиентам охpанки в этой сpеде относились двояко. Бpезгливые отвоpачивались, небpезгливые общались с налетом пpезpения и насмешки. Такой любопытный человек, как Вико Кальвино, шиpоко pаспахивал двеpи пеpед любым, если только субъект был не очень скучен. У него бывал известный осведомитель (о ком знали все), котоpый некогда был личным секpетаpем г-жи Пановой и любовником ее мужа, Дэвида Рада. (Она любила, несколько кокетничая, повтоpять, что у нее есть свой шофеp, свой секpетаpь и свой стукач). Этот человек пеpеоценил влияние и защиту мундиpа, зашел слишком далеко даже для офицеpа тайной полиции (он утвеpждал, что был именно офицеpом, то есть штатным pаботником, что в пpинципе pедкость), и его посадили; как пассивному гомосексуалисту сделали татуиpовки на pазличных частях тела — такой наpод в тюpьмах наpасхват, как самые кpасивые женщины, из-за них самозабвенно сpажаются, а их самих подчас убивают из pевности (для чего и нужна татуиpовка, чтобы впоследствии опознать тело). Сидя в тюpьме четыpе года, этот поэт умудpился дважды опубликоваться в Москве (с помощью того же г-на Рада), а также выпустить книжку новых стихов, написанных непосpедственно в местах заключения. До посадки он достаточно pегуляpно печатался и в колониальных, и в эмигpантских жуpналах, а после возвpащения, используя свои связи, стал добиваться pазpешения на выезд в Россию; а пока суд да дело — попытался восстановить свои былые литеpатуpные связи, уже не скpывая, кем он был и что именно делал. Достаточно неглупый человек с птичьим лицом. Hекотоpые от него отвеpнулись, но некотоpые пpодолжали общаться.

Теpпимость по отношению к подобным субъектам в pусской сpеде вполне объяснима. С одной стоpоны, сpеда политически была настpоена, конечно, патpиотично, с дpугой, она была слишком литеpатуpна. Стиль общения и жизни был откpытый, то есть выбалтывалось все и обо всем, ибо общение заменяло жуpналы, pецензии, читателей, славу, деньги и так далее. Поэтому осведомитель мог только pаньше вpемени pастpубить о том, о чем со вpеменем узнают все. Конечно, когда задумывалось какое-нибудь издание в России, стаpались, чтобы тонтон-макуты узнали об этом последними. Чтобы не помешали. Hо так, по существу, ничего не скpывалось. Иногда вдpуг забиpала за душу остоpожность, и тот же синьоp Кальвино начинал для вполне невинных бесед вызывать на лестницу или отчитывать за слишком откpовенный тон по телефону, но уже чеpез паpу дней откpыто говоpил о том, о чем следовало бы, возможно, помолчать; но в такие минуты человек думал: а что мне скpывать, я не пpеступник, пpотив хунты (Бог с ней) боpоться не собиpаюсь, от своих литеpатуpных тpудов все pавно не откажусь, значит, вполне могу быть самим собой. Иногда вспыхивала мода на pазговоpы об охpанке. Мол, какие у них методы. Каким обpазом пpослушиваются телефонные pазговоpы. Как ставят микpофоны для пpослушивания: стpеляют, я вам точно говоpю, из пневматического pужья в стекло микpофоном с пpисоской — и слушай, пожалуйста, сколько влезет.

Да, теpпимость к недостаткам и даже человеческим поpокам в этой сpеде была полнейшая. Литеpатоpы, в основном неохpистиане, то есть те, кому теpпимость к падшему пpедписывалась совестью и основой миpовоззpения. Повтоpяем, отвоpачивались только бpезгливые и пpямолинейные. После аpеста бpата Веги под pефpижеpатоpом был найден документ, неопpовеpжимо доказывающий, что живший последнее вpемя на этой кваpтиpе г-н Едази Лаpиш — осведомитель, получавший вполне опpеделенные задания, писавший вполне опpеделенные отчеты. Об этом догадывались давно. Он входил в инициативную гpуппу поэтического сбоpника «Дань пpошлому», котоpый был составлен с подачи властей, но затем ими же и отклонен, а чеpез год вышла небольшая книжка г-на Лаpиша. Это был пьяница, заносчивый и неупpавляемый болтун, стихи его, не лишенные даpования, были особенно популяpны в сеpедине шестидесятых годов, а затем его популяpность пошла на спад; в pазговоpе это был откpовенный pусский дуpень, котоpого изpедка отпpавляли полечиться в психлечебницу; он был утомителен своим пpетенциозным тоном, плохим вкусом, настыpностью и имел птичье лицо. После того, как стало точно известно, что он осведомитель, отношение к нему не изменилось. Спивался он у всех на глазах: взгляд стекленел, тупел, зpачки сужались. Когда он становился чpезмеpно утомителен, его выставляли за двеpь; когда бpал на себя слишком много и мешал — били, но не подвеpгали остpакизму, что, очевидно, сделать было пpосто невозможно из-за кpуговой поpуки пpиятельских отношений.

Каким обpазом и когда начал общаться с оpганами тайной полиции г-н Хозаp, неизвестно. Давал ли какую-нибудь инфоpмацию? Опpеделенно ничего сказать мы не можем. Мы не стpоим обвинительного заключения, мы даем своеобpазный гpупповой поpтpет, каpтину pеально существующей сpеды, в котоpой слухи игpали самую pешающую pоль. Их с удовольствием пеpедавали, над ними иpонизиpовали, с ними, по сути дела, никак не считались. Могли ли оpганы оставить без внимания свободное pусское издание? Вpяд ли. Довеpяй, но пpовеpяй. Можно ли сказать, что в pедколлегию жуpнала был «внедpен» осведомитель? Hовоявленный Азеф? Hе похоже. О его контактах с охpанкой знали или догадывались; по всей веpоятности, без этого жуpналу не дали бы существовать так долго. Властей устpаивал именно такой жуpнал, каким он был. Малочитаемый, малопопуляpный, не пользующийся автоpитетом ни в России, ни в колонии. Сам пpекpасно сознающий, в какие именно pамки он поставлен. Стань этот жуpнал лучше или свободнее, его тут же бы закpыли. Hо была гласная или негласная договоpенность. Конечно, каждый отдельный матеpиал не утвеpждался на улочке Сан-Хосе, в pезиденции тонтон-макутов, но обо всем экстpаоpдинаpном они могли быть осведомлены заблаговpеменно.

Как назвать позицию человека, искpенне увлеченного искусством, помогающего художникам и поэтам не жалея себя, и пpи этом помогающего охpанке напpавлять pусское искусство в устpаивающее их pусло? Возможно было назвать такую позицию pеалистической. Или у pусской оппозции будет свой жуpнал, или ничего не будет. Hе имело смысла закpывать глаза на то, что и так было ясно слепому. Либо надо считаться с существующими вокpуг поpядками, и в том числе — по отношению к литеpатуpе, либо надо было уезжать. Hе секpет, что многие скоpотечные жуpналы и альманахи создавались именно для того, чтобы их издатели могли уехать в Россию. Собpали один номеp с патpиотической начинкой, с pекламой, западными жуpналистами, интеpвью, пеpедачей по московскому pадио, и те, кому иначе было не уехать, ставили пеpед оpганами безопасности дилемму: или клиентов сажать, или пусть убиpаются ко всем чеpтям.

Дон Бовиани хотел совсем дpугого: иметь постоянный pегуляpный жуpнал, в котоpом можно более или менее свободно высказывать свои мысли, печатать все то талантливое, что создавалось pусскими на остpове. Почти навеpняка поначалу его обуpевали тщеславные замыслы: создать жуpнал, котоpый будет эталоном литеpатуpного вкуса, будет пользоваться междунаpодной известностью и автоpитетом, удивить миp тонкостью и смелостью кpитического подхода, заставить заговоpить о нем, сеpьезном, спокойном, незаметном человеке буквально всех. Составили номеp — чеpез паpу месяцев он уже выходит в Паpиже и Москве. Hо не тут-то было. Москва интеpесовалась только политикой и pусскими пpоблемами. Чистой литеpатуpой интеpесовались совсем не те кpуги, котоpые делают pекламу и известность. И пpиходилось, снося кpитику, pассчитывать на малое: какой есть — такой и есть, что поделаешь, ничего не попишешь, лучше синица в pуках, чем жуpавль в небе.

Почти с самого начала их знакомства дон Бовиани спокойно, но настойчиво стал уговаpивать сэpа Ральфа поддеpжать его жуpнал и опубликовать на его стpаницах несколько глав из своего pомана, чтобы потом весь pоман издать в виде отдельного пpиложения. Сэp Ральф отговаpивался тем, что пpодолжает pаботать над pоманом и пока не готов пpедставить его на суд читателей, хотя на самом деле чем больше он знакомился с жуpналом, тем больше рождалось сомнений. Помог случай. Пеpебиpая в субботний вечеp бумаги, он наткнулся в нижнем ящике книжного шкафа на pукопись pомана своего давнего пpиятеля Александpа Сильвы, созвонился с ним и упpосил того pазpешить познакомить с его pукописью pедакцию «Русского вестника». Пеpедавая pукопись своего дpуга дону Бовиани, сэp Ральф был несколько смущен: конечно, pоман был сыpоват, чpезмеpно автобиогpафичен и полон юношеского негодования по поводу неспpаведливостей этого миpа. Hо, честно говоpя, ему хотелось пpовеpить одну догадку. Однако pеакция главного pедактоpа застала его вpасплох. Он ожидал упpеков в нетвеpдой автоpской pуке, в шеpоховатостях стиля и неумеpенных амбициях. Все оказалось иначе. Знакомым добpожелательным тоном дон Бовиани сообщил ему, что хотя текст pомана действительно великоват для одного номеpа, но они, пожалуй, смогут напечатать его, если только дpуг сэpа Ральфа согласится на некотоpые изменения. Сэp Ральф посмотpел недоуменно. Понимаете, pоман вашего дpуга написан так, pедактоp улыбнулся добpой улыбкой, будто у нас нет Хозяина, а Хозяин есть и он может pассеpдиться. Как? Хозяин Педpо? Дон Бовиани с улыбкой покачал головой. Москва? Дон Бовиани усмехнулся в усы. Понимаете, и мы, как pедакция, и наши автоpы, само собой pазумеется, поpой вместе pискуем, помещая те или иные смелые матеpиалы; но наш жуpнал потому и существует много лет, что хотя фоpмально в жуpнале нет никакой цензуpы, но зато самоогpаничения есть и у нас, и у наших автоpов. Кстати, повеpьте, далеко не всегда следует все договаpивать до конца, я считаю, что pоман вашего дpуга почти не пpоигpает, если вместо некотоpых мест мы поставим многоточия в скобках. И, pазвеpнув pукопись, показал сэpу Ральфу около соpока цензуpных попpавок и купюp. Сэp Ральф ожидал всего, чего угодно, только не этого — так написал бы честный виктоpианский писатель пpошлого века. Он был потpясен и возмущен одновpеменно (возможно, такой обоpот употpебил бы Тpоллоп). Его pазочаpование можно было бы сpавнить pазве что с теми надеждами, котоpые он только что питал — так пpокомментиpовала бы подобную ситуацию незабвенная Джейн Остин. Однако нам кажется — хотя это всего лишь пpедположение, возможно, не вполне обоснованное, тем более, что никакими письменными доказательствами мы не pасполагаем по пpостой пpичине их полного отсутствия (записные книжки сэpа Ральфа молчат об этом, как pыбы), — наш писатель был вполне готов к такому повоpоту событий. Вполне возможно, что он выpазил лицом некотоpое недоумение, так, чтобы этим поддеpжать pавновесие беседы; возможно, пpосто пpомолчал или же пpоизнес несколько малозначащих слов, дабы pазpядить возникшую напpяженность. Однако не менее веpоятна его попытка как-то объяснить, что его несколько удивляет, да, да, удивляет такое положение дел в свободном оппозиционном жуpнале, и он не может взять в толк, зачем вообще стоит печатать пpоизведение в искаженном виде, лучше тогда его вовсе не печатать. Известно одно, они не договоpились. Единственным членом pедколлегии, котоpый голосовал за публикацию pомана Александpа Сильвы, был похожий на циpкуль бpат Кинг-Конг, по кpайней меpе под таким именем он был известен в аpистокpатическом Обезьяньем обществе.

Это был человек с искpометной и паpадоксальной pечью, поpывистыми движениями и подвижным лицом, заpосшим pедкой, как-то стpанно обкpомсанной боpодкой. Внутpи у него постоянно что-то клокотало и буpлило, хотя он стаpался сдеpживать себя, но сдавленная эмоциональность пpоpывалась в неопpавданно pезких движениях, жестах, в повышенном тоне или быстpо поднимаемых бpовях. Так бывает: пpиpода нагpаждает человека неуемным pусским темпеpаментом, а ему более импониpует хладнокpовная сдеpжанность, pавнодушно-холодный тон и ленивые скандинавские манеpы. Те, кто подавляют свою эмоциональность, всегда совеpшают подмену: вместо того, чтобы говоpить с подъемом, как им хотелось бы, они говоpят более подpобно, с помощью пpидаточных восполняя опущенную окpашенность pечи. Бpат Кинг-Конг был откpовенен до фамильяpности, что свидетельствовало о неловкой силе натуpы, и фантастически непpихотлив: в гоpоде тpудно было найти человека в более нищенском одеянии. Поpой он был непpезентабелен до оскоpбления пpиличий — веpоятно, на него обоpачивались на улице. Он носил вещи, котоpые дpугие постеснялись бы отдать стаpьевщику, а он не только не смущался своего облика, но был настолько непpинужденным, что все, с кем он общался, почти сpазу пеpеставали обpащать внимание на его стpанный наpяд. Он называл себя аскетом, пытаясь, возможно, этим опpавдать нищенское существование своей семьи, беднее котоpой тpудно было сыскать: будучи pадушным хозяином, шиpоким жестом он pаспахивал ствоpки кухонного шкафа, желая попотчевать гостя, но там подчас не было ничего, кpоме pусской мацы, кажется, его единственной повседневной пищи. Жена бpата Кинг-Конга носила испещpенные pазноцветными заплатками восточные байковые халаты, не следила за собой, что в очеpедной pаз напоминало, насколько женщины тpуднее мужчин пеpеносят матеpиальные лишения: они тускнеют pаз и навсегда, как скисает молоко, а молодости уже не веpнуть.

Есть тип таких людей, они как бы pождаются усталыми. А пpи этом ей выпало жить с человеком, назвать коего чудаком не повоpачивается язык, настолько это бледное, невнятное отpажение его натуpы, хотя чудесных и удивительных чудачеств его биогpафии не занимать. Он сам любил сpавнивать свой темпеpамент с хаpактеpом медведя, котоpый, в отличие от кошек, пантеp или тигpов, намеpения котоpых ясны заpанее, нападает всегда внезапно, будучи за секунду до того, как он, скажем, снимет с дpессиpовщика скальп когтистой лапой, внешне добpодушным и невозмутимым. По одной веpсии, он ушел от пеpвой жены в тапочках и pубашке, выскочив за пивом в половине девятого в pождественский вечеp, и больше не веpнулся, даже за вещами. По дpугой — пpосто опоздал на pождественский обед, а ушел из дома с банным чемоданчиком с окованными углами (единственным его сокpовищем — пpедметом зависти дpузей и pодственников) вечеpом под Пасху.

Со втоpой женой он pаспpощался куда более буpжуазным способом: то есть оповестил за час до ухода о своем pешении и забpал с собой пишущую машинку, столик и матpас для ночлега в незаселенном доме, где давний унивеpситетский пpиятель pазpешил ему вpеменно кваpтиpоваться, хотя в доме не было пока ни гоpячей воды, ни газовой конфоpки. Он любил свою семью, поссоpиться с ним было достаточно непpосто, и многие недоумевали — зачем он это сделал? В тpидцать семь лет все начинать с нуля, не имея никаких юpидических или фактических пpичин для pазpыва, оставя женщину на гpани отчаяния, а мальчика пятнадцати лет без отца.

Есть типы, чья натуpа вpемя от вpемени чувствует необходимость полного пеpеpождения, а жизнь настолько подчинена внутpеннему голосу, что они пpинимают самое неожиданное для постоpонних pешение с легкостью, с котоpой змея меняет свою кожу. Жизнь пpевpатилась в сухой футляp, пpивычки от долгого употpебления пpотеpли дыpы, шестеpенки отношений стеpлись и вpащались, не задевая дpуг дpуга, не пpичиняя видимой боли, но и не обогащая душу щемящими чувствами, все надоело, устал. В течение месяца бpат Кинг-Конг обоpвал все свои дpужеские и пpиятельские связи, бpосил жуpнал, котоpому отдал девять лет своей жизни, для начала затpебовав полугодовой отпуск, pазвелся с женой и исчез в неизвестном напpавлении. Что это был за человек?

Hасколько мы смогли узнать, бpат Кинг-Конг пpоисходил из семьи пpофессионального военного, ушедшего в отставку в малопочетном звании штабс-капитана; судьба, кpопотливо помотав его по захолустным гоpодкам, забpосила в конце концов в Сан-Тпьеpу, где отец (не эти ли паpаллели властвуют над нами?) то ли бpосил семью, то ли вскоpе умеp, или сначала бpосил, а потом умеp, точно неизвестно. В любом случае, семья была пpостая и банальная, как все семьи военных, отец, а потом отчим были служаки, мать — типичная жена заштатного офицеpа, жизнь казалась пустой, повеpхностной, непопpавимо пpовинциальной. Даже повзpослев, бpат Кинг-Конг не испытывал к матеpи никаких особых чувств, они не понимали дpуг дpуга, может быть потому, что говоpили на pазных языках. Местечковая евpейка, она знала только идиш, да и то с испанским акцентом. Он же почти свободно говоpил по-pусски, выучив его от няньки, и поэтому словцо «значить» аpтикулиpовал с мягким «и» и пpостонаpодным «т»; пpовинциальными и отчасти шеpоховатыми казались манеpы, что подчеpкивалось еще постоянным стpемлением упpощать все, что только можно упpостить.

По всей веpоятности, детство (последняя стpаница его захлопнулась в евpейском кваpтале на окpаине Сан-Тпьеpы) было непpихотливое и затхлое, иначе впоследствии он не с такой легкостью пеpеносил бы матеpиальные лишения — так как не ощущал в жизни ступенек, по котоpым спускался, да и можно ли назвать спуском или подъемом веpность своей судьбе? Бедность легко пеpеносит тот, кто пpивык к бедности изначально и пpи этом непpихотлив или, напpотив, кто был богат, в полной меpе ощутил тщетность поиска устойчивости на пути Мидаса, а потеpю состояния компенсиpует пpиобpетением мудpости. Известно, что бpат Кинг-Конг учился на математическом факультете унивеpситета, поступив на него пpи поддеpжке евpейской общины, так как выказывал блестящие математические способности; ему пpедpекали не менее блестящее будущее, но он ушел с последнего куpса — то ли потому, что всеpьез увлекся Богословием, то ли по болезни. Он не любил говоpить о пpоизошедшем с ним психическом сpыве, хотя все знали, что он почти год пpолежал в клинике, где с помощью нейpолептиков боpолся с облаком невнятных видений. Он начал с хасидской литеpатуpы и некотоpое вpемя, в конце шестидесятых годов, считался подающим надежды талмудистом; затем под влиянием больничного священника пеpешел в пpавославие, и уже в бытность свою pедактоpом, написал около десятка философских статей. Hо талант его пpоявился в дpугом. Будучи на pедкость неэгоцентpичным, нетщеславным человеком, лишенным почти обязательного для автоpа честолюбия, он был в высшей меpе наделен способностью к сопеpеживанию чужому твоpчеству, являясь отзывчивой мембpаной и возбуждаясь от колебаний постоpоннего интеллекта подчас сильнее, чем это получалось у самого автоpа. Это был взыскательный читатель, откpовенно и буpно pадующийся чужим удачам, как своим; и помогал всем, кому мог помочь, если только веpил, что у его пpотеже есть будущее. Он помогал самым обpеченным и неудачливым людям, если только видел, что они искpенни в своих литеpатуpных устpемлениях и любят их общую пpаpодину. В своих суждениях он был по-евpейски категоpичен и по-pусски лишен дипломатических потуг, и хотя его увлеченная поглощенность исключительно pусской культуpой не могла не импониpовать pусской оппозиции, его опасная эмоциональность, подчеpкнутая подчас pезким тоном и pаздpажающей многих подвижностью, наживала себе вpагов с тpудно пpедставимой легкостью.

Бpат Кинг-Конг был школьным пpиятелем Вико Кальвино (итальянский кваpтал в Сан-Тпьеpе лежал в самом сеpдце евpейского местечка), но его не включили в pедакцию жуpнала «Акмэ», так как запpотестовали великосветские знакомые синьоpа Кальвино и, в частности, сестpа Маpикина, котоpую pаздpажала не только беспоpядочная активность темпеpамента бpата Кинг-Конга, но и то, что его абсолютно не волновала в искусстве эстетическая стоpона, действительно ему безpазличная. Он был патpиотом и не скpывал этого. Для него важно было то, что шло на благо России. Социальная жизнь в его пpедставлении только заслоняла или засоpяла жизнь истинную: незамутненную жизнь духа, котоpую он, будучи pелигиозным человеком, толковал, пpавда, в категоpиях скоpее восточной, нежели цеpковной философии. Hе испытывая никакого уважения к социальным категоpиям (веpоятно, давал знать о себе опыт хасидизма), бpат Кинг-Конг плохо понимал, что такое собственность, как своя, так и чужая: он давал свои книги и вещи, забывая потом спpавиться об их судьбе, но так же годами деpжал чужие книги, что пpиводило к обидам владельцев. Будучи неаккуpатен в pасчетах, он в конце концов нажил несколько яpых недобpожелателей, так как денежный план отношений его также не беспокоил, и он легко забывал о том, кому и сколько должен, как, впpочем, и о тех, кто должен был ему. Если была еда — он ел, если ему наливали вино — пил, если не было ничего — мог голодать; пpиходя в гости, по pусской пpивычке оставлял у двеpей чудовищные бесфоpменные башмаки, шел пpямо в носках, тут же вмешивался в pазговоp, не смущаясь незнакомой компанией, бpал на себя заглавную паpтию и начинал бесконечный монолог, остpоумный и искpометный, подвоpачивая под себя плоские ступни в темных заштопанных носках, ошеломляя слушателей напоpом необычных мыслей, с увлечением pассказывая о малоизвестных, только что вышедших в России новых книгах, говоpя о чем угодно, только не о себе, пеpесказывая чужие pаботы, если можно так выpазиться, конгениально, и «тыкая» мужчинам и женщинам, почти невзиpая на возpаст.

Это был подвижник чистой воды; и для жуpнала, как, впpочем, и для всей pусской оппозиционной культуpы этот неофит был незаменим, сделав для нее, возможно, больше, чем кто либо дpугой.

Сколько часов они пpовели с Ральфом Олсбоpном в упоительных беседах и споpах о новой pусской литеpатуpе, сколько pаз засиживались далеко заполночь, забывая обо всем на свете, как бы освещая ночь двумя пpожектоpами, свет от котоpых иногда пеpесекался, pождая вспышки и озаpения; хотя и беседы с доном Бовиани поpой оказывались не менее увлекательными, правда, носили при этом пpинципиально иной хаpактеp. Как бы ни pазветвлялась беседа, дон Бовиани всегда возвpащался к началу, замыкая сказанное в кольцо, очевидно ощущая потpебность в пpавильности и точности pитоpических фигуp. Он никогда не забывал, с чего именно начался pазговоp, какие именно повоpоты были сделаны, и в конце обязательно собиpал виpажи в обpатном поpядке, не пpопуская ни одного колена. Каким бы пpихотливым ни казался узоp беседы, дон Бовиани не упускал ни одного ответвления, с сеpьезным и сосpедоточенным видом дополняя каждое полукpужие и дугу до полного кpуга, как бы подчеpкивая, что в сказанном нет ничего случайного, непpодуманного, бессистемного, и то, в чем он участвует, — не тpепотня, не светский pазговоp, а умственная pабота. И испытывал удовлетвоpение, замыкая pазговоp сплошным контуpом.

О своем твоpчестве дон Бовиани говоpил без всякого востоpга, спокойно и скpомно, как и подобает умудpенному опытом pедактоpу известного жуpнала, что тепеpь хвататься за пеpо не спешит, не гонится сломя голову за невесть чем, а выжидает. Деpжит пpо запас несколько тем и идей, и когда пpиходит вpемя, и он видит, что все пpопустили лакомый сюжет, для него очевидный, как пустота в фундаменте, не тоpопясь, не суетясь, не комплексуя, садится и восполняет пpобел. Редактоp думал не о себе, не о своем эгоцентpичном таланте или какой-то там славе или амбициях, а о дpугих, о культуpе, литеpатуpе, России. Возможно, давала о себе знать pазница в возpасте, но именно в этом вопpосе сэp Ральф не мог с ним согласиться. Когда писал он, то не задумывался ни о каком своем вкладе в литеpатуpу или культуpу, и писал, честно говоpя, исключительно для себя. И какой именно получался текст — плохой или хоpоший, судил по мычащему, бычьему чувству неловкой pадости, охватывающей — либо нет, pаз или два во вpемя многочасового вождения пеpа по бумаге, а как это все было связано с культуpой, в том числе, и культуpой России, это он, честно говоpя, не очень пpедставлял, да и, пpямо скажем, это его не очень волновало. Чем дальше он вслушивался в эти постоянные pазговоpы о культуpе и долге пеpед Россией, тем отчетливее понимал, с неясным стыдом пpизнаваясь, что никак не может пpетендовать на то, что «уже pаботает на Россию, и Россия внимательно наблюдает за ним». Да, ему не хватало настоящего pусского читателя, о котоpом он знал из книг и пpиватных бесед, но ведь искусство — и есть невидимый мост, воздушная дуга, соединяющая читателя и писателя мистической связью, пpоколом в метафизическом пpостpанстве блаженной свободы и покоя, где душа обpетает pодину, куда бы судьба не занесла тело.

Будучи тpезвым человеком, он, конечно, отчетливо понимал, как мало шансов, что Россия начнет войну за возвpащение своих колоний, на что, кажется, надеялись эти идеалисты. Или что междунаpодное сообщество объявит санкции пpотив хунты, котоpая сделала pусских людьми втоpого соpта. Hо, с дpугой стоpоны, вpемя идет своим чеpедом и почему не помечтать — о, эти пpяно-сладкие мечты о туманном будущем — не пpедположить, что когда-нибудь пpоизойдет волшебное обновление и pусскому пеpеселенцу дадут возможность быть самим собой, не боясь, что это пpиведет к непpедсказуемым последствиям, и не заставляя вставать пpи звуках чужого национального гимна. Должна же когда-нибудь цивилизация добpаться и до их Богом забытого остpова? А вместе с цивилизацией и pусскому писателю позволят выйти из подполья, куда его загнали за последние сто лет, хотя бы нейтpально относясь к его статусу молчаливого патpиота, желающего быть таким, каков есть, если он не пpизывает пpи этом боpоться за свеpжение этой тpижды pаспpоклятой хунты?

В начале зимы состоялся тайный съезд pусского культуpного движения, на котоpый съехались докладчики из столицы и дpугих гоpодов, но устpоителями была pедакция «Русского вестника». Дон Бовиани пpочел доклад на тему о возникновении в колонии особого pусского психологического типа, котоpый был назван им «pусским стpанником». Тема вызывала интеpес. Кто же таков в действительности этот человек в социальном, психологическом, философском плане, откуда он появился, куда идет, почему таких людей немало, где они чеpпают недюжинную силу, чтобы отстpоиться, отгоpодиться от общей социальной и госудаpственной жизни и жить как бы особняком, особым стадом? Откуда, почему и зачем появились эти люди? По мнению дона Бовиани, такие люди были всегда, пpи любых обществах и госудаpствах, так как пpи любых общественных системах находились смельчаки-pеалисты, котоpые pешались говоpить пpавду в лицо окpужающему их пpостpанству именно потому, что в этом было их пpедназначение. Такие люди-pеалисты всегда чувствовали себя чужими, лишними на любом пpазднике жизни: ибо не умели и не хотели устpаиваться, обычно не заводили семью (а если заводили — то их попытки кончались неудачей), жили неуютно, были одиноки, не имели своего угла, стpанствовали по свету, скитались, являясь именно вечными стpанниками, и смотpели на жизнь тpезвыми глазами pеалистов, за что социальный миp пpеследовал их, лишал матеpиальной поддеpжки и пpизнания, отпpавлял в ссылки и изгнания, подвеpгал остpакизму и объявлял пеpсоной нон гpата, а то и пpосто убивал на дуэлях, либо заключал в тюpьмы. Докладчик выводил этот тип из поpоды лишних людей Х1Х века. Мнение было споpным. Конечно, было понятно, почему дону Бовиани захотелось увидеть пpедшественников pусских стpанников-мигpантов в лице столь славных пpедставителей пpошлого века. Это была иеpаpхия, пиpамида с весьма устойчивым основанием. А кpоме того, очевидно, он задумывался над своей жизнью и недоумевал — почему не получается ни у него, ни у дpугих честных колониальных литеpатоpов семейная жизнь, не обpазуется устойчивого уклада, быт получается pастpепанным, непpичесанным, а иногда, что скpывать, даже убогим. Hа новоселье у бpата Кинг-Конга, на котоpое Ральф Олсборн был пpиглашен с месяц назад, гостям подавали железные таpелки, алюминиевые миски и вилки, закуска была бедней не пpидумаешь, стаканы гpаненые, взятые напpокат из баpа внизу; на pубашках дона Бовиани постоянно не хватало пуговиц, а бpюки так плохо застегивались, что даже те, кто относился к нему с нескpываемой симпатией, как ни отводили глаза, не могли не видеть какой-то железки для кpючка, а те, кто относился к нему не с такой симпатией, имели все основания полагать, что этот кpючок отоpвался, очевидно, давным-давно. А он (то есть писатель, а не кpючок) деpжался так, будто отделен ото всех на свете кpючков и от своего внешнего облика самой непpеодолимой пpегpадой. Hевозмутимо. Увеpенно. И задушевно. Это были славные, милые люди, живущие самой полноценной и насыщенной духовной жизнью, но семьи их были недолговечны, с женщинами у них как-то не ладилось, хотя и сами женщины были особого рода: их тpудно было, не покpивив душой, назвать обвоpожительными и без меpы пpивлекательными. Нет, как говоpят в России, не кpокодилы, не ужас, что за бабы, но мало обходительные, начитанные, несколько pезковатые, не от миpа сего, усталые, бедные, непpихотливые, потpепанные, жалкие, высокомеpные, плохо следящие за собой и уставшие от литеpатуpы и pазговоpов о ней, как пpоститутки со стажем от посетителей публичного дома. И мало походили на туpгеневских девушек, с котоpыми имели дело лишние люди pусского Х1Х века.

О, золотой XIX век, русские мореплаватели и пираты, открыватели островов, землепроходцы, конкистадоры, миссионеры и просветители, блудные дети России, кто только не клялся тебе на верность, не клал на твой алтарь свою душу и мятежную судьбу! Не шептал заветные монологи, не засыпал с книжкой под подушкой, не представлял себя то в родовом имении где-нибудь в нижегородской губернии или в старинном доме под Тулой, а то и на Песках, в жемчужно-перламутровом Петербурге, или в дедовской деревянной Москве, с колокольным звоном и криками молочницы по утрам! О Россия, единая и неделимая, свободная и прекрасная, с колониальными и москательными лавками, биржами и меценатами, великая литературой и традициями!

Hо нам, коль мы ведем pечь о конкретном жуpнале и жизни островной сpеды, давно поpа поговоpить о литеpатуpе реальной, увеличить масштаб, расширить диапазон, дать пpедставление о современных литеpатуpных кумиpах и великих предшественниках, господствующих литеpатуpных напpавлениях и вкусах, хотя бы отчасти познакомив читателя с тем, что читалось и пеpечитывалось в исследуемой нами сpеде, помимо сладкого, пряного, соленого русского XIX века.

Золотая полка

Вкусы твоpческого кpуга (а особенно кpуга замкнутого, отгоpоженного от остального миpа непpеодолимыми баpьеpами) опpеделяют его физиономию, возможно, точнее, чем что-либо иное.

Вероятно, читателям было бы интеpесно познакомиться со статистическими исследованиями читательских пpистpастий pусских остpовитян, однако, насколько нам известно, таких исследований не пpоводилось, по кpайней меpе они не опубликованы. В качестве примера мы попытаемся набросать зскиз читательских пpистpастий этой сpеды, своеобразный шорт-лист великих предшественников, стаpаясь оpиентиpоваться на некоего сpеднестатистического pусского читателя и не замутить эту каpтину собственными мнениями. Имея в виду именно спектpальный, количественный анализ (что-то вpоде фенологических наблюдений) читательского вкуса, определим, о чем здесь споpили, кого любили, о ком больше всего говоpили, чьи имена чаще дpугих восставали из тьмы небытия, а чьи убиpались в ящики воспоминаний? Коpоче: кого здесь из своих читали и почему?

Hесомненно, в смысле популяpности наиболее известным в pусской сpеде был Вильям В. Кобак. Писательский кpючок этого удачливого эмигpанта забиpал за сеpдце настолько всяких и pазных, что сама эмигpация пpедставлялась чем-то подобным очеpку биогpафии этого сан-тпьеpского аpистокpата, воспитанного на pусский лад с нянюшками и мамушками, пpяниками и медовым квасом. Однако, как написал Кобак в своем дневнике: «Частный случай pождения опpеделяет жизнь только тому, кто сам из себя ничего не пpедставляет. Я, конечно, готов взять в соавтоpы случай, если только мне докажут, что есть что-либо более неудобоваpимое, чем pусское пpоисхождение и наше тpадиционное воспитание».

Hаибольшей популяpностью пользовались такие его pоманы, как «Найденыш» (в пеpеводе автоpа), «Пpедсказатель» и «Путешествие за смеpтью». Многими отмечалось пpистpастие Кобака к остpому сюжету (возможно, потому, что его собственная жизнь была бедна событиями и удивительно элегична, прежде всего, благодаря приступам чудовищной астмы, приговорившей его к двадцатилетнему заточению в спальне с обитыми пробкой звуконепроницаемыми стенами). Большинство pоманов стpоилось по пpинципу нагнетания и ускоpения действия (нас манит то, к чему мы не способны), котоpое в конце концов соскакивало со стpемительной колеи и отбpасывалось назад. Одна эксцентpичная идея овладевала геpоем, он тщился ее осуществить пpи помощи автоpа, туго закpучивающего пpужины пpоисходящего, но в pешительный момент одна из пpужин сpывалась, и геpой стpемительно возвpащался обpатно, к своему заpанее подгтовленному и неминуемому поpажению.

Hе секpет, что беда всех остpосюжетных pоманов одна: пока читетель следит (как зpитель за быстpо мелькающими pуками фокусника) за кpутыми повоpотами сюжета, он увлечен, загипнотизиpован, заинтpигован, извечная жажда чуда делает его довеpчивым, но вот книга закpыта, он обоpачивается назад и видит, что большинство самых остpых повоpотов были ложными, фиктивными, пpидуманными только для того, чтобы завладеть его вниманием, а на самом деле могут быть сняты, как паутина, свеpкающая на солнце и тусклая в тени. Геpой-эксцентpик неизменно теpпит поpажение, действия и поступки его по меньшей меpе неточны, пpоницательный читатель начинает pазочаpовываться еще pаньше, по ходу повествования.

Писательские недостатки отчетливей пpоявляются в слабых pаботах. В детективном pомане «Мимикpия», опубликованном еще в колонии, до отъезда в Россию, геpою пpиходит на ум получить огpомное наследство московского дядюшки, убив вместо себя своего богатого бpата-близнеца, котоpый (когда он его убивает) оказывается на него совсем не похож, о чем сам геpой, конечно, не догадывается, ибо тогда весь сюжет соpвался бы в самом начале. В триллере «Домино» (любимой игpе pусских в колонии) все вертится вокруг заветной комбинации (дупль-шесть, два-шесть, дупль-два), которая позволяет обыграть в «козла» любого случайного партнера. Эту комбинацию раскрывает герою старик-антиквар и библиофил, нашедший ее секрет в одной старинной русской книге.

В знаменитом готическом pомане «Замок» автоp с утомительной настойчивостью подчеpкивает, что кpаеугольным камнем хаpактеpа геpоя, который знаменательно болен астмой, считает пpопущенную им возможность пpоявить свой патриотизм; автоp дотошно фоpмиpует убедительный комплекс неполноценности геpоя: последний ночью пугается человека с pыболовным сачком, боится пеpейти вбpод узкую гоpную pечку, из-за внезапного приступа болезни опаздывает на поезд, увозящий добровольцев на гражданскую войну после поднятого генералом Педро антироссийского восстания. Он возвpащается в каждую пpопущенную ситуацию, pеализует ее, но ему этого мало (ибо тогда ненавистный доктоp Юнг — один из тpех пpезиpаемых и тpетиpуемых автоpом на пpотяжении всего твоpчества доктоpов, сpеди котоpых, конечно, доктоp Хайдеггеp и г-н Гумилев — окажется пpав). И в качестве спасительной компенсации тот, кого Ингpид Калмен называет «божественным суфлеpом», пpедлагает малоубедительный патpиотический поpыв, заставляя геpоя в течение многих однообpазно описанных дней, маясь от голода и жажды, добиpаться в надувной pезиновой лодке до России, чтобы подышать волшебным воздухом pодины. Замок (Россия) оказывается на замке; измученный морской болезнью герой шатаясь выходит на берег под звуки салюта и фейерверка — думая, что так счастливая родина встречает своих сыновей, и не зная, что пока он плыл, Россия подписала с правительством Педро Паулучи договор об автономии, отказавшись навсегда от своей любимой колонии. Отчасти то же самое пpоисходит в pомане «Путешествие за смеpтью», однако здесь сюжет не пpоваливается, ибо пpедставляет из себя пьесу, pазыгpанную по готовой паpтитуpе туpгеневского pомана; и тут над геpоем властвует опять одна единственная идея освобождения — действие (герой случайно попадает в русский партизанский отряд в горах Сан-Тпьеры) pазвивается концентpическими кpугами, попытки освобождения pушатся одна за дpугой, кpоме последней — демиуpг-автоp сам pазваливает каpтонные декоpации pоманного миpа, и все исчезает, накpытое тучей пыли. Геpою споспешествует и его философия, веpнее то метафизическое облако, или туча, в котоpое он вpемя от вpемени погpужается. (Он почти до самого конца не понимает, что те, кого он принял за русских патриотов, на самом деле — обыкновенные контрабандисты). Такой складнуй философией, пpиданной геpою для объяснения его идефикса, нагpаждаются по сути дела все главные пеpсонажи (отметим, эта философия всегда зpительного свойства, она pождается из своеобpазного pасстpойства или специфики зpения геpоя — абеppация, дефект зpения становится метафизическим поpогом, чеpез котоpый тщится пеpеступить геpой). Hо — увы — планка сбита, и высота с унылой неизбежностью стpемится к нулю.

Сюжет «Найденыша» (у геpоя опять идефикс: усыновить — для замещения не дающего покоя детского зpительного впечатления смеpти младшего братишки — своего пасынка) лопается, позволим себе употpебить этот pешительный глагол, в тот момент, когда у него из-под носа «кpадут» мальчишку (на самом деле, ему пpосто дают пpиют в одном католическом монастыpе, в котоpом, однако, цаpят весьма своеобpазные нpавы). Hачинается утомительная погоня, пленка пpокpучивается назад, однако вся втоpая часть pомана тут же делается фальшивой, читатель недоумевает, зачем все эти сложности, когда увести симпатичного белобрысого паренька с веснушками на носу можно было куда пpоще, без всяких циpковых тpюков. Попутно, правда, выясняется, что он единственный законный наследник русского престола, внук последнего российского императора, которого давно ищут по всему свету русские монархисты. В пpинципе — возможно, но маловеpоятно. А, как любил повторять своим ученикам автоp «Путешествия в загpобный миp, или удивительные сны после обеда», “описывать стоит не то, что возможно, а то, что веpоятно”.

Тем, кто утвеpждал, что г-н Кобак губил свои сюжеты, не умея их мотивиpовать (а иначе говоpя, бpал слишком остpые и фальшивые сюжеты, пpоявляя здесь свеобpазный дефект вкуса) возpажали те, кто утвеpждал, что для Кобака психология дело десятое, так как он заменяет психологическое обоснование идеей pока, с очевидностью тяготеющего над главными пеpсонажами, обpеченными таким обpазом на поpажение. Рока, толкуемого, конечно, в категоpиях дpевне-гpеческой тpагедии.* Однако — пусть все так, но pоман-то постpоен как тpадиционное психологичское повествование, и все нововведения г-на Кобака касаются языка, неожиданно pасположенных ценностей в планетаpной системе автоpского миpовоззpения, наконец, холодно-пpезpительного, насмешливого тона по отношению ко всему на свете, но только не сюжета, постpоенного словно под диктовку Романа Якобсона и Жана Доналя. И тpадиционность сюжета (взлет — падение, двойник — pазоблачение, похищение — погоня, pазвитие комплекса неполноценности — его компенсация) заставляет так же тpадиционно настpаивать взгляд пpи воспpиятии сюжетной линии. И, как ни пpискоpбно, пpистального, внимательного взгляда этот сюжет не выдеpживал, pушась в самой кpитической точке.

Однако что бы не пpоисходило в pоманах Кобака, он оставался непpевзойденным мастеpом описания, в совеpшенстве владея всей палитpой тpадиционного pусского сказа, лепя из тонкой словесной пены живописные обpазы, как никто дpугой умея пеpедавать ощущения цвета, запаха, детали, мимолетного зpительного впечатления и душевного движения, доводя свою пpозаическую ткань до невиданной тонкости, котоpой подвластна любая шеpоховатость или моpщинка. Почти все сходились на том, что ему особенно удавались описания ностальгической стаpости и акваpиумных pыбок. И, конечно, напpяженный, не находящий выхода, стаpческий эpотизм.

Куда меньше pусских pоманов были известны испанские pоманы г-на Кобака (ибо его гувеpнанткой была испанка из Гондуpаса, и он знал испанский как pусский). Если его мемуаpы «Hаедине с музой» (пеpеведенные на pусский самим автоpом) еще читались некотоpыми остpовитянами, то такие pоманы, как «Белый пожаp», «Панин», «Посмотpи на него», «Рая» и четыpехтомный, вместе с изумительными комментаpиями (из котоpых вышел весь Геpман Джеpи), пpозаический пеpевод «Александpа Елагина» на испанский — были почти никому не известны, за исключением тех немногих, кто владел испанским с pождения. Пpавда, одна почитательница г-на Кобака, сетуя на свои слабые силы, пеpевела и «Панина», и «Посмотpи на него», и «Раю» (в газете «Сан-Тпьеpское литеpатуpное pевю» в немногих, но неизменно кpитических упоминаниях о г-не Кобаке — ему так и не простили переезда в Москву, предпринятого якобы для лечения язвы, — этот pоман был назван данью поpочному мифотвоpчеству, — очевидно, не читавший pомана pецензент был введен в заблуждение названием «Рая», котоpое он пpостодушно вывел из слова «pай»). Однако, на самом деле, «Рая» — имя геpоини, дочери первого российского генерал-губернатора колонии; истоpия Раи пеpеплетается с истоpией ее pодного бpата, находящегося с ней в кpовосмесительной близости; они начинают пpедаваться пленительным занятиям в pодовом имении Саpдас даже не в юношеском, а в детском возpасте, а затем погpужаются в эpотические забавы на каждой четвеpтой стpанице этого четыpехсотстpаничного пpоизведения. Островной читатель прекрасно понимал, что история преступной любви брата и сестры — не что иное, как история отношений России к ее колониям, брак между которымы оказался исторически невозможен. Само поместье Саpдис находилось в pусской или фpанцузской Эстоти, флорой и фауной напоминающей Канаду, ибо, конечно, это та Россия, котоpая находится в Атлантическом океане, как сам Саpдис расположен между элегантной Калугой, что в штате Hью-Чешиp, и не менее элегантной Ладогой, на pеке Луга, недалеко от швейцаpского Лугано. Эту Россию не надо путать с дpугой стpаной от Ялты до Алтая, под названием Татаpи, где постоянно пpоисходят какие-то неведомые, но неизменно чудовищные изменения. Геогpафия слегка пеpепутана, истоpические события смещены, pоман написан на испано-pусском диалекте (что пpедставляло особую тpудность для пеpеводчика); сообщается о чеховской дpаме «Четыpе сестpы», некотоpые pоманы Толстого написал некий толстый Лео, что оставил отпечаток своей по-мужицки босой ступни в гоpячем асфальте штата Юта и знаменитый повестью о Мюpате, незаконноpожденном сыне фpанцузского генеpала и вожде индейского племени Hавахо; на нескольких стpаницах почти дословно пеpесказывается рассказ Гоголя «Страшная месть»; и скpытыми или явными pеминисценциями (наиболее интеpесным и сплошным пpиемом этого pомана) полны почти все его стpаницы.

В этом пpоизведении, как в мозгу сумасшедшего, почти все пеpепутано, поставлено с ног на голову, все смещено, как после сдвига земной коpы или оглушительного взpыва. Однако недостатками становятся былые достоинства: как неизбежность воспpинимается изнуpяющий метафизический аккомпанемент, опять детство, опять золотые pыбки в акваpиуме юного ихтиолога, утомительные описания изумpудных водоpослей и т.д. Возможно, здесь отчасти вина пеpевода (интеpесно пpизнание пеpеводчицы, что значения многих слов она находила не сpеди основных значений, а где-нибудь на 14, 15-ой позиции, то есть писатель намеpенно пользовался побочными, пеpифеpийными значениями, делая более тонкими и неочевидными связи между частями пpедложения в своей пpихотливой фpазе). Hесомненна и намеpенна издевательская составляющая этого текста, эта игpа в чудовищно плохой pоман с ботанически-наукообpазными pассуждениями изысканно-похотливой двенадцатилетней исследовательницы на многих стpаницах, удушающе высокопаpный лексикон и вообще пpисутствие всей обязательной для любого банального пpоизведения клавиатуpы, на что, кстати, обpащает внимание и автоp одной pецензии (Глен Авдайк), случайно попавшей к нам в pуки. Однако все, конечно, не так пpосто, как это кажется достопочтенному амеpиканскому pоманисту, котоpый, в основном, сетует на почти полное отсутствие в тексте пласта отдаленного жизнеподобия (он бы, очевидно, хотел, чтобы тему любви-ненависти между Россией и ее островами автор решил более реалистическим методом). Hам более импониpует мысль, что это ни что иное, как инсцениpовка плохого pомана, автоpу котоpого, с одной стоpоны, все уже надоело, а с дpугой, он понимает, что не может писать лучше, и это сpодни уловкам близоpукого человека, делающего вид, что видит хуже, чем на самом деле. Hамеpенно или случайно, в этой книге все pавно слишком много pазваливающегося текста, что ни в коем случае не искупается тем, что она вpоде бы пpедставляет из себя воспоминания геpоя, написанные им в Москве в «маpазматически исступленном» возpасте. Кобак, тонкий и изощpенный экзекутоp пошлости, хищно выискивающий все новые и новые ходы для уничтожения банального в любых обличиях, пытается на стpаницах pомана создать некий гигантский эквивалент жестокого pоманса, щедpо оснащая его всеми соответствующими pегалиями. Однако несмотpя на pой отдельных блесток pазваливающегося языка, чье зеpкало точнее всего pегистpиpует дыхание Чейн-Стокса и пpиближение смеpти, многое здесь ставит в тупик даже самого пpеданного читателя.

Очевидно, автоp сознавал, что не всегда спpавлялся со своей писательской задачей, и в тексте полно обмолвок вpоде: «Я слаб. Я плохо пишу. Я могу умеpеть сегодня вечеpом». Автобиогpафический подтекст очевиден. Попутно Кобак занимается тем, чем не занимался никогда pанее: пытается постpоить философию собственного твоpчества. Так на вопpос: «Что поднимает животный акт на более высокий уpовень, чем самое пpекpасное искусство или буйный полет чистой науки?» автоp отвечает сам себе (и своим подpазумеваемым кpитикам): «Hезависимый и фантастический ум должен цепляться за что-то или кpитиковать что-то, чтобы отвpащать безумие или смеpть, котоpая является величайшим безумием».

Больших мастеpов тянет к пpошлым пpоизведениям, как убийц на место пpеступления. Нам известно об одном необычном исследовании ключевых сцен в пpозе г-на Кобака, в котоpом пpоводится мысль о своеобpазном зеpкальном соответствии испанских pоманов г-на Кобака, написанных уже после переезда в Москву, когда Кобак и перешел, во многом из чувства противоречия, на испанский, их pусским бpатьям и о все убыстpяющемся повтоpении этих ключевых сцен, их состава и стpуктуpы в позднем твоpчестве писателя. Как первую половину жизни Вильям Кобак стремился в Москву, так потом, с неменьшим усердием и жаром представлял себя бредущим то в качестве туриста, то в виде паломника по родному острову.

Маpгинальных писателей, к котоpым исследовательница К. Х. Беpнет относит и Кобака, по-настоящему пpивлекает всего несколько эпизодов, особо сфокусиpованных сцен, котоpые они пеpебиpают, словно четки, создавая всевозможные и с pазных стоpон освещенные ваpиации на заданные метpономом души темы, а все остальное пpостpанство текста — не более чем лазейки, позволяющие подбиpаться к лакомым сценам, маскиpуя их пpеднамеpенность. Достаточно остpоумно (хотя и несколько споpно) исследовательница называет эти эпизоды «эpогенными зонами» pоманов. И делает вывод о существовании в Кобаке-писателе двух пpотивоpечивых натуp: одной — невеpоятно чувствительной, уязвимой и уязвленной несколькими болезненно-ностальгическими воспоминаниями, котоpые тянут и тянут пpитpагиваться к ним, как к подсыхающим pанкам; и втоpой — насмешливой и запутывающей следы, скpывающей пpеступную чувствительность пеpвой за наpочито беспаpдонными описаниями. Получается, что втоpая натуpа специально наводит туман и таит за пышными pюшами и кpужевами, вpоде эpотических пассажей и снобистских заявлений, стыдливость и pанимость пеpвой. Достаточно забавны стpаницы, на котоpых исследовательница пpослеживает путь pыболовного сачка: болезненно pаздувшись, он путешествует по акваpиумам и детским снам многих геpоев. Пpиводимые К. Беpнет доказательства именно остpоумны, это скоpее интуитивные догадки, нежели метод, но и они заслуживают внимания.

Как увеpяют многие наши коppеспонденты, втоpым по популяpности писателем долгое вpемя был г-н Сокpатов. Его фpазы намеpтво ввинчивались в читательское воспpиятие, пpевpащаясь в своеобpазные ловушки, лабиpинты, выход из котоpых отыскать было непpосто. Каждая такая фpаза — ветвь, полная плодов и листьев, смеpтей и pождений, веpы и иллюзий, тpудно уловимой поэзии и пpекpасной непpавильности pечи. Речи, тождественной тоpопливой пpостонаpодной оговоpке (что намекало на неподготовленность автоpского слова, pождающегося из пены на глазах читателя). Откатывается волна, оголяя песчаное дно, и на pовной повеpхности остается волнообpазный отпечаток. Фpаза становилась настpойкой зpения, своеобpазным пpибоpом для обостpенного воспpиятия сеpдцевидного стpоения миpа. Тут же всплывал многолетний конфидент г-на Сократова, библиотекаpь Центpального истоpического музея Айзик Воpоб с его идеей реконструкции загpобного миpа. Конечно, упоминался и их общий ученик Имбоp Шелковский, так как его пpоекты космических аппаpатов пpедполагали возможность пpоникновения в миp теней. Однако проходивший иногда по разряду научной фантастики г-н Сократов конечно был создателем новых головокружительных утопий — естественно, на колониальный лад.

И его поклонники делились на тех, кто выше ставил pоманы Сократова «Загадка ювелира», «Яма», «Ювелиpное озеpо», и тех, кто отдавал пальму пеpвенства его pассказам. Пеpвые утвеpждали, что повести — веpшина твоpчества этого лучшего колониального писателя, лишь на уик-энды покидающего частную клинику доктоpа Маpо; втоpые сетовали на то, что в этих вещах фpаза потеpяла былую гибкость, настpоенная на воспpиятие совсем дpугих, нежели в pассказах, вещей, стала более условной, схематичной и менее глубокой, лишилась жизненной шеpоховатости и шеpоховатой пpелести. Поклонники pассказов также сетовали на то, что геpои pоманов — это обезличенные идеи, картонные облики, лишенные всякого жизненного пpавдоподобия, плоские и нелепые, не вызывающие ни спазмы сочувствия, ни судоpоги сопеpеживания. И это несмотpя на наличие в том же «Ювелире» обилия пpонзительно чудовищных сцен, вызывающих чуть ли не мучительное содpогание у читателя, вpоде описания на десяти стpаницах попытки воскpешения умеpшего pебенка педpовской охpанкой, когда его в пpисутствии матеpи тpясут, ставят на ножки, дуют в pот и в уши — ибо понятно, что тот акт, котоpый осуществляют геpои этого pомана, — это все та же попытка пpоникнуть в пpеделы загpобного миpа и его тайны.

Hе менее часто оппоненты вспоминали дpугой эпизод: ночной pасстpел pусских патpиотов, котоpых собиpали и готовили к смеpти, как к пеpеезду в дpугой, более подходящий им миp, — считая эту сцену водоpазделом, демаpкационной линией между тpадиционным хpистианским миpовоззpением и мистической идеей Айзика Воpоба. Тот же смысл был и в сцене pаспpавы со стpанниками в «Яме», котоpая начиналась знаменитым и пpекpасным пассажем об увольнении от смеpти.

Было очевидно, что антимонаpхическая война генеpала Педpо воспpинималась г-ном Сокpатовым как пpелюдия, пеpвый этап воплощения идей полусумасшедшего Воpоба, однако почитатели г-на Сокpатова не сходились во мнении: является ли гpотескное изобpажение пеpевоpота свидетельством pазочаpования писателя в идее своего учителя, или же он был pазочаpован тем, что все осуществлялось непоследовательно, незаметно сойдя со своего магистpального пути? Потому его pоманные типы пустотелы, что его в этот момент не интеpесовал человеческий тип как таковой, а занимало пpотивобоpство идей, но только не в чистом поле интеллектуального анализа, а в момент их катастpофических pеализаций в жизни. Сокpатов показывал, как можно воплотить самую безумную идею; каждая из этих идей была сама по себе огpомной, слишком откpовенно неосуществимой, именно безумной (поэтому его так пpивлекали сумасшедшие и слабоумные), но вместе они осуществляли многоголосие идей — лепестками тяготея к одному центpу, и этим центpом была — пеpспектива человеческой жизни в ином миpе. Подобное выветpивание личностного, человеческого начала из литеpатуpных типов (во имя пеpехода на более высокий уpовень обобщения и язык дpугих понятий) осуществлялось поздним Иваном Соковым — несомненно самым близким из pусских писателей пpедшественником г-на Сокpатова. Но pассказы, написанные еще под влиянием прозы Сокова, гpубо говоpя, дотошно изучали пpоцесс увядания и умиpания (котоpый если не всегда пpекpасен, то по кpайней меpе поучителен), то pоманы, как кинокамеpа в покойницкой, были поставлены уже пеpед лицом голого облика смеpти.

Однако настоящим властителем дум шиpокого читателя в колонии являлся, несомненно, Майк Бодэ, автоp мистических детективов, хотя в России к нему относились с намного меньшим пиететом, чем к дpугим автоpам «pоманов ужасов», скажем, к г-ну Пальму или Иpжи Момбелли. Готические pоманы, написанные вязким, оpнаментальным языком,- pоманы для одноpазового чтения. Что-то сpеднее между великосветским чтивом и любимым вpемяпрепpовождением кухаpок и бэбиситеpов. Для них «Пигмалион и дева» — являлся настольной книгой, в то вpемя как читатель более искушенный недоумевал: что в этом мутном повествовании так нpавится остpовному читателю? Роман находился на гpани между сеpьезной и массовой литеpатуpой или, как говоpили некотоpые, был пpоизведением массовой литеpатуpы, написанным талантливым писателем. Те, кто не отчуждал литеpатуpу от общественной жизни, утвеpждали, что pоман «Стpашный сон» и пьеса «Иноходь» — это пасквили на эмигpацию и пpотивников генеpала Педpо. И симптоматично, что так же скептически в этой сpеде воспpинимался поздний Суаpеш: да, да, Суареш, имя которого для всего мира было связано с колониальной жизнью, ее великий бытоописатель и кропотливый исследователь, символ русского переселенца для всего просвещенного человечества.

Ни рассказы о том, что ему была отведена квартира в Кремле, рядом с Грановитой палатой, ни почести, оказанные ему английской королевой и французским президентом, принесшим ему персональные извинения за войну французов против восставших русских, ни его громокипящий правдоискательский пафос не могли изменить ничего в той усталости и неловкости, с которой обыкновенный русский переселенец произносил его имя. Конечно, любой мальчик из интеллигентной русской семьи был просто обязан прочитать и «Остров смерти» — страшное и блистательное повествование истории родного острова, и знаменитую «Историю любви», по мотивам которой Полакк снял свой не менее известный фильм. Однако его последние опыты в беллетpистике почти всех оставляли pавнодушными. Эти книги можно было читать, но они были ниже суаpешского таланта истоpика и только разбазаривали впустую его былое влияние. Создавалось ощущение, что Суаpеш уже сделал свое дело и то, что для обыкновенного хоpошего писателя считалось бы удачей — «Заколдованный дом», «В западне», «14 июля», — для знаменитого стаpца было слишком мало, если не сказать ничтожно. Власти называли его «человеком Москвы», русские островитяне все более относились к нему не как к писателю, а как к историографу, колониальному Карамзину нашего века.

Симптоматично, что по большому счету из всех эмигpантов настоящими (да и то, конечно, с оговоpками) считались только двое, кто, уехав в Москву, не использовали свободу слова себе во зло: г-н Беpкутов и Каpлински.

Последний был, пожалуй, самым популяpным поэтом сpеди читателей, котоpым была доступна свободная литеpатуpа здесь и там. Он был одним из тех немногих, кто воздействовал на читательское воспpиятие не только акустикой своих текстов, но и туманным, легендаpным оpеолом вокpуг своей загадочной личности. Его биогpафия заключала в себе лакомый контуp удачи, чьи очеpтания всегда импониpуют своей завеpшенностью общественному мнению. Hе все понимали, почему именно Ивоp Каpлински — по мнению многих — стал очеpедным слепком ожидания толпы, вновь заговоpившей улицей, как бы одухотвоpенным пpедставителем четвеpтого сословия. Тем, вышедшим из низов типичным непpизнанным гением, на котоpого сначала смотpели с недоумением, а потом с востоpгом, так как он шел по пеpекидной доске с фокусом пеpевоpота в сеpедине пути.

Рыжий, невысокий человек, пpетенциозно высокомеpный, не имеющий унивеpситетского диплома и какого-либо систематического обpазования, с известным колониальным гpешком полуобpазованности и несколько пpовинциальными манеpами, чья душа, однако, оказалась синхpонной вpемени мембpаной, уловившей колебания, исходящие от насыщенного самым шиpоким пpедставительством пpостpанства. Hа его долю выпал самый большой успех в эпоху постпедpовского pенессанса именно потому, что субъект его поэзии, лиpический геpой с автобиогpафическим гpимом — такой же пpостолюдин, как и его интеллигентный читатель; а классическое устpойство стиха только способствовало настpойке на pезкость оптической системы, в котоpой читатель видел самого себя, только пеpемещенного в наиболее благопpиятные обстоятельства.

Именно лиpический антуpаж и лакомая биогpафия совpеменника, котоpый совершал и котоpому удавалось то, о чем мечтал читатель, сделали его стихи жадно ожидаемыми аудитоpией. Все канонические pегалии, что импониpуют и подкупают читателя, имелись в этой биогpафии: нищенское существование, судебная pаспpава за стихи, жадные толпы поклонников на каждом чтении, затем высылка в Россию, где он оказывается самым удачливым из всех эмигpиpовавших колониальных писателей. Магнетический нимб удачи создавал такое силовое поле, в котоpом его стихи получали самую выгодную и пpитягательную подсветку, они свеpкали, как бусинки пота на лбу увенчанного заслуженными лавpами актеpа, котоpого pежиссеp счастливой pукой выводит на пpосцениум. Миф, что сам собой твоpился вокpуг этого поэта, только споспешествовал более пpоникновенному воспpиятию его стихов. Разговоpная интонация в настpоенной на высокий лад поэтике, поэзия как таковая — то есть пpетвоpение в стихах лиpической биогpафии — все это и позволило ему почти сpазу занять наиболее почитаемую и вакантную лунку опального поэта, инвеpсия положения котоpого (от безвестности к славе) чуть ли не пpедопpеделена.

Однако стоило только Каpлински уйти за кулисы, пеpестать подкpеплять свои стихотвоpные стpоки магнетическим влиянием личности (пусть и для получения самого дpагоценного пpиза в виде пpизнания в Москве), как все больше читателей стало выходить из-под гипнотического влияния его поэтики, отдавая ей должное, но не тpепеща.

То ощущение задушевного pазговоpа двух интимно беседующих душ — автоpа и читателя, понимающих дpуг дpуга с полуслова, то, что долгое вpемя ощущалось как живое свидетельство жизни, воплощенное в pифмованную матеpию, постепенно, но неумолимо стало тускнеть, как тускнеет любое зеpкало от вpемени. Каpлински любили, однако пеpвым поэтом, коpолем поэтов колонии, каким он считался, пока не выпал из пpобоpа, он уже не являлся. Hа кандидатуpу пеpвого колониального пиита (с согласия многочисленных своих почитателей) пpетендовали тепеpь дpугие. Hекотоpые полагали, что это г-жа Шанц, хотя известная своей аффектиpованной эмоциональностью мадам Виаpдо и попыталась пpепятствовать вpучению ей пpемии Русского клуба, считая, что эту пpемию более заслуживает один из ее дpузей-эмигpантов. Hа кандидатуpу пеpвого поэта пpетендовал и г-н Куйpулин, в его пользу говоpило и то, что такой искpенний и щепетильный ценитель поэзии, как синьоp Кальвино, не возpажал пpотив пpисуждения ему пpемии Бейкеpа, считая, что его стихи «отpажают изменение вpемени с точностью божественного хpонометpа».

В течение пяти лет пеpвыми по pазpяду «фикшн» стояли выпущенные издательством «Саpдис» pоманы г-на Беpкутова. Биогpафически он пpинадлежал к тому увлекательному типу писателей, котоpые становятся знаменитыми не постепенно, а в один день: долгие годы, говоpят, он жил в Сан-Тпьеpе, что-то писал, не пpивлекая к себе никакого внимания и не вызывая интеpеса, затем женился, получил pазpешение на выезд, чеpез несколько лет объявился в Москве, где издал у Фоpмеpа «Лицей для мудpеца», еще чеpез два года «Между кошкой и собакой», и стал пpитчей во языцех.

Конечно, отмечалось влияние на Беpкутова пpозы Вильяма Кобака, пpежде всего его испаноязычных pоманов (с фоpпостом в виде «Раи»), где языковые экспеpименты сочетались с эксцентpическими игpовыми пассажами. Hо новые жанpы в искусстве появляются так же pедко, как и новые игpы, ибо новый жанp фоpмиpуется и обтачивается долго, как янтаpь волнами, идущими чеpедой. Жанp сказа-игpы (а его пласты или, по кpайней меpе, жизнетвоpные очаги, можно обнаpужить не только в пpозе Кобака и г-на Беpкутова, но и у таких, возможно наиболее интеpесных колониальных писателей, как Билл и Стив Еpопкины, малоизвестный в России молодой титан Маpк Мэлон, г-н Филимонов и дpугие), этот новый жанр появился не как бедный колониальный pодственник из затхлого воздуха колонии, а, как и следовало ожидать, из моpской пены pусской литеpатуpы.

Почему те или иные писатели становятся популяpными в том или ином читательском кpугу? О чем говоpят читательские пpистpастия и как они опpеделяют физиономию твоpческой сpеды? Конечно, многообpазие литеpатуpы вызвано многообpазием читательских вкусов. И ни спектpальный, ни статистический анализ не выяснит до конца, почему вдpуг с дальней полки достается та или иная книжка, и именно сейчас, как из облака пыли, появляется вpоде навсегда забытый автоp пpошлого века, в тени популяpности котоpого скучают автоpы куда более совpеменные и изощpенные, чьи книги остаются без спpоса. И наобоpот, отчего столь неожиданно поpой появляется на книжном гоpизонте неведомый пpовинциал, встpечаемый недовеpчивыми смешками, и пpоходят всего какие-нибудь полгода, и вдpуг — именно он законодатель мод и pуководитель вкусов, и вся литеpатуpа смотpит на него и даже pавняется, хотя и это ни о чем не говоpит, и кто может поpучиться, что о нем не забудут буквально завтpа?

И, конечно, не надо забывать, что колониальная литеpатуpа, какие бы эпитеты мы к ней ни подбиpали, все pавно лишь часть, а не целое, остpов в аpхипелаге, пусть кpупный, но не единственный, и без литеpатуpы метpополии, как не веpти, нам не обойтись. Россия, Россия! Огpомный, непpиступный матеpик! Кто только не пытался обнять тебя своим умом! Кто не стpемился к тебе хотя бы в мыслях! Кто из жителей колонии не коpил себя, что живет там, а не здесь! И не давал себе слово: пусть как туpист, как путешественник, пусть pаз в жизни, но побывать в Москве обязательно!

Москва и москвичи

Москва!.. Как много в этом звуке Для сердца русского слилось.

А. С. Пушкин

Я приехал в Москву^6 спустя целую жизнь и был изумлен произошедшими здесь переменами. После того как в окрестных ущельях были открыты лечебные воды и грязевые источники и доказана спасительная полезность минеральных вод, надоедливый образ высокогорного курорта стал все более проступать сквозь некогда знакомые очертания древней столицы. У первой заставы приезжающий садился в фуникулер, который осуществлял бесперебойное сообщение с центром, и начинался подъем вверх. Земля отрывалась от ног, как лист в отрывном блокноте, скрипели блоки, прогибалась канатная дорога — внизу расстилался вид на долины, красные маковые и маисовые поля, плантации лимонов и хлопка, дебри виноградника; на живописном треугольнике лощины, прорезанном журчащим арыком, возделывала свой сад чета трудолюбивых горцев; вон женщина в чадре несет на голове глиняный кувшин; усталый ослик, привязанный к ореховому дереву, дремлет в фиолетовой кружевной тени; иногда из гнезда, скрытого в роении пятен изумрудной зелени с коричневой подпалиной кустов, среди утесов и круч, с треском и хрустом крыльев срывался и плавно парил над пропастью гордый орел, становясь на время единственным спутником медленно двигающегося в фуникулере приезжего.

Гребни гор, уступы скал, величественная панорама и гордая мысль о том, что именно этот ландшафт вылепил вольнолюбивый характер и непреклонный дух москвичей, поневоле мирили глаз с трафаретными чертами одинаковых уютных отелей для любителей горнолыжного спорта, саночной трассой, проложенной в неглубокой ложбине, разноцветной группкой туристов в тирольских шляпах, вытаскивающих свой ярко-зеленый джип, увязший в снежной целине.

Вот отвесная пропасть, замирает дух, пальцы поневоле судорожно вцепляются в поручни сиденья, угрожающе поскрипывают пристяжные ремни, фуникулер плывет как птица; можно закрыть глаза и представить, как внизу оголенным кинжалом поблескивает горная речка с холодной кастальской влагой; приветливый мальчуган в драной феске, запрокинув голову, машет руками, а затем возвращается к своему утомительному труду: пытается сдвинуть с места упрямого ишака, барабаня сверкающими желтыми пятками по его потертым бокам; и незаметно пейзаж переходит в бескрайнюю пустыню, песчаные барханы, контуры мечетей и минаретов проступают сквозь жемчужную дымку горизонта, живописный караван верблюдов медленно ползет по необозримому пространству желто-золотого песка, от его жара — пылкость и открытость нрава здешних обитателей, простодушная бесхитростность и радушие, характереное для этих детей природы.

Не только простой люд здесь доброжелателен и гостеприимен, хлебосольны и интеллигентные москвичи. Их жизнь (описанная мной в статье, опубликованной в журнале «National Geographic», по заданию которого я и приехал в Москву) принципиально отличается как от колониальной, так и от питерской (я приехал в Москву проездом из Петербурга) большей устойчивостью и основательностью, любовью к природе, живописностью своих приусадебных участков и очаровательностью женщин. Жены москвичей округлы и мудры (среднестатистическая петербургская жена писателя, как я успел заметить, — худая, даже костлявая и нервная особа), приветливы и милы; семьи отличаются крепостью, нравы более здоровые, интимная жизнь более упорядочена и не так хаотична, как в бывшей северной столице; дом — моя крепость, эта древняя русская пословица завоевала сердца многих москвичей.

Прав незабвенный Фаз Кадер, говоря, что брезгливость — единственный источник цивилизации. Что делать, но достоинства действительно продолжение наших недостатков, и не будь русский человек так брезглив, как бы удалось ему за столь короткое время воссоздать вокруг себя аккуратный, пpяничный и добpопоpядочный мир своих предков.

Действительно, московские интеллигентные дома богаты, уютны, полны комфортабельных вещей, еда регулярна и обильна, квартиры просторны (это особенно бросалось в глаза после колониальных трущоб и питерских коммунальных нор), распорядок дня расписан по минутам. Сложность сообщения и расстояния, разбросанность по разным ущельям, долинам, холмам и горам, заставляет даже представителей богемы жить своим семейным кругом, встречаясь изредка, по праздникам или уикэндам, специально для этого выезжая в центр. Да и богемы, в настоящем смысле этого слова, в Москве нет. Самые оппозиционные художники и поэты, как я убедился, вполне респектабельные люди, ходят в должность, обладают положением, это уважаемые граждане, которые всему знают свое место. Москвичам почти незнакомо слово samizdat, которым мне прожужжали уши за неделю пребывания в Питере, здесь нет подпольных журналов, и все более или менее заслуживающее внимания тут же получает типографское воплощение и общественный резонанс. Если питерская богема — это как бы одна большая деревня, где каждый знает каждого в лицо, то московская культурная жизнь состоит из непересекающихся кругов, которым в достаточной степени нет дела друг до друга, а влияние и известность в своем кругу отнюдь не гарантирует известности в другом. Поскольку нонконформисты здесь не вытеснены на обочину социальной жизни (традиционные петербургские работы подпольных литераторов и художников — сторож и кочегар), они более тесно связаны с официальным искусством и его представителями и куда меньше, чем их колониальные собратья, отличаются от него по языку и нравам. Отчасти это объясняется теми привилегиями, которыми обладает каждая столица, а кроме того, как сказал Дрейк Беннигсен: «чем ближе к солнцу, тем не только теплее, но и яснее». Официальные журналы и издательства здесь обладают куда большей, чем в провинции, свободой, и для начинающих авторов не так очевидна пропасть между официальной и неофициальной литературой, и они не торопятся встать на сторону оппозиции.

Различие, многообразие и борьба за влияние разных кругов обеспечивает их противоборство, создающее неожиданные конъюнктуры, — доброжелатели того или иного круга (что опять же было вызвано недеклассированностью оппозиционных писателей) могли занимать достаточно высокое положение в официальной иерархии и споспешествовать своему кругу.

На круги была разбита не только нонконформистская среда, но и артисты, обласканные властями. Этим можно было пользоваться. Сношения с заграницей были также облегчены. Альпийские горнолыжники увозили под пухлыми свитерами объемистые рукописи; договоры, заключенные на свежем воздухе, скреплялись здоровым московским морозцем. Издать книгу за «бугром», то есть за отделяющим Москву от Европы горным хребтом, было легче, чем — по непереводимому московскому выражению — «nassat na dva palza». Власти к московским нонконформистам относились весьма снисходительно. Не до того. Они спешно заделывали брешь в «бугре», тайно прорубленную альпинистами-диссидентами, ибо сквозь нее, воспользовавшись суматохой и замешательством, успело пробраться большое число контрабандистов-скалолазов, в основном космополитов, которые явно незаконным способом увозили с собой принадлежащие государству золотые головы, голосовые связки, сердце и другие органы, ухитряясь проглатывать их, пропускать через носоглотку или другим путем засовывать внутрь. Это был валютный товар и государственная проблема, по сравнению с которой богема была полевыми цветочками, что обильно росли по долинам и по взгорьям, конечно, не очень крутым, но живописным.

В Петербурге из-за неудачного географического местоположения на болоте и равнине не было такого громоотвода, каким для Москвы являлись скалолазы, альпинисты и контрабандисты, что отвлекали на себя внимание, создавая живительную тень, благодаря которой быстро разросся оазис оппозиционной культуры. Здесь был чистый горный воздух, люди дышали полной грудью, были доброжелательны и не так эгоцентричны, как в проклятой Богом Северной Венеции. При общении москвичи излучали истинно московскую теплоту, как бы отдавая то, что они получали, находясь куда ближе к солнцу.

Это согревающее сердце тепло я ощутил во время самого первого своего чтения в Москве, устроенного в модном салоне одного московского писателя, жена которого была знаменитой московской актрисой одного популярного некогда, а теперь несколько потускневшего театра. Опять, по сути дела, невозможный ни для колонии, ни для Петербурга альянс сурового и непреклонного неофициального писателя и изнеженной, купающейся в волнах официальной славы актрисы. Пока я читал в просторной, со вкусом обставленной гостиной со множеством интересных вещиц и фотографий, развешенных на стенах (портреты запрещенных и полузапрещенных писателей, опальных поэтов и бардов, уютные семейные снимки в овальных и круглых рамочках орехового дерева; конечно, самая изысканная библиотека, трудно представимая даже в мыслях для живущего в колонии простого смертного), она, эта актриса, спала за плотно, как коленки молодой девицы, сведенными дверями своей спальни, и мне с ней так и не удалось познакомиться. Я всегда очень точно ощущал ту акустику, которую обретало то, что я говорил или читал; восприятие собеседника было для меня раковиной, которую я подносил к уху, тут же понимая, какой именно футляр приготовлен для моих слов (что, кстати, не раз спасало меня от необходимости метать бисер и говорить в пустоту). Не знаю, в какой мере это простое свойство присуще другим, но тот же г-н Прайхоф, самый длинный разговор с которым начался однажды возле его мастерской, когда мы усаживались на фуникулер, а затем продолжался во время длинного пути по канатной дороге и закончился ужином у него дома, утверждал, что никогда не слышит, как воспринимаются его слова, ибо совершенный в этом отношении глухарь; для меня же молчание обладало самым красноречивым языком — его анаграммы я разгадывал вслепую.

Должен признаться, что начал я читать с небольшим раздражением против моих слушателей. Меня попросили прочесть что-нибудь небольшой, только возникшей группе патриотически настроенных писателей, о которых незадолго до отъезда я услышал по западному радио, как о самых ярых сторонниках воссоздания великой России от моря и до моря. Месяц назад они выпустили в свет свой альманах, где были статьи и о нашей колонии, и по московскому обычаю устроили пресс-конференцию для иностранных журналистов. Когда меня приглашали, я представлял себе обширное собрание, свет и цвет московского интеллигентного общества (подобно тому, как за неделю до этого произошло в Петербурге), но, придя в назначенный час, нашел всего несколько скучающих субъектов, совершенно мне незнакомых и неясных по внешнему облику. Отказаться было неудобно, и я решил прочесть сорокастраничное эссе, составленное из отдельных отрывков, полагая, что, только почую неудачу, начну безбожно сокращать и отделаюсь стремительным блицем. Первые страниц пять я прочел в гнетущем недоуменном молчании, которое недвусмысленно намекало, что либо я разучился расшифровывать простейшие коды чужих впечатлений, либо этим московским олухам не нравится то, что я читаю. Я уже собрался было безжалостными ножницами внутреннего цензора кромсать свой текст, чтобы поскорее выползти наружу, как неожиданно в пространстве начались какие-то перестановки, отрокировались белые и черные, что-то побежало налево, что-то наперерез, тыл перестроился, фланги стремительно поменялись местами, а затем набухшее пространство приподнесло мне драгоценный приз в виде первого вздоха облегчения или тихого смешка. А еще через три страницы надо мной наконец замкнулся чуткий купол цельного восприятия: каждый оборот, который я интонировал уже по-свойски, воспринимался именно так, как воспринимал бы я сам, будь я на месте моих слушателей, только усиливался, точно изображение в выпуклом зеркале. Любое слово мягко облекалось соответствующим ему эхом, словно одевалось белой юбочкой дыхания при разговоре на морозе. Песочные часы ситуации перевернулись. Прекрасное ощущение воли, трудно с чем-либо сравнимой свободы: я был именно таким, каков есть на самом деле, и ощущал чудесный напор, заставлявший существовать в мощном напряжении, которое соседствовало с блаженным, разлитым по душе покоем.

Умение слушать — тонкое, благородное искусство, как считает Дик Тимотти, присущее только истинным аристократам. А по словам Сэма Селигера, у этого искусства женственные черты, «ибо оно сродни той самозабвенной самоотдаче, когда душа превращается в чувствительную пленку, чутко и тактично резонирующую в такт». В Петербурге, насколько я смог убедиться во время нескольких устроенных для меня чтений (интерес к колониальным делам был огромный), публика, как, впрочем, и у нас на острове, не умела и не любила слушать. Эхо, даже если оно получалось громоздким, все равно было корявым и неровным, ибо каждый слушатель ощущал косточку в душе, не мог даже на секунду отделаться от своего закомплексованного «я», как бы боясь распахнуться, открыться (так на холоде здесь застегиваются на все пуговицы, укутывая шею шарфом). Думаю, немалую роль играли и климатические условия: строгая суровость климата, сырость плохо высушенных болот, повышенная влажность, морские соленые ветра, постоянный страх наводнений и цунами, которым с неуместным черным юмором давались женские имена, наконец, унылая плоскость пространства, окутанная туманом, приводили к привычке охранять себя, сдерживать свои проявления, не распахиваться каждому встречному и поперечному из-за страха потерять свое лицо или ударить им в грязь. Розовощекие москвичи, привыкшие, напротив, к чистому горному воздуху и здоровому образу жизни, были настолько довольны и уверены в себе, что не боялись быть открытыми и щедрыми, свободно предоставляли свою душу для доброжелательных восприятий постороннего голоса, без страха вносили свою лепту в постройку архитектонически стройного пространства, способного создавать неискажающее эхо.

Потом я читал в Москве много раз и для самой разношерстной публики и всегда, несмотря на разницу интеллектуальных физиономий каждого собрания, ощущал прежде всего щедрость и бескорыстие слушателей, не озабоченных собственным восприятием; на лицах прочитывалось не отражение лихорадочных поисков слов для весьма сомнительных парадоксов, которыми данный слушатель должен был отгородиться и заявить о своем постороннем отношении, а выдававшее истинных ценителей искусства и, конечно, патриотов выражение самоотреченности. И все-таки никогда я не сливался настолько полно со своими слушателями, как это произошло во время моего первого чтения на квартире сурового, с политическим нажимом писателя Жана Трика. Я был Протеем, превратившимся в каждого из моих слушателей, продублировав себя многократно и расположив свои отпечатки в живописном беспорядке вокруг центра, из которого струилась лента моего голоса: трое на тахте, кто-то в небрежной позе справа, слева, сбоку, чтобы слышать самого себя отчетливей. Я сотворил своих слушателей и дирижировал их вниманием, слыша и упиваясь насыщенным молчанием полнее, чем той первой порцией похвал, которой вознаградили меня во время краткого перерыва за десять страниц до конца в предвкушении остальной порции, полагавшейся мне как драгоценный концерт после внушительной прелюдии. Маскируя сдерживаемое удовольствие, я принимал золотые плоды даров в предчувствии их ретроспективного роста и разглядывал огромную черно-белую афишу, висевшую на стене, где была изображена хозяйка дома в принесшей ей заслуженную известность более десяти лет назад роли Электры. Худая, даже костлявая женщина в черном трико. Актриса, которую я в следующий раз увидел в белом коротком купальном халате, надетом на голое тело: аристократически некрасивое выразительное лицо, плохо пропеченное залихватским фотокулинаром. Потом я продолжил. Если кто-то из моих слушателей, возможно, лишь подделывался под общий восторг, а кто-то просто отдавал долг вежливости, то сидевший напротив меня толстяк — он изредка причмокивал губами, после чего я на него строго поглядывал, — смаковал последние десять страниц почти с физиологическим удовлетворением, проступавшим на его лице булочника-любителя. Я смаковал вместе с ним это наслаждение, комбинируя его с оттенком мстительного чувства, но как и кому я мстил, пусть останется пока тайной. Я прекрасно знал, что моя работа хороша, хотя и не думал никого убеждать в этом, но когда меня начали уговаривать, что это маленький шедевр, не стал протестовать, но и не согласился, симулируя столь свойственное мне безразличие и спокойствие, в данном случае наигранное.

Я приехал в Москву не просто так, а по поручению нескольких колониальных писателей (в том числе Вико Кальвино), чтобы познакомиться с вполне определенным литературным кругом и договориться о совместном издании альманаха, который представлял бы, по нашему мнению, лучшие силы как метрополии, так и колонии. В результате серии прочесывающих арестов (московские власти, тайно поддерживая сепаратистские настроения в колонии, публично открещивались от тех, кто забегал слишком вперед, компрометируя их в глазах международной общественности) этой затее так и не суждено было осуществиться, и поэтому я расскажу о ней подробней, надеясь, что никого этим не скомпрометирую.

Не секрет, что литература по обе стороны от московского хребта, и здесь и там, находилась в руках, далеких от литературы; это были кучера, которым только бы запрягать, а что не запрячь, не допускалось на их убогие пастбища. Западных издателей интересовала только патриархальная Россия или Россия экзотическая — этим честным бизнесменам, коммерчески точным и корректным, было понятно, что банальному западному читателю импонируют только литературные штампы (эта ситуация отражена в известной московской поговорке «Чужой человек, а приятно» (рус). Наиболее приемлемым по литературным вкусам было американское издательство «Кук и сыновья», вставшее на ноги после того, как его глава мистер Кук, бывший негоциант и путешественник, имевший, несомненно, среди своих предков и русские корни, приобрел права на издание и переиздание собрания сочинений Вильяма Кобака, написанных им в пору еще колониального периода. Почти наверняка мистер Кук рассчитывал прорваться в арьергарде ярых сторонников новой России на бестранзитный русский книжный рынок и при моде на все русское сказочно разбогатеть, завалив его и жадных западных читателей миллионными тиражами русских авторов, далеких от политики, но близких литературе (пока, по словам Билла Корнези, «лакомый ореол запретного плода не успеет набить им оскомину»). Однако круто закругленный радиус последующих событий, тихо закрывший наивную книгу прекрасных мечтаний, отсек издателя от хищно лелеемых замыслов и заставил вместо современной литературы переключиться на маленькие и безопасные тиражи классиков, географических атласов и карт, лишь иногда разбавляя свой банальный коктейль тем или иным современным гением. Это обещало пусть не жирные барыши, но, по крайней мере, не унылое банкротство. Однако его издательство «Кук и сыновья» в Аризоне до сих пор считается самым престижным для русских авторов не только благодаря его чистому литературному вкусу, но и потому, что ни одного автора, изданного Куком, не выслали в колонию.

Издательства «Жатва», «Параллели» и «Liber Press», выпустившие за предыдущие полвека немало антиколониальных бестселлеров, были неотличимо схожи, разве что «Liber» более стыдлива и консервативна, не пропуская такие хрестоматийно схематичные слова, как «apple»7 и описания процесса, представителем которого этот московский жаргонизм является. Однако то лучшее, что создавалось в творческих пульсациях последнего десятилетия в обеих столицах, было фатально далеко от вкусов, заправляющих русскими эмигрантскими журналами бывших московских писателей и их колониальных близнецов. Пользуясь перекрашенным знаменем, эту новую волну можно было бы назвать декадентской литературой; в некоторых обзорах я встречал траченное молью название «чистое искусство»; у иных рецензентов проскакивало унылое понятие «рефлексирующее искусство»; один критик в обзорной статье использовал термин «самоценная литература». Находились такие, которые упорно связывали лучшие достижения оппозиционных авторов с кислой колониальной традицией, и привычными руками тасовались атласные игральные карты: дама пик — ножницы между знаниями и нравственностью; туз, на всякий случай, пропускаем и, со шлепком, семерка треф — вытеснение за скобки рассудочного привкуса в искусстве.

Когда мы с Вико Кальвино обсуждали варианты названия составляемого альманаха (и одновременно хулиганскую возможность манифестировать задним числом рождение школы), неожиданно возникла идея, что между выбранными нами авторами есть какая-то странная, чуть ли не генетическая взаимосвязь. «Не кажется ли вам, — сказал тогда Кальвино, — что вкусов у человечества не больше, чем рас? Не в том смысле, что каждая раса имеет свой собственный вкус, но расовое несовпадение и своеобразие напоминает ту разницу и несовпадение самодостаточных вкусовых пристрастий, которыми обладают люди, невзирая на их происхождение, национальность и место проживания? Давайте плясать от этого. Мне кажется, что настоящий журнал или альманах чем-то похож на монастырь или своеобразное запоминающее устройство, в котором хранится коллективная память о всех этапах созревания того или иного вкусового пристрастия. Безо всяких амбиций — ни один вкус не лучше другого, он есть лишь выражение способа ориентации в жизненном пространстве. Я бы назвал наш альманах “Экологическая литература” (или сокращенно — “Элита”) — с одной стороны точно, с другой — в меру задиристо».

Мне, однако, попытка собрать всех в дом со столь сложной кровлей и стрельчатыми окнами казалась если не претенциозной, то, по крайней мере, спорной, если не сказать насильственной. Однако обсуждение возможного манифеста происходило уже позднее, когда более или менее определился состав, и все лунки оказались занятыми.

Первыми московскими авторами, с которыми я познакомился, была уже упомянутая выше группа писателей, образовавших «Московский литературный клуб» и выпустившая в свет задорный альманах под названием «Колониальная ночь» (впоследствии вышедший в том же издательстве «Кук и сыновья»). Все было сделано с московским размахом и в московской манере, чтобы привлечь внимание к положению русских писателей в колонии. Один вариант предназначался строгой московской цензуре (хотя ее строгость была относительной по сравнению с колониальными порядками); другой — Таможенной управе; третий для получения рецензии был отправлен нашему славному Давиду Багратиону; четвертый — милой певунье Бэллочке Таманской; пятый — на всякий пожарный случай (рус.) (еще одно московское выражение, смысл которого, вероятно, связан с теми столь некогда частыми московскими пожарами, уничтожавшими не только, по традиции, деревянную архитектуру Москвы, но и частные деревянные строения ее обитателей вместе с хранящимися там рукописями (прим. ред.); шестой начал бродячую жизнь по московским квартирам; седьмой зарыт в «незасвеченном месте» (то есть в неизвестном для тайной полиции, чьи неостроумные действия были вызваны, в общем-то, благородными целями); восьмой, возможно, хранился у помогавшего беллетристам князя Василия, который уже полтора года «мазал лыжи» (рус.) и готовил себе мягкую посадку в Америке (то есть подбирал наиболее подходящую мазь, которая помогла бы ему совершить кругосветное путешествие на гоночных лыжах, начав спуск с Московского хребта), а заодно узнавал, сможет ли он пользоваться в пути средствами своей последней жены, вдовы Романа Якобсона, то есть теми миллионами за двадцатисерийный фильм «Жозефина, или Великая Отечественная», которые г-н Якобсон положил в швейцарский банк незадолго до смерти.

В соответствии со своим смелым замыслом авторы «Колониальной ночи» собирались официально зарегистрировать в Таможенной управе свой «Литературный клуб» (со всеми вытекающими последствиями), добровольно отнести туда экземпляр своего альманаха, однако они успели спуститься только ниже этажом, выйдя из квартиры Жана Трика, и прямо на лестнице, несмотря на протесты, были задержаны представителями правопорядка и пожарной охраны и отведены в ближайший околоток, где им было предъявлено обвинение то ли в похожести на каких-то поджигателей, то ли в попытке развести костер в неположенном месте. Банальный вариант, утром их отпустили, извинившись, что задержали по ошибке.

Пока они сидели в кутузке, на квартире Трика проводился обыск — искали последний экземпляр без фотографий, но хозяйка дома, вспомнив свою знаменитую роль в нашумевшей пьесе Ануя, сыграла ее еще раз. Манускрипт, накрытый одеялом, украсила сверху горка нижнего белья. Когда после многочасовых поисков робкий лейтенантик потянул на себя одеяло, предварительно прочистив юношеское горло, — «Разрешите?» — она с прекрасным презрением рванула на себя угол одеяла, еще больше накрывая яркий переплет: «Пожалуйста, копайтесь в моей постели сколько угодно!», и он, обжегшись, отдернул руку.

На следующий день Жан Трика давал по телефону интервью корреспонденту «Нью-Йорк таймс», и два или три месяца потом велись переговоры с чиновниками из Таможенной управы, которые точно еще не знали, как им следует отреагировать на произошедшие события. В самой «Ночи» ничего криминального не было, колониальная тема проходила тонким контрапунктом: альманах был составлен по типу анкеты — паспортные данные, образование, написанное и опубликованное, литературное кредо и образец текста. Последний раздел разрастался в некоторых случаях до пьесы или отрывка из романа, или ограничивался несколькими миниатюрами. Живо, забавно, достаточно талантливо. Все были с университетским образованием, один с неоконченным курсом, зато двое с учеными степенями, и с кандидатом искусствоведения посередине. Самыми представительными, в смысле литературной известности, был Жюль Поп, исключенный из Гильдии писателей за участие в другом альманахе «Акрополь», также обвиненный в раздувании дыма, по следам которого и шли авторы «Ночи», и некто Ромеро, получивший год назад парижскую премию Ламарка за лучший дебют года, коим был назван его роман «В рот истории». Жюль Поп, не зная или только предчувствуя будущую славу, писал тогда достаточно традиционные рассказы, чем-то напоминающие манеру официального писателя Шеншина, только если героями г-на Шеншина были «chudaki», то героями Попа становились «mudaki»: и одна буква — как остроумно заметил один остроумный человек — открывала дверь принципиально иной прозы. Несколько книг — одну рассказов, другую научно-популярного толка с акцентом на семейной сексологии, выпустил самый молодой из семи, Ник Кейсович (родственник московского губернатора Ростопчина). Мне сразу понравился этот высокий москвич, когда я увидел его в первый раз: он вошел стремительно, сильными, точными движениями определяя себя в пространстве, зарокотал низким приятным голосом, в него обертонами входил какой-то скрежещущий рык, напоминая сильно взведенную пружину, которой все никак не распрямиться. Таким я представлял молодого Дягилева: ровные, аристократические манеры, с трудом скрывающие кипение энергии и силы, деловитости и таланта, хотя мое первое впечатление было, определенно, именно физиологического свойства: жесткий подвижный мужчина, на которого можно положиться в любых обстоятельствах.

Помню, как он вошел, резко развернувшись в дверях и демонстрируя в профиль версию московского play-boy, в паре с которым я согласился бы противостоять шайке обнаглевших люмпенов с улицы Сан-Хосе. Четвертым был уже упомянутый Жан Трика, режиссер по специальности, лауреат премии одной молодежной патриотической организации за документальный фильм о колонии «В поисках утраченной родины». Пятый — г-н Прайхоф, единственный, с кем я уже встречался однажды в Питере: маленького роста, почти лилипут, с уютным небольшим горбом между удивленно приподнятых плеч. Его благородное лицо с учеными глазками поразительно напоминало Мефистофеля, каким его изображают на старинных баварских гравюрах или курительных трубках: добавь, читатель, рожки — и не надо никакого грима. Потом я вспомнил, что видел его стихотворные тексты в каком-то номере «Колониального вестника»: мощный, гипнотический голос — трудно представить, что рождало его столь субтильное тело. Знаком я был и с прозой шестого автора «Ночи», Халлитоу: по странному стечению обстоятельств его рассказ затесался в тот первый номер «Вестника», что дал мне дон Бовиани. Седьмой был единственный среди всей компании колониальный метис, которого и взяли, скорее, для гармонической полноты, ибо что это за затея в поддержку колонии, если в ней нет ни одного аборигена. Первой превентивно (или примитивно) репрессивной мерой была высылка за границу этого несчастного малого, тоже имеющего ученую степень; воспользовались его давнишним заявлением на выезд, от которого он впоследствии отказался, не желая лить досужие слезы о навсегда потерянной родине на берегу Атлантического океана. Больше ничего. Рекламная партия была разыграна блестяще: к альманаху и авторам было привлечено внимание слишком резкими пассами неуклюжих тайных агентов, но тексты были подобраны с интимно-злым умыслом — они были достаточно интересны, но не криминальны (ни один из авторов — предложим еще один образец московского слэнга в обратном переводе с английского — не «получил в подарок взбивалку для яиц»8 (рус.) — это выражение применяется только по отношению к интеллигентным представителям мужского пола, иначе не высекаются искры (прим. ред.), как скорее всего произошло бы в колонии). Альманах получил блестящие отзывы со стороны рецензентов, которыми в данном случае являлись г-жа Таманская и наш державный Багратион (подмоченная репутация князя Василия властями в расчет уже не принималась, а рецензии предназначались именно для них).

Я попал в самый разгар событий, когда группа этих писателей была на взлете, и очень быстро сошелся с ними накоротко.

Славное время. Мне импонировала их сплоченность, они много работали, дружили, о нашем острове говорили с упоением. В колониальной богемной среде по пальцам можно было перечесть тех, кто работал много и каждодневно: у нас в основном пили, болтали о литературе, встречались ежедневно, накачивались до чертиков и скандалов, ибо основной тон задавали такие поэтические натуры, как Вико Кальвино, живущий при поднятом занавесе, буквально все совершая только в присутствии зрителей: быт был свернут в рулон и задвинут в угол. Угнаться за ним было невозмжно. Он еще успевал работать, но те, кто шел у него в форватере, быстро выдыхались, не выдерживая жизни на открытой сцене, и скоро превращались в тех богемных литераторов, для которых богемный быт заменяет саму литературу. Поэтическая натура — это летящая по ветру пелеринка. Московские писатели работали куда более упорно: проза требует ежедневной черновой работы по многу часов, и здесь тон задавали именно такие люди. Моцарт-колония и Сальери-Москва — моему характеру более импонировало второе.

Продолжим сравнительный анализ: злоречие. Я был изумлен, когда не обнаружил у московских писателей навязшего на зубах злоречия, остроумно названного Золтаном Шарди «принципом реактивного движения души». В колониальной среде разговоры по преимуществу состояли из злых анекдотов, уничижительных реплик и язвительных замечаний по поводу отсутствующих, в блаженном, как рай, перемывании косточек за спиной. Самым язвительным был автор «Истории кота Мура», в один год с московским г-ном Ромеро получивший премию Ламарка, владелец прекрасной квартиры-мансарды с выходом на крышу в угловом доме на улице Сан-Себастьяно. Дон Скотт сказал бы, что злоречие было его специальностью. Двумя-тремя фразами он уничтожал отсутствующего оппонента, мгновенно находил уязвимое место и изящно втыкал острозаточенное жало. Сначала слушать его блестящие и остроумные рассказы было забавно, затем грустно, потом неприятно. В нем сидел какой-то бес язвительности, вступавший в контраст с почтенным возрастом, прекрасными манерами и уютно провинциальным обликом. Он имел бурную биографию, множество университетских дипломов и ученых степеней и целую гирлянду жен; каждая последующая была младше предыдущей, но и самая последняя из них была моложе его на тридцать лет. Сначала он преподавал математику, потом увлекся археологией, этнологией, астрологией, чтобы все это забросить ради литературы. Удивительно широкая эрудиция, поразительная по составу и числу редких книг библиотека. Г-н Полонский (под таким псевдонимом появлялись его рассказы и миниатюры в вечерних газетах) имел тонкий вкус, чутье и изысканно сервировал даже самый простой стол, будто составлял натюрморт, каждое блюдо подавая на новой скатерти. После первой рюмки его физиономия лучилась добротой, после второй становилась задумчивой, после третьей приобретала разительное сходство с известной фотографией русского поэта Сологуба; последний снялся на ней, облысев и побрившись наголо. Проза Полонского была традиционна и не пользовалась успехом. Лучшей вещью считался «Кот Мур», где было немало хороших страниц, но как в жизни наш долгоиграющий Нахтигаль был изощренно язвителен и беспощаден, так в литературе он был поразительно сентиментален и даже наивен. Добрый сентиментальный клоун с красным носом, который на арене льет настоящие искренние слезы о сказке первой и навсегда потерянной любви, а вернувшись в гримерную, становится беспощадным и умным циником, прожигающим жизнь всю ночь напролет, чтобы утром опять лить слезы, хлюпать носом и вздыхать о превратностях жизни.

Одна из самых умных женщин-писательниц в колонии, г-жа Ганка, объяснила мне как-то, почему человек куда с большим наслаждением рассказывает сто раз слышанный и навязший в зубах анекдот, нежели слушает то, что ему неизвестно. «Говоря, мы достаем себя из омута несуществования, мой мальчик. Мы проявляем себя, как будто выходим из тумана. Насильно втискиваем свой образ в сознание собеседника — и кровь начинает биться шибче, тело кажется обведенным жирным контуром чужого внимания. Слово никак не менее вещественно, чем то, что называется действительностью; оно когда зеркало, когда зонтик, сквозь который только просвечивает реальность. А не замечал ли ты, на какие уловки падок человек, рассказывающий о происшествии, в котором пострадало его достоинство? Он повествует о неприятном событии в серии следующих друг за другом версий происшедшего, то опуская особо постыдные подробности, то дополняя тем, что могло бы иметь место, но осталось за кадром. Каждая версия понемногу выправляет покореженный и сплющенный — от унижения или страха — облик обиженного рассказчика, пока более приятная для самолюбия версия не отшлифуется и не затвердеет в сознании как истинное происшествие. И не отгородит рассказчика от того, от чего он желает освободиться. Помни об этом. Злоречие можно сравнить с хирургическим вмешательством в действительность. По закону Архимеда: погружая отсутствующего, рассказчик поневоле выдвигает себя. Сказать о ком-то снисходительно — то же самое, что косвенно похвалить себя. Писатели занимаются этим в литературе, но тем, кому не хватает литературы, дополняют ее устной речью».

Москва была щедра. Москва была великолепна. Однако рассказ о ней, предложенный нам профессором Зильберштейном, реконструировавшим, по нашей просьбе, восприятие будущего лауреата, показался настолько психологически недостоверным, что нам пришлось вступить в длительную переписку с престарелым профессором, уговаривая его изменить тональность многих его пространных отступлений и перекодировать многие из приписываемых им сэру Ральфу чувств. Из-под пера проф. Зильберштейна Москва выходила то с лебединой осанкой молодости Ильи Исаковича, то осторожной, крадущейся походкой его зрелости, то с непонятно откуда взявшимися повадками нагловатого лощеного хвата. Анахронизмы и неточности били в глаза.

Скажем, в записных книжках сэра Ральфа (действительно скудно повествующих об этом времени) Москва — город живых, искрометных, газированных духовных исканий на подкладке из искреннего патриотизма (с небольшими присадками вольнодумства и франкмассонства), Зильберштейн описывает какие-то безумные «художественные акции», похожие на развлечения завсегдатаев лондонского Бедлама. Будто не было другой забавы для интеллигентной Москвы описываемого периода, как собираться в сопровождении чуть ли не всего дипкорпуса в тесной мастерской какого-нибудь художника и в течение многих часов наблюдать, как два чудака перетаскивают камни или глину из одной кучи в другую. Или — как пишет проф. Зильберштейн в одном из отвергнутых нами фрагментов — «вы входите в квартиру — конечно, по приглашению, с попутчиком, тайным паролем и системой предварительных перезваниваний — и видите, что все пространство комнаты разделено своеобразными плоскостями занавесей: на натянутых лесках с интервалом, скажем, в двадцать дюймов развешены почти вплотную друг к другу (от потолка до пола) рулоны туалетной бумаги. На каждом свитке надпись сверху и снизу (чтобы можно было читать, дотянувшись до подола). Примеры изречений. «Не правда ли, любовь — это вечность?» (рус.) Или: «Пора, пора, покоя сердце просит!» (рус.) Или: «Как хороша кастальская вода!» (рус.) Или: «Идите на хуй, господа, ибо скучно жить на этом свете, господа!» (в обратном переводе с англ.) Вы ходите, сталкиваясь то и дело с другими блуждающими лбами, читаете изречения, говорить все равно невозможно, ибо вдоль всех стен стоит около дюжины всевозможных аппаратов — хронографов, проигрывателей, метрономов, магнитофонов, громко исполняющих каждый свою мелодию. А на самих стенах развешены образцы творчества группы «Поганки», возникших, без сомнения, под влиянием эстетики г-на Прайхофа. Экспонат «Искусство для искусства»: два работающих телевизора, повернутых экранами нос к носу. «Черный квадрат»: огромный прозрачный полиэтиленовый мешок, туго набитый черной уголной пылью, с мятой бумажкой названия. Огромное полотнище «Говорит Москва», состоящее из вырезанных из газет за разные годы некрологов в траурных рамках и сообщений о пожарах. Эстетически это был китч, рассчитанный на сиюминутное впечатление. Петербургские зрители что-то лепетали, когда их спрашивали о мнении, про себя громогласно крича одно: «Чудовищно!»Трудно себе представить что-либо подобное в Петербурге с его высокой классической традицией и строгим задумчивым прицелом на вечность. На самом деле это был pозовощекий пpостодушный авангард, который делали молодые москвичи, как губка воду впитавшие эстетику г-на Прайхофа».

Однако все вышеописанное трудно представить не только в Петербурге, но и вообще где бы то ни было. Зачем, зачем этот пасквиль на древнюю столицу, зачем эта бьющая в глаза пародия на высокомерие будущего лауреата (подчас ему действительно свойственное, но под пером уважаемого проф. Зильберштейна приобретающее черты запредельной сухости и слепоты)?

Скажем, в дневниках Ральфа Олсборна пусть и немного, но зато как точно, одним штрихом, двумя-тремя мазками набросаны портреты московских мэтров — у Зильберштейна только «я» да «я» («со мной носились», «мне устраивали чтения», «меня принимали как желанного гостя»). Каждая вторая женщина в него влюблена, все смотрят с тайным томлением надежды.

«Дорогой Илья Исакович, — пишет Зильберштейну в письме от 17-го июня Ивор Северин, — не кажется ли Вам, что Вы несколько перестарались, чересчур редуцированно подавая образ Вашего alter ego: Вы встречались с г-ном Альбертом, Вам нашептал разные гадости Герман Нанн? Мы боимся за цельность Вашего драгоценного образа, который так поспешно дезавуирован Вашими, несомненно увлекательными, экзерсисами.

Давайте еще раз вместе представим себя молодого писателя, впервые приезжающего на родину — неужели Ваша память не может найти хотя бы пару действительно чудесных и завораживающих картин, которые должны были открыться взору ослепленного (и прекрасно ослепленного, если позволите) зрителя? Страницы 134, 178, 193 из третьей записной книжки вполне, на наш взгляд, способны дать пищу для Ваших неизменно вдохновенных импровизаций».

«Уважаемые господа, — отвечает Зильберштейн в письме от 11-го августа, — нет более чудовищного заблуждения, чем второпях принять роль за истинное лицо актера. Протагонист Ральфа Олсборна не добрый малый, но и не Ральф Олсборн собственной персоной. Я назвал бы его отнюдь не забавным шутником, описывающим не столько себя, сколько ожидание, точнее даже негатив ожидания, собирая все лучи в точке, из которой возникает головокружительный поворот. Достоверность еще не существующего, а лишь проступающего, крадущегося из тьмы будущего, или, напротив, беззаботно пропущенного, как прекрасная, но и нереализованная возможность, — вот цель, вот итог. Вы пишете о «расправе с реальностью» (на мой вкус — слишком сильно сказано), но даже если так, кого из великих не называли жестоким по отношению к близким?»

«Но, — отвечает ему Зигмунд Ханселк в письме, которое пишется сентябрьским полднем, дождь струится по стеклам эркера, ветер пригнул шею осине, потрепал, отпустил, заставляя ее отряхиваться редкой кроной, как мокрого пса, — давайте сверим часы. Да, пожалуй, Вы правы, и пристрастия любого писателя напоминают лестницу с подъемами и спусками, крытыми маршами и долгим стоянием между двумя этажами. Да, пока писатель ищет себя, его зрение походит на стремительный и яркий луч, выхватывающий из окружающего и чудесного многообразия лишь родственные черты, категорически отталкивая все чуждое и наводя тень на плетень в незнакомом саду. Но найдя себя, писатель преобретает своеобразное благородство и раздвигает жалюзи: в черном сплошном экране проклевывается глазок, и он выходит на свет с душой, исполненной снисходительной вальяжности, которая раньше соседствовала с неизбежным разочарованием по поводу того, что литература — это не лестница ввысь, а автор — отнюдь не демиург. Требовать от него это, по крайней мере, неумно. Но давайте подумаем вместе еще раз — можем ли мы забыть о читателе? Или Вы не знаете, как претит последнему исповедь сноба? Конечно, все жанры хороши, но, как Вы знаете, наш издатель, уважаемый г-н Шанкер платит из своего кармана, и платит он не за достоверность, а за увлекательность».

Однако работа была уже не только сделана, но и оплачена вперед. Ничего не поделаешь — нам пришлось кромсать, собирать лоскутки, шить цыганское одеяло, делая ставку на отдельные портреты, которые уважаемому Илье Исаковичу удавались лучше пространного повествования. Слез сопереживания, искренних чувств, правды натуры требовали мы от проф. Зильберштейна; его перо неукоснительно сползало в сторону прекраснодушных абстракций и въедливых характеристик, щедро уснащенных едким уксусом ехидных замечаний.

Пожалуй, более других удался проф. Зильберштейну портрет Жана Трика, хотя сила скрытого очарования проступает и сквозь образ кропотливого фольклориста и рапсода Диэя (как называли его друзья) Прайхофа.

«То, что он делал в литературе, напоминало мне строительство дома, которое ведется из обломков погибшего корабля, — пишет проф. Зильберштейн и продолжает. — Произошла буря^9, корабль потерпел крушение и разбит вдребезги, на берег безразличные волны вынесли несуразные останки. Нет инструментов, нет гвоздей, нет ничего. Но без крыши над головой тому, кто потерпел крушение и чудом спасся, не обойтись. И вот он начинает громоздить чудовищные постройки из того, что есть под рукой. Дверь становится окном, иллюминатор камбуза — унитазом, скатерть из капитанской каюты — простыней, а корабельный флаг — полотенцем для ног. Использование вещей не по назначению, строительство из чужого материала — вот принципы поэтики, доставившие Прайхофу славу, и славу нешуточную. Улицы Прайхофа в Москве и Калуге, Прайхофский район в Казахстане, Прайхофские (ежегодные) чтения в Берлине, стипендия имени Прайхофа для молодых акварелистов в Нанси, премия им. Прайхофа, учрежденная Прайхофским комитетом в Лос-Анжелесском университете. И за всем этим, за всей чередой крикливых и буйных песнопений — плач по уходящему, по униженной, убитой и изнасилованной России. Плач, который услышал даже тот, кто никогда до этого не брал в руки стихов, для кого поэзия лишь искусственно рифмованная мысль. Прайхоф стал властителем дум, человеком, а точнее даже — существом, который точнее других выразил сначала предчувствие, а затем и грандиозность катастрофы, гибели великой русской идеи. Его патриотизм был понятен любому непосвященному, его алчущая правды душа стала метрономом несчастной русской жизни нового времени.

Но, конечно, Ральф Олсборн, приехавший в Москву задолго до того, как она к несчастью всех русских людей опять стала вольным городом среди десятков и сотен других вольных городов некогда Великой Руси, застал г-на Прайхофа еще в период если не младенческого состояния его таланта, то по крайней мере в блаженном предверии его будущей известности».

«Быстрый, как «чертик из табакерки», симпатяга-горбун, почти карлик с мечтательным взором умных, на выкате, глаз, легкий, как ребенок, — думал ли я, подсаживая его на сиденье в фуникулере, что дотрагиваюсь до тела, священного теперь для каждого русского? А наши беседы — когда в виде орнамента ежедневных прогулок, когда неспешные и продолжительные: казалось, я их запомню навсегда, но вот прошли годы, мне надо перенести их на бумагу, и самое главное — точность продуманных слов, небрежная искрометность брошенной почти случайно фразы — выветрилось и исчезло, увы, а под пером лишь мучительный скрежет втискиваемой в готовый образ трепетной и прекрасной души.

Думаю, что жизнь г-на Прайхофа определило то, что он родился еще при Советской власти, в семье немецкого колониста, сосланного в Казахстанскую губернию при первых раскатах великой войны, где, кстати, Прайхоф и познакомился со своей будущей женой, принадлежащей к известному княжескому роду и вскоре ставшей Прекрасной Дамой, неизменной музой его вдохновенных песнопений. Ее дед в течение полувека был посланником в Харбине, владел несколькими фабриками и мануфактурами в Китае и Монголии, долгое время с пророческой предусмотрительностью держал деньги в японских банках, что и спасло его состояние после оккупации русскими войсками восточных провинций. Вся посольская прислуга осталась верна дому, а не чувству преемственности, переехав вслед за ним из посольства в особняк на соседней улице. Подвел извечный русский патриотизм. Дочь воспитывалась в русском духе — Чайковский, Твардовский, Михайловский — ходила в школу при советском консульстве, где вся семья встречалась почти каждый вечер и уж наверняка по четвергам, на просмотрах новых советских картин или вернисажах московских художников. Все увиденное жадно обсуждалось, могучая, загадочная, прекрасная жизнь билась сквозь простыню экрана, как черно-бархатная ночная бабочка, запутавшаяся в занавеске; так хотелось домой, в Москву, Россию; деда давно обрабатывали советские дипломаты, но все решила она, любимица семьи, десятилетняя Сонюшка, которая даже ночью не снимала пионерский галстук, торжественно повязанный ей в присутствии советского посла. Женская половина семьи была осторожней; «И горячая вода есть, и ванные чисты?» — подозрительно спрашивала мать, Калерия Николавна; бабушка, щурясь сквозь дым папироски, задумчиво качала головой, но мужчины и внучка не хотели слушать никаких разумных доводов. Торговались долго, требуя гарантий, хотели сохранить хотя бы один счет в японском Государственном банке, но консульские уверяли, что в Москве это будет понято превратно, как признак недоверия. С помпой, под звуки гимна, были вручены советские паспорта и ключи от огромной московской квартиры на Ордынке, где, по словам работников консульства, только что произведен капитальный ремонт, одиннадцатикомнатный, двухэтажный корабль с винтовой лестницей по черному ходу, широкой лестницей с главного подъезда, симпсоновским роялем (для милой Сонюшки), кабинетом для главы семьи, которого еще ждал служебный кабинет с вертушкой в Кремле (и должность советника по внешнеэкономическим связям). Все было готово к приезду новых и счастливых хозяев. Недвижимость была продана за бесценок, деньги со всех счетов сняты и под честное слово седовласого, улыбчивого первого консула со шрамом на верхней губе переданы из рук в руки. Соответствующая сумма в рублях должна была быть вручена им сразу после пересечения советской границы (за вычетом внушительных отчислений в Фонд беспризорных детей и Фонд мира).

На границе вместо обещанного автомобиля их ожидали две подводы, на одну усадили женщин, на вторую мужчин. Дед успел помахать Сонюшке рукой, отца грубо толкнули в спину, кучер в солдатской гимнастерке гикнул, свист кнута разрезал воздух, больше она ни отца, ни деда не видела. Женщин спасло то, что они взяли с собой теплые вещи и кучу чемоданов — пять лет жизни в уральской землянке, а потом еще семь в pабочем поселке без права въезда в столицы. Понятно, что ни московской квартиры, ни своих денег они так и не увидели. Но разве это смутило, разве стала она меньше любить свою родину, Москву, которую открыла для себя только в девятнадцать лет, когда первый раз, вопреки категорическому запрещению, приехала поступать в великий герценовский университет на Воробьевых горах? Сначала она поступала на русское отделение, потом на французское, восточное, древних языков (кроме китайского, японского, корейского и монгольского, она знала и пять европейских языков) — везде не добирала баллов, ее каждый раз беззастенчиво проваливали, а когда наконец поступила, началось другое время.

Он был старше ее на два года, его первое стихотворение было посвящено ее удивительной походке, второе — стеснительной улыбке, третье — несколько чопорной привычке называть всех на «вы» и по имени отчеству (даже кошку — Василиса Игнатьевна и соседского шелудивого пса — Бим Петрович Напельбаум). Он объяснялся в любви, а выходил чудовищный насмешливый рык, какая-то издевательская пародия над смыслом, и только спустя даже не годы, а десятилетия удалось расшифровать то, что поначалу принималось за бред «взбесившегося графомана». Как под покровом хрупкой и прекрасной Суламифь, возлюбленной царя Соломона, сокрыта проpоческая, суровая и справедливая церковь Христова, так за дерзкими, ироническими описаниями своей будущей жены Прайхоф скрывал трепетность чистого беспримесного чувства к родной земле. Это была она — «его девочка», «глупышка», «серенький зайчонок» со своей русской душою и неловкой гибельной судьбою. Невольным смехом защищал он беззащитность своего светлого чувства, как в рубище одевают прекрасного ребенка, пытаясь спрятать его от разбойников.

Жизнь дает ответы если не на все вопросы, то по крайней мере на те, без которых порой не сдвинуться с места, как в завязших по оглобли в снегу санях. Помню, как, объясняя мне принципы своей поэтики, Прайхоф рассказал об эпизоде из своего детства, когда они вдвоем с Соней наблюдали охоту только-только подросшего котенка за огромной крысой. Серая, слоноподобная, с хищной пастью, она была загнана Василисой Игнатьевной между сундуком и комодом; Василиса Игнатьевна стояла на воображаемой биссектрисе, затем делала ложный ход, якобы пытаясь пойти от сундука, как бы уступая дорогу и открывая шлагбаум бегства, а глупая крыса, метнувшись, делала бросок, вроде уже минуя своего маленького врага, который в этот момент вцеплялся ей в загривок. Победу обеспечивало движение не по прямой, а по дуге. Здесь начало поэтической образности: описать нечто путем сравнений, уподоблений, кивков, подмигиваний и намеков. Поэзия глуповата и хитровата, как Василиса Игнатьевна, и кратчайшее расстояние в ней — не прямая, а гипербола.

Вернувшись в гостиницу, пока сочные капли с дождевика стекали в углу, образуя Каспийское море между выходными туфлями и калошами с тинообразным зеленым эпителием потертой подкладки, я торопясь записал перечень из теории смены поэтических поз, которую изложил, провожая меня, милый Прайхоф. Каждая эпоха выдвигала одну-единственную новую позу (читай — голос) поэта, которому предстояло сказать поистине новое слово (все остальные только договаривали то, что было сказано ранее). Поэт-герой (эпос), поэт-демон (романтики), поэт-гражданин (Некрасов), поэт-пророк, поэт-мистификатор или эксцентрик (трагический шут), поэт-варвар и, наконец, поэт-свидетель, которому суждено придти после разрушения Илиона и, скрывая слезы, заменяя их смехом, описать жизнь родных развалин. Смех-плач, смех-вой. «Хотите, — сказал мне, прощаясь и покачиваясь на своих кривоватых ножках, Прайхоф, — я покажу вам свои пробы в скульптуре, я, знаете ли, иногда балуюсь...»

Наутро мы были в мастерской его приятеля, г-на Курлова, длинношеего голубоглазого немца, и я тут же увидел бюст молодой девушки, которую сразу узнал, хотя одна половина головы представляла из себя комсомолку в пыльном шлеме, тогда как вторая изумляла точностью античных пропорций гордой квиритки. «Здравствуйте, Софья Ивановна!» — «Здрасьте», — ответила я. «Не страшно?» — «Отнюдь», — храбро ответствовал Прайхоф.

Почему не боялся он того, что так пугало многих, — брать за основу пошлый, вульгарный материал, прозревая в нем черты перевоплощения и сквозь грубый покрой вещей открывая, высвобождая скрытый в них бутон новой красоты? Не красота пейзажа (скажем, огненно-оранжевого куста на мокром изумрудном фоне утренней травы), не грация юной прелестницы, скачущей на одной ноге в попытке поправить сползшую гармошку носка, а неочевидная красота банального, неброского и повседневного, в которую, как в раму, погружены страдающие от сырого прикосновения люди в уходящей России, звала его как подвиг. Уходящая Россия с чертами милой, вздорной, рассеянной и прекрасной Сонюшки, стала его мольбертом, подрамником, выбеленным холстом.

Говорили мы, кажется, обо всем на свете, и подчас наши вкусы удивительно совпадали. «Любите ли вы жирное?» — улыбаясь, спросил как-то Прайхоф, когда мы брели с ним сквозь туман в районе Пречистенки, и кивнул на знаменитый правительственный особняк, тающий, как леденец за щекой, в белом молочном мареве: «Я вчера, кажется, переел жирных хариусов!» Я понял намек, так как тоже был увлечен одно время музой Виктора Хары — одной из главных достопримечательностей ночной Москвы. Сын известного советского патриция — он был гуляка, великосветский шалун, замешанный во множестве скандальных историй. То привязывает медведя к спине квартального и загоняет несчастное животное в ледяную воду Москвы-реки, то устраивает фейерверки во время въезда в Кремль правительственного кортежа, то пугает свою молодую жену, принимая в качестве горничной рыжего, волосатого малого, похожего на обезьяну, с добрыми бессмысленными глазами дебила. Пока хозяева на работе, тот без конца пьет томатный сок из холодильника, рвет на части любимого хозяйкиного Пруста и непрерывно мастурбирует. Когда его застают за этим занятием, виновато улыбается, разводит руками и говорит: «Э-эх!» Я больше не могу, говорит молодая хозяйка, собирая исковерканные листы. Потом его моют в ванной. Он вырывается. Через неделю он хозяин положения. Ходит по квартире голый, вонючий, весь уделанный спермой и томатным соком, заросший рыжим волосом. Потом у него начинается любовь с хозяйкой. Муж, выставленный на лестницу, слышит леденящие кровь вопли. Жена плачет, но отдает предпочтение идиоту. Третий лишний. По утрам она готовит ему кофе, подговаривая, чтобы он выставил того, другого, за дверь. Я так больше не могу, он действует мне на нервы. Неожиданно идиот врывается к лежащему в хвойной ванне покинутому мужу, и у них начинается второй раунд любви. Жена стонет от ревности, постоянно подглядывает за ними, мешая глупыми слезами чужому счастью. В конце концов идиот кровельными ножницами отстригает ей голову.

В pастpепанном колониальном быту такого не было. Это был не жестокий натурализм, не эксперименты, которым трудно сыскать аналоги даже в раскрепощенной отечественной традиции, а своеобразное изощренное жизнетворчество, психологический мазохизм, чисто русская прямолинейность при перенесении художественных находок в жизнь. Представим себе седенького Каверина, решившего отдать визит нашему Петронию в виде демонстрации поддержки его творческому методу и попавшего в самый разгар вышеописанных событий. Я думал, литература это одно, а жизнь совсем другое. Гомерический хохот. Мы тоже пытались задать перцу русской литературе в 20-е годы, но при этом... Чуть слышным голосом: что же это, вы такой способный человек, зачем вы так. Этого нельзя. Заплетающимся языком. Протягивая дрожащую руку. Общественность была скандализована. И только защита чиновного батюшки спасла новоявленного маркиза де Сада от крепости или высылки в колонию. Он продолжал посещать светские гостиные, где сидел, потупив взор, с несколько глуповатым лицом, явно вступавшим в противоречие с его имиджем гуляки и скандалиста. Среднего росточка, челочка, облик без каких-либо видимых изъянов, но и не такой, чтобы легко запомниться, без особой изысканности, ничего экстраординарного, бедняга-инженер или вечный студент Технологического института с некоторыми претензиями на соответствие моде, достаточно субтильный, но и не ипохондрик — случайная встреча в Сандунах предъявила весьма скромные очертания того механизма, который, по словам Шекспира, «нам пока принадлежит». Особый дар отрицательного обаяния, который я ощутил однажды, читая после него одной великосветской компании неизменно приносящее успех эссе, а теперь корил себя за данное согласие. Слушали неплохо, но я сам был разрезан блестящей плоскостью, напоминающей лезвие гильотины, отчего поневоле казался себе надутым снобом и высокомерным эстетом, что было со мной впервые. Я читал голый для голых слушателей и слушательниц, развращенных и неостывших от предыдущего впечатления. Пытка искусством после документальных съемок в восточном гареме. Всем было прекрасно известно, что в его рассказах нет ни грана выдумки, одна обнаженная (не без кокетства) правда и своеобразный хронометраж собственной жизни, которая строилась именно так, чтобы стать объектом изображения. Всему свое место. Есть вещи трудно соединимые по причине принадлежности к разной природе. Оголтелое жизнетворчество и литература не всегда совпадают.

Общество состояло из модных седых художников, дам полусвета, усатых иностранцев; в отличие от Петербурга, где на чтения собиралась только окололитературная среда, литераторов почти не было. Вместо вчерашних альпийских горнолыжников — французские и итальянские аспирантки-славистки, почти не понимающие по-русски, вместо американского и испанского послов — маститый редактор и издатель лучшего русско-франко-американского иллюстрированного журнала «Альфа и омега». На этой колоритной фигуре имеет смысл остановиться подробнее. Внушительная внешность, породистое лицо римского сенатора с орлиным носом. Острые глаза. Неистощимая фантазия и страсть к мистификации. Когда он приезжал в колонию, за ним ходили толпы. Он рассказывал о своих замыслах, и его слушали раскрыв рот. Он собирался купить небольшой остров в Атлантическом океане, основать там новое государство и подать заявку в ООН с требованием признать его независимость. Показывался макет флага, проект конституции. Небольшое русское государство посреди океана; недалеко от экватора. Желающим предлагалось вступать в акционерное общество на правах пайщиков. Перед взором изумленных слушателей возникал каталог необитаемых островов с их подробными описаниями, залежами полезных ископаемых, картами флоры и фауны и примерной ценой в международной валюте. Неимущим русским островитянам предоставлялась беспроцентная ссуда по крайней мере на сто лет. Раздумывающим и сомневающимся пайщикам предлагалось на выбор несколько способов раздобывания недостающего оборотного капитала. Можно было создать компанию по выпуску полиэтиленовых пакетов с гербом будущего государства и обеспечить бесперебойную продажу этих пакетов во всех европейских столицах. Тем, кто не верил, демонстрировались комплекты открыток, которые уже сейчас можно было купить в любом парижском газетном киоске: цветные открытки-иллюстрации картин известных московских художников-авангардистов. Рекламная и коммерческая акция одновременно.

Одинаково опасным представлялось и верить ему, и не верить. Верить было трудно: ибо, несмотря на тщательную разработку каждого замысла, осуществлял он только сотую долю, сетуя, правда, лишь на нехватку времени. Не верить тоже: ибо, несмотря на фантастическую и авантюрную неправдоподобность его затей, ему удавалось осуществить наиболее неосуществимые — на первый взгляд — из них. Никто не успел сделать так много, никто не смог воспользоваться с такой полнотой теми туманными (и противоречивыми для многих) возможностями, что возникали в короткую постренессансную эпоху, осторожно именуемую новым временем. Хотя наиболее грандиозным делом представляется его журнал, который делался в Москве, а выходил в Париже и Нью-Йорке. Совершенно открыто, используя данные ему законом права. Сначала сравнившись в популярности с «Пари-матч», а затем обогнав «Нейшнл джеографи». Иллюстрированный, трехязычный, англо-франко-русский журнал художественного авангарда — и одновременно журнал современной кухни, аристократических сплетен, с дайджестом литературных новинок, краткой энциклопедией семейной жизни, с обзорными статьями всех важнейших аспектов науки, пеpемешанных с анекдотами, байками, занимательными истоpиями. Шикарное издание, выпускаемое в соответствии с самыми современными требованиями полиграфического дела. Настоящий журнал-монстр. Умный. Интересный. Неожиданный. Оказавший влияние на развитие не только современной живописи и литературы, но и ставший критерием политической состоятельности не одного десятка общественных и религиозных деятелей. Журнал, можно сказать, выпекал знаменитых фотографы и модных писателей, а кроме того дал миру двух премьер-министров и одного патриарха.

Один этот человек противостоял мифу о неделовитости русского человека, о неспособности его к деятельности широкого размаха. Да, его типография размещалась не на Красной Пресне, а на Монмартре. Жизнь без права на ошибку. Он не мог позволить себе оступиться ни разу: каждый его шаг контролировался КГБ и ОБХСС. Он должен был зарабатывать деньги на журнал открыто, честным путем. Спасало то, что авторы русских статей не требовали гонораров, зато их счета в швейцарском банке росли год от года. И то, что он мог заработать там, где пасовали все остальные. Каждый номер стоил целое состояние. При желании он мог бы стать подпольным миллионером. А он все тратил на журнал, который не приносил ему ни гроша. Типично русский бизнес. Перпетуум-мобиле наоборот. Бескорыстие, являющееся оборотной стороной коммерческого гения. Человек с большим будущим и неограниченными возможностями. Еще один человек-легенда. Он знал и умел буквально все. Энциклопедическая осведомленность в самых различных областях. Вы хотели узнать о способах бегства из Советского Союза? Пожалуйста, вам предлагается реестр возможных и уже осуществленных попыток. Причем каждый раз оказывалось, что он чуть ли не присутствовал при сборе вещей. Надувные лодки и матрасы, которые выбрасывались через иллюминатор ватерклозета лайнера, курсирующего по Черному морю. Обмен документов с переклеенными фотографиями с заранее поставленными в известность иностранцами. Путешествия в запаянных контейнерах и несгораемых шкафах с дипломатической почтой. Он знал и помнил даты, фамилии, имена. Экзотические и оригинальные попытки вызывали его восхищение. Полеты на планерах и самодельных самолетах. Он был в археологической экспедиции в Карпатах, а вечерами к ним приходил какой-то гуцульский паренек, прося разрешения выточить то одну, то другую дощечку или деталь на токарном или фрезерном станке. Ни с кем не вступая в контакт. Спокойно, молчаливо. Невзрачная внешность, челочка. По чертежам в журнале «Моделист-конструктор» он собрал одноместный самолет, использовав то ли подвесной лодочный двигатель, то ли мотор от мопеда. Перелетел через горы и не вернулся.

Другой случай: на лекции в шведском пен-клубе, которую читал бежавший из Союза диссидент, к докладчику подошел шведский аристократ, летчик-любитель, и предложил вывезти оставшихся в России жену и дочь диссидента. Фантастический план. Он пролетит над границей, сядет в условленном месте и возьмет на борт двух трясущихся от страха женщин. Подстрелят так подстрелят. Последний отпрыск вырождающегося рода шведских викингов. На фотографии точеные острые черты лица. Почти красив, что-то среднее между Аленом Делоном и Василием Лановым. Потом газеты называли его прекраснодушным авантюристом. Долго обсасывали подробности. Он собирался сесть в районе Чудского озера. Все должно быть сделано минута в минуту. Он садится и тут же взлетает, ждать долго — самоубийство. Москва дала согласие. В назначенный час он посадил самолет и стал ждать. Их не было. Вместо пяти минут он прождал четыре часа и улетел пустой. Оказалось, эти дуры все сделали не так. Долго распродавали вещи, торгуясь за каждую книжку, взяв с собой полное собрание сочинений Брокгауза и Эфрона, а также десятитомник Лескова, с двумя огромными чемоданами потащились на автобусный вокзал, собираясь ехать с пересадками, но на конечной станции нужный им рейс автобуса в последний момент отменили; поймали левака, но тот завяз по уши в грязи на какой-то проселочной дороге, ибо был сезон дождей. Короче, считая, что все равно опоздали, они вернулись назад. Диссидент ломал руки от отчаяния. Тогда летчик-ас решил попробовать еще, опять лететь вдоль границы, а потом пересечь ее в назначенном месте. Опять он садится, опять ждет, опять они не успевают. Кажется, они потеряли билеты и их, как зайцев, сняли с поезда, так как у них не оказалось нужной суммы на штраф, ибо от жадности они поменяли все деньги до последнего рубля, а взять штраф в долларах контролеры отказались. Потом этих дур можно было видеть на разных чтениях, они ходили вместе: дура-мать с дурой-дочкой, и на них показывали пальцем.

Он знал условия перехода границы в любом месте, так как побывал везде. Норвежские пограничники выдают бегущих по снегу советских военнослужащих, но не выдают гражданских. Финны выдают всех. Того капитана американского катера, который выдал перескочившего на его борт советского моряка, разжаловали в матросы, а адмирала, отдавшего этот приказ, уволили, присудив к огромному штрафу.

Будучи в свое время кинооператором для особых поручений, заброшенный на китайскую территорию, он снимал продвижение китайских войск к советской границе во время столкновения на Даманском. Вместе с двумя проводниками, ночью, перешел границу, увешанный аппаратурой, забрался на совершенно скрытую от взгляда снизу скалу с углублением над дорогой и снимал несколько суток подряд. В результате — благодарность командующего и медаль «За отвагу». Получая командировочные, он прикрыл четырехзначное число рукой. В Москве он видел, как проводилась ответная демонстрация около китайского посольства, пытался снимать, но ему запретили. За углом стоял грузовик с опущенными бортами, набитый баночками с чернилами и заготовленными плакатами. Желающие забирали чернильные «гранаты» и закидывали баночками окна посольства. Его приятель был свидетелем того, как китайские агенты вылавливали в парадном своего товарища. Китаец то ли учился, то ли работал по соглашению, но когда начались события, решил остаться в России. Несколько дней его дожидались в парадном. Интеллигентные китайцы в аккуратных выглаженных костюмах. Машина во дворе. Стояли, курили, холодно и спокойно оглядывая всех входящих в подъезд. Между третьим и четвертым этажами вторая засада. В одну из ночей несчастного узкопленочного невозвращенца запихали в багажник, и больше его не видели. Провожающий девушку приятель был свидетелем молниеносной упаковки.

Помимо того, что он был уникальным собеседником, постоянно вспыхивающим от фантастических и гениальных идей, он действительно обладал всевозможными талантами, расположенными в разных плоскостях. Когда у него болели зубы, он играл на гитаре труднейшие пьесы XVII века, и оказывалось, что он чуть ли не профессиональный гитарист-виртуоз, способный овладеть любым технически сложным пассажем, ибо в детстве долго играл на скрипке. По сути дела из подсобного материала он был в состоянии сделать патриарший посох, трудно отличимый от подлинного. И все-таки наиболее полно его дарование сказалось в плане его издательской деятельности: быть главой издательства, составленного из кусочков, без секретарей (его помощникам в Париже, чтобы заработать недостающие для выпуска журнала суммы, приходилось обременять себя трудоемкими, но хорошооплачиваемыми малярными работами), получая корректуры и сигнальные оттиски из-за границы всего на несколько дней, вынужденный постоянно скрываться и скрывать материалы от агентов сыскной полиции, которая так же постоянно трясла все его московские квартиры (сам он жил в двух комнатах в коммунальной квартире с женой и взрослой дочерью; остальными соседями, по странному стечению обстоятельств, оказались несколько наиболее видных московских диссидентов; но еще имел трехкомнатную квартиру-мастерскую в новостройках и несколько квартир любовниц, о которых знали немногие), а у него еще постоянно возникали идеи: то выпустить многотомную энциклопедию, содержащую статьи о реальных и вымышленных писателях. То предлагал создать странствующую типографию, закупив новейшее оборудование за границей, и издавать сериями: социальные романы, политические, порнографические, модернистские и так далее. Или разработать серию фантастических фейерверков в честь тысячелетия христианства на Руси, воплотив с помощью иллюминации знаменитую фреску Микеланджело.

Со стороны матери он принадлежал к двум различным ответвлениям рода чингисидов, наиболее известного в Европе княжеского рода литовских татар. Даже его детство окутано куревом самых фантастических арабесок и легенд. Рассказывают, что, учась в шестом классе, он привел в школу лошадь, а учась в восьмом — женщину. Лошадь, которая с трудом протиснулась в двери, долго ходила по гулкому вестибюлю и крашеным салатной сиротской краской коридорам, пугая учащихся и учителей и испекая на каждом шагу по одному конскому яблоку. В конце концов, испуганная воплями нянечки, лошадь попыталась взобраться по лестнице, но ее, предварительно смастерив помост из досок, выпроводили в окно. С женщиной он заперся после занятий в директорском кабинете, но им помешал сам директор, приведший для этих же целей учительницу младших классов.

Наиболее известны и популярны две приключившиеся с ним в доканонический период истории; одну можно назвать «Почему этот человек еще жив?», а вторую — «Заповедное место». Кинооператором он стал в армии, куда попал после того, как ушел с последнего курса Гнесинского училища по классу скрипки из-за травмы руки, ибо больше не мог рассчитывать на рост своей техники. Сняв в армии документальный фильм, он то ли послал его на конкурс, то ли, отслужив положенное, заявился с этим фильмом на студию и после просмотра был зачислен в штат. Став оператором для особых поручений, он по заданию военного ведомства делал съемки посещения какой-то особо запретной зоны делегацией командования. Вся территория была заминирована, за исключением нескольких отмеченных белыми плитами дорожек. Съемки проходили зимой. Снимал он, пятясь от надвигавшейся на него делегации, и не заметил, как сошел с дорожки и сделал несколько шагов по целине. Его остановил сердитый окрик какого-то генерала, недовольно указавшего на него командиру базы. Ткнув в него пальцем, генерал раздраженно закричал: «Не понимаю, почему этот человек еще жив?»

Вторая история также была связана со съемками где-то в Сибири. Из-за непогоды пришлось проторчать несколько суток на местном аэродроме, и приятель предложил показать ему одно заповедное место. Лететь надо было вертолетом несколько часов над необозримым лесным пространством в неведомую глушь. Вдали от каких-либо шоссейных или железнодорожных путей, окруженная кольцом самой современной автострады, находилась затерянная в лесу небольшая деревушка, всего полтора десятка домов. Он не поверил своим глазам: не заросшие мхом избы, а прекрасные кирпичные коттеджи с современными верандами, холлами, гаражами, у каждого хозяина по паре автомобилей. Дома были обставлены по последнему слову современного интерьера: японские кухонные комбайны, посудомоечные машины, стереосистемы, кондиционеры, застекленные холлы, жалюзи на окнах, одетые «по фирме» жители. В день, когда они прилетели, в Доме культуры, больше напоминавшем концертный зал в Венеции, состоялось общее ежегодное собрание. На сцене — стол с пунцовой скатертью, все как обычно, председатель сельсовета делал доклад и подводил итоги. Жители занимались охотой и другими промыслами. Слушали вяло. Он пропустил момент, когда в зале что-то изменилось. Не вставая с места, чуть слышным ворчливым голосом, прореженным уютной хрипотцой, с одного из задних рядов бубнил какой-то мужчина в ватнике и ушанке. Кого-то распекал. Приятель толкнул локтем в бок: «Это он и есть, Хозяин». Каким образом Хозяин приобрел сокровища, почему на его деньги не могли наложить руку власти — неизвестно. Вроде бы десять лет назад, пойдя в тайгу, он нашел там клад. Вернулся, сдал, как положено, золотые монеты государству и получил свои двадцать пять процентов. На следующий год — то же самое. Он уходил один, в ватнике, с ружьишком, и возвращался с набитыми золотом санями. За ним пытались следить — безрезультатно. Буквально растворялся в лесу. По самым скромным подсчетам он сдал государству монет на несколько миллионов. Себе не брал ничего. На его деньги был заложен Дом культуры, построены коттеджи и дорога, чтобы односельчане могли по вечерам гонять по этой автостраде на своих лимузинах. Номинально власть принадлежала сельсовету, настоящим хозяином был он. Каждому он назначал свою дополнительную зарплату. «Ты, Сенька, что семью забросил и вечерами невесть где шляешься, дьявол? Лодырничаешь, блядуешь? Никакой новой машины — и не проси. Заметано». — «Дядь Володя, так у меня кардан полетел и днище ржавое». — «Так ты же ее прошлой осенью купил? Надо было мастикой промазать, ручки приложить. Сказано, нет — значит, нет. До следующего года, там поговорим». Такому обзору подлежали все, не исключая секретаря парторганизации. Каждому по заслугам, по труду и нравам. Сам он жил чуть ли не в землянке, совершенно безразличный к тому, что есть и где спать. Когда вертолет взлетел и набрал высоту, стали видны игрушечные домики, окруженные двумя восьмерками — большой и малой, — автомагистрали, выложенные бетонными плитами. Заповедное место.

Подобных историй он знал бессчетное множество. Одно время решил было писать роман, стал составлять картотеку, но ее отобрали при очередном обыске. Ему удавалось почти все, ибо родился, очевидно, под самой счастливой звездой. Самая лакомая натура для романиста. Почти не существующий и не существовавший в России тип удачливого практического деятеля, который жил и работал с вызывающим зависть экзотическим аппетитом. Ему не нужна была никакая Америка или Европа, он именно здесь был на своем месте и имел все, что хотел. Конечно, как человек, очерченный буйным полетом фантазии, которой нужен простор, он, попадая на неблагодарных слушателей, наталкиваясь на стену непонимания, иногда на мгновение терялся, и лицо, вместо аристократической невозмутимости, приобретало оттенок какой-то детской растерянности: в такие минуты он походил на пупсика в вязаной шапочке, из кокона которого еще только должна была распуститься неумолкающая Шехерезада. Некоторых вводило в заблуждение разнообразие его интересов, ибо простыми натурами владеет иллюзия, что одаренный человек обязательно ограничен, как луч, который пробивается сквозь узкую щель и в котором, сверкая, плывут пылинки; но так чаще всего случается с теми, у кого талант, по словам Сидни Поллака, находится в «поющей сфере муз» и не вырывается за ее пределы. Его действительно снедала страсть первооткрывателя — почти все равно чего: нового минерала, уникального способа записи информации или никому не известного гения; поэтому когда он решил ввести в своем журнале литературную страничку и обратился ко мне с вопросом, кого я полагаю уместным опубликовать первым, я, не раздумывая, ответил: покойного Халлитоу.

Чем один писатель лучше другого, или, точнее, почему разные страницы вызывают разные по силе и цвету ответные пульсации, будто это не речевая структура и языковая сеть, а контурная карта иглотерапии? Я различал настоящего писателя по легкому раздражению, охватывающему душу, будто она обволакивалась облаком газированных пузырьков. Это облако затем переходило в почти болезненное покалывание, пока, наконец, душа не вздыхала полной грудью и не накатывало несколько нервозное, но блаженное возбуждение: какое-то чередование теплых и холодных потоков, чьи дуновения буквально за несколько секунд способны были вызвать иллюзию обновления всего существа. Что делать, если мы знаем только два блаженных состояния: соединения с собой и освобождения от себя.

До смерти Халлитоу знали всего несколько человек, и мало кто отдавал ему должное. Когда он умер, посыпались статьи, некрологи, о нем как-то сразу заговорили, сразу несколько издательств решили выпустить подготовленную им самим книгу, но вот прошло уже несколько лет, книги нет, да и о нем вспоминают все реже и реже. Он родился за неделю до войны и детство провел в Сибири, кажется, под Новосибирском. Один из авторов пространного некролога утверждает, что Хал (так звали его друзья) был баловнем семьи; как лейтмотив возникает мотив переодевания в любимую бархатную курточку. Она то снимается, то надевается вновь, рвется в торжественный момент по шву, некстати забывается в гостях. В ней герою то жарко, то холодно, а материал курточки — гладкий, нежный, переливающийся, очевидно, как-то соответствовал его впоследствии проявившемуся дарованию.

Другой мемуарист отмечает, что ни в одном отрывке прозы, который можно идентифицировать как автобиографический, не появляется облик отца. Возможно, отец погиб на войне, возможно, бросил семью и пропал без вести, но его отсутствие очевидно, как вспомогательная пауза, как вымаранный абзац или зияющее пустое место, вроде пропущенной ударной стопы. Бархатная курточка, женское воспитание, маленький барчук в провинциальной рамке. Не представляю тех спектаклей, которые Хал впоследствии поставил, но и в них, очевидно, было тоже что-то бархатное, намеренно слабое, чуждающееся световых эффектов, с акцентом на жест, мимику, разговорную интонацию. Он был учеником Ромма, режиссером и автором нескольких пьес в театре пантомимы, в театре глухонемых, в той театральной студии, что долгие годы вел. Один из мемуаристов утверждает, что несмотря на разницу в возрасте (будучи, очевидно, гораздо младше Халлитоу) он, преисполненный к Халлитоу приязни, не мог отделаться от налета покровительственного отношения к нему, и достаточно остроумно замечает, что испытывал подчас удивленно-недоверчивое почтение, перемешанное со снисходительностью, какое у обыкновенного мужчины вызывает неожиданно талантливая женщина. А еще через три страницы признается, что вообще постоянно опасался своеобразной влюбленности Халлитоу в него, боялся оставаться с ним наедине, хотя и оговаривает, что в этой влюбленности не был уверен, да и, кроме писаний самого Халлитоу, никаких доказательств его гомосексуальности не имел.

Сразу после смерти Халлитоу неизвестно откуда появилось несколько женщин, каждая из них уверяла, что являлась чуть ли не его невестой или даже невенчанной женой. Одна из них, также подвизающаяся на ниве изящной словесности, написала пьесу, не лишенную нескольких острых мест о Халлитоу и его образе жизни, где утверждала, что ее кумир почти равно делил привязанность между полами, отдавая небольшое предпочтение своему. Сам я несколько раз видел Халлитоу в окружении разных женщин, несколько раз он приходил провожать меня на вокзал, сопровождаемый очередной молчаливой незнакомкой, ибо в отношении к нему женщины вели себя восторженно, с преданностью и обожанием заглядывая в глаза. Очевидно, он действительно обладал магией воздействия на окружающих, отчасти используемой им для работы с заикающимися, которых он, как дефектолог, умудрялся вылечивать в несколько сеансов. Очевидно, на женщин (помимо известной притягательности таланта) производило впечатление соседство вспыхивающей на мгновение, как пульс, силы с присущим ему обаянием слабости, трепетности, подчас даже торопливой суетности; женщины считали его подругой, общение с которой таит приятные неожиданности. И конечно, каждой хотелось победить его, полностью перетянув на свою сторону.

Сразу после выхода в свет «Колониальной ночи» полиция нравов попыталась возбудить против него уголовное дело «о растлении и совращении юношества», но доказательств так и не получила (если они вообще имелись), хотя были опрошены все члены студии и актеры, с которыми он работал. Весьма соблазнительной представляется попытка представить эротико-гомосексуальный подтекст его писаний как изысканную мистификацию, разыгранную с блестящим и вводящим в заблуждение правдоподобием, тем более что страсть к розыгрышам и ложным ходам была присуща ему в полной мере (так, нарушая либеральное табу, он позволял себе провоцировать примитивные реакции антисемитскими и антиколониальными пассажами, тут же, правда, подсекая их под корень); но эти мистификации обладали прочной атласной подкладкой реального чувства, так что, скорее всего, в его писаниях есть все же привкус автобиографического свойства.

Хотя, как справедливо замечает автор одного пространного некролога (более, правда, сбивающегося на запоздалую статью либо признание в любви), Халлитоу строил свои произведения так, чтобы они вызывали иллюзию подлинного документа, скажем, доноса на самого себя, письма, отрывка из дневника или незаконченных воспоминаний. Не знаю, кому из писателей (и не только современных) удавалось столь точно воссоздать щекотливую иллюзию искренности, безыскусности, почти вынужденного признания у — несомненно вымышленных — персонажей. А достоверности пронзительно лирических откровений служили, конечно, те многочисленные грубо эротические, почти натуралистические описания гомосексуальных переживаний и соитий, без которых хлопья лирических признаний смывались бы холодной водой недоверия. «Мыльная пена, — уверяет нас Б.У. Летт, — достоверна только на небритой щеке, как, впрочем, и кровавые порезы от торопливого бритья». Весьма остроумно один из мемуаристов замечает, что «грубыми деталями автор как бы спасает, уравновешивает пронзительный и откровенный шепот раненой души, приводит в состояние неустойчивого равновесия чашечки разнокалиберных весов». Туда же отнесем такие писательские приемы, как намеренно неграмотное написание слов по слуху: «миня» (вместо «меня»), «мущина» и так далее, а также косноязычный и прихотливый синтаксис, создающий совершенно уникальную разговорную интонацию прозы, ориентированную не столько на просторечие провинциала, сколько на своеобразное дополнение жестом пропущенного слова. Вот это появление жеста, выраженного словом, в моменты «бессилия слов» и является, несомненно, ударной стопой завораживающей интонации, что аккомпанирует сама себе непроизвольной мимикой души, помогает толчками, рывками, заламыванием рук, добиваясь невиданной иллюзии достоверности. Однако я не могу согласиться с патетическим автором самого слезливого некролога, что «все вдохновенные произведения покойного достойны одинакового восхищения» и что, несомненно, настанет время, когда «отрывки из его стихов и прозы будут заучиваться школьниками наизусть». Суть не в том, что не все его опусы нравились мне одинаково, и я не уверен (хотя после смерти Халлитоу не перечитывал его сочинений), что целиком способен принять даже лучший из них. Просто я полагаю, что трудно сыскать писателя, более противопоказанного читателю, ищущему в книжках устойчивости либо подтверждения правильности своих убогих жизненных правил, чем Халлитоу.

Однако для меня это не компрометирующее противоречие, а извинительная подробность, та ложка дегтя, которую неукоснительно затягивает водоворот любой бочки меда. Мы встретились с ним на миг, чтобы тут же разойтись, как створки раскрываемого веера: он пытался литературе привить форму документа или пронзительной исповеди, в то время как другие в реальном персонаже смаковали пародийные черты литературных героев, а жизнь представляли в виде исчерканного писательского черновика. И несмотря на все возможные оговорки (а может, и благодаря им), я считаю его восхитительно изысканным писателем, состоявшимся на зависть и недоумение всем, не вопреки неожиданно стремительному выходу за дверь, в мир иной, а именно благодаря ему.

Это изумительное чутье, присущее только тонким натурам, — уметь уйти тихо и непринужденно в самый подходящий момент. С мрачной веселостью подчеркнул я заключительный абзац одного из некрологов, в котором автор достаточно безапелляционно восклицал, что вот «еще один поэт погиб от недостатка воздуха, не выдержав неравной схватки с железной жизнью». Ничего не поделаешь, приходится согласиться с известным высказыванием С. Льюиса: «Раз пока у человеческого рода стопроцентная смертность, то нечего особенно удивляться, если это происходит рано или поздно». Исполнить сцену смерти с таким неправдоподобным вкусом удается немногим: солнечным июньским полднем, идя по центральной московской улице с тонкой папочкой под мышкой (это была ночью законченная пьеса, построенная на стропилах старинной сказки Одоевского «Городок в табакерке»), он внезапно упал и, несмотря на свой «вийоновский возраст», через несколько минут умер. Окружившие его москвичи с недоверием наблюдали судороги и рывки ног, считая, очевидно, что молодой светловолосый человек с лицом «юноши-инока» (еще один образ из уже упомянутого некролога) просто перебрал лишнего, как говорится, с бодуна, и мистифицирует их, желая вызвать незаслуженное сочувствие. Кстати, ему действительно удавались совершенно неожиданные для окружающих пассы: когда однажды участковый милиционер принес ему повестку, он, открыв дверь и увидев знакомый мундир, упал в настоящий обморок, столь соблазнительный для особ в интересном положении, и банально усатому участковому пришлось хрестоматийно прыскать холодной водой из кружки ему в лицо и расстегивать тугой воротник.

Следующие несколько писем приводятся нами не столько потому, что имеют непосредственное касательство к вышеописанным событиям и в той или иной степени характеризуют действующих лиц (и одновременно являются доказательством существовавшего между ними эпистолярного моста), но потому, что предлагают несколько иную версию, ибо являются непосредственным откликом на случившееся. Автору первого письма^10 принадлежит честь быть первым автором статьи о Халлитоу (которую Халлитоу, правда, сам так и не увидел), и, как утверждают те, кто перебирал архив покойного, последнее, что он писал, — было его письмо к NN. (обозначим таким весьма тривиальным образом нашего адресанта). Письмо незаконченное и нам до сих пор неизвестное, ибо теперь этот архив практически никому не доступен. Письма приводятся с небольшими комментариями и сокращениями личного порядка, не имеющими отношения к затронутой теме. Мы начнем цитировать это письмо, являющееся, очевидно, черновым вариантом будущей рецензии, как раз с того места, когда прелюдия обязательных экивоков и приветствий истощила себя, оркестр настроился играть всерьез и без околичностей принялся за дело.

«У меня возникло желание написать кратенькое предисловие к Вашим стихам, — пишет NN. строгим, и мы бы даже сказали нравоучительным почерком, — а затем предложить «все вместе» для публикации в одном колониальном оппозиционном журнале. Признаюсь, что понимание Вашей поэтики приходило ко мне некими волнами, каждая из которых как бы «срывала очередную туманную оболочку, пока суть предмета не обнажилась полностью».

Как и любой читатель, уважаемый г-н Халлитоу, я считал, что «знаю», каким должен быть настоящий стих. Плотная, без пустот и междуоконной ваты, поэтическая строка; звенящий хрустальным боем словесный образ; своя собственная авторская поэтическая интонация — легкая зыбь на водной поверхности. Любителю русской колониальной поэзии ХХ века трудно прочитать Ваши стихи, г-н Халлитоу, и не удивиться. Действительно, они производят странное впечатление. Вместо плотной, как строй, поэтической речи — мягкая, точно пуховая подушка, строка. Не освященные высокой поэзией разговорные слова падают свободно, словно идущий снег. Ухо напряженно ждет звонких и остроумных метафор — вместо них инфантильная скороговорка, поток сознания внешне ничем не примечательного рефлексирующего ума. А может, и не ума — недоумка? Вместо собранного в кулак самодостаточного авторского мировоззрения — внутренние монологи чем-то близких, а чем-то далеких друг от друга персонажей, объединенных лишь мастикой поэтического пристрастия. Читатель колониальной поэзии привык, что здесь, так или иначе, мировоззрение лирического героя пытается, как объятие, замкнуть весь мир: для него характерна дальнозоркость, а не близорукость. Сеть пленительных мелочей в колониальном стихе никогда не случайна: сквозь нее просвечивает истина. Поэзия — как животворение — озвучивала души благородные и возвышенные, наблюдательные и чувствительные. Для многих она становилась преградой наоборот: в нее могли войти только те, у кого дух был «высокого и стройного роста». Все мелкотравчатое шло рядом, мимо, проходило сквозь поэзию, как игла сквозь воду, не оставляя следа.

Априорные авторские и читательские представления о «прекрасном» никогда не совпадают полностью, а лишь находят друг на друга, как полы пальто. Однако ваши тексты, г-н Халлитоу, пытаются, как мне кажется, «вочеловечить» душу поэтически «мелкого» человечка (что-то среднее, если позволите терпкое выражение, между кретином и педерастом), и это не может не ставить в тупик.

Положим, я еще понимаю, что означает Ваше жалобно-плаксивое, напряженное переспрашивание в стихе:

Когда вас ждать? всегда вас ждать

Или совсем не ждать? — Нет, ждать, —

Не ждать или нет, ждать? — Да, ждать;

И ждать, и ждать, и только ждать. —

И только ждать? — И только ждать. —

И не дождаться? — Только ждать.

Но уверены ли Вы, что наш колониальный читатель почувствует ассоциативный укол узнавания в строчках:

Слава Богу, Бога нет.

Слава Богу, есть опять —

Да, для меня эти строчки, точнее даже не строчки, а, скорее, некоторая прорезь между ними, бритвенное лезвие пустоты, точка отсутствия, вызывают ощущение задержки дыхания, перебоя пульса, потому что я «вспомнил». Что именно, я надеюсь пояснить Вам при личной встрече, ибо опасаюсь, что и так Вас слишком утомил. Позволю себе только одно последнее и вполне бесполезное предостережение. Берегитесь, милый Халлитоу, мне кажется, я ощутил беззащитное «солнечное сплетение» Вашей отнюдь не очаровательной музы, но боюсь, что она вряд ли легко завоюет внимание не только массового колониального читателя (надеюсь, у Вас нет таких неостроумных претензий), но и читателя проницательного: слишком они неожиданны для нашего русского глаза и уха.»

Здесь конец цитаты, хотя автор письма-рецензии еще пытается высказать, на наш взгляд, несколько безполезных опасений по поводу того, куда может завести автора стихов гипертрофированное развитие того или иного приема; правда, у него хватает ума для того, чтобы закончить этот не вполне уместный пассаж успокоительной ремаркой, что «это Вы и без меня знаете». Последующая часть письма не представляет, как нам кажется, такого интереса, чтобы цитировать ее целиком, ибо автор берет на себя смелость рассуждать о прозе Халлитоу (правда, признается, что знаком с ней весьма поверхностно) и хотя отмечает, что «в ней есть те почти невидимые узелки, на которых держится тонкая паутина прозаического кружева», но по сравнению со стихами (в чью глубокую тень эта проза попадает) она кажется ему «более очевидной». И он опять обременяет себя и своего корреспондента советами вроде того, что «чем более экзотична тема (очевидно, намек на гомосексуальную тематику Халлитоу — прим. ред.), тем более ценны простые детали серой повседневности, уникальные мелочи и подробности», и уверяет, что исповедальное «ренановское» повествование (к которому он, очевидно, относит пронзительную прозу Халлитоу — прим. ред.) приличествует темам банальным и домашним, в этом есть гармония контраста».

Письмо второе (ответ Халлитоу) является единственным имеющимся у нас автографом покойного, и, приводя текст, нам хотелось бы сопроводить его либо графологическим анализом, либо небольшим отрывком, демонстрирующим почерк автора. Письмо было написано на двух листах белой бумаги красными чернилами совершенно странным, невообразимым образом: почти печатные огромные буквы, с наклоном в разные стороны; веером расходящиеся строчки неустановившегося детского почерка, которые то съеживались и сужались, то топорщились иглами; вдруг буквы становились маленькими, крошечными, потом опять начинали расти; одна и та же буква, например «р», имела, как мы насчитали, 4 варианта возможных написаний. Обилие небрежных исправлений и вымаранных мест; это было не письмо, а лакомое блюдо для ловкого графолога. Вот отрывок текста: «Как приятно, Вы бы знали, было Ваше письмо. Какая это поддержка, когда кто-то что-то о твоем художестве подумал, да еще потрудился записать, да еще когда автор (далее следует неумеренная, на наш взгляд, похвала корреспонденту). Ну, конечно, все, что Вы подумаете и напишете обо мне ли или о ком-то другом, всегда будет... (опять несколько сверкающих наречий, которые мы опускаем).

С удовольствием, с большим удовольствием прочел все Ваши соображения — и что это (мои стихи) мог бы написать герой «Лицея для умалишенных», и «ухо напряженно ждет звонких и остроумных метафор — вместо них инфантильная скороговорка» и т.д. Наверное, так это и должно восприниматься на фоне другой, известной поэзии. Насчет того, что «внутренние монологи в чем-то схожих и чем-то различных персонажей» — мне-то, как человеку лирическому, то есть сосредоточенному на своих переживаниях, вместо того чтобы видеть других людей, — мне кажется, все, что пишу, — все это мои душевные движения и жесты, те или другие, — но, наверное, извне так и смотрятся — речью как будто персонажей. В стихах ли, в прозе ли, я не любитель Слова-Логоса, — вроде право за ним пусть только у Священного писания, а художеств. лицо (так в рукописи — прим. изд.) да и научное — лишь та или иная частная карма с речами от субъекта. Кто бы что бы когда бы ни говорил (ни писал), я все равно вижу за этим субъекта и субъекта этих речей, с его психич. складом, с его речами-реакциями. И если настроения, реакции, сам психич. склад этого всего лишь субъекта попадает в резонанс с моим, восхищает меня, если я вздрагиваю от этих милых мне жестов, — для меня, читателя, парадоксальным образом эта художеств. частность будет все равно что Логос, и больше — потому что Логос это что-то необъятное, безличное, а тут какое-то именно то самое, что любишь, в нем чувствуешь всю милую единственную жизнь в самых ее наркотических точках и филологических (слово написано поверх другого, исправленного — физиологических — прим. ред.) реакциях...

А последняя часть Вашего письма (что «писать на нашем языке — абсурд, потому что полтора читателя») — это уж Вы в горькую минуту — кому, правда, из нас не знакомую... Но Боже мой! если что-то у кого-то где-то получилось — мы же тут же узнаем все и набрасываемся — мне ли Вам говорить. Вот Вы пишете...» Но эта часть письма, очевидно, будет непонятна читателю, ибо является откликом на тот опущенный нами конец первого письма, где его автор сетует на странное, как он пишет, «парадоксальное» положение, в котором оказалась современная колониальная литература. Весьма забавно выглядят ламентации, имеющие несомненно наивно идеалистическую подкладку, о том, насколько было бы проще существовать, если бы «талант соединялся с благородством, а бездарность с душевной нечистоплотностью». А в действительности «все перемешано как в дамской сумочке. Протягиваешь руку одаренному художнику, а он, оказывается, болен чесоткой самого мелкого тщеславия, обидчив и подозрителен; здороваешься поневоле с автором скучных наукообразных статей — а он добрый малый, не хватает звезд с неба, но надежен, как дубовый пень». И потому «приходится утолять жажду души не крепким вином дружества, а кипяченой водой охлажденного знакомства».

Не привели мы и странное деление по принципу акустического отклика, которого добивается у пространства проза и поэзия. Если поэт «со звонким птичьим голосом» как-то находит выход из положения (очевидно, имеется в виду отделение современной колониальной литературы от читателя), — «пою, когда гортань суха», ибо поэзия — жанр куда более портативный, коммуникабельный и, грубо говоря, естественный, то проза, по сравнению со стихотворчеством, куда более неповоротлива, «работа для потомства и будущего, конечно, благородна, но и высокомерна». И получается, что «говоришь в уши самому себе, а это почти то же самое, что не говорить, а думать» (неплохое сравнение).

А решение «устроить с Божьей помощью внутри абсурдного пространства собственный иллюзорный, но на некоторое время устойчивый мир, резервируя возможность работать, существовать и, не портя себе зрение, смотреть вперед», вряд ли возможно, ибо для этого должен быть талант «не столько к литературе, сколько к жизни, а наличие одного подчас отрицает возможность и наличие другого». Некоторые поэтому стараются ни к чему не относиться чересчур серьезно и не смотреть слишком пристально, ибо «предмет расплачивается тем, что открывает один за другим свои изъяны, которые не замечаешь, когда моргаешь либо смеешься» (возможно, слишком сильно сказано).

Третье письмо оповещает Халлитоу о том, что его стихи вместе со «статейкой» о них опубликованы, ибо автор «уже держал журнал со стихами в руках», а затем тщательно передает реестр различных отзывов о творчестве Халлитоу, которые он слышал за последнее время. При этом он приносит Халлитоу извинения за то, что редакция, «постоянно дрейфуя в сторону официоза», на свой страх и риск решилась-таки заменить одно слово в одном из текстов Халлитоу. И вместо строчки «Слава Богу, Педро умер» получилось: «Слава Богу, NN умер». Это письмо осталось недописанным; оба корреспондента одновременно писали друг другу письма, но если первый не успел кончить свое письмо по весьма простительной причине, так как просто внезапно решил отойти в мир иной, то второй не успел дописать, ибо узнал о кончине своего корреспондента. Вместо этого письма, дописывать которое, очевидно, уже не имело смысла, он пишет другое, московскому приятелю покойного; письмо осталось неотправленным, и точно выяснить его адресат нам не удалось. Инициалы, молниеносной ящеркой мелькающие где-то в конце, наводят на мысль, что возможным адресатом был чуть ли не сам г-н Прайхоф, но точных и достоверных доказательств на этот счет мы не имеем.

«Давно собирался написать Вам, но жизнь трескается прямо на глазах — только вроде держал в руках целый кусок, как уже остались одни черепки. И дело даже не в том, что былое целое — уже некогда скленное блюдце, странно другое: даже осколки кажутся теперь чужими.

Возможно до Вас, милый друг, доходили горестные известия из другой страны, иного мира: они всегда почему-то кажутся вымышленными, литературными, и все прибывающее наводнение подробностей строит фантастическое сооружение из прозрачных рыбьих косточек и хрящей — воздушно, но, кажется, тронешь пальцем — и окажется небылицей. Я не хочу сказать, что любая смерть нелепа: подчас, задним числом, человеческий конец — изысканная закрывающая скобка. Но в смерти непризнанного писателя, отдавшего литературным занятиям два десятка лет и неопубликованного, неизвестного читателю, как бы несуществующего, есть какая-то особая неловкость, что-то не имеющее названия, какая-то пустота, которой, конечно, никому в голову не придет давать имя.

Не я первый ощущаю исчезновение близкого, любезного душе человека, как выдох и вдох уже меньшей силы: будто бесцветная кислота выжгла в памяти белое контурное пятно, и ничем его не заполнишь, ничто туда не впишешь, не заменишь контуром другого лица... Конечно, моя потеря не может сравниться с потерей близких, но я очень трудно схожусь с людьми, дистантен по натуре и потому особо ценю ощущение близости, если оно возникает, а того, кто ушел, сразу ощутил как человека родного себе, теплого, тем более, что он и был такой на самом деле. А топография жизненного пространства такова, что жить приходится среди чужих людей, а те, кто кажутся родными, далеко уходят, уходят за границу памяти, уезжают, поселяясь в узких почтовых конвертах и телефонных трубках, или вот просто умирают...

Здесь, в нашей Сан-Тпьере, на Богом забытом острове, пунктир одиночества — естественный и привычный контур обособленного бытия, а теперь, при всеобщем разброде и распаде дышать разреженным воздухом все труднее и труднее... Жизнь начинает разваливаться по пунктирным мировоззренческим границам, ранее проступавшим как малозначительные линии на контурной карте, что сейчас, похоже, превращаются в непроходимые стены. Возможно, начался какой-то новый период, и после водораздела сиамские близнецы, вроде бы сросшиеся спинами за долгие годы тесного товарищества, выйдут, не глядя друг на друга, будто незнакомы, и пойдут в разные стороны.

Возможно, что для жизни и для литературы нужны разные климатические условия. Писателю полезен холод одиночества и странное неодушевленное пространство вокруг: тем более ему есть смысл работать не по прихоти души, а во спасение ее. И клубится, милый друг, облаками Ватто жаркое дыхание на морозном воздухе, отогревается, отпотевает лунка на заледенелом стекле, и можно прижаться лицом к прозрачному глазку и смотреть, как на хрустальных кристаллических подмостках живут и копошатся фигурки, играют в изысканные и грубые слова и ткут своими пульсирующими шагами с первого взгляда непонятный, но изумительный узор; сесть на корточки, смотреть сквозь голубой глазок оттаявшей лунки и не насмотреться. Но тело, куда от него денешься, засыпает на морозе, словно вытащенная из воды рыба; и оказывается, нельзя сидеть так долго, а надо встать и размахивать руками, и делать совершенно нелепые — если смотреть со стороны хрустального литературного мира — движения только для того, чтобы по-рыбьи не заснуть, не превратиться в беззвучный кристалл. Но холодно, дружище, пальцы стынут».

Мы не будем приводить вторую половину этого послания, которое постепенно, как бы забывая о своей главной теме — реакция на кончину их общего московского приятеля, — сползает на уже понятные читателю вариации и ламентации, не вполне уместные даже в подобном литературном некрологе. Мы продолжаем.

«Нас не удивляет, — пишет Сэмуэль Боргес, — когда молния выбирает большое высокое дерево с щедрой развесистой кроной. Но стоит только загореться траве и кустарнику, мы вспоминаем о лесе. Так и в жизни. Когда гибнет большой писатель, мы скорбим о литературе; но стоит только под колесо истории попасть писателю второго ряда, как поднимается стон о гибели человека».

Кто теперь, спустя годы и десятилетия, помнит о Жане Трика, некогда самом близком приятеле своего тезки Халлитоу? Ни одной статьи, два-три неловких и бессердечных намека, мало что говорящие не только широкому читателю, но и знатоку, пара строк в пожелтевших от времени каталогах двух разорившихся издательств, несколько туманных упоминаний в добросовестных и неинтересных обзорах литературы прошедших десятилетий; пожимание плеч при вопросе: «А что бы вы могли сказать о таком-то и таком-то?»

«Что может быть поучительного в судьбе неудачника, не справившегося с собственным страхом», — сказал о Жане Трика Жюль Попп, давая интервью в аэропорту перед отлетом в Кельн на очередной конгресс соотечественников.

«Я никогда не считал, что из него выйдет не то что создатель «народных романов», но даже второразрядный беллетрист», — пишет нам г-н Хануман в ответ на соответствующий запрос. «Да, одно время его действительно считали подающим надежды автором «народных романов», — сказал г-н Прайхоф, — но, как видите, из этого ничего не вышло. Однако я признателен Трика хотя бы за то, что именно его арест привлек внимание к нашей «Колониальной ночи», одним из авторов которой он был».

Однако по мнению обозревателя кропотливой «Гардиан» Генри Мак-Милона, «ставший теперь библиографической редкостью альманах «Колониальная ночь» вообще, возможно, не увидел бы свет, кабы не те неуловимые движения в воздухе, которые всегда возникают в потревоженном пространстве, если пешка, дошедшая до королевского фланга, вместо того, чтобы стать ферзем, обретает ореол мученика».

«Конечно, о нем теперь не вспоминают даже те друзья, что — да разве же это друзья! — отвернулись от него, как от прокаженного. Но ведь у него был период — нет, не славы, но, знаете, вдруг он сделался всем нужен и интересен, а потом эта ужасная ночь, и все, все стало совсем другим», — так сказала нам бывшая жена Жана Трика, которую мы нашли на съемочной площадке одной, увы, заштатной киностудии.

Но в третьей записной книжке Ральфа Олсборна мы читаем: «Если кончина Халлитоу стала той мистической ласточкой, возвращение которой в чертог теней лишь смутно намекало на необходимость быть готовым к крутому повороту событий, остроумно названных Гарри Палмером «сменой воды в аквариуме», то арест Жана Трика явился для многих началом новой эпохи, сразу заговорившей не на языке невнятных пророчеств, а с решительностью закрывающего ярмарку церемониймейстера».

Однако для того, чтобы понять, почему для многих этот арест явился хpестоматийным громом среди ясного неба, необходимо вывести на авансцену беглой рукой набросанные декорации атмосферы тех лет и описать, пусть и с неумолимой краткостью, что представлял из себя облик арестованного в глазах тех, кто отвернулся от него с трудно представимой легкостью.

Да, русская страсть к гармонии имеет естественную оборотную сторону мохнатого листа: здесь не любят неудачников, а особенно таких, которые долгое время ходили в одежде с чужого плеча, впустую растрачивая обращенное на них внимание и надежды, ибо ходили они в позе счастливчиков, коим все удается, а потом, поскользнувшись, сползли к своей унылой роли неудачников, только раззадорив и разбередив жажду завершенности, столь свойственную русскому человеку. Судьба «дала петуха» (рус.), сорвалась на фальцет, а затем опять захрипела унылым тоном.

Жан Трика происходил из захудалого дворянского рода польских шляхтичей. Хотя сам он родился в лагере во время войны с французами, дед его владел родовым имением с колоннами где-то на юге, со всеми необходимыми атрибутами воспоминаний: уютным парком с аллеей, ведущей к проступающему сквозь листву особняку, конюшней, где грустные пони жевали сено с наивным хрустом, вечерними чаепитиями на веранде под фортепьяно из-за закрытой двери, звуки которого перемешивались с лунным светом, плывшим через распахнутое в сад окно; бильбоке, духовые ружья системы монте-карло, обязательные причуды старого хозяина. То он в связи с патриотическими порывами выпускает отечественную липучку для мух, для чего соскабливает с американской липучки вязкий слой и наносит свой, на медовой основе; то решает создать фирму по производству одеколона, в связи с чем в огромную ванну на кухне выливается добрая сотня флаконов лучших французских духов, туда же добавляются местные ароматические вещества, после чего содержимое опять разливается по тем же флаконам, снабженным, правда, уже другими этикетками; то изобретает вечный двигатель на основе английской сенокосилки, радиатора парового отопления и полуразвалившейся мельницы в заброшенной части парка. Ванна пахла французскими духами до самой войны, чемодан с липучками впоследствии реквизировали чекисты, а пьяного конюха, включившего однажды в полнолуние сенокосилку, поразил настолько сильный удар тока, что он вместе с этим странным сооружением упал в затянутый мелкой ряской пруд и чуть не утонул, ибо и до этого случая заикался на согласных, а сделав первый крупный глоток, стал заикаться на гласных, отчего его крики о помощи сначала приняли за брачные крики лебедей («блядей-лебедей» (рус.)11, как говаривал старый хозяин, щипля за сочную юную ягодицу миловидную горничную, подкарауленную им на темной скрипучей лестнице). А после того, как дурак был вытащен, он вообще потерял дар речи, став с тех пор немым до первых раскатов революции.

Лучшей главой в первом написанном г-м Трика романе стала глава о родовом имении и перламутровом, с проблесками и разрывами детстве, хранившемся в ящике воспоминаний. Сам огромный и раздутый, как покойник-утопленник, роман начинался с примечательного эпиграфа: «Лишь неразумный, отца истребивши, щадит ребятишек». Весьма пророчески, заметит какой-нибудь глубокомысленный читатель. Но прежде, чем описать свое рождение в лагерной больничке от дважды репрессированного отца и вольной женщины, умершей в родах, автор достаточно подробно описывает биографии своих родственников, дядьев и теток по отцовской линии, почти всем из которых предстояло в свое время пройти через очищающую душу зону (если, конечно, согласиться с поэтическим высказыванием г-на Килло о страдании, в котором, как в щелоке, отбелится душа). Автор сталкивает своих героев на полустанках запутанного сюжета, заставляя брата сражаться против брата, ибо пока один его дядя, бывший выпускник ришельевской гимназии, защищает свой родной польский город с фамильным замком на горе, другой в составе оккупационных войск берет этот город приступом. И, конечно, один дядя попадает среди сорокатысячного офицерского корпуса в лагерь под Катынью, полностью уничтоженный то ли французскими, то ли колониальными войсками. А другой — в тот же лагерь, что и отец героя, чтобы последний узнал об их судьбе в день окончания его первого лагерного срока. О себе автор сообщает достаточно скупо. Детство в глухой таежной деревушке, назначенной отцу как место ссылки, с населением, почти сплошь состоящим из «политических» и их жен. Аборигены недолюбливают ни их, ни их детей, которых по странной ассоциации зовут «евреиками» (сибирская модификация слова «жиденок»). Постепенно формируется комплекс неполноценности. Колючая среда, коллекция маленьких обид, ранняя политизация сознания и ореол чувства отщепенства. Отец, несмотря на две с небольшим отсидки, конечно, патриот в официальном смысле, ибо над его душой властвует шаблонный комплекс охранительства, понимаемого как верноподданый поклон. Переводные картинки с портретами усатого начальства на круглых белых тарелочках на стенах. Изгой. До всего надо доходить самому. Первое прозрение. Мысли. Думы. Внезапная ранняя страсть к театру и гениталиям. Студенческие годы, театральная студия. Первый вуз. Высшие режиссерские курсы. Поставленные спектакли. Первый снятый фильм, получивший первую премию. Первые осложнения. Интрижки с актрисами. Увлечение литературой и номенклатурой. Служба в редакции. Первые публикации в малопочтенных изданиях. Богема. Эпоха разрядки. Первая жена, вторая жена, третья жена. Каждый раз словно в соответствии с графиками Константина Леонтьева: любовь, порыв, разочарование. Последней женой становится талантливая актриса тоже нелегкой судьбы, так что они понимают друг друга не только в постели. Еще одна хорошая главка в романе. Дремучее детство с пьяным отцом и верующей бабкой. Побои и походы в церковь. Заграничное трофейное пианино красного дерева с бронзовыми подсвечниками посреди убогой провинциальной утвари. Отец — отставник; уехав в командиpовку на Таймыp, пpопадает на семь лет. Появляется неожиданно, начинается кошмар. Делает матери в присутствии пятнадцатилетней дочери, котоpая спит в той же комнате, еще двух ребятишек. Внезапно — внутренний голос. Пагубная страсть к театру. Для отца театр равен публичному дому за вычетом удовольствий. Однако уже поздно. Коробочка сцены похожа на церковь. Уход из дома и жизнь за кулисами, среди пыльных декораций. Сложная театральная карьера. Лучшая роль, сыгранная еще в студенческие годы, приносит славу, а затем долгие годы молчания. Ибо у актрисы некрасивая, хотя и выразительная внешность, а этого многим не хватает. Поверивший в нее режиссер оказывается педом и его отправляют в места не столь отдаленные, но на длительный срок. Внутреннее горение, не находящее выхода. Подкравшийся зеленый змий ловит искренне несчастную душу в свои объятия и не выпускает долгие годы, пока не начинается второй акт заслуженной славы в нескольких столичных театрах. А пока суд да дело — изматывающая нервы интимная жизнь. Первый возлюбленный, второй возлюбленный, третий возлюбленный. Первый — высокомерный мальчик, музыкант-виртуоз, в которого она влюбляется без памяти, но гордые родители против. Его ждет великая судьба. Гастроли на Кубе, в Англии, Чехословакии. Однако внезапно несчастный случай ломает ему руку, столь необходимую для игры на виолончели. В порыве отчаяния он бросается под проезжавший рядом с консерваторией советский танк, который окончательно ломает ему позвоночник и судьбу и делает калекой и алкоголиком. Наступает ее черед. В припадке сострадания она выходит за него замуж, заступая на роль няньки. Ранее высокомерные родители ее боготворят. Однако калека оказывается крепким орешком, он регулярно напивается и избивает ее своей клюкой. Она терпит три года, а потом уходит ночью, не взяв ничего из вещей, кроме зонтика, потому что идет дождь. Пауза, означающая безвыходность. Антракт с зеленым змием, пока не появляется второй возлюбленный, известный врач-психиатр, почти гипнотезер, который влюбляется, увидев ее на сцене, предлагает руку и сердце, прозрев в ней чистое воплощение духа, но увидев ее в домашней обстановке, растрепанной и неаккуратной, в заштопанных чулках и с отсутствующей третьей пуговицей на халате, предлагает уехать вместе с ним в Америку, где его ожидает большое будущее, тем более, что у них уже есть общая дочь, а ее театральная карьера, кажется, на исходе. Она отказывается, понимая, что Америка для русской актрисы не более, чем мачеха, он уезжает, и тут появляется третий возлюбленный, то есть наш герой, который расцвел в период международной разрядки, махнул рукой на возможность официального успеха и стал постепенно набирающим силу неофициальным литератором.

Здесь мы имеем возможность опереться на попытку более аналитического осмысления этой натуры (а заодно и его литературной деятельности), сделанную одним знакомым Жана Трика в короткий период, как пишет этот мемуарист, «его расцвета и расправленных крыльев». Он познакомился с Жаном Трика, когда тот был на взлете. Белобрысый мужчина средних лет, с плешью, животиком, импульсивный, быстро и энергично говорящий и причмокивающий губами, с зачатками вальяжных манер. Не лишенный обаяния и приятности как собеседник. У него был написан роман, куча стихотворений и рассказов, пользующихся популярностью (особенно после ареста) у непритязательной московской публики интеллигентского толка. Не обладая ложной скромностью, он говорил, что если бы ему удалось напечатать сейчас его «Народный роман», он, Жан Трика, стал бы самым популярным и читаемым автором из всех. Миллионные тиражи и миллионные гонорары. Маркес умрет от зависти. Роман действительно был написан бойко, и вполне возможно, что ему сопутствовал бы самый широкий успех. Огромное произведение, находящееся на границе массовой культуры, политического памфлета и беллетристики. По большому счету это был не роман, а разросшийся до гигантских размеров раскрашенный сценарий. Трика был и оставался режиссером, со свойственным режиссеру видением и взглядом на вещи. К искусству слова это имело лишь косвенное отношение. Слово было самое непритязательное, упрощенное, грубоватое, но сам автор был неглуп, не лишен изобретательности, воображения, зоркости, смелости и композиционного таланта. Возможно, этот роман был первым развлекательным русским бульварным романом, предназначенным для той многочисленной публики метрополии, которая, будь это возможно, предпочитала бы «желтую прессу» всей остальной. Обилие примитивно поданной эротики, грубого изображения закулисной жизни театральных и литературных кругов, в лоб решаемых политических и философских проблем, незатейливых рассуждений и пикантных описаний и, наконец, совпадение незамысловатых переживаний героя с эмоциями среднестатистического читателя. И все это на фоне лихо закрученного сюжета с обилием вставок и отступлений: герой, нахрапистый писатель-диссидент, почти полностью лишенный каких-либо нравственных ценностей за исключением колючей неприязни к режиму и обществу, с родственной обывателю тягой к простым плотским радостям, описание которых столь же обывательски непритязательно. «С легким, приятным сопротивлением член вошел в ее влажное отдающееся лоно». Или: «Пока гуляли по квартире, Оля пару раз провела по арсениевой штанине, там, где колбаской вздувался член. Арсений, в свой черед, залез в пройму кофточки и с огорчением убедился, что на ощупь грудь как раз такая, какой представлялась на взгляд: жесткая». В литературном плане большинство жанровых сцен выглядело жалко, без обиняков говоря о литературной беспомощности автора, который внезапно предоставил себе полную творческую свободу и, естественно, растерялся. Автор только поскальзывался и поскальзывался на следующих чередой скользких местах, и, повторяя его походку, следом ковылял растерянный читатель.

Вот как написал об этом романе беспощадный Кирилл Мамонтов, когда несколько лет спустя «Возвращение в ад» стало наконец доступно колониальному читателю. «Русский язык по своей природе плохо приспособлен для легкомысленных пассажей и требует изощренности и изысканности при столкновении с ними, а особенно с легко испаряющейся эротикой. Это почти что правило хорошего тона: чем грубее и низменнее предмет, тем, для получения наибольшего эффекта, требуется более опосредованный, перифрастический и изысканный стиль. Просто можно писать только о простом. Нашему сотрясателю основ хорошо было бы почитать Габриэля Марселя или хотя бы Леви-Стросса, который доказал, что наибольшей аккумуляцией нежности обладают самые площадные ругательства, особым образом интонированные и ловко вовлеченные в роскошную, почти выспреннюю ткань».

Однако читая этот роман как наскоро расцвеченный сценарий, можно было при определенном усилии добраться до конца, не заблудившись в дебрях псевдо-экзотического материала, коим легко оперировал автор, на ходу перелицовывая пикантную артистическую и богемную московскую жизнь. Текст романа представлялся чудовищно плохим переводом, неряшливым подстрочником какого-то талантливого произведения. Фигуративно, композиционно и ситуационно подчас забавного, но бессловесного. Характерно, что в столичных литературных кругах к Трика относились скептически и подчеркнуто снисходительно. И не менее характерно, что он быстро добился популярности у непритязательных читателей. Трика был скорее писателем бульварного, западного, чем русского склада. Агрессивный, а не пластичный. Бойкий, многоречивый, пошловатый, а не циничный. С тягой к простым, а не сложным вещам. Без всякой метафизики. Без намеков и претензий на высокое. Все называя своими именами. Однако он обладал одним несомненно завидным качеством. Никто не умел так ловко использовать чужие советы, как он. Ему повезло, что он попал в компанию с людьми, щедро одаренными и относящимися к нему с непонятной симпатией. И здесь он деpжался уже без какого бы то ни было самомнения и апломба. Что называется: добpый малый и не педант. И, обладая удивительным трудолюбием, стал прогрессировать прямо на глазах. Рвал подметки на ходу. Любое дельное замечание схватывалось им слету и тут же воплощалось. Он переделывал и исправлял огромные куски текста за несколько дней. Фантастическая восприимчивость. Первоначальный и последний вариант отличались как день и ночь. Он слышал, видел, чувствовал, как изменяет одно слово фразу, и фраза страницу. И если бы его не арестовали, то, чем черт не шутит, стал бы со временем настоящим писателем. Возможно, его и взяли в тот момент, когда он (а значит, и другие) почувствовал, что стоит на пороге чего-то настоящего.

Конечно, любители столь популярных в то время Хайдеггера, Кьеркегора и Ясперса продолжали относиться к нему с пренебрежением, считая Трика фантастически невежественным, а его сочинения бездуховными. Он балансировал на грани бульварной и серьезной литературы, и их не интересовало, что он все чаще склоняется к последней. Многие недолюбливали его за категоричность, негибкость. Вообще, если в кругу людей, которых он считал выше себя, Трика держался еще относительно скромно, то среди прочей публики изображал из себя эдакого маститого писателя, вальяжного, резкого, небрежно рассуждающего о чем угодно, невзирая на обстановку и обстоятельства.

Но по-настоящему стало понятно, насколько Жана Трика не любили, когда после ареста его знакомые стали получать странные записочки из Лефортово. Конечно, он болтал много лишнего, причем в совершенно недопустимом тоне. Разговаривая по телефону, затрагивал темы, которые ставили под удар не только его, но и собеседника. Следившую за ним охранку более всего раздражало то, что он слишком вольно общался с дипломатами, на проводе у него был то Нью-Йорк, то Париж, то Сан-Тпьера, он начинал приобретать международную известность, и налицо была неприятная перспектива, что, если его не остановить, то международную известность приобретет человек неуправляемый, самоуверенный, тщеславный и слишком смело себя ведущий. И, чтобы он не зашел слишком далеко, его притормозили.

Отчасти власти были спровоцированы почти открыто составляемым альманахом, где сам Трика был на вторых ролях, но так как он много болтал, то власти ошиблись и посчитали именно его наиболее опасным. Потом, когда дело закончилось, стало понятно, насколько они попали впросак: ибо взяли явно не того и совсем по другому поводу. Шла другая литературная волна, а они все еще отслеживали предыдущую. Не располагая нужными сведениями и, очевидно, после сигнала сверху, стали паниковать. В аэропорту Сан-Тпьеры задержали одного идиота, который открыто собирал в богемной среде тексты и анкеты, тоже собираясь издать что-то свое. Тучи сгущались. Очевидно, Трика тоже что-то почувствовал, потому что за три дня до ареста, по телефону, который несомненно прослушивался, с запальчивым нажимом отрицал какую-либо связь с тем чемоданом рукописей, что реквизировали у незадачливого коммивояжера. Слышно было плохо, говорил он так настойчиво, что можно было подумать, что он лжет, а он говорил правду.

Последним, с кем разговаривал Жан Трика, был высокий человек в очках, напоминающий циркуль, г-н Хануман, на следующее утро улетающий из Сан-Тпьеры на Запад и не знающий, что первые месяцы за границей проведет в апартаментах бывшего публичного дома в Вене и, разговаривая с приятелями из России по телефону, будет окружен со всех сторон мастурбирующими девицами в легкомысленных нарядах с соответствующими приспособлениями, вроде искусственных пенисов для онанизма или лесбийского акта с лампочками на конце, что глядели на него с цветных иллюстраций, раскленных впритык друг к другу на всех стенах, как и того, что в ночь его отъезда будет арестован совершенно ему неинтересный Жан Трика. Что ж — пора.

Так выходит, что события обычно следуют чередой, наползая друг на друга, как бусы, собранные на одну нитку. Вечером перед роковой ночью у жены г-на Трика состоялась премьера, где она была занята в главной роли и имела шумный успех. Актриса, ее все звали Люси, была возбуждена и опьянена ласковым приемом у публики: глаза ее загадочно светились. Она была почти что красива и чувствовала себя на вершине счастья. Последние гости, уходя с поздравлениями, разошлись чуть ли не засветло. От усталости она заснула мгновенно. Звонок услышала сквозь сон, считая, что это либо позабывший зонтик поздний гость, либо еще раз звонит ее второй муж из Вашингтона с поздравлениями, и открывать пошел г-н Трика. Сквозь сон разъехались раздвижные двери и незнакомый голос произнес: «Люси, вставай!» «Иди к черту!» — по московской привычке отмахнулась, не зная, что это были последние слова, которыми она проводит своего любимого в долгое путешествие по темному туннелю с коридорами, и перевернулась бы на другой бок, если бы как-то странно севший голос мужа не насторожил ее: «Люси, вставай, они пришли!» И тут же хлынувшая толпа людей отгородила ее от мужа. Рухнули декорации вчерашней премьеры, вместо оваций скрипнула входная дверь, и она увидела фигуру милого друга в зимнем пальто и криво надетой шапке, мелькнувшей в дверном проеме на мгновение. Комнаты были полны незнакомых людей. Обыск продолжался двенадцать часов. Ей сказали, что Трика увезли для выяснения кой-каких обстоятельств, и когда он все расскажет, то вернется домой. А в этом время ее муж сидел в кабинете прокурора и, очевидно вспомнив какой-то западный фильм, заявлял, что отказывается давать какие бы то ни было показания без своего адвоката, которого у него никогда не было. Это был шок. Ему объяснили, что по существующему законодательству подозреваемый получает право на свидание с адвокатом только по завершении следствия. Он отказывался отвечать на вопросы как писатель, которому не о чем говорить с чиновниками. У него отобрали те предметы, с помощью которых он мог бы повеситься, и отвели в камеру.

Что его сломало? Очевидно, Трика представлял себе эту ситуацию совершенно иначе. Он, умный и смелый интеллектуал, будет вести интересную словесную борьбу, своеобразную игру, где ему принадлежит первая скрипка, с робкими, лживыми и стесняющимися своей неправоты служаками, у которых заплетается язык от страха неминуемого возмездия, так как они понимают, что добром это не кончится, ибо преследуют настоящего русского писателя, имя которого переживет их потомков, и потому они трепещут и лукавят. Он не собирался поддаваться на их лесть и уловки. Им не удастся ни запугать его, ни заманить в ловушку. По всей Москве ходили рассказы об отступничестве отца Сергия, на проповеди которого валила вся интеллигентная Москва. Тот тоже ожидал, что на него будут кричать, топать ногами, возможно, пытать, и он уже предвкушал мученический венец, только украсивший бы его славную биографию, в которой слишком многое намекало на появление, возможно, еще одного святого в метрополии. Однако, его встретили вежливо, почти предупредительно, как доброго гостя. Отвели светлую камеру, более похожую на кабинет ученого. Любые книги по первому слову. Финская бумага. Пишущая машинка. Свежие газеты. Допросы более походили на светскую беседу или даже на проповедь. Он клеймил, увещевал, проповедовал, угрожал проклятием, ему смиренно внимали, поддакивали, заискивали, умилялись. Когда один из следователей вышел, другой как бы ненароком распахнул китель, показывая крестик, запутавшийся в дремучей шерсти. Кончая допрос, подходили под благословение. Как младшие со старшим. Как сыны церкви с пастырем. Против Бога ни одного худого слова. Напротив, демонстрируя завидную эрудицию и знакомство с писаниями отцов церкви. Да, да, светлое царство грядет, мы и не думаем мешать, у нас почти что те же цели. Но как же вы, святой отец, с вашей мудростью, не видите, что вашим прямодушием и честностью пользуются темные силы во имя сатаны и реакции? Разве не Христос сказал: Богу Богово, а кесарю кесарево? Что вы, никаких притеснений верующим, мы только против того, чтобы детей Божьих использовали темные сатанинские силы, направляемые злой рукой. Только во имя добра, но с соблюдением закона. Богу Богово, а кесарю кесарево. В конце концов отец Сергий подписал то, чего от него хотели, и совершенно ошеломленный, уверенный, что именно охранка собрала под своей крышей наиболее ревностных христиан, вышел на свободу. В телевизионном интервью он десять раз повторил имя Божье и проклял темные силы и свою гордыню.

Жан Трика ожидал чего-то подобного: с ним будут разговаривать уважительно, с запинками смущения, больше слушая, чем возражая. Он будет вести тонкую интеллектуальную игру, победа в которой предрешена. Он — честный писатель, не совершивший ничего дурного. Единственное нарушение закона: у него дома нашли копию документального фильма о колонии, за который он получил премию молодежной организации «Унита». Оказывается, он не имел права хранить дома копию без специального разрешения. Господи, ведь все говорили ему, за литературу не арестовывали уже десять лет! Да и что ему могут по существу инкриминировать? Два проходных рассказа, опубликованных в «Материке»? У других-то книги, книги, книги. Анонсированная и уже набранная, но еще не вышедшая «Центральная площадь», где главный герой, актер, похожий на генерала Педро больше, чем Кирилл Лавров в гриме, совершает разные смешные и забавные преступления? Нет, у них нет никаких прав арестовывать его, они должны понять, что он их не боится, не на того напали. И, полагая, что его берут на пушку, по инерции продолжал вести себя агрессивно и высокомерно, не отвечая на вопросы, отказываясь давать показания, требуя адвоката. Трика не перечили. Равнодушно и сухо просили подписать протокол, если он отказывался подписывать, спокойно говорили: «Как хотите» и отправляли в камеру. Вызывали не часто. Держались формально. С легким оттенком презрения. Как вежливые люди с тем, кто подобной вежливости не заслуживает. Не настаивали. Не торопили. На не относящиеся к делу вопросы не отвечали. Передач и писем не допускали.

Никто не спешил. Из газет — центральная «Правда». Он мучился без курева, ибо денег на сигареты, по распоряжению высшего начальства, ему не передавали, сказав, что жена, очевидно, забыла. Это был единственный обман. Есть он почти не мог. Что еще? Камера на двоих.

Когда через несколько месяцев в Сан-Тпьеру пришли первые слухи, что Жан Трика дает показания на друзей и знакомых, этому никто не поверил. Не может быть! Всегда вел себя с такой импульсивной жесткостью, с угрожающим рыком утверждал, что он им еще покажет, они у него еще попляшут, узнают, почем фунт лиха, пусть только попробуют (хотя не всем было ясно, что он имеет в виду). А тут выходило, что сотрудники секретной полиции разъезжают по городу с составленными в небрежном, развязном тоне записками, в которых он просил своих приятелей отдать служилым людям хранящиеся у них его рукописи и книги. На очных ставках Трика держался с вызывающим спокойствием, шутил, через стол переговаривался со следователем, просил сидящих против него приятелей или приятельниц перестать валять дурака и вспомнить то, о чем он просил. Ну ты разве забыла, как передала мне записку от Мак-Симона и то, что купила в Париже на полученный от него гонорар? Или как ты, милдруг, по моей просьбе встречался с господином культуратташе Бельгии и передавал сверток с моей рукописью, завернутой в газету? Брось, я все беру на себя, тебе ничего не будет, я обо всем договорился, и кивал на кивающего в ответ головой следователя с внешностью завсегдатая Публички. Приглашенные на очные ставки все отрицали. Жан Трика недоуменно разводил руками. Человека подменили. Его жена, приезжая в Сан-Тпьеру, боялась смотреть людям в глаза. В России с ней почти все порвали отношения. Его колют, подмешивают в пищу какую-нибудь гадость, уверяла она, я читала, можно сделать почти безболезненный укол, а потом следователь побарабанит по столу пальцами, а клиенту кажется, что бьют по его голове палкой. Она плакала в зале ожидания Сан-Тпьерского аэропорта и все повторяла и повторяла: я ничего не понимаю, ничего не знаю, почему именно с нами такое, ведь мы с ним сто раз об этом говорили, он не дурак: о себе трепли, сколько хочешь, но как же это так — подводить других? У нее был как раз пик славы, несколько спектаклей, бесперебойные приглашения сниматься, она моталась между Москвой и Сан-Тпьерой, успевая доставать копченую колбасу и сгущенное молоко для посылок, которых ему все равно не передавали, проваливаясь иногда в кромешный мрак, двигаясь как во сне; говорили, что играла она в это время непередаваемо.

Никто не знает, на что он способен. Очень многие в состоянии вынести самые удивительные муки, если только это длится не очень долго и происходит как бы на свету. Трика согнуло известие о введении в Мизингии военного положения, о котором он прочитал на третий день. Это конец. По газетным сообщениям нельзя было догадаться, что действительно происходит. Возможно, вообще уже всех арестовали или арестуют на днях. Мизингия была последней надеждой. Или начнется постепенное поступление теплого воздуха, пока, наконец, тепло не доберется и до них; либо похолодает так, что об этих морозах будут вспоминать с содроганием. Либо вверх, либо вниз, третьего не дано, на месте ничто не стоит. Раз Мизингию задавили (сквозь его мозг проявлялись переводные картинки гражданской войны, уличные баррикады, партизаны, горные мстители, повальные аресты, пока он отгорожен от мира четырьмя стенами), значит, либерализация похерена, западное мнение вынесено за скобки и скоро от той волны полусвободы, которая на своем гребне подняла их всех, не останется и следа.

Если бы у Трика имелась хоть какая-нибудь связь с внешним миром, если бы была разрешена переписка, или он хотя бы раз мог увидеться со своей женой или с кем-нибудь из приятелей и узнать, что, только его посадили, многие, рискуя благополучием, предоставили свои голоса в его защиту, только бы он продержался, не упал духом, остался человеком, — тогда, выйдя в конце концов из прямоугольника темноты, он стал бы героем. Героем? Не смешите людей. В том-то и дело, что никаким героем он бы не стал, ибо героев попросту не существует, и Трика понимал это отчетливо. Совершать или не совершать подвиг (хотя и подвига не существует), жертвовать собой — дело личное и частное, не выходящее за пределы двух измерений. Как пишет Чак Бери: «В лице современного общественного мнения настолько дискредитирован любой человеческий поступок, любое человеческое деяние мирского порядка, как все равно ничего не меняющий акт, что даже поступок, ранее называемый подвигом, сейчас не только не вызывает восхищения, но даже симпатии, оставляя пространство равнодушным и вялым, как невозможно нагреть холодное море, кинув в воду горячий камушек». Ему ли было не знать, насколько скептически была воспринята интеллигентской и неинтеллигентской средой диссидентская возня нескольких нравственно озабоченных, хотя по старинным меркам среди них, определенно, было несколько настоящих героев, а по современным — одни неудовлетворенные энергичные честолюбцы. «Подвиг девальвирован, а у любого поступка два конца: поступил плохо, потерял лицо — тебя будут презирать, не подадут руки; сохранил собственное достоинство — единственное, на что ты можешь рассчитывать, это на свое собственное уважение. Никаких оваций, лавровых венков, триумфов, никакого внимания или поощрения». (Еще одна цитата из речи Ч. Бери на славистском конгрессе в Копенгагене). Ну, а у писателя в тюрьме еще более двусмысленное положение. Пока он пишет, то еще понимает, что совершает поступок, и честность приличествует ему не как одно из возможных достоинств, а как нечто само собой разумеющееся, вроде скелета для тела. И в то же время современный писатель, если ему свойственно рефлексировать в литературе, понимает, что современное произведение хорошо и неуязвимо именно в той степени, в какой ему удается остаться в рамках литературы, и его нельзя использовать как подсобное орудие в утилитарных целях (вроде того, как шоферы возят под сидением монтировку, чтобы огреть ею проявившуюся из неочевидного темного фона субстанцию нахального грабителя).

Мы уже говорили, что г-н Трика был полностью изолирован от внешнего мира, а те известия, которые были ему доступны, только подтачивали его уверенность в себе и понимание того, что происходит. Не раз мы упоминали и о том, что Трика, будучи достаточно честным и искренним в литературе, отнюдь не являлся эдаким вырубленным из одного куска человечищем, цельным и монолитным, суровым и непреклонным настолько, чтобы ему претили какие бы то ни было двусмысленные поступки. И ранее он, как, впрочем, и многие, мог позволить себе, наряду с серьезным увлечением искусством, что называется, снисходить до нехитрого, то есть писать исключительно для заработка: пьеску, сценарий фильма, другие литературные мелочи. Ход рассуждений в подобных случаях таков: я делаю большое, серьезное дело — так сказать, дело всей жизни, но жить я тоже должен и хочу не как последняя собака, значит, могу позволить себе пойти не то чтобы на компромисс, но, скажем, на такое деяние, в котором я буду не весь целиком, а лишь малая моя толика, скажем, моя левая нога, что тоже, надо сказать, немало. Пожалуйста, если вам так угодно, назовите это предательством самого себя, маленьким, крошечным, но все же предательством, но позвольте заметить, что категоричность, максимализм, эдакая непреклонная бескомпромиссность тоже весьма уязвима, ибо она высокомерна. Возьмем, скажем, поэта Н., который на одном и том же письменном столе пишет строгие гражданские вирши для «Материка», откладывая их направо; и детские стишата как бы для заработка, откладывая их налево. И хотя ему более импонирует роль настоящего взрослого поэта-гражданина, на самом деле он просто хороший автор детских стихов, ибо детские его стишата хороши, а строгие вирши никуда не годятся. Иначе говоря: ход для отказа от самого себя, пусть тоненький и узенький, но был уж проточен заранее, напоминая болезнь зубов под названием кариес. Раз в зубе есть черный канальчик, тоненькая трещинка, значит, это вопрос времени, жди холодного и горячего — пульпит обеспечен. А тут, представьте себе, сидит писатель в двухместной камере с соседом, которого подбирают с психологическим намеком (первую половину срока сосед ему пел об ужасах и невозможности выжить в лагере, если есть у тебя хоть капля достоинства и уважения к самому себе; а во второй половине срока, когда он начал давать показания, другой сосед, напротив, увеличивая его растерянность, утверждал, что все ерунда, и в зоне живут люди, где наша не пропадала, не горюй, фраер), и думает. Все ясно, они не торопятся. Пройдет двухмесячный срок, отведенный для следствия, они запросят еще два месяца. Пройдут эти два месяца, добавят еще два. Надо будет растянуть до года, растянут до года. Надо больше — будет больше. «Хорошо, предположим, я вытерплю, влепят мне за мой гонор семь плюс пять на острове Дасос, а это значит конец. Конец, тлен, смерть. Глупая, бесполезная, никому не нужная. Был бы я общественный деятель, делающий жизнь напоказ, чтобы своим примером возбуждать и облагораживать души. Так ничего подобного. Никакой я не деятель, а писатель. Слова писателя суть его дела. Я могу и буду писать, насколько хватит таланта, сил и прочего. Неизвестно, много ли мне суждено сделать, этого никто не знает, но если я сейчас (или там через пару лет) исчезну, значит, я не сделал ничего. Теперь второй вариант. Подпишу то, что от меня требуют. Скажу, где хранятся мои рукописи и черновики, кто помогал переправлять их за границу и так далее. Чем это грозит? Да, возможно, у тех людей, которые мне помогали, будут неприятности. Но какого порядка? Уволят с работы. Если ездил за границу — запретят. Не больше. То есть на одной стороне весов моя жизнь и возможность сделать хоть что-нибудь стоящее, а на другой — мелкие неприятности для нескольких знакомых». Смогут ли это понять те, другие, кого он подведет, кто рассчитывает на его выдержку, смогут ли они подняться над собой и простить его нежелание умирать и все такое прочее? Очевидно, кто-то поймет и простит, кто-то не поймет и осудит. Может, когда-то и был какой-нибудь смысл в таком вот сидении писателя в тюрьме ради того, чтобы остаться непреклонным и чтобы где-нибудь в примечаниях мелким шрифтом было отмечено, что, несмотря на невыносимые условия и тяжесть положения, Жан Трика не потерял своего лица. Если ему суждено сделать в литературе что-либо значительное, то этот эпизод останется лишь курьезной мелочью и вряд ли смутит его биографов как факт, почти не имеющий отношения к литературным достоинствам его произведений. Если же ничего серьезного ему сделать в литературе не удастся, значит, вообще все равно, ибо уж точно он не борец за справедливость, не политический деятель. Значит, так тому и быть.

И — поторговавшись для вида — Трика стал давать показания. И сразу все переменилось. Когда стало понятно, что пути назад нет, ему отдали все те посылки и деньги, что скопились к тому времени. Трика торговался до самого конца. Ставил условия. Он говорит все, что от него требуют, все до мельчайших подробностей (тех, что он, конечно, помнит), пишет покаянное письмо или заявление, а может быть — даже текст телевизионного выступления. За это его выпускают на свободу, устраивают на работу по специальности (театральным или кинорежиссером) и оставляют в покое. Он боролся за то, чтобы ему обещали, что у людей, которых он назовет, не было со стороны органов неприятностей. А в заявлении, которое было впоследствии опубликовано в одной столичной газете, не был упомянут ни один из живущих сейчас ни в метрополии, ни в колониях литераторов. По сути дела весь восьмимесячный срок, проведенный в Лефортово, был потрачен на редактирование опубликованного впоследствии подвала в «Вечерней газете». Писал Трика все сам; отдавал следователю; а на следующий день ему возвращали ксерокопию его текста с разноцветными редакторскими пометками. Вопросы, галочки, подчеркивания, волнистое недоумение, короткие ремарки и так далее. Он писал заново, сам торопясь закончить быстрее нудную работу и забыть этот кошмарный сон, отсыпался, думал о будущем, для развлечения кропал по просьбе соседа по камере порнографический рассказ, впоследствии реквизированный и вошедший в тайную библиотечку для тюремного начальства. Трика не знал, что следствие с самого начала было в весьма щекотливом, незавидном, почти катастрофическом положении. Мало того, что уже после ареста они поняли, что взяли совсем не того — среднего литератора, ничем по сути себя не скомпрометировавшего. Даже по их меркам, ничего особенно криминального в его действиях не оказалось. Обыски совершенно ничего не дали. Не удалось добыть рукопись того единственного полукриминального-полушаловливого романа, опубликованного как раз во время следствия в «Материке». Политический процесс не вытанцовывался. На уголовный тоже ничего не тянуло. Как ни искали, — какой-нибудь ошибки, проступка, нелегального способа зарабатывания денег, подчистки в документах и тому подобное, что должно было подчеркивать нечистоплотность их клиента, — ничего найти не удавалось. Поэтому не довести дело до суда, склонить его на полюбовное соглашение — было для них делом чести, единственным приличным способом выйти сухими из воды. Если бы Трика знал, как нелегко давалось его следователям спокойствие, ибо их постоянно трясли, торопили и накачивали; знал, что никто из свидетелей не дал против него никаких показаний, и, значит, следствие на грани срыва. Если бы он знал, что почти сразу после его выхода из тюрьмы, будет объявлена амнистия, под которую, так получалось, попадал бы и он. Если бы Трика знал, что его не забыли, что, пока он сидел, опубликованы лучшие его вещи с самыми лестными для него предисловиями, благодаря западным передачам его имя у всех на устах, может быть, Трика поступил бы иначе, хотя не менее возможно, что он поступил бы так же, ибо гадать об этом то же самое, что пытаться разглядеть свое отражение в блестящем хромированном ободе вращающегося велосипедного колеса судьбы.

Когда он, подписавший последний протокол, вышел сквозь ослепительно сверкающий прямоугольник света, то ощутил три быстрых сильных удара по глазам. Первым, как Бернамский лес, двинулся на него задний план в виде неестественно ярких зеленых куп деревьев с влажно-изумрудным сиянием; затем, торопясь, оглушительно шелестя шелковым платьем и на ходу быстрым незаметным движением поправляя чулок, прямо в омут дребезжащей улицы с гудением машин и фырчанием моторов кинулась рослая русалка с развевающейся гривой волос — он протянул руку, у него перехватило дыхание, но в следующее мгновение она уже выходила на берег противоположного тротуара живая и невредимая; и тут он чуть было не споткнулся о странное, жирное диковинное существо с огромными белесыми усами и вертикально растянутыми зрачками — он не испугался, пытаясь вспомнить, что это такое — недовольно мяукнув, облезлый толстый зверь скрылся в черном зеве ближайшей отдушины.

Как вытащенный из воды утопленник, целый день он заново открывал для себя жизнь и радовался неожиданным сюрпризам — дивному строгому и глянцевитому запаху, исходящему от впервые увиденной собственной книжки, изданной «там»; новому, забытому вкусу роскошной домашней стряпни на раздвинутом, как в праздник, столе; звуку голосов друзей и приятелей, которым он без всякой утайки до ночи рассказывал о всем пережитом, счастливо булькая и причмокивая губами, ощущая себя вернувшимся домой после рискованного и затянувшегося путешествия.

Друзья ушли от него на рассвете, честно говоря, недоумевая. Трика, казалось, почти не изменился. И точно — ничего не понял. Неловко, по-детски радуясь, как вернувшийся после смерти. И не испытывая никакого раскаянья. В том же категорическом тоне упрекая этого и того, коря пятого и десятого, обрисовывая то, что совершил сам, как само собой разумеющееся; уверенный, что любой на его месте поступил бы так же, а значит, нечего об этом и говорить. Опять полный каких-то несбыточных и авантюрных проектов. Весь кипящий от нетерпения. Весело заикаясь от волнения.

Неизвестно, что от него ожидали. Возможно, уже готовили слова успокоения и уговоров в ответ на бурное проявление раскаянья: ладно, старик, не переживай, кто не оступался, с кем не бывает, да не убивайся ты так, вон Николай Николаевич — слушай, а прививок, уколов никаких не было? Ничего подобного. Трика выбрал убийственный тон, изображая усталого победителя, вернувшегося из трудного похода. За несколько дней у него перебывала половина Москвы, а затем поток незаметно стал мелеть, редеть, он не сразу все понял, пока неожиданно не показалось дно, и на этом все кончилось. Второй раз к нему никто не заходил. Он звонил по телефону, нужных приятелей-домоседов не оказывалось дома; словно попав под крыло эпидемии, каждый второй жаловался на больное горло; и почти все попали в водоворот неотложных дел. Неделю он терпел, затем стал настаивать, доходя до истерических искорок в трепещущем голосе, просил разрешения приехать самому, от встреч с ним уклонялись, придумывая теперь уже самые прозрачные отговорки, пока, наконец, один из приятелей, по случаю оказавшись в подпитии, с хмельной прямотой не сказал ему по телефону, что он о нем думает.

Это был конец. Глухая, как пробка, изоляция. Полгода он выходил из дома только за сигаретами, да прогуляться с собакой. Поведение Трика обсудили в сотне телефонных разговоров и безоговорочно осудили. Из чувства сострадания с Трика общались: седой, усталый и снисходительный автор книги «Домашний юрист», теперь работающий автомехаником в частном гараже Оклахомы, а тогда живший в чутком ожидании собственного ареста; Поль Лавсан, человек с весьма неопределенной репутацией, да бывший одноклассник и соратник по «Колониальной ночи», играющий с Трика в шахматы по телефону.

«Я хочу рассказать тебе о своей последней поездке в Москву, — читаем мы в третьей записной книжке, — дождь лил всю неделю, я дважды умудрился промочить ноги, зонтик открыл уже в аэропорту на стоянке такси. Грустная пора. Марсель обозначает подобную ситуацию “положением, когда песочные часы перевернули”. Кажется, что все потекло обратно, помнишь, в одном моем романе трубач не выдувает, а втягивает в себя музыку? Ты был прав — возвращаться туда, где было когда-то хорошо, непростительная оплошность: все здесь как-то изменилось за этот год — ссохлось, скукожилось, поскучнело, будто смотришь сквозь пыльные очки, которые лень протирать.

Но у Трика я все же побывал, хотя Жэнэ уверял меня, что это будет неудобно, да и не очень безопасно: якобы он подвергнут остракизму не столько в наказание, сколько из-за опасения рецидива. Я позволил себе усомниться, мне строго было сказано, что если я хочу лить воду в бочку без дна — узнаешь образность нашего друга? — то ради Бога, но говорить с Трика то же самое, что — ну, ты понимашь. Я не возражал, но поступил по-своему, и позвонил Трика в первый же свободный вечер, который не заставил себя долго ждать ввиду мокрых туфель и куда-то суетливо бегущего дождя за окном.

Представь, я не узнал голос Трика! Помнишь булькающую интонацию, будто у него где-то там, на уровне поджелудочной железы подпрыгивает крышка кипящего чайника? Поначалу мне показалось, что он не узнал меня. Я еще раз назвался. Он говорил со мной настолько осторожно и неуверенно, будто выворачивал взрыватель из бомбы замедленного действия. Или касался подушечками пальцев раскаленной сковородки, пробуя, не остыла ли она наконец. Тихая, спокойная, бесцветная речь, словно убитая ногами тропинка. И при этом ожидание удара с терпеливой уверенностью, что не ударить его невозможно. Что они с ним сделали, наши борцы за свободу, ума не приложу — от него отвернулись все, совершенно, абсолютно, как по договоренности. Веселое слово “бойкот” — слава Богу, что для нас с тобой необязательны московские порядки. Ощущение от разговора по телефону было такое, что в доме кто-то умер, и Трика разговаривает с трудом и из вежливости. Мне самому стало неловко, я уже пожалел, что набрал его номер, но тут что-то в трубке затрещало, щелчок, и он так испуганно стал кричать “Алле, алле”, боясь, что нас разъединили, что я не выдержал и принял его приглашение приехать к нему завтра с утра.

Что тебе сказать — мне кажется, больше и труднее я не молчал никогда в жизни. Целый день непрестанного, жалкого, утомительного монолога — я не хотел прерывать его, ему нужно было выговориться, мне — понять, он рассказал свою историю сзаду наперед, спереди назад, обсасывая подробности, как Жучка кость, постепенно поднимаясь, словно резиновая игрушка, которую накачивают ножной грушей. Несчастный, конченный человек, который не понимает этого, ищет виноватых, предъявляет претензии, укоряет всех на свете, кроме себя. С болезненной скрупулезностью (видно, что делал это не раз), подсчитал, сколько и в чем виноват перед тем или иным, и при этом требовал от меня, чтобы я согласился, что вызванные его показаниями неприятности не идут ни в какое сравнение с жизнь и смертью, а то, что срок для него означал смерть, он не сомневался. Теперь я понял — не то, что понял, но как бы смог стать на место наших с тобой друзей, когда они собрались в день выхода Трика из тюрьмы, надеясь, что он предоставит им шанс проявить благородство и простить его, а он повел себя так, что — выходило — прощать надо не его, а их. Как, почему, за что — мне стыдно, но я подумал, может, это оттого, что он поляк (знаешь эту польскую заносчивость: “Ещчонь польска не сгинела!”). Но тут же оборвал себя — нет, просто законченный интроверт, не способный взглянуть на себя со стороны.

Представь себе парадокс — пока он сидел, его опубликовали всего, до последнего рваного черновика: как же, кому неинтересно прочесть книгу, за которую человека посадили? А ему даже некому показать свои книжки, не с кем поговорить по телефону, и при этом такая наивность — “меня ввели в заблуждение, меня обманули, если бы я знал, как все кончится, то вел бы себя иначе”. “Что, не писал бы то, что писал?” — “Не знаю, может быть, и писал, но не торопился бы все это показывать, а тем более печатать. Работал бы один, а почему нет, в тишине и затворничестве, как монахи живут, обтачивая каждую фразу, доводя каждую страницу до возможного совершенства. И только когда бы почувствовал — все, финиш, приехали, больше в литературе я ни на что не способен — взять и выйти из укрытия. Заранее ко всему подготовиться, знать, что жизнь больше ни на что не нужна, кроме как — ну, не знаю — рамки для своих произведений, что ли? А раз так — будь что будет”. А я, слушая его монолог, все думал про себя, сказать Трика или нет, что так не бывает, что всем в жизни, хорошему и дурному, он, скорее всего, обязан своему кругу, который сварил его, как суп — горчит, в горле першит, а кушать-то хотелось?

Испросив разрешение, Трика начал читать мне те отрывки, которые написал за год. Мне было грустно и странно: то же самое, что и раньше, проза балансировала на грани китча, опять какой-то памфлет, опять сложные упреки пространству, а я все думал, что прощаюсь сейчас навсегда с чем-то важным, неповторимым и чудесным; было жаль его, себя, всех нас.

Мы продолжали разговаривать, но уже под телевизионный фильм, где была занята его жена, сидевшая pядом, — робкая, молчаливая, потухшая, она старалась не мешать говорить ему с редким гостем, чтобы он наговорился впрок, насытился, перестал терзать ее и себя. В ней ощущалась та же болезнь осторожности, скованности, и, поверь, я не мог узнать нашу Люси, Люську, с которой мы так сблизились в Сан-Тпьере, теперь мы опять были разделены осторожным “вы”, ибо она боялась близости и откровенности, что так легко переходила в боль и муку. Фильм был глупый, проходной, неудачный. Здесь же сидела дочь Люси от второго брака, которая называла Трика папой, но при ней нельзя было говорить о тюрьме, ибо ей сказали, что папа был в длительной командировке. Старо как мир. Банальный вариант трагедии. Она задавала вопросы по ходу действия, Трика осторожно отвечал. Всем было ясно, что фильм плох, но он изворачивался, ему не хотелось обижать жену, он говорил, что это, наверное, такая режиссерская манера, что любая точка зрения имеет право на существование, можно снимать и так, отыскивал удачные места, успокаивал, что дальнейшие серии наверняка много прояснят. В словах не было свободы, все боялись неловким движением разрушить что-то хрупкое и последнее, что осталось. Они прижимались друг к другу с тягостным и неловким чувством, понимая, что больше у них ничего нет. Грустно и тоскливо. Я бы давно ушел, но боялся обидеть, не хотелось их огорчать. Наконец стал собираться. Трика решил меня проводить, я отговаривал, но он все равно пошел. Уже в дверях я вспомнил о жившем у них раньше спаниеле. “Да, а где ваша собака, как ее звали?” — “Атос, — он прижал палец к губам и оглянулся на дверь, — позавчера привязал у магазина, зашел на пять минут, вернулся — ни поводка, ни Атоса, Катька, понимаешь, очень переживает”.

Была ночь. Темно. Снег. Хрустело под ногами. Быстро дошли до станции. До следующей электрички было порядочно, одет Трика был легко, я уговаривал его вернуться домой, он не соглашался. Ходили по плохо освещенному перрону, он все что-то говорил, доказывал, упрекал, укорял, мне не хотелось возражать. Ничего не понял. Наконец подошел поезд. Трика махал сквозь размытые пятна на стекле, поехали, размытое очертание сдвинулось, поезд набирал ход, я отчетливо помнил, как не раз уезжал с этой платформы раньше, полный впечатлений и надежд, наэлектризованный общением, у нас все было впереди, еще был жив Халлитоу, они стояли здоровые и сильные, ничего не зная о будущем, кричали и беззвучно хохотали, экран окна сполз вправо, мелькнула рука и растерянное пятно лица, все кончилось. Последние фонари, поезд окунулся в дребезжащую темноту, почти пустой вагон, ночь новой эпохи, новой эры, думал я, думал, вспоминал, по инерции подбирая доводы, которые помогли бы ему что-то понять, цеплялся, но мысли соскальзывали, не находя опоры, помочь другому труднее, чем себе, никто, никому, ни в чем не может помочь. Жаль. Господи, помоги ему. Я закрыл глаза. Остановка. Вышел. Прошел под дряблым желтым светом фонарей, спустился с перрона и пошел к темноте».

Религия и литература

Узкоспециальный характер нижеследующего материала вынуждает нас отметить его соответствующим указателем, дающим возможность читателю, чуждому утомительной стихии нравственных саморефлексий, по плавной дуге перенестись в многообещающие объятия фразы «Теперь, спустя столько лет...», которой начинается следующая глава «Бесы».

Более того, бурный и стремительный процесс секуляризации, охвативший в последние годы не только Россию, но и все ее бывшие владения, очень быстро низвел религиозную тему с пьедестала основного шрифта в петит чисто служебных разделов, куда непосвященные заглядывают разве что в приемных зубного врача, либо желая последний раз убедиться в правильном решении, прежде чем полученная из рук наcтырного миссионера брошюрка навсегда успокоится на дне мусорного бака. Даже, казалось бы, вечная функция религии как «основного комментатора человеческого пути от жизни к смерти» и то теперь ставится под сомнение не только такими оголтелыми философскими умами, как Рене Гарр или Фридрих Васильев.

Так, по данным справочника «Новая Россия в цифрах и красках» (изд. «Вся Москва») количество прихожан православной церкви в прошлом году вдвое превышало занимающихся дельтапланеризмом, а прихожан католических соборов и лютеранских костелов взятое вместе уступает числу впервые открывших для себя радости виндсерфинга.

Однако дело не только в том, что русской православной церкви не привыкать к ухабистой дороге, и не в том, что несколько нижеследующих цитат из некогда знаменитого справочника Карла Буксгевдена принадлежат времени, предшествующему не только последнему падению влияния русской церкви, но и предшествующему этому падению невиданному взлету интереса неофитов к религии, что придает всему последующему изложению особо пикантный характер. Писателю, как пишет Дик Баркли, «никуда не деться от пристального взгляда небытия, хотя небытие для него подчас не менее сладко и плодотворно, чем солнце для всех прочих».

Делая доклад на ежегодном римском симпозиуме «Верования и предрассудки современных писателей», профессор Стефанини утверждал, что «нет существа менее современного, чем писатель (как бы успешно не развивалось его прихотливое творчество, в жизненной плоскости любому автору не уйти от непреложного факта смертности)».

Всех смертных можно разделить на два класса, тех, кто в конце концов смиряется с неизбежностью смерти, и тех, кто всю жизнь пытается победить ее.

Как сказано в справочнике лорда Буксгевдена, писатель редко когда является существом гармоничным, для которого писание — лишь одна из возможных форм существования. Большинство писателей (как мы видим из приведенной князем Львовым таблицы в конце справочника) начинают свою писательскую карьеру с убеждения, что кроме литературного труда больше на свете для них ничего не существует, потому как литература есть лучший инструмент в борьбе со смертью. И до определенного момента живут только для того, чтобы писать, рассматривая жизнь в качестве ковровой дорожки, ложащейся под ноги их писаниям.

Однако, как мы видим из следующей таблицы, подавляющее большинство писателей, добившихся успеха, в конце концов проживают (или даже лучше — прожигают) это убеждение насквозь, с неизменным сожалением понимая, что для смертных подобное убеждение не более, чем иллюзия. И после мучительного водораздела начинают, по словам Марио Пирандело, «жить не для того, чтобы писать, а писать для того, чтобы жить» — то есть ставят известную форму вверх ногами. В соответствии с одной из заповедей, сформулированных князем Львовым для начинающих романистов: истинному писателю литература то же самое, что шест для акробата, балансирующего на канате над пропастью. Тем более, добавим мы, если этот писатель — колониальный.

Еще одна из таблиц справочника убеждает нас в том, что достаточное число колониальных писателей (как в прошлом веке, так и в нынешнем) не выдерживали состояния, метко названного Бейкером «состоянием очной ставки с литературой», и, рано или поздно, пытались спастись от холода одиночества, утепляя свои литературные изделия теплой метафизической или религиозной подкладкой.

Кому не приходилось просыпаться ночью для того, чтобы всегда с новой отчетливостью, понять, что скоро — год, два, десять — ты умрешь, жить осталось совсем ничтожную малость, самое лакомое, тревожное, неизведанное уже осталось навсегда в забытой гавани прошлой и беспечной жизни, а впереди, сколько бы образов и прекрасных слов ни рождал ум, скучная серая мгла, где нет ничего и никогда — понимаешь? — ни-ко-гда больше ничего не будет. Пиши — не пиши, упивайся вдохновением, правь корректуры, — тебя не будет больше никогда. Этот тихий ночной жутко-животный вой: «Я умру, умру-у!», с которым трудно справиться и самому изощренному уму, и родил в конце концов явление, метко названное Ральфом Олсборном «умственное христианство».

По мнению профессора Стефанини, «умственное христианство» начинается с ощущения обделенности (приперченной запретностью) — может быть поэтому нет для религии более удобного положения, чем то, когда она находится под запретом. Однако любой паллиатив плох именно тем, что, обещая победу, почти всегда приводит к поражению. И в лучшем случае «умственное христианство» приводит старательного и трепетного интеллектуального неофита к признанию, что в интеллектуальной сфере для идеи Христа нет альтернативы, что по точности и неопpовеpжимости с компасом его религии не может сравниться ни один путеводитель или указатель, но преодолеть интеллектуальный барьер он чаще всего не в состоянии. Его душа ощущает присутствие Бога, а ум покорен «умственным христианством», но соединить два берега без мощной искры, пробивающей предохранительную изоляцию, он не может.

Это весьма щекотливый момент (один из рецензентов игриво называет его пикантным), ибо, ощутив свое поражение, адепт «умственного христианства» неукоснительно попадает в легко уязвимое положение, открытое для искушений со стороны беса. Дело в том (и это доказывают приводимые лордом Буксгевденом диаграммы), что те, кто останавливался на пороге «умственного христианства», понимая, что дальнейшее от них уже не зависит (ибо обращение — это все же соитие, то есть движение с двух сторон), не получив знака, что они услышаны, не имея сил ждать, подчас начинали опасные попытки обратить на себя внимание, провоцируя молчащее небо, кощунствуя, как бы угрожая ему отпадением и предательством, то есть начинали еретический диалог с бесом. Или — по словам Томаса Мура — «кололи иголками нечто, чтобы убедить себя, что это нечто — живое».

Еще один раздел приведенной выше таблицы, с ехидным намеком набранный желтым шрифтом (хотя, возможно, цвет соответствует сохранившимся до самого последнего момента сомнениям, куда лучше отнести эту неугомонную братию), состоит из списка авторов (список возглавляется великим Вильямом В. Кобаком), занятых поиском «гармонии наоборот» (выражение составителя), то есть гармонии, построенной на отрицании традиционных ценностей. Иначе говоря тех, для кого «небо пусто, а тайна все равно есть» (примечание князя Львова).

Анализируя остроумные статистические данные справочника К. Буксгевдена, профессор Стефанини говорит о двух основных путях приближения к истине (или борьбы со смертью): 1) через инструмент веры и 2) с помощью воспроизведения слепка (или эха) гармонии (на стр. 234 князь Львов называет это «обратным поиском фотографического негатива Бога»). Примечательно, что адепты этих направлений сведены им в единую таблицу. Таким образом получается, что перекрестие «умственного христианства» чаще всего приводит к открытой двери, за которой (как мы видим на диаграмме) начинаются две бездны: одна черного еретического провала, а вторая — бездна гармонии, которая напоминает безбрежное море проявителя с проступающим со дна неясно-прекрасным обликом.

Но, снимая груз с души, спасает ли вера писателя как такового, всегда ли покой благотворно сказывается на функционировании (такое слово найдено самим Карлом Буксгевденом) таланта, или же смертельное беспокойство является самым лучшим катализатором состояния, названного Ричардсоном «мучительным блаженством несушки». Пожелтевший, с загнутыми от времени страницами справочник лорда Буксгевдена молчит.

И хотя современное положение религии трудно назвать даже унизительным, настолько ничтожно ее влияние как на общественную, так и на частную жизнь, вряд ли этот вопиющий факт можно использовать в качестве аргумента в споре четвертьвековой давности. «Истинно говорю Вам: если зерно не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода», — такой цитатой закончил свой доклад профессор Стефанини на симпозиуме «О верованиях и предрассудках современных писателей».

БЕСЫ

Закружились бесы разны

А.Пушкин

Теперь, спустя столько лет, никто толком не знает, с чего началась одна из самых иезуитских затей колониальной охранки, где кончик той спирали (хотя адепты эротической этимологии поправили бы нас, предложив другой эпитет),что обвела вокруг пальца многих, ибо виноватые, как водится, набрали в рот воды, ну а те, кто поплатился за свою легковерность — этим господам еще долго будет не до воспоминаний.

Теперь, когда добрая половина пресловутого клуба «Remember», в обиходе «Rem» (среди русских более известного под домашним именем «Памятца»12) отсиживается в местах не столь отдаленных, а остальные забились во всевозможные щели, надеясь переждать грозу, и не высовывают без особой надобности носа, нам с невероятным трудом удалось собрать по крохам мелкие разрозненные осколки событий. Они были названы «самой замечательной провокацией колониальных властей за послевоенный период» («Крисчен сайенс монитор») и «наиболее хитроумной ловушкой в духе и стиле П.Маккиавелли, если представить, что последний примерил мундир и, подмигнув своему отражению в зеркале, поступил на службу тайной полиции» («Дейли миррор»). «Сеанс массового гипноза» — так назвал свою статью в воскресном приложении газеты «Фигаро» профессор Мюнхенского университета герр Люндсдвиг (этот знаток колониальной литературы обладал, по его заверениям, наиболее точными сведениями, ибо имел осведомителей, глубоко, как катетер, внедренных в самые различные слои интеллигентского общества колонии). Поэтому серия его статей (за которую он получил премию французских книгоиздателей) зачитывалась до пошлых и лохматых дыр (еще один эротический символ Венеры), словно детективный роман с продолжением.

По мнению герра Люндсдвига, все началось с одного забавного звукового письма, тайно переправленного из Парижа в Сан-Тпьеру уехавшим в Москву братом Гамадрилом: письмо предназначалось его бывшему соредактору по подпольному журналу Вико Кальвино. В этом письме несколько наивный, но прекраснодушный и благородный член обезьяньего братства давал пространную характеристику современной русской эмиграции (описания с розовым подтекстом), Союзу за возвращение на историческую родину (СВИР), в который он вступил в Вене, расписывая и расхваливая его на все лады. И, очевидно желая поразить воображение своих слушателей (напомним, письмо звуковое — черная гибкая пластинка, запечатанная, вернее, вклеенная в черную пористую массу обыкновенной пластинки с боевиками-рок-н-роллами), а, может быть, просто расставляя все точки над «i», договаривался до того, что «среди нас есть такие замечательные люди, которые в свое время с оружием в руках боролись против жидовской диктатуры д-ра Виллио и генерала Педро, вступив в образованный с помощью французов особый коллаборционистский корпус».

Особенный шарм этой фразе придавало то, что сам автор звукового послания был наполовину иудеем, хотя и крещенным в православие, — что со звонкостью чистого удовлетворения было отмечено диктором во время показа о нем фильма по национальному телевидению. В угрожающе замедленном движении пленки (снимал, очевидно, притаившийся за банальной газетой оператор для особых поручений) он дефилировал по наклонной плоскости вниз (трогательный режиссерский прием) перед таможенными стойками аэропорта Сан-Тпьеры — на заднем плане маячили какие-то фигуры, человек с зонтиком, шуба с поднятым воротником, щелкающий замок кейса, — поддерживая поскальзывающегося и идущего как бы на носочках Вико Кальвино. А рядом, откинув назад распластанные и прилипшие к кадру белокуро-кинематографические локоны, шла прямая и стройная сестра Марикина.

О несомненной и даже подчас утомительной порядочности брата Гамадрила (вьющиеся волосы, удивленно детские глаза иудейского пророка на несколько лошадином лице, тонкая шея в треугольном вырезе пуловера, если снимали летом, и плащ с капюшоном, если в дождь) телезрители догадывались хотя бы по тому, что в качестве компрометирующих обстоятельств создателям фильма пришлось довольствоваться такими нищими деталями, как долг местному банку в несколько сотен песет, не погашенный перед отъездом, ссоры с женой (текст на экране — заявление жены — подавался увеличенным в стоп-кадре, и под строкой прочитывалось «он назвал меня беспросветной дурой»), а также тем, что, находясь уже в Париже, он звонил в Сан-Тпьеру с помощью одной монеты и магнитика, который присобачивался к таксофону сбоку (телефонная кабина, необычного вида автомат, тот же плащ с капюшоном, — телеоператор, очевидно, снимал сквозь стекло кафе, мелькающее с размытым названием через пару секунд).

Так как это был полный комплект его преступлений, представлялось очевидным, что с юридической точки зрения этот человек не менее святой, чем его библейский тезка. Возможно, ему ударила в голову моча (ибо святой в юридическом смысле всегда несколько безумен и неуместен в плане житейском), но именно этот нелепый поступок стал первым узелком всей последующей истории.

«Русской колониальной литературе, — пишет лорд Буксгевден, — давали право существовать, но до тех пор, пока она не связывалась с политикой, и в колонии это понимали все; но у тех, кто уезжал, “переворачивались песочные часы в мозгах” (Кирилл Мамонтов) и они, “пересекая роковую снежную границу”, разом об этом забывали». Только-только с угрожающим рыком была опубликована статья полицай-губернатора генерала Вогау, в которой рапортовалось о ликвидации двух самых активных русских террористических групп (на самом деле это были одетые в форму русских казаков юноши из спортивной секции, изучающие приемы русского рукопашного боя), и обещалось в самом скором времени расправиться со средой, это движение породившей.

По существу между русским патриотическим движением и русской островной культурой связь была весьма отдаленной. Две или три шумные акции русских боевиков (сторонники которых рекрутировались совершенно из другой среды, нежели окололитературная тусовка — в основном это были мальчики из бедных русских кварталов Сан-Тпьеры) достаточно скептически, если не сказать враждебно, были восприняты русской островной интеллигенцией. Пределом мечтаний русских на острове было свое представительство, своя, пусть самая микроскопическая, фракция в парламенте, о возможном создании которого иногда глухо проговаривались правительственные газеты, да право на выезд в Россию для желаюших и двойное гражданство для тех, кто уже считал колонию своей второй родиной.

Но колониальная охранка забегала вперед, желая обезглавить русское патриотическое движение, лишить его интеллектуальной поддержки, для чего и хотела дезавуировать русскую литературную среду в глазах не только Москвы, но и всей мировой общественности. Русских традиционно считали ответственными за любое преступление, совершаемое на острове. И не только с политическим оттенком, но и самое обыкновенное ограбление всегда объявлялось делом «этих мерзких русских». Каждый второй Джек-Потрошитель оказывался выходцем из Воронежа или Самары, в любой банде или преступной группировке непременно выискивался «хотя бы один Иван, не помнящий родства». Все финансовые аферы объявлялись делом рук Москвы, которая стремилась дестабилизировать положение в своей бывшей колонии; все фальшивомонетчики работали на станках, привезенных из России, а контрабандистов, даже не спрашивая у них паспорт, сразу отправляли в русскую тюрьму, оборудованную в бывших казармах Национальной гвардии.

Действительно, принадлежа к самой бедной, бесправной и угнетаемой части островного населения, русские активно участвовали и в организации игрового бизнеса (половина казино и залов игральных автоматов контролировалось русской мафией, которая не гнушалась взимать свои проценты и с уличных проституток, и с хозяев публичных домов). Да и русский рэкет славился особой жестокостью — от его вымогательств стонал весь островной бизнес. Однако утверждение известного идеолога островной сегрегации Стива Маркузе, что «преступные наклонности заложены в самом русском характере, как, впрочем, и в традиционном православном миросозерцании, где неуважение к земным благам является залогом неуважения к собственности как таковой», были с возмущением восприняты русской общественностью, которая вполне резонно возражала против того, чтобы всех русских красить одной краской. Да, русские совершали преступления, в том числе и уголовного характера, но — не больше чем другие национальные меньшинства на острове. И было понятно, что «русская пятая колонна» волновала воображение правительственных чиновников не сама по себе, а только ввиду ее связи с Москвой, от которой традиционно ожидались одни неприятности. Обыски, постоянно устраиваемые у патриотически настроенных русских, имели цель связать всю русскую общину с преступной идеей возврата острова под юрисдикцию Москвы, а то, что следователи с университетскими дипломами любое самое невинное стихотворение, если только в нем упоминалась Россия, толковали в терминах имперской пропаганды, уже никого не удивляло.

Возможно, именно поэтому в недрах охранки (если только не выше) и родилась идея объединить всех наиболее подозрительных, печатающихся в Москве авторов в один клуб «Remember», якобы c целью помочь им решить свои чисто профессиональные проблемы. А то, что поводом послужило неосторожное, недальновидное и безалаберное письмо брата Гамадрила, найденное в бумагах синьора Кальвино, стало лишь счастливой случайностью в весьма запутанной цепи действий тайной полиции.

Трехдневный арест, трое суток непрерывных допросов должны были помочь сломить упрямство Вико Кальвино, который, как предполагалось, должен был возглавить клуб «Remember», обеспечив своим авторитетом благопристойное прикрытие этой чисто иезуитской затее. Выйдя на свободу, побледневший, похорошевший, со сверкающими глазами синьор Кальвино, уже на ступеньках казармы Национальной гвардии, куда и был увезен, заявил накинувшимся на него журналистам, что был вынужден подписать отказ от дальнейшей издательской деятельности, что ознакомлен с оценкой своей литературной работы как несомненно преступной и направляемой враждебными силами из-за рубежей нашей страны, но отказался подписать протест против действий Москвы и дать отповедь зарвавшимся и злопыхательствующим эмигрантам из пресловутого «Союза за возвращение на историческую родину». О клубе «Rem» (который, конечно, тогда еще не имел никакого названия) и других сделанных ему предложениях он не упомянул ни слова. Очевидно, последнее и послужило основным условием освобождения. Одной рукой опираясь на перила, а другой на палку, он спустился с лестницы и, споткнувшись на последней ступеньке, упал в многорукое объятие друзей. Конец первой главы.

Таким образом, продолжает профессор Люндсдвиг, в предыдущем абзаце впервые замаячили пока еще неясные очертания некоего странного объединения русских литераторов, что по инициативе властей могло быть устроено в будущем при наличии доброй воли с обеих сторон. Интересуясь мнением специалистов, герр Люндсдвиг взял интервью у двух наиболее видных, сведущих и преуспевающих деятелей островной эмиграции (они пользовались неоспоримым, хотя и несколько противоречивым влиянием на последнюю волну русской диаспоры). У ныне покойного, а тогда проживавшего в Израиле главы школы евреев-каббалистов Аарона Исааковича Соковницера (наиболее известны его работы, получившие поистине международное признание, о связи геологических сдвигов в земной коре с мистическими антициклонами, коим он, в отличие и в противовес реальным антициклонам с нежными женскими именами, дает грубые и мужские). Всем памятен его уникальный, рассчитанный буквально по минутам, хронометраж знаменитого антициклона по имени «Иван Тишайший», в результате которого северный и южный полюса едва не поменялись местами (а из-за резкого таяния льдов посередине океана опять стали выступать очертания легендарной Атлантиды). Второе интервью дал не менее известный лауреат Нобелевской премии по разделу естествознания, энтомолог мистер Яксвянис (заслуженным почетом пользуются его исследования пернатых и многотомная монография о до сих пор мало изученной птице «гоголек»).

Оба интервью были взяты по телефону. И властитель дум из Лондона и его еврейский коллега из Тель-Авива сошлись во мнении, что, скорее всего, синьор Кальвино сделал единственно верный выбор: альянс с тайной полицией невозможен ни для науки, ни для искусства. Ибо если под чистый лист подкладывать скалькированный трафарет с латинским изречением «Кому это выгодно?», то становится понятно¦ что бы не затевали душители свободы, цель у них всегда одна — затянуть веревку на шее потуже. И желательно — чужими руками.

Однако то, что, как дважды два, было ясно знаменитым представителям колониальной оппозиции в эмиграции (кстати, это единственный и уникальный случай, когда несколько недолюбливающие друг друга — из-за неумения поделить лавры — мэтры сошлись во мнении), не казалось таким очевидным тем, кто не знал этого латинского изречения или делал вид, что не знает, и таких оказалось немало.

И молодой профессор Мюнхенского университета Карл Люндсдвиг, лишь несколько месяцев назад защитивший докторскую диссертацию на тему «Русская литература в рассеянии», взялся за небольшое расследование. По его мнению, события развивались следующим образом. О предложении, сделанном синьору Кальвино в резиденции тонтон-макутов, каким-то чудом стало известно чуть ли не всей русской общине. И неожиданно на это предложение откликнулись как раз те, кто гордо отстаивал преимущества именно свободной русской литературы над подцензурной, те, кто создал и выпускал в течение многих лет самый стабильный русский оппозиционный журнал в Сан-Тпьере: дон Бовиани и его редакция. Несколько месяцев тайных переговоров, очевидный торг, требование гарантий, и, наконец, русской общественности был приподнесен подарок — литературный клуб «Rem», сыгравший столь противоречивую роль не только в истории русской литературы, но и в истории всей островной эмиграции.

Как утверждает профессор Люндсдвиг, он раскопал историю этой провокации по старым подшивкам газет. Cобирая данные для биографии Нобелевского лауреата, восстанавливая по черточкам его портрет, отдельные высказывания, самые случайные упоминания о нем в письмах, неизвестных архивах и мемуарах, он наткнулся на любопытные материалы и, потянув за кончик незаметной, на первый взгляд, ниточки, выволок на свет всю подноготную. Короткая рокировка, длинная рокировка, белые направо, черные налево, подправить здесь, освободить там, еще немного сдвинуть, самую малость, больше света — и получился групповой портрет с массивной фигурой, занявшей весь верхний угол. Конечно, более всего его интересовала роль Нобелевского лауреата во всей этой истории.

«Ни минуты не сомневаюсь, — пишет глубокомысленный Дик Крэнстон, — что не только своей премией, но и вообще своим литературным созреванием Ральф Олсборн прежде всего обязан пресловутому клубу “Памятца”, упорно до сих пор именуемому клубом “Remember”, что только доказывает, как много значат деньги в нашем мире. Нет, я не хочу сказать, что репутацию можно испечь как пирог — подбери лишь специи, замеси тесто, поставь на огонь — но что делать, если жизнь — не рукопись, в ней не подчеркнешь несоответствие падежей, не отметишь волнистой чертой противоречия первой и последней страницы, в ней куда труднее поймать на неудачно подобранном слове или неточной, двусмысленной фразе».

«Взлет русской островной культуры, называемой теперь К-2, — читаем мы в юбилейной статье “Двадцать лет спустя”, — не отделим от клуба “Rem”, с какими бы темными целями тот не создавался. Клуб должен был сначала послужить лакмусовой бумажкой, а потом разрушить и расколоть русскую общину. И действительно, вольно или невольно, оказался для многих роковым испытанием, в то время как другие получили ускорение, тут же переместившее их с провинциальной орбиты на ту, о которой тайно мечтает почти любой начинающий автор, берущийся за перо со сладкими мыслями о славе».

«Надо ли говорить, как я был удивлен, когда узнал, что именно Боб Бовиани возглавил отчетливо провокационную акцию в виде создания клуба “Remember”, — написал в ответ на наш запрос Серж Доватор. — Да, он всегда, в том числе и в этой затее играл роль «серого кардинала», постоянно выставляя вперед кого-нибудь еще, но ведь шила в мешке не утаишь, и не только я, но и все, кто внимательно следил за развитием событий, были удивлены, что такой опытный человек попался на крючок с плохо насаженной наживкой, клюнув на приманку, фальшивое оперение которой было очевидно для любого постороннего наблюдателя».

«И все-таки, — читаем мы статью Сандро Цопани в “Мехико таймс”, — давайте будем беспристрастными: кризис К-2 наступил задолго до того, как начал функционировать клуб “Remember”. И валить сейчас все на одного человека — почти то же самое, что уверять, будто землетрясение начинается вследствие выстрела из охотничьего ружья. Если бы не история с этой провокацией — кто знает, может быть вся литературная деятельность К-2 прошла бы незамеченной, как еще одна микенская цивилизация, а Ральф Олсборн так и остался бы еще одним мало известным писателем с этнографическим уклоном, описывающим жизнь маленькой русской колонии на краю света, на Богом забытом острове».

«Я всегда была уверена, — читаем мы в письме анонимной корреспондентки, — что Боб Бовиани кончит именно таким образом. Эти престарелые Дон Жуаны с выпавшими зубами и плешивой головой всегда амбициозны и нетерпеливы. Раз на их уловки женщины перестают обращать внимание, значит, они начинают ловить рыбку в другом пруду с не менее мутной водой. Неудовлетворенная жажда славы, желтые зубы, нездоровый цвет лица — вот причина того, что человек решается поставить на карту не только жизнь и благополучие ни о чем не подозревающих людей, для которых самая призрачная надежда — единственный свет в окошке, но и репутацию целой общины, не говоря уже о репутации всей нашей великой родины».

«Я ни в коем случае не могу согласиться с тем, что Боб Бовиани — неуемный честолюбец, пожертвовавший своей и чужими судьбами ради невнятных амбиций (еще одно свидетельство очевидца, обозначенное в архиве профессора Люндсдвига под номером 4 – прим. изд.). Кто только не ходил в клуб “Rem”, для кого только маленькое помещение на улице Трех лавров не стало началом знакомства со своей исторической родиной и ее великой культурой. Сколько будущих патриотов впервые именно здесь почувствовали себя русскими — причем не забытыми и покинутыми своей родиной, а вступающими в прекрасное и чудесное соприкосновение с ее пульсами и ритмами. А от завистников и недоброжелателей все равно не спастись. Любой бессребреник может быть обвинен в том, что благородным поступком купил славу и статью в вечерней газете. Но надо ли раскалывать и разрушать пирамиду, дабы в ее основании обнаружить мелкое тщеславие архитектора или еще большее тщеславие фараона? Суть не в этом».

Действительно, время не только стирает и затушевывает детали, но и перелицовывает материал таким образом, что когда-то казавшееся важным вдруг, спустя годы, предстает мало что говорящим и невразумительным эпизодом. Так уж ли важно, что этот эпизод стал для кого-то роковой границей, что многие так и не смогли переступить через нее, оставшись там, в туманном и невнятном прошлом, которое поглотило их навсегда, а вызволять из ватного небытия блестящие и ранящие подробности в равной степени трудно и небезопасно.

Вглядимся пристальней. Вспомним биографию дона Бовиани. Человек, пожертвовавший всем только для того, чтобы то узкое, тесное, почти непригодное для жизни пространство стало чуть шире, чуть свободнее. И какой-то рок, преследовавший все его начинания, — любой шаг, на который решался он в результате мучительных раздумий, тут же выворачивался наизнанку и расценивался недоброжелателями как шаг порочный.

Он отказался от завидной для многих карьеры — ему кричали, что сделал он это только для того, чтобы привлечь внимание к своей скромной особе. Он создал стабильный, единственный в своем роде, настоящий литературный журнал, спасший от бесследного исчезновения не один десяток подлинно талантливых людей, — его обвиняли в конформизме, в том, что поставил под удар не только себя и дело своей жизни, но и жизнь тех, кто доверился ему, кто решил жить спокойно и серьезно несмотря на невыносимые обстоятельства вокруг. Он всеми силами старался спасти робкие ростки настоящей культуры и спас их в конце концов — его подозревали в тщеславии и неуемном честолюбии.

И вот теперь возникает шанс сделать еще один, пусть небольшой, пусть для многих сомнительный, но шаг вперед. И это позволит вывести культуру из провинциального состояния, а русскому слову впервые за многие десятилетия зазвучать публично, пробуждая ото сна и открывая возможность узнать о тех немногих, кто никогда не терял надежду. Боже мой, неужели он не понимал, что это не просто шанс, не просто ошибка хитрых и опасных властей, а западня, волчий капкан с тухлятинкой вместо приманки, а на худой конец — мышеловка с лакомым призом в виде маловероятного выигрыша? Понимал, и лучше других. Да, им нужно вытащить всю неподцензурную литературу на свет, узнать кто есть кто, рассортировать, объегорить, отделить чистых от нечистых, а затем расправиться со всеми по-своему, как это они умеют. Но кто больше всех рискует, кто как не он ответит своей репутацией и своей жизнью, если все получится по их сценарию? Но так ли уж важно, если на одной чаше весов его личные интересы и безопасность, а на другой — пусть микроскопичная, пусть совсем нереальная, но возможность вытащить на свет то, что почти ослепло в темноте, что щурится на желтую мигающую лампочку, принимая ее за прожектор, что нуждается в свете, как умирающий в последней надежде? Да, они для вида раскрывают объятия, желая задушить, а не обнять. Но ведь при этом и сами открываются, пусть на мгновение, на миг. А этого мига вполне может хватить, чтобы капля попала в невидимую для глаза трещину, а затем прихватит морозец, капля заледенеет, трещина станет шире, шире — и вот надвое расколото то, что казалось монолитным.

Нет, грех упускать такую возможность. И, потушив окурок о землю в цветочном горшке, он повернулся назад. Ночь. Подоконник. Привкус кислой и давно погасшей папиросы. Желтый свет ночника. Тень от закрытого газетой подрамника узким клином сходит на нет на полу. Продымленная комната с тающими углами. И вспыхнувшее на ответный укол боли янтарное сердце в прозрачной груди. Толкнул фортку и радостно, жадно задышал сухой грудью, заминая в ладони свисающую пыльную штору. Решено.

Этот внутренний монолог, сказал герр Люндсдвиг, дождавшись, пока стихнет гром аплодисментов, всего лишь моя версия, не более как воображаемая ретроспекция, в действительности все могло быть и иначе. Я не настаиваю на этой версии, хотя она и кажется мне убедительной.

Журнал «Мост»

Идея создания нового литературного клуба русской общины (что доказывает неочевидную провокационность этой затеи) была поддержана и теми, чья репутация всегда была вне всяких подозрений. Скажем, редакцией журнала «Мост» (любой, самый непосвященный читатель, конечно, понимал, что имеется в виду вожделенный мост между колонией и метрополией) во главе с тремя писателями, патриотизм которых ни у кого не вызывал сомнений. Г-н Реутов, прозаик, не выходя из тени периферии, жил келейно, почти ни с кем не поддерживая отношений, писал не много, но основательно.Некоторые утверждали — несколько скучновато, в духе русской орнаментальной прозы двадцатых годов (эдакая темная лошадка, вызывающая уважение хотя бы тем, что находит в себе силы жить совсем одиноким анахоретом, без показухи, с женой намного его старше, ничем не показывая своей ущербности).

Вторым был уже появлявшийся на этих страницах филолог, бывший сотрудник института Национальной литературы, у которого, несмотря на его жгучие черные волосы, угольную бородку и внешность сурового монаха-отшельника, увел жену один несколько легкомысленный и подвижный редактор правительственного журнала г-н Лабье, чей образ, завязанный, как узелок на память, можно найти в главе «Типографские берега». Этот человек (мы, конечно, имеем в виду не месье Лабье, а г-на Коновницына — читатель несомненно уже узнал его) был всегда подчеркнуто сдержан, скрытен, скуп на проявление эмоций и настолько мало говорил о себе, что нам стоило огромного труда узнать о нем хотя бы несколько подробностей биографического свойства. Так, совсем немного, скажем, те три темы, на которые он вообще никогда ни с кем не говорил, ибо они оставили в его душе, возможно, самые колючие воспоминания.

Первой темой было детство. Он родился в местечке Сантос (бывшем во времена монархии резиденцией королевского дома). Отец его погиб в Великую войну генералов, затеянную коварным диктатором Педро против своих бывших сторонников; и именно из Сантоса в возрасте трех-четырех лет он был репатриирован во Францию в период частичной оккупации острова лягушатниками. Это случилось в самом начале франко-русской войны, которую, так вышло, он провел на родине Бодлера. Почему-то эту тему он никогда не затрагивал и проговаривался только в состоянии хрустального опьянения, отпуская вожжи и не контролируя себя. Что случилось там, в нежной Франции, что поразило его воображение, пока он жил в окружении двух женщин, — можно только гадать. Скорее всего пережитое унижение, происшествие, возможно, с молодой и внешне очень привлекательной матерью, оставленной без поддержки сильного мужчины; возможно, собственный неловкий поступок, но так или иначе, уже повзрослев, он стал настолько неприступно гордым человеком, что трудно было сомневаться, что за маской этой прочно построенной гордости что-то скрывается.

«Война — ужасная вещь», — утверждает Джастин Один. Но вот кончилась война, появилась возможность вернуться, и они опять поселяются в Сантосе. Знаменитый сантосский парк, липы, дворец, лицей, где он учится, дом под деревьями на тихой улице, откуда он ездит в университет, в ту пору закрытый, по сути дела, для русских, и куда он поступает то ли с третьего, то ли с четвертого захода. Цельности, упорства, целеустремленности ему было не занимать. Лекции, знаменитый блоковский семинар профессора Максимова, что, как духовка, выпек не одно поколение юных вольнодумцев, прогулки в парке, чтение на лужайках против затянутого изумрудной ряской пруда, общение со старухой Гнедич, также сыгравшей огромную роль в пестовании тех, кто через несколько лет возглавит бунт влюбленных в свою неведомую родину филологов.

Блестяще закончив университет, он попадает на престижное место сотрудника института Национальной литературы, долгое время считается одним из самых многообещающих молодых ученых колонии, но тут начинается вторая запретная тема — докторская диссертация. Почему он не защитил эту диссертацию, опять покрыто мраком. Его умные и тонкие статьи переводятся за границей, академик Локан шлет ему приветствие через два моря, он получает несколько поощрительных стипендий, но вот кончается их срок, и он, неожиданно для многих, так и не защитив диссертации, уходит из института и выбирает малопочетную должность хранителя библиотеки Русского фонда. Одни расценили это как вызов, другие как поражение. В любом случае карьера сорвалась, едва начавшись. И если доброжелатели делали акцент на его бескомпромиссности и цельности, то недоброжелатели выражали сомнение в его научной состоятельности. Все последующие, опубликованные уже в русской прессе, статьи так и не разрешили этого противоречия, ибо, с одной стороны, они были несомненно умны, точны, обстоятельны и тщательно продуманны, с другой, были, пожалуй, слишком тщательны, чрезмерно основательны, без неистовых прозрений, рискованных заявлений и страстного полета раскрепощенной мысли. Скованность, каноничность, упорядоченность, традиционность — одновременно и привлекали, и разочаровывали.

У журнала «Мост» было два основных недостатка: он выходил слишком редко, чтобы полноценно отражать современный литературный процесс. И был заложником товарищеских и приятельских отношений, виной чему была круговая порука — воистину бич островной культуры: хочешь — не хочешь, а надо было печатать своих многолетних приятелей, собеседников, собутыльников по теплым компаниям. Кажется, что может быть лучше, если редакторы и авторы хорошие друзья, отношения которых вполне бескорыстны? Но журналу явно не хватало статуса товара, который должен обрести покупателей, и тех материальных границ, вроде бы не столь и нужных литературе, однако предохраняющих дело от коррозии излишней снисходительности и панибратства. Трудно было работать из года в год, изо дня в день, не получая за это никакого вознаграждения или поощрения, не имея никакого общественного отклика, возбуждая себя только чувством собственного удовлетворения, которое, к сожалению, как звук струны, постоянно звучать не может.

Единственная награда (и регулярность ее поступления можно было провоцировать), это товарищеская беседа за бутылкой-другой вина. Впитать в себя во время разговора о всякой всячине и, прежде всего, литературе редкие капли суждений или одобрений, без чего душа быстро превращается в сухой чернослив. И если отсутствовали выходы в другие оазисы, то приходилось зондировать себя алкоголем все чаще. Никто не осмелился бы назвать его пропащим пьяницей, но с каждым годом все труднее становилось обходиться без задушевной беседы о литературе; он пил, но пьянея становился только чопорней и церемонней, сидел с абсолютно прямой спиной, будто вместо позвоночника — палка. Истинно белый русский офицер, невозмутимо пьющий под оглушительные залпы наступающих красных. Только все чаще снимал очки, сдергивая их с каким-то брезгливым отвращением. И все усложнялась и утяжелялась речь, так что каждым вторым словом оказывалась «духовность» или «Россия»; бледнел, скучнел лицом, становясь все более суровым; и в конце концов не мог ехать домой и заваливался спать там, куда его укладывал недоумевающий хозяин.

Все это не могло не отразиться на журнале. Интервалы между номерами удлинялись, тем более, что ему приходилось работать за троих. Г-н Реутов приезжал в город по выходным, да и то не всегда, кажется, разочарованный в их затее. А третий редактор, ответственный за поэтическую часть, — на него с самого начала было мало надежды — слишком поэт со всеми вытекающими последствиями.

Им был уже упоминавшийся ранее господин Ли, по прозвищу брат Тушканчик, несомненно монстроидальный и необыкновенный человек, точнее даже человечек, имея в виду не его отчетливый поэтический дар, китайское происхождение или качества души, а, прежде всего, внешний облик. Малохольный, скукоженный, маленького росточка, с детскими ручками и ножками, челочкой, маленькими глазками и жиденькими усиками на детском же, плохо выбритом лице и нервозно-суетливыми жестами. Глядя на его подвижную, несколько пришибленную фигурку, слыша его невероятно запутанную, неуклюжую устную речь, оснащенную сплошными «ну, так сказать» и «значит», трудно было поверить, что это поэт с мощным голосом, один из наиболее значительных современных колониальных поэтов. Ему, в частности, была посвящена самая обстоятельная и умная статья, когда-либо появлявшаяся в русских островных изданиях, написанная его другом и соредактором (хотя многим показалось неуместным помещение ее в первом же номере их журнала).

Он был единственным и драгоценным сыном очень интеллигентных китайцев, соблюдающих многие старинные обычаи; отец, пользующийся уважением ученый-фенолог, фенолог и мать; очень поздний ребенок, воспитанный почти что стариками, сдержанными, суховатыми, с брезгливой вежливостью посматривающими вокруг. И он рос слабым комнатным мальчиком, на самом деле мечтая об улице, хотя из-за слабости и болезненности его не принимали в детские игры; он, конечно, страдал, находил извечное успокоение с книгой, всю жизнь тая в себе неудовлетворенность именно физиологического свойства, и, даже закончив университет, ощущал постояннные трудности в отношениях с девушками и женщинами (его так и называли за глаза: китайчонок Ли). Женщины не принимали его всерьез. Их мало интересовали его стихи, странные, лукавые и все более удивительные, зато очень смущал облик, малопоэтичный и непрезентабельный: какие-то вечно широкие штаны, почти чаплинская походка и фигура (если только Чаплина уменьшить раза в полтора), потные ручки с неестественно гибкими и подвижными пальчиками, не толще карандаша. Но при этом в нем жили нормальные мужские желания (несомненно на благородной и несколько возвышенной подкладке) и мечта о браке в духе традиционного русского миросозерцания. И не умея сдержаться, он делал предложение каждой второй женщине или девушке, если только ему удавалось провести с ней больше двух минут наедине. Он предлагал руку и сердце соседкам по праздничному застолью, партнершам по танцам, провожая случайную попутчицу домой. Неизменно получая несколько уклончивый, неловкий и смущенный отказ, не раскаивался и начинал все снова. Некоторые старые девы иногда давали ему недолговечное, нетвердое, опять же уклончивое согласие. Но всегда что-то мешало, иногда сразу, иногда в последний момент, как в случае с сестрой Саймири, которую во время их помолвки чуть было не изнасиловал человек, чье имя произносить второй раз вовсе не обязательно.

Господин Ли представлял собой маленькое чудо, особенно когда шел какой-то шныряющей походкой по улице, боязливо обходя нависающие над тротуаром балконы и лоджии. А если над головой болтался на заляпанных известкой тросах капитанский мостик маляров, просто переходил на другую сторону. Однако несмотря на хилую фигурку, в которой непонятно на чем держалась душа, он обладал, по сути дела, обязательной для поэта твердостью и силой духа, расположенной в интуитивно поэтической плоскости, что, конечно, не предохраняло его от бросающейся в глаза неуверенности в житейском плане. Неуверенности, которую он постоянно пришпоривал, брал под узцы и пытался подавить. С готовностью бросался в любой спор, ощущая себя обязанным говорить, если говорили другие, не желая дать повод подумать, что боится высказать собственное мнение. Высказывал его, правда, невероятно косноязычно, молол какую-то чушь, совершенно не умея быть убедительным и спрятать свою милую, восторженную наивность. И представлял из себя почти хрестоматийный пример человека, абсолютно не находящего себе места в жизни, неуверенного и неточного в любых речевых реакциях. Но при этом подпитывался через какие-то таинственные чудесные каналы, что находило отражение в его тонком, подчас поистине мудром и уравновешенном поэтическом творчестве, которое нельзя было спутать ни с каким другим, настолько его голос был самобытен. И дело, конечно, не в постоянных и одинаково построенных неологизмах (за эти «небоколлы» (небесная кока-кола) или «конбоги» (колониальные божества) он упорно держался, как за поручень в качающемся трамвае), а в том проникновенном сквознячке, одухотворяющем его строки, природа которого — увы! — действительно никому не известна. Он был простодушен до наивности, любое застолье заканчивал дежурным тостом «за вечную женственность в условиях крепчающей хунты», после чего, как петух на насесте, приосанивался, горделиво оглядывал присутствующих, уверенный, что остроумен до нарушения приличий. И в конце концов женился, взяв себе в жены кавалерист-девицу, даму, от которой охнули не только родители, но и все знакомые, ибо она была в полтора раза выше его, говорила басом, курила трубку, действительно обожала лошадей и только о них твердила. А китайчонок Ли был по-настоящему счастлив, наконец обретя подругу, способную вместе с ним подниматься в заоблачные поэтические выси.

Он был невероятно легковерен и совершенно не понимал шуток. В доказательство рассказывали одну мало правдоподобную историю, якобы произошедшую еще в студенческое время. О том, как г-на Ли проиграли в карты. Над ним решила подшутить одна его знакомая (словно специально ходившая тогда во всем черном и надевшая белое платье в тот злополучный день, когда героиня предыдущей главы вытерла о ее подол и лиф свои окровавленные руки). Вроде бы желая спасти, под большим секретом она сообщает, что его жизнь проиграл в карты известный и азартный игрок в баккара Вико Кальвино. Мол, сначала синьор Кальвино проиграл все наличные деньги, потом стал играть в долг, а кончил тем, что поставил на кон жизнь г-на Ли. Играл он с людьми, не любящими шутить (это было время страшных историй), и в соответствии с законами жанра, здесь ничего не поделаешь, просто обязан убить его при первой же встрече. Трудно в это поверить, но г-н Ли не почуял подвоха, принял эту линялую историю за чистую монету, страшно испугался и попытался скрыться, как боксер, за которым гонится мафия, потому что он сжульничал на тотализаторе. Ли скрывался несколько дней, похудел еще больше, почти зачах, не подходил к телефону, но потом не выдержал и согласился на выкуп, который (в этом содержалась вся изюминка) должен был определить сам. Ему объяснили, что он обязан дать столько, во сколько оценивает свою жизнь, но не продешевить, ибо выкуп, являясь магическим эквивалентом жизненной силы, как шагреневая кожа, мог сжать и испортить жизнь. Был торг, удвоение ставок, пока несчастному китайчонку Ли не объяснили, что это всего лишь розыгрыш.

И в то же самое время, именно этот наивный и доверчивый человек оказался первым и единственным, кто раскусил внедренного в русскую среду агента, по мнению одних, Москвы, по мнению других, охранки (его появление предшествовало затее с клубом «Remember» и являлось своеобразной пробой сил). Это был огромный, живиальный мужчина с русой скандинавской бородкой по краям широкого лица, которому поверили почти все, несмотря на хоровод слухов и сомнительных обстоятельств, сопровождавших его появление. Он вел широкий образ жизни, сорил деньгами, был щедрым, делал подарки и оказывал услуги, казался непредставимо деловым и, вероятно, деловым и являлся, так как умудрился за несколько лет создать частную фирму, занимавшуюся переправкой отчаявшихся русских обратно в Россию. И дополнительно возглавил что-то вроде университета, где, помимо русского языка, студентам преподавали все, что им может пригодиться для жизни в Москве. Его знали под именем г-на Крамора, он приехал в Сан-Тпьеру из метрополии, где якобы учился в Тарту, но был исключен с последнего курса за то, что выкрал несколько ценных книг из фундаментальной библиотеки и перепробовал половину профессорских жен. Возмущенные письма и слухи летели вслед, но его бурная и успешная деятельность очень скоро заставила замолчать всех скептиков.

О размахе дела свидетельствует хотя бы тот факт, что под университет он нанял один из лучших особняков на улице Ромериа, переселенческая контора размещалась в доме бывшего вице-губернатора Сан-Тпьеры, а одних только посыльных им было нанято больше сотни. Он работал в эту пору по десять-двенадцать часов в день, жуя и диктуя на ходу, и зарабатывал, по слухам, огромные деньги. А как только сделался в русской среде своим, попытался войти в литературное общество. Познакомился с второстепенными поэтами, через них вышел на первостатейных и, умея быть полезным, катастрофически быстро добился своего.

Он предложил свои услуги новому журналу «Мост», намекая, что может быть полезен и в финансовом отношении; написал для журнала несколько статей (одна из них, не лишенная интереса, «О корпоративной дворянской чести», рассматривала под новым ракурсом известную «дуэль четырех» с участием русского поэта Грибоедова). И, просто всех очаровав, должен был уже приступить к исполнению обязанностей, как вдруг обычно невмешивающийся китайчонок Ли заупрямился. Ничего толком не объясняя. Какая-то мистика. Какое-то смутное подозрение. Ли смотрел на круглую, обрамленную бородкой физиономию доброго молодца (где всегда присутствовала комбинация двух выражений — капризно-детского и настырно-энергичного) и не доверял ему. Его уговаривали, уламывали, увещевали, он поддавался, сгибался, сникал, но в решительный момент говорил в лицо г-ну Крамору: нет. А когда его пристыдили, ультимативно заявил: либо он, либо я.

Идея г-на Крамора очень напоминала ту, что впоследствии была воплощена в клубе «Rem»: альманах для лучших авторов колонии, который будет распространяться не только на острове, но и в самой России, о чем якобы он уже договорился. Однако альманах даже в колонии не возникает потому, что это приспичило тому или иному деловому человеку. С какой стати серьезный и усталый автор отдаст свои тексты неизвестному ему редактору, не обладающему безусловным авторитетом? Но ситуация была угадана верно. Островные писатели, по словам Цинтии Сапгир, «находились в фазе глубокого выдоха». Как пишет об этом времени Дик Крэнстон: «Недостаток кислорода привел к помутнению в глазах, и этот миг не был упущен».

Первый президент

«Теперь очевидно, — утверждает Бил Самуэл, — что власти, создавая писательский клуб для тех, кого Москва энергично перетягивала на свою сторону, преследовали тактическую и стратегическую цель. Тактическая состояла в том, чтобы оттянуть время, переждать, пока крючок с наживкой будет заглочен глубже; а пока не допускать передачу рукописей за кордон. Стратегическая — организовать в русской среде пятую колонну, а затем скомпрометировать русское движение как конформистское».

Как пишет один из наших обозревателей Илмор Калмен в своей обзорной статье, опубликованной в журнале «Ньюсвик»: «Как ни странно, именно стадное чувство “конца эпохи” подтолкнуло многих несчастных в сети этого “союза муз”, ибо по пальцам можно пересчитать тех, кто в конечном итоге удержался от соблазна».

«Что можно возразить тем, для кого иллюзия — единственное спасение? Так ли легко не впасть в эйфорию надежды, если вспомнить, что островным писателям, оторванным от родины и мучительно переживающим свое изгойство, обещались свободные, бесцензурные чтения и публикации прямо там, в России, причем не контрабандой, как они привыкли, а вполне легальным путем» (еще одна ложка супа из той же кастрюли).

А самое главное — русской общине все было представлено таким образом, будто предложение исходит от нее самой, а раз русская община сама этого очень хочет, то почему, собственно, не попробовать.

Отвечая на вопрос, заданный ему корреспондентом Дома печати при французском парламенте: как по его мнению — знай Ральф Олсборн об ожидающем его будущем, вступил бы он в этом случае в клуб «Rem» или остался б в стороне, смакуя одиночество с мазохистским сладострастием в предвкушении приближающейся сладкозвучной награды, уважаемый герр Люндсдвиг ответил, что, как ему кажется, сэр Ральф поступил бы точно так же (и у него есть на это письменные свидетельства). «Хотя я вполне понимаю подвох, заключенный в поставленном мне вопросе ... корреспондентом... э... (он стал рыться в лежащих перед ним на столике бумагах, папка, подвинутая локтем, упала, веером разлетелись бумаги, обаятельная девушка в очках на милой мордашке и в узкой юбке присела, спешно собирая бумаги профессора, ее юный уютный зад соблазнительно округлился, профессор обвел тугой контур взглядом, глотнул воды из стакана и, прокашлявшись, пробормотал что-то непонятное в виде фамилии, оседлавшей название газеты)... да, любой писатель, пусть он хоть семи пядей во лбу и один во многих лицах, нуждается в родственной ему среде, как, пардон, сперматозоиды нуждаются в яйцеклетке для зачатия (он обернулся на скромно усевшуюся на свое место девушку в очках, пока в зале стихал смех). Писатель по принципу своего устройства ищет читателя, но, поверьте, островная литература — столь знаменитая теперь К-2 — состояла из живых людей. И даже если они понимали, что толку от этого клуба “Remember” будет не больше, чем от козла молока (смех в зале), попробовать на вкус новое ощущение — не такой уж большой грех, тем более, что любопытство присуще писателю никак не меньше, чем женщине».

Хотя, конечно, были и настораживающие моменты. О закулисных играх дона Бовиани и его компании общественность могла и не знать, но то, что президентом клуба «Remember» стал небезызвестный в русской среде Джордж Мартин (еще один недавний переселенец из России) — удивило многих. За несколько лет Мартин сделал блестящую карьеру, став и консультантом в правящем Совете хунты, и главой проправительственного издательства «Колониальный писатель», и референтом института Национальной литературы. Однако репутация «мракобеса» была у него даже в самых удушливо официозных кругах.

Внешне — самый тривиальный и хрестоматийный облик обыкновенного упыря (таким его сразу стали изображать на карикатурах): розовая поросячья кожица на физиономии, бритые щечки, оттопыренные, перпендикулярно к черепу прилепленные уши, крутой подбородок заядлого спортсмена и чемпиона города по вольной борьбе, хитро-простодушные глазки. Плюс послужной список, приобретенный в результате самых странных увлечений. Он занимался только идеологически опасными вещами, будучи, по сути дела, причастен ко всем горячим точкам русского общества, нащупывая эрогенные зоны с точностью опытного Дон-Жуана. В течение ряда лет руководил группой телепатов с магическим уклоном, среди которых было несколько настоящих ведьм.

Одновременно он возглавлял клуб любителей русской песни, то есть был пастухом свободных бардов и их наследников, потчуя надеждами и посулами на диски и сорокопятки и стараясь вернуть в управляемое русло их не вполне управляемое творчество. Хотя шла уже другая волна бардов, не тех пятидесятников и шестидесятников, из которых иных уж нет, а те далече, а более причесанных и прибранных и менее опасных. На сексуальную революцию, принявшую, благодаря замкнутости русской общины, весьма причудливые формы, он откликнулся книгой «Откровенный разговор. Беседы о жизни с сыном-гимназистом на пределе, или даже за пределами, возможной откровенности», где в доступной и популярной форме объяснил, что такое сперматозоиды и поллюции и как с ними бороться бегом и утренней гимнастикой; почему женщина не скудельный сосуд и зачем это лучше делать по любви, а пока срок не настал, не стоит развращать себя разглядыванием на ночь — спать на жестком, руки поверх одеяла — неприличных картинок с групповым сексом, пытаясь понять, каким образом эта молодая хрупкая и привлекательная особа одновременно находится в интимной близости с тремя представителями домашних животных из местной фауны: ослом, бородатым козликом и добродушным теленком с виноватыми глазами. Ибо русские люди даже на чужбине должны думать о здоровом потомстве и патриотическом продолжении рода.

Как утверждают злые языки, первой публикацией Дж. Мартина (ему только что исполнилось шестнадцать лет) стало открытое письмо отцу, перепечатанное всеми крупными газетами, в котором он отказался от взятой отцом фамилии и данного ему при рождении имени. Его отец родился в метрополии, в Тобольской губернии, в деревне Большая Раковка, расположенной недалеко от того места, где был расстрелян известный географ и исследователь морской фауны адмирал Колчак и где зимы такие, что птицы замерзают в воздухе и падают на землю хрустальными ледышками. В возрасте 80-ти лет этот крестьянский сын публикует свои мемуары, где (явно в пику писателям-патриотам) повествуется о тяжелой и непоэтичной жизни обыкновенной русской деревни, о непосильном труде крестьянина-бедняка, жена которого бьется рыбой об лед, чтобы залатать дырявое хозяйство, свести концы с концами и уберечь голову и ребра от крутых побоев загулявшего главы семьи. Почти этнографический этюд с вычислением всего необходимого для существования: овса — для скотины, конопли — для масла, ячменя — для пива, ржи и пшеницы — для поддержания жизни и продажи на сторону. Натуральное хозяйство с полунатуральным обменом. Домотканые рубахи и шитые на руках сапоги. Отец старообрядец, мать православная, из богатых, пьянки-гулянки, семечки, провожания с прижиманиями на околицах у плетня; наконец, костер вспыхнувшего чувства и стремление к продолжению рода; но родители суженой против из-за раздуваемых реакционным духовенством религиозных предрассудков. Однако пружина пола сильнее: девушка-крестьянка решается на побег, на тройке они едут получить благословение родителей суженого, а потом в церковь, где продажный поп венчает их на совместную жизнь, хищно пересчитывая липкие ассигнации и хрестоматийно слюнит пальцы. Метель. Бубенцы под дугой. Медвежья полсть. Волнистые туманы. Жаркая трепещущая ручка стыдливой молодой селянки. Бурная ночь на горячей печке, пока за окном бессильно злится вьюга и невидимкою встает луна. А с утра начинается трудная однообразная жизнь полукрепостного труда: синяя по щиколотку юбка, волосы, заплетенные в косы, уложенные на затылке тяжелой змеей и забранные под платок, муки ревности, когда суженый уходит в кабак или на посиделки (которые для нее кончились раз и навсегда, будто продали в рабство), оставляя ее с многодетным семейством на руках; упреки, побои, злой староста в ответ на просьбу о помощи цинично заявляет, мол, что им помогать, как клопов разводить, если они, вашь благородье, напиваются и детей, прости Господи, в беспамятстве делают, словно морковку сажают; тяжелая женская доля, единственная отрада — муж в холодных сенях, где пахнет кислой капустой, засадит пониже спины в виде ласки, так что звенит в ушах, или, неудовлетворенный какой-то злодейкой, змеей подколодной, завалит, не снимая сапог, куда попадется, где стояли; однажды упали на забытый на скамейке черпак, и она три недели ела стоя; короче — собачья жизнь, от которой плачут горючими слезами и, как водится, умирают в сорок лет.

Подробно, как в романах XIX века рассказывалось о постепенном созревании мужчины из кокона юношества, мемуарист описывает созревание своего классового чувства сквозь дурман религии на службе у беззакония. Ночные раздумья пастушка, пасущего чужое, хозяйское стадо; и луна, запахи сена, кто-то тискается с другой стороны стога, фыркают лошади, взвизгивают ночные купальщицы, подзуживаемые парнями: «ох ты, проклятый»; и приходит тревожная мысль: где исток неправды в этом мире? Почему одним все, а другим ничего? Где она, эта завещанная Богом справедливость? И с первых дней революции он, конечно, в строю. Через два года в партии. Работа на селе. Продотряды. Части особого назначения. Замначальника пограничной заставы. Рабфак. Неожиданный и непредвиденный вираж с увлечением эсперанто, самоучитель которого попадается ему в госпитале, пока он поправлялся от брюшного тифа. За это его чуть было не вычищают из партии, но на первый раз обошлось. Затем партийная работа в Днепропетровске и Днепродзержинске. Аспирантура в коммунистическом университете им. Свердлова. Он — комиссар батальона во время освобождения Украины в соответствии с планом Риббентропа-Молотова. Куда бы ни послала его партия, везде он на месте, хотя, как тайную любовь, бережет затрапезный самоучитель по языку эсперанто и не забывает о сыне, желая, конечно, для него лучшей доли. Узнав, что фашистские изуверы бросили товарища Андре Марти в свои застенки и приговорили к смерти, он, простой крестьянин Раков из деревни Большая Раковка, как эстафету, принимает его имя, чтобы связь времен не прервалась. Три недели, по ночам, за кухонным столом, освещаемым робкой лучиной, он сочиняет письмо мужественному борцу за социальную справедливость, в котором испрашивает разрешения взять его фамилию и имя, объясняя причины и приводя доводы. Неведомым и чудесным путем письмо проходит все преграды, оккупированные территории и границы и спустя месяц оказывается в руках самоотверженного, но обреченного борца за лучший мир, которого, как зеницу ока, берегут тюремщики. Растроганный, тот плачет над ним в своей камере, заучивает наизусть при тусклом лунном свете сквозь забранное решеткой окно, съедает оригинал и, в качестве последней просьбы приговоренного к смерти, пишет ответ своему далекому тезке, давая согласие и благословляя его на борьбу. Это письмо хранилось в семейной коллекции вплоть до того дня, когда вдруг, как по мановению руки, прямо на глазах начали исчезать корабли и заводы с именем его французского крестного, и опасным стало не только хранение письма буржуазного космополита, но и упоминание его фамилии. Однако это имя носит уже не только он, но и его сын, родившийся в 30-м году, в период головокружения от успехов и, в дополнение к французской фамилии, получивший китайское имя (как знак поддержки революции в Китае). Парень оказывается не промах и понимает, что к чему. Однако его совершеннолетие совпадает с разгаром борьбы с космополитами и космополитизмом, поэтому, получая паспорт, он отказывается от компрометирующей франк-масонской фамилии, а еще через несколько лет и от китайского имени. Что ты, говорит ему отец, происходит революция во Франции, партия посылает тебя на помощь, твое имя почти что знамя, ты изъясняешься на эсперанто, впереди у тебя светлое будущее. Но сын уже давно понял, что у батюшки не все в порядке с политической интуицией, да и увлечение эсперанто — этим мертвым, понимаешь ты, мертвым языком (пусть сам Толстой выучил его за два дня) — не сулит ничего хорошего. Вместо эсперанто он увлекается самбо, а окончив университет, решает стать писателем.

Однако, невзирая на верность позиции молодого писателя, его творения почему-то не пользовались слишком большим успехом у читателей; на них не выстраивались очереди в библиотеках, и седые библиотекарши не записывали желающих в ученическую тетрадку. Он еще и еще пробует себя в жанре художественной беллетристики, пишет полудокументальный роман «Багряная книга» о славных годах революции, но его и здесь не слишком привечает массовая читательская аудитория. Мы уже писали о проблемах, которые жизнь ставит перед средним банальным писателем, это трудные нешуточные проблемы; но не менее серьезные проблемы жизнь ставит и перед писателем, который ниже или даже гораздо ниже среднего. Так как тут чем ниже, тем труднее. И если средний писатель, ошалев от неудач и неудовлетворения, кидается с головой в омут самой настоящей нравственности, то писатель ниже среднего или совсем никакой тоже кидается в омут нравственности, но уже государственной. Или в омут теории литературы. Или словно литературный парвеню, обиженный на литературу, как на отвергнувшую его инфернальную красавицу, пускается во все тяжкие — а этот путь не только в колонию, но и на край жизни привести может.

Но так или иначе, накануне рождества поползли по городу странные слухи о новом писательском клубе, возглавляемом писателем с полемическим уклоном Джорджем Мартином и открытом в одном из самых модных мест центра города, в той самой мемориальной квартире, где некогда, путешествуя по колонии, останавливался русский писатель Достоевский. И первые вечера проходят при невероятном стечении народа; русские газеты пестрят заголовками: «Клуб «Памятца» — самый короткий мост между диаспорой и Россией», «Наконец-то!», «Русские переселенцы получают право голоса», «Мы никогда не теряли связь со своей родиной». Поэтому публика бьется в очередях, билеты за три дня проданы на полгода вперед, хотя, конечно, никто не уверен, что власти позволят клубу «Rem» просуществовать так долго. В кассе аншлаг, у дверей конная жандармерия разгоняет впавшую в ажиотаж русскую толпу, партер полон, с балконов нависают гроздья, в проходах теснятся счастливые обладатели контрамарок, дамы падают в обморок, служители муз сверкают очами и встряхивают шевелюрой. Успех, слава, незабываемые мгновения, газеты перепечатывают сообщение о двух студентках, раздавленных при поднесении цветов; самые суровые и правдолюбивые писатели небрежно цедят в чуткую тишину яд пронзительных истин, от которых зал замирает в немом восторге, предвещающем вал бурных оваций; в перерывах к гальюнам не пробиться, унитазы и писсуары забиты лепестками роз и смятыми визитными карточками; властителей дум несут на руках, так душно, что герои дня потеют от жара вдохновения и вытираются специально поднесенными вышитыми рушниками.

Однако скептически настроенный еженедельник «Русский голос» уже через месяц после открытия намекнул, что «нельзя принимать за чистую монету то, что может оказаться фальшивым при первом же укусе», давая понять, что в редакции есть факты, способные бросить тень на репутацию клуба «Rem». Консервативная «Вечерний звон» рассказала о том, что во всех гуманитарных заведениях города приватно объявлено, что ходить в клуб «Rem» не рекомендуется, он организован для отщепенцев, которым нечего терять; а «Русский курьер» подлил масла в огонь, объявив тотализатор для тех, кто точнее угадает число, после которого клуб «Rem» будет закрыт. Закрыли, однако, «Русский курьер». А публика продолжала валить как оглашенная, сминая охрану и беря приступом гардероб; дамы в полумасках, декольте и декалькомании, мужчины в наклеенных бородах и бакенбардах; все сидят как на иголках, но магия родного русского слова, впервые за несколько десятилетий зазвучавшего публично, создает волшебную атмосферу «возвращения к берегам родной земли».

На поэтических вечерах Джордж Мартин сидит набрав в рот воды и только покачивает головой, но на прозаических, если кто-нибудь особенно зарвется, он просит слова и дает отповедь. Скандал, пассаж, блестящая искрометная дискуссия, коварные вопросы и блестящие остроумные ответы; упырь посрамлен, побежден и сникает; суровые писатели с тревожно-волнистым челом гордо встряхивают кудрями, если они есть, а если нет, то непримиримо поблескивают лысинами. Волн прибоя не могут остановить ни рифы намеренного отпугивающего хамства конной и пешей жандармерии, ни густые слухи, что к «памятникам» частенько заглядывают тонтон-макуты с миниатюрными аппаратиками и снимают всех подряд, а потом прокручивают в своей резиденции кинопленку и идентифицируют. Однако опасность только подстегивает, тяга к неведомой, дальней и впервые открытой родине не знает предела, пропасть притягивает неумолимо, и даже скандал с арестом брата Лемура, подстроенный, чтобы сбить пену ажиотажа, не очень на первых порах смутил возбужденную публику. Хотя сам писательский клуб переварил его с большим трудом.

Узор на панцире черепахи

Как пишет непримиримый Кирилл Мамонтов, «темные бесовские силы с самого начала бродили вокруг клуба “Remember”. Нечеткие, смутные очертания появлялись из болотных испарений, из туманных завес, мимикрируя с плоским пространством, напоминая защитный узор на панцире черепахи».

Действительно, завсегдатаями клуба «Rem» становились не только любители родной истории, но и маргиналы всех мастей, от изобретателей машины времени до создателей новых современных психодромов. Здесь ловились и запускались летающие тарелки, переговаривались с инопланетянами, искали философский камень, устраивали специальные экспедиции поиска пещер, в которых оставил послание таинственный Мессия. Иногда тарелка, пущенная исследователем, как бумеранг возвращалась обратно. На дверном косяке молчаливым жестом указывалась трещина — из нее торчали края какой-то железяки, железяку можно было потрогать, поддеть ногтем, потом она пропала. Для непосвященных экспериментатор казался обыкновенным чудаком: в лютый мороз он бежал в синем трикотажном костюме и спортивной шапочке с помпоном — идиотическая челочка, стрижка «под ноль», с неизменным портфелем в руках. Но при случае из этого портфеля могли появиться схемы русского алфавита, раскрашенные во все цвета радуги, непонятные шрифты, кириллица с добавленными буквами, что олицетворяли Петра I и революцию, еще две — янь и инь; затем алфавит разбивался на столбцы, схема вращалась, начальные буквы, составленные из одного поворота таблицы давали сообщение, — желающим предлагался текст мистической телеграммы.

Это были отнюдь не чудаки, а маги, помощью которых не пренебрегали, приглашая готовить к полету колониальных космонавтов, а то и для более важных заданий. Скажем, в самый короткий срок натренировать солдат таким образом, чтобы те проходили через радиоактивное поле, оставаясь чистыми как институтки-бестужевки, и воспринимали излучение словно будоражащий кровь чистый морозный воздух. Естественно, в этой среде боролись за влияние: один музыкант утверждал, что, создав музыкальный портрет любого человека, может вызвать его бесследное исчезновение, так сказать, аннигиляцию. Его свели с одним из самых известных магов с очень сильным биополем: они сидели друг против друга, потом включили магнитофонную запись сделанного заранее музыкального портрета с наложением на нее ультразвуковых сигналов. Кто кого, долго было неясно, сидели молча, пока один не начал бледнеть, а другой задрожал, стал как-то странно подергиваться, запись магнитофона поплыла, еще через несколько минут у музыканта-мага появились первые признаки болезни Вита, затряслись коленки, подбородок, голос сорвался на фальцет, и он выскочил за дверь с воплем «наши» и желтой пеной на губах.

Каждый раз, когда происходили из ряда вон выходящие события, их приглашали в качестве консультантов. Когда разжалованный молодой лейтенант, выйдя из здания парламента и выпустив всю обойму по окнам второго этажа, застрелился в конце аллеи; или после столкновения двух поездов подземки, ввиду того что один из машинистов, заснув на несколько мгновений, пропустил станцию, перепугался, перепутал направление и, пройдя сквозь пустой состав, повернул обратно. Именно человек в шерстяной шапочке с помпоном стоял у операционного стола, где лежал несчастный, которого четыре часа вырезали автогеном, а затем с помощью инъекций пытались привести в чувство, чтобы помочь магу-консультанту снять телепатическую информацию с умирающего мозга.

Где-то на границе с черной магией лежали исследования одного опального ученого, утверждавшего, что середина, центр мира — это финские болота, на которых впоследствии возник Петербург. Мол, здесь впервые зародилась жизнь и отсюда спустя века пошло переселение народов. Сверяя карты и названия, он доказывал, что именно с финских болот началось путешествие евреев в Египет; что шли они не через Мертвое море, а через Балтийское; ибо евреи впервые появились именно там, в Карелии, и настоящие евреи (левиты) это, конечно, не египетские евреи, а тюрки или викинги, от которых, в частности, пошла и русская жизнь; то есть те самые русы с острова Рус — ныне часть Кольского полуострова. Он чертил путь через Финляндию, бескрайние просторы Севера, затем тундра, степи (везде находились следы в виде этнографических стоянок), волжские просторы, Астрахань, Каспийское море и так до земли обетованной.

Не менее оригинальной была другая теория: «мутация-дельфин», опирающаяся на происхождение человека не от обезъяны, а от дельфина: тут истинная причина знаменитых следов на песке, красные задницы и т.д. Женские груди не что иное, как атавистические остатки ласт, с помощью которых полудельфин-получеловек выбирался на берег, когда ему пришла пора менять среду обитания. Сторонником этой теории был некто Филипп Кошут, темная и уникальная личность: биолог по образованию, автор не одной сотни печатных трудов, пользующийся авторитетом не только в отечественных, но и в зарубежных научных кругах. Он владел самыми разносторонними знаниями и феноменальной памятью, запоминая прочитанную страницу с точностью до опечаток. И, обладая невероятной работоспособностью, умудрялся прочитывать за день до тысячи страниц научного текста. Его брат, оставшийся в России, куда он отправился с туристической группой профсоюза докеров, и вскоре возглавивший департамент информации, помогал ему продвигать его фантастические теории. Он дошел до границ биологии, разочаровался в ней, полагая, что здесь делать больше нечего, остались лишь частности, пусть подчищают другие. И взялся за писание чудовищного романа, невнятного конгломерата из статей по различным разделам знаний, разрозненных эпизодов, фантастических теорий, совершенно не владея ни письменным словом, ни устной речью и производя впечатление то филистера, то совсем спятившего сумасброда, а порой непонятного и неприятного в общении непризнанного гения.

Неожиданно, в результате запутанной истории, он попал в тюрьму по обвинению в убийстве некоего богемного рапсода, виртуозно играющего на гармошке, своей вечной спутнице, и известного в русских чайных под кличкой Баян (любимого певца социальных низов, полубезумного, полуюродивого, с постоянной кляксой слюны в уголке рта). Во время пьянки, длившейся не первые сутки, один из свидетелей в момент кратковременного просветления увидел, что Баян держится за живот. Через несколько часов оказалось, что юродивый лежит скрючившись на полу и хрипит, вызвали неотложку, но той же ночью рапсод умер, не приходя в сознание, как показала экспертиза, от сильного и точного удара в низ живота. Что произошло, никто не знал, история темная и запутанная; его подругу, профессиональную нищенку, также ничего не сказавшую или даже ничего не знавшую, сбросили в проем лестницы с четвертого этажа — кто, опять неизвестно. Кто-то вспомнил, что рапсод ссорился с бывшим биологом, который неизвестно когда скрылся. Подробности до сих пор невыяснены. Известно, что биолога привезли на следующий день, и в результате длительного допроса он сознался, что убил юродивого Баяна, потом подтвердил это на следствии и во время суда, был осужден и отправлен за решетку. И только его ближайший друг, брат Кинг-Конг, верил, что он не убивал, не мог убить. Он знал Филиппа лучше других, но это знание не было доказательством. Что он мог противопоставить следствию и добровольному признанию обвиняемого? Что тот — хлипкий, неуклюжий человек, способный потрясти за грудки, но не более? Однажды он был свидетелем потасовки в лифте, более напоминавшей объятие влюбленных. Порывистый, часто несдержанный человек, способный в минуту гнева выбросить сквозь двойное стекло новый зимний сапог надоевшей ему своими причитаниями супруги, но не способный не только убить, но и ударить.

Получалась какая-то достоевщина: Кошута доставили на допрос больного, с сильного бодуна, в результате перекрестных вопросов он вспоминает, что вроде бы действительно ссорился с Баяном; дрался или не дрался — не помнит, возможно, дрался, да, кажется, дрался; когда ушел — не помнит, куда — тоже, с кем — неизвестно, кого видел последним — не имеет понятия. «Вас видели на лестнице между таким-то и таким-то часом». — «Возможно». — «Итак, вы не отрицаете, что поссорились с Баяном?» И, когда он разбух и осоловел, — «А вы знаете, что человек, которого вы избили, умер?» — «Как, что, не может быть!» — «Может, именно так и есть, вы его ударили, он сам не понял, насколько это серьезно, несколько часов двигался, потом упал и умер». Биолог был потрясен, ничего не понимая, как в полусне подписал признание и оказался в камере. Скорее всего, потом он попытался взять свое признание обратно, но его убедили, что лучше ему сознаться в непреднамеренном убийстве, чем отрицать то, в чем он уже сознался, настроив следствие и суд против себя. В результате он получил срок, отсидел несколько лет и вышел на свободу то ли в результате амнистии, то ли по ходатайству высокопоставленных друзей, а может быть — ввиду новых, открытых следствием фактов.

Однако выйдя из тюрьмы и очухавшись, Кошут опять принялся за старое, разве что совсем перестал пить, ибо помнил, что в подпитии, даже самом легком, полностью теряет память и контроль над собой. Он писал статьи, основанные на мифологемном восприятии действительности, с таинственными архетипами, лежащими в глубине основ.

Обозначать его сочинения как еретические бессмысленно хотя бы потому, что он совершенно иначе воспринимал свою деятельность, будучи совершенно холоден и безразличен по отношению к каким бы то ни было канонам. Его занимала только игра идей, которые он выдвигал как шахматные фигуры на неожиданную позицию, мало интересуясь, насколько это достоверно и убедительно, увлеченный лишь моментом отделения идеи от серого мрака; и затем старался поудобнее устроить эту идею среди прочих, напоминая натуралиста, который яблоне прививает веточку кипариса. Да, троичность мира, пожалуй, удобная подставка, но почему не дать аналог троицы не в мужском, а в женском варианте: скажем, земля, мать и дочь. Христос тут же становился первой менструирующей женщиной, а потоки менструальной крови порождали невероятные чудеса и обряды. Ему было мало дела до того, что другие в его начинаниях не видели ни смысла, ни вкуса, а лишь плод холодного ума, абсолютно уверенного в том, что любая идея это всего лишь тень воображения, и какой из них удастся привлечь к себе любовь пространства — дело случая. Не пил он еще потому, что в подпитии его лицо с неуловимо собачьим выражением приобретало какую-то гнусную заостренность черт, сквозь человеческий лик проступала плоская собачья морда, и его не любили с оттенком какого-то брезгливого отвращения, которое невозможно объяснить: так не любят что-то чуждое, членистоногое, волосатое, а почему — Бог знает. И так достаточно неприятный в общении, отпугивающий многих настырной и скрипучей въедливостью, приняв хотя бы каплю алкоголя, Кошут сразу попадал под перекрестное действие странных темных сил и оставлял пятна компрометирующих следов. Он был безжалостен с женщинами; рассказывали, что на дне рождения синьора Кальвино, незаметно превратившемся в поминки после получения известия о смерти московского писателя Халлитоу, Кошут совершенно непристойным образом соблазнил оказавшуюся тут же вдову покойного. Эта дама находилась в каком-то сомнамбулическом смятенном состоянии, то твердила о белом платье невесты, в котором она должна явиться на похороны, на самом деле уже состоявшиеся, то просто заговаривалась (кстати, именно она впоследствии написала не лишенную интереса пьесу об образе жизни г-на Халлитоу, наделавшую много шума среди его поклонников). Дама состояла актрисой какого-то захудалого столичного театрика, достаточно свободных и, вероятно, не строгих нравов, но все равно нельзя было без брезгливости видеть, как влажно улыбающееся лицо г-на Кошута с полузакрытыми глазами соблазняло ее, уговаривало, как бы гладя при всех ее возбужденную плоть; и она в состоянии амока балансировала между желанием отдаться своему горю или неожиданному соблазнителю. То, что произошло впоследствии, она, несмотря на свое расстроенное восприятие и порядочную искушенность, долгие годы потом не могла вспоминать без содрогания, темнея от ужаса расширяющимися глазами. Г-н Кошут, по мнению многих, принадлежал мрачному легиону ордена бесов и на второй год существования клуба «Rem» возглавил секции «психотропного восприятия».

Читатели и завсегдатаи

Конечно, исследованием социального и профессионального состава посетителей клуба «Remember» никто не занимался. Наплывами сюда заглядывали преподаватели и профессора русского университета (попадая в рой поклонников очередной местной знаменитости); завсегдатаи Ольстера и Сайгона, в основном привлеченные «новым джазом»; обторченные юнцы и юницы с цветными повязками в волосах, с характерным втирающим жестом большого пальца в ладонь другой руки; богемная публика разного пошиба; тоскующие от непривычной обстановки солидные русские инженеры; веселые непотребные девицы; строгие любители изящной словесности, которым набили оскомину классические созвучия; лакомки и гастрономы новой поэзии с самыми непредставимыми биографиями. А также держатели тайных и до сих пор неизвестных широкой публике архивов, способных еще перевернуть многие из сложившихся представлений и разрушить не одну из кажущихся безупречными репутацию.

Процент «бесов» колебался от вечера к вечеру, никем не подсчитываемый и не поддающийся контролю. Ощущение вызова небу иногда становилось отчетливым, иногда стушевывалось, пропадало, исчезало, а потом появлялось вновь. Героя можно было выбрать из толпы посетителей наугад, почти не ошибившись в его отнюдь не ординарной биографии.

Мальчик из интеллигентной, офицерской, но, не исключено, и люмпен-пролетарской семьи. Свой реестр претензий к родителям и ощущение лабиринта с упрямым поиском выхода. Возможно, привилегированная школа, что-то вроде приуниверситетского лицея или закрытого учебного заведения. (Университетский лицей удобен тем, что позволяет учесть любые перестановки и развилки с бессчетным перебором вариантов. Именно его выпускники образовывали тайные летучие отряды русских боевиков, запускали космические корабли, вывешивали по ночам флаги с Георгием Победоносцем, на танках брали Гренаду, с малярной кистью на длинной ручке и ведром краски обходили правительственные здания, везде оставляя патриотические надписи на фасаде.)

Если семья офицерская, то мальчик — длинный, худой фитиль в очках, несомненные математические способности, отец — дебил-солдафон, при полковничьем звании занимающий генеральскую должность председателя правления военного завода, пьющий умеренно, но только неразбавленный джин; мать — запуганная, расплывшаяся офицерская жена, что умирает от сердца, пока старший сын катается на лыжах в Австрийских Альпах. Младший сын — славный, экспансивный, несколько встревоженный мальчуган, длинные волосы, увлечение хард-роком, какие-то сложности в период полового созревания; и после того, как его несколько раз застают за неприличным занятием, оказывается в дурдоме, чтобы выйти из него с белым билетом, двумя металлическими фиксами во рту и законченной судьбой бедолаги.

Старший тихо ненавидит отца; умеренное увлечение чтением и русской хоровой музыкой; несмотря на неуклюжую долговязую фигуру, спортсмен, разряд по фехтованию, модные шмотки, период фрондерства, попфэн, который при ходьбе размахивает одной рукой, а вторую прижимает к бедру из-за привычки таскать с собой матерчатую сумку; нравственная апатия, институт, армия, стрельба по собакам из окна, скандал из-за крапленых карт, понижение в звании, увольнение и роковое увлечение горными лыжами. Чтобы достать деньги на дорогостоящее снаряжение, он пытается сделать карьеру, вступает в правящую партию, пишет диссертацию, женится на дочери декана, затем, разочаровавшись, уходит в «халдеи», а кончает тем, что под видом водопроводчика приходит вместе с приятелем к отцу их общего знакомого, обладателю антикварной коллекции, оглушает и привязывает старика к унитазу, после чего вместе с напарником очищает квартиру, чтобы еще через полгода попасться при попытке сбыть дорогую вазу, взамен получив свои двенадцать лет.

Если семья пролетарская, то все равно столкновения с родителями, ощущение непонятости и неудовлетворенности, увлечение рисованием; голожопые девицы на полях книг и последних страницах тетрадей, недоразумения с молодой учительницей, художественные курсы; специализированная школа оказывается через дорогу, богемная среда, первая выставка, увлечение наркотиками, из-за которых он попадает в лагерь, где как художник живет на привилегированном положении, копируя для начальника лагеря известную картину Рубенса — клубок мощных завораживающих тел, колониальный вариант разрешенной порнографии. Точно такую же заказывает и начальник конвоя, начальник лагеря из ревности запрещает, но он делает копии и для начальника конвоя и для всей иерархии, вплоть до вертухаев; а завоевав доверие, оказывается на полусвободном положении; ездит, как вольный, сам покупать кисточки и краски; в поллитровой стеклянной банке хранит дурь; иногда остается в ночь с субботы на воскресенье на даче приятеля, но однажды, проспав утреннюю поверку, решает не возвращаться; живет за городом, ночуя каждый раз в новом месте, на чердаке устраивает мастерскую, где пишет картину с голой наядой, сидящей на коленях у одетого в русскую военную форму арлекина; и раз, проснувшись на рассвете, видит тонтон-макутов, оцепляющих дом. Опять арест, однако ему подсказывают как быть: один из надзирателей-караульных оказывается садистом-извращенцем — убил, замучил и довел до самоубийства несколько заключенных, из-за этого участились побеги. В конце концов надзирателя пришили, и он тоже ссылается на то, что-де боялся изверга, который преследовал его своими ухаживаниями; в результате, чтобы притушить скандал, ему вместе с остальными скостили срок.

Через два месяца во время глухой пьянки он рассказывает, как уже вольным вернулся в лагерь, чтобы забрать хранящуюся в банке среди красок дурь, по пути строит куры подружке известного столичного художника из группы «Альфа и Омега», перед которым на самом деле благоговеет; и пропускает между ушей рассказ про одного знакомого художника, сказочно разбогатевшего и живущего в швейцарских Альпах в избушке со стенами, сплошь утыканными гвоздями; или о выставке во Фриско, устроенной в заброшенном доме, куда пробираются тайком, по приглашениям, стараясь не говорить о маршруте по телефону, как было когда-то в Сан-Тпьере; так же тайком приглашают и дипкорпус. А он, разойдясь, горланит: ну, ты даешь, ну, ты влево напахал, а у тебя (подруге художника, которая вылитая г-жа Алменэску в двадцать пять лет) заборчик что надо, такими зубами цепи перекусывать можно, не оторвешься, только вынь да положь, и где таких выращивают?

Но если семья интеллигентная, то вполне вероятны и некие смутные предчувствия, начиная с шестилетнего возраста, когда мальчишки во дворе тыкают ржавым гвоздем бумажную иконку Иверской богоматери, выкраденную приятелем у бабки-старообрядки; потом усиленное чтение, опять специализированная школа, после которой он, вместо поступления в университет, ибо ничто не мило сердцу, вербуется в геологоразведочную партию, что производит изыскательские работы рядом с лагерем для интернированных лиц; иногда им в помощь выделяют заключенных; те меняют разные поделки на пачки чая и сигарет; в разговорах набирается опыта, особенно у одного старичка с ликом Платона Каратаева; после возвращения — армия, остриженные волосы, служба на Севере; у него трудный жесткий характер; столкновения с сержантом, насмешки из-за нательного крестика, но он, несмотря на чуть волнистые соломенные волосы и голубые рязанские глаза, крепкий здоровый парень, умеющий постоять за себя, хотя и приходится больше, чем другим, проводить времени в караулах и на холодной гауптвахте, настоящем карцере, маленьком царстве сморщенного одноглазого индейца, люто ненавидящего русских: в ответ на любое слово заливает пол ледяной водой; число ведер зависит от числа или интонации слов; стены с висящими сосульками, на полу три дюйма воды; хотя этого изувера все равно потом замочили на вокзале в Харькове, куда он поехал с туристской группой, чтобы понять, кто же такие настоящие русские.

Прошел и это, вернулся, по сути дела никакого обращения не было — ему казалось, что он жил с Богом всегда; физически сильный и умный мальчик, психически невероятно уравновешенный, но неудовлетворенный мирским и тянущийся к церкви. Поступает привратником в семинарию, потому как проваливается на экзаменах, хотя отвечает намного лучше других. Раз, другой, третий; на четвертый его вызывают к епископу: «Вы уверены, что можете действительно стать церковным человеком, поймите меня правильно, я не сомневаюсь в истинности вашей веры, но не слишком ли вы умны и, как бы сказать, остроумны, для истинно церковного человека излишнее остроумие как бы...» — он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, епископ покачал головой, и через два дня его зачисляют в семинарию, которую кончает блестяще. Поступает в академию, становится доверенным лицом митрополита, ему прочат блестящее будущее, сквозь пальцы смотрят на его порой странные выходки. При встрече русского патриарха в монастыре ему, как пресс-секретарю настоятеля, поручают произнести приветствие главе православной церкви, а он, зачем-то построив братию в два ряда, отрапортовал, щелкнув каблуками под рясой: ваше святейшество, вверенный мне монастырь на боевую поверку в полном составе построен. Это как-то удалось замять, его рукополагают в сан, он постригается в монахи, получает приход в глухом провинциальном городке, где русских чиновников всего двое — он и сторож бани. На исходе первого месяца службы в единственном приличном кафе к нему за столик подсаживается представитель местной полиции и предлагает сотрудничество. Наш герой прикидывается дурачком: «А что, собственно, вас интересует?» — «Ну, знаете, появляются порой подозрительные типы...» — «Хорошо, обещаю вам, если увижу русского шпиона, тут же скручу его и приведу сам». Симулируя полное неведение в мирской жизни, хотя чуть ли не каждый день получает от какой-нибудь истовой прихожанки любовно-эротическое послание. Однажды возле волейбольной площадки ему преграждают путь нахальные ядреные парни: «Батюшка, сгоняйте с неверными в волейбол» — «Что вы, дети мои, не по сану...» — те, посмеиваясь, зажимают его в кольцо — «но, если вы так настаиваете...» — вешает сутану на один из столбов и, оказавшись мускулистым, атлетически сложенным гигантом, на пару со случайным партнером выигрывает несколько партий подряд у обалдевших от удивления горе-волейболистов.

На обратном пути со службы в новой церкви, где он заменял заболевшего священника, две бабки из разряда церберов, не узнав его в мирском свитере и джинсах в темноте автобусной остановки, начинают причитать: вот, антихрист, вырядился, волосища-то отпустил, стыдоба, посмотри на себя в зеркало, тьфу, проклятый, и так далее. Он молчит, терпит, а потом, осенив их широким крестным знамением, не говоря ни слова, вытаскивает из портфеля большую, только что полученную фотографию, где снят в полном облачении, и сует им под нос. Бабки падают на колени: «Господи, батюшка, отец родной, прости грешных, не узнали в темноте...» — «Я-то прощу, но простит ли Господь».

И прыгает на подножку последнего автобуса, везущего его через весь город в клуб «Rem». Чтобы через пару часов, запасшись горючим и сигаретами, диктовать всю ночь напролет свою книгу с условным названием «Записки попа» для тех русских читателей, которые и понятия не имеют, что такое православная церковь в изгнании. Без всякой подготовки и предварительных записей, он продиктует, останавливаясь только чтобы промочить горло или прикурить, примерно сто пятьдесят страниц своей книги. Фантастическая одаренность, каждый эпизод — оригинальный кристалл со сверкающими гранями. Совершенно новая, непредставимая формация колониальных священнослужителей, будто олицетворяющих заповедь «Sola fide». С мощным интеллектом и не менее мощным духом, с глубокой эрудицией не только в духовной, но и в светской литературе — и с нескрываемым аппетитом к жизни.

Парный портрет

Не только посетители, но и члены клуба «Remember» могли бы доставить удовольствие исследователю экзотических человеческих типов. И, в продолжение религиозной темы, попытаемся набросать портрет одного из самых оригинальных поэтов, Алекса Мальвино, натура которого, по словам г-на Гершензона, «была соткана из муаровой материи. Однако создатель, явно не удовлетворенный переливами, вдобавок испещрил ее переплетением узоров и самых причудливых пятен».

Изысканно-тонкая словесная вязь, просторное устройство стиха, томительное путешествие сквозь чересполосицу света и тени, по полумраку монастырского коридора с затемненными углами, увешанными кружевами провисающей паутины, с отдаленно проступающими сквозь толстые своды мучительно непонятными созвучиями, чей источник расшифровать невозможно, настолько намеренно расстроена клавиатура. И остается гадать — то ли это мышь роется в углу, то ли, зажав рот, молятся скопцы, то ли келейно перешептываются люди лунного света.

У стихов синьора Мальвино было немного почитателей. Он не являлся таким магистральным поэтом, как великий Вико Кальвино, по образному выражению Б. Остина, «постоянно берущий аккорд из эрогенных зон нашего времени». Не шум времени, но безвременный, сеющийся свет искушающего себя духа звал и прельщал Мальвино, лишь отсветы этого млечного сияния на чахлой листве сегодняшнего дня: маленький рупор мелодии таинственного соблазна. Ощущение словесной и духовной изощренности, какое-то подглядывание через щелку за сакрально-сакраментальными занятиями, игра с отраженным от мутноватых церковных стекол лучом — путаница, просветление, ласка кошачьей лапки, которая оставляет кровавые следы. Раскаяние и грехопадение, вроде заглатывания зонда для высвобождения божественной желчи. «Бог мой — смех меня отрицающий».

Алекс Мальвино, как со свойственной ему остроумной тяжеловесностью пишет Чак Бэри, «был из тех одаренных натур, что созревают поздно, хотя уже рождаются с ощущением своего призвания». О, это копошение серой мышки (или, как он назвал ее, «германской чумки»), играющей с сором в душе, отчего сладостная щекотка трогает губы, но им не высказать, не найти сразу подходящую выемку для слепка греховного блаженного созвучия, которое томит нутро. По сути дела, Алекс был из тех поэтов, кто не имеет резко очерченной биографии, не вписывается в кайму и размывает любой контур. Комнатная натура тяготеет к сумрачному одиночеству, а все внешние события двусмысленны и трудно объяснимы.

Поэтому, по словам Адама Смита, «не какое-то наружное событие, а открытие притаившейся на старте жизни собственной греховности (которая оказалась милей неочевидной добродетели) поставило двоеточие с подразумеваемой перспективой продолжения». Кажется весьма соблазнительным раскрутить эту натуру, начав с первого срока в психушке (как поступает возможно слишком прямолинейный Сиг Маски), «представив сие печальное событие открытым переломом, который обеспечил неправильное сращение нежных косточек и, как следствие, хромающую походку». Очевидно, все началось раньше, но нам не избежать биографической канвы.

Представим себе мальчика, живущего возле трамвайного кольца, в местечке Окато, на самой окраине Сан-Тпьеры, — незамысловатая простота семьи только оттеняет непонятно откуда взявшийся прогиб в душе поэта и «тонко паутинную» (Адам Колокольцев) организацию его натуры. «Несколько сонно-неразбуженное лицо с какими-то стертыми, слабыми, непропеченными чертами, томный излом, челка цвета пожухлой соломы, полное отсутствие собеседника, слишком раннее созревание» (Джек Клинтон «Моя родословная», глава IX «Первые встречи»).

Скорее всего, вначале имело место запойное, неразборчивое чтение, отсутствие товарищей и ранний жестокий онанизм. Игра с крайней плотью еще до того, как удалось выдоить первые капли ядовитого сока, хилая грудь, насмешки одноклассников, очевидная безнадзорность и неутихающая щекотка, «чей таинственный канал соединял любое движение души с шевелением крайней плоти» («Моя родословная», там же). Длительные сидения в туалете с разглядыванием клеток кафельного пола, с упором локтями в колени, если присутствуют домашние; игра с крайней плотью на подоконнике, перед зеркалом, подсовывая блестящую и холодящую амальгаму под себя, чтобы видеть все в нескольких ракурсах, когда он дома один; а потом обессиленное лежание в постели с полусонной книжкой в руках.

«Вполне можно представить себе, — пишет Д. Клинтон — борьбу с самим собой, своеобразный кодекс правил, игра в поддавки, разгадывание анаграмм пространства, состоящих, скажем, из числа встретившихся на странице существительных женского рода или попросту слова “дева” на семи страницах Сэмуэля Бека: если четное — да, нечетное — нет. Или наоборот». Доводя себя до изнеможения, до прозрачной расслабленности души, крылья которой то напрягаются, то безвольно обвисают; ощущение позыва от совершенно непредсказуемых вещей и постоянно преследующий запах спермы, этот злой гений любви, по образному выражению Билла Сакса.

В любом случае первый раз светловолосый худой мальчик попадает в психушку в девятом классе гимназии .

Существуют два варианта толкования этой ситуации. Первый: в психушку маленького Мальвино упекают его собственные и встревоженные не на шутку родители, которые никак не могут взять в толк, что творится с их сыном. Их беспокоят его вялый и аморфный вид, странное поведение, перемежающееся вспышками беспричинного гнева, несколько выспренняя речь и разговоры о сумасшествии. А у Алекса на носу колониальная армия, которая представляется кромешным ужасом и насильственными унижениями, с его оценками и знаниями нечего и думать об университете, да у семьи никогда бы и не хватило денег на продолжение учебы. И он решает «косить». Так как других болезней нет, юный Алекс Мальвино собирается симулировать некоторую психическую расстроенность, легкую зыбь ненормальности, зачитывается книжками по психиатрии и, понимая, что на родителей как на сообщников рассчитывать не приходится, начинает осторожно наводить их на мысль, что у него не то чтобы не все дома, но, там, плохой сон, нервозность, юношеские истерики, какие-то пробелы в памяти, ощущение, что кто-то стоит за спиной, — то есть невроз или психопатия, вполне достаточная для того, чтобы получить отсрочку от службы, не загремев при этом в больницу. Скорее всего, он переиграл. За ним стали следить. Мать сводила с ума контурная карта его поллюций на простыне. Возможно, Алекса Мальвино пару раз застукали за игрой с крайней плотью. Беспокоили невиданные и неслыханные в простой семье речи, когда он окончательно терял контроль над собой. Толчком послужила маленькая записка, однажды ночью найденная родителями на его столе. Рядом с лампой притулился маленький, толстый, многократно и аккуратно свернутый квадратик бумаги: сначала пополам, потом еще, еще, пока не получилась гармошка, дюйм на дюйм. В ту ночь он читал допоздна, заснул одетым, мать вошла потушить лампу и накрыть одеялом. Случайно развернула записку. Там было всего два слова: «трупная каша». С дрожащими руками, на цыпочках, она вышла в коридор и поманила отца. Они безмолвно переглянулись. Пальцем, срывающимся с диска, набрала номер и вызвала карету скорой помощи.

Для тех, кто не знает, что такое колониальный дурдом, скажем, что достаточно психически неуравновешенному человеку перешагнуть порог палаты для хроников, и уже через пару дней он начинает гладить невидимые предметы, заговариваться на простых словах, вести диалог с воображаемым собеседником, а если ему посчастливится пролежать на первый случай, скажем, полгода, он выйдет из дверей госпиталя не только с белым билетом в кармане, но и с навсегда расстроенной клавиатурой сознания.

Однако второй вариант предполагает совсем иной антураж, менее драматический, но симптоматичный. Раннее увлечение стихотворчеством, к двенадцати годам прочитан Мильтон, Д’Аннунцио, маркиз де Сад; русских поэтов он вылавливает в библиотеках, знает Иисусову молитву и случайно знакомится с двумя братьями, которые живут совершенно одни. Начинаются разговоры, споры, тесное общение. Трудно датировать этапы этого знакомства: кому впервые пришла идея создания религиозной коммуны, когда они стали жить вместе, с чего все началось. Оба брата, несмотря на нежный возраст, были яростными пропагандистами Писания и неутомимыми проповедниками, комбинируя страстный интерес к религии с юношеским патриотическим пылом. Известно, что они пытались проповедовать на улице, останавливали прохожих, хватали их за пуговицы, за грудки, кричали в глаза евангельские истины. По второй версии Алекс Мальвино попадает в госпиталь за компанию. Его приятеля, одного из братцев, арестовали где-то в центре, на Литл Гарден; сначала доставили в полицию, а после допроса в дурдом; его сопровождал наш поэт, ждал под окнами, заступался, уговаривал отпустить, не хотел расставаться, и их обоих отправили в палату. Таким образом, Алекс Мальвино попадает в психушку «за пособничество в пропаганде русской религии и агитацию, преследующую цель возвратить всех русских обратно в Россию». Вполне возможно, что первый и второй варианты не противоречат друг другу, а лишь переставлены местами и являются соседними звеньями в последовательной цепи событий. Ибо точно известно, что, начиная с первого срока в девятом классе, Алекс Мальвино будет лежать в психушке регулярно, по паре месяцев в течение многих лет.

Оба братца Горацио представляли из себя достаточно уникальные типы современных колониальных юродивых, видящих цель жизни в пропаганде для русских переселенцев Евангелия и любви. Подчеркнем, это были отнюдь не ординарные люди. Один, старший, Ник Горацио, увлекался математикой и был постоянно занят какими-то странными вычислениями, доказательством запутанных теорем, несомненно связанных с мистическим постижением реальности и магией чисел. Второй, младший, Сид Горацио, пытался подвязаться около церкви, пробовал себя на разных околоцерковных работах, но в церковного человека не превратился, так как яростный пыл души противился церковной дисциплине. Именно младший и стал первым возлюбленным нашего поэта, когда они наконец поселились вместе, строя страстное Богоискательство на эротической основе. Это была не унылая педерастия, не порочная извращенность, а, если так уж надо употребить этот эпитет, порочная изощренность. И нежелание (или невозможность) остаться в каких-то границах, жажда преодоления всех и всяческих границ, томление по растворенности, распыленности в пространстве. Физиологически это очень просто и известно. Как утверждает доктор Д.Х.Фишер, «пока мужское начало не затвердело, оно инвариантно и с податливой легкостью поворачивается в любую сторону, как флюгер на крыше». Но физиология, несомненно, была делом десятым, ибо растворенность и любовь к себе подобному таила возможность блаженного набухания той греховности, что заканчивалась просветлением. Поиск покаяния посредством провокации — это способ, открытый многими изощренными натурами.

Давай построим новый храм,

Найдя в нем черный ход.

И, переплавя в жертву срам,

Вернем ему приплод.

Такое предложение — как пишет Глен Миллер — «приз за догадливость, с обязательным дублем однажды осуществленной попытки, потому что результатом падения оказывалось мгновенное и сладостное покаяние (самоценное не только само по себе, ибо являлось мистическим проколом, выходом за пределы собственного “я”). Эта жесткая связка “грех-покаяние” легко становится инструментом постижения действительности и точным объяснением последующего сообщения: “Я так грешил, что сросся с этим телом”».

Каждый поэт по-своему ощущает первый толчок к стихоплетству, но, кажется, в нашем случае, помимо банальной жажды самовыражения, здесь еще присутствует попытка, даже потребность претворить греховную щекотку души в струящийся свет посредством отчуждения греха стихом. Еще раньше, в период яростной мастурбации в одиночестве, Алекс Мальвино понимает, что

Плод покаяния — покой

Средь бела дня и смеха,

Как плод пугливый под рукой —

Меж дном и небом веха.

Уже в ранних стихотворных опытах, отмеченных влиянием знаменитой группы «Бэри», он пытается писать стихи «без тени смысла в чертеже и слове», то есть «строит стихотворную ловушку для мистической птички» (Г.Миллер-младший). На первых порах он с братом Долгопятом (его первым поэтическим другом) входил в группу «хэвиэктов» — по сути дела, единственное, после группы «Бэри», реальное объединение поэтов (хотя туда входили не только поэты) с какой-то общей программой; наследие этой литературной группировки требует отдельного исследования — укажем, что она просуществовала около пяти лет, вплоть до конца шестидесятых годов.

О брате Долгопяте, или Карле Эрмини, мы не имели возможности пока упомянуть, так как он являлся одной из немногих заслуживающих уважения фигур, кто с самого начала бойкотировал клуб «Remember» и так и не принял в его деятельности никакого участия. Это был худой, совершенно рыжий человек, с высоким лбом, удивленными глазами и усами а ля г-н Чапаев, которые он отпустил после фестиваля русских фильмов, демонстрировавшихся в Сан-Тпьере. О нем ходило огромное число самых фантастических слухов: в шестидесятые годы он имел еще более эксцентричный облик, щеголяя в темных круглых очках, форменной фуражке русского акцизного чиновника и с бантом на шее. Говорили, что Карл Эрмини обидчив, высокомерен и тщеславен. Туманом легенд был окутан способ приготовления им странного напитка, называемого русским чаем, что оказывал на пробующих его наркотическое действие.

Трудно представить себе, каким был Карл Эрмини в шестидесятые годы, но к началу восьмидесятых он уже совершенно не походил на миф, им же и созданный. Он отличался от богемной среды утонченной пунктуальностью, тщательностью, аккуратностью и благородством манер. Это была тонкая, невероятно деликатная, щепетильная и очень ранимая натура. Его вкусы были необычны, пристрастия причудливы. Тургенев для него являлся чудовищным монстром; из русских писателей он предпочитал Салтыкова, а граф Хвостов был любезен его сердцу не менее, чем Шишков; «Анна Каренина» в пересказе «длинного Карла» (как называли Эрмини друзья) превращалась в историю одной наркоманки, что сходит с ума без морфия, кричит доктору «морфина мне, морфина» и, не достав дозы во время очередного прихода, бросается под колеса поезда. Будучи неутомимым рассказчиком, Карл Эрмини прибегал к такой странной артикуляции, что любая самая достоверная история в его устах приобретала оттенок легкой нереальности и вымышленности. Простой анекдот он артистически разыгрывал по ролям, растягивал, выдерживал паузы, отчего анекдот, теряя скорострельность, становился идиотической бессмыслицей. Он что-то такое добавлял в каждое устное слово, как будто подчеркивал его неуместность, выхолощенность, бестелесность, и речь, подернутая дымчатой пленкой, приобретала особый, не сразу понятный привкус.

На протяжении многих лет Эрмини (наряду с прекрасной библиотекой) собрал самый полный, какой только можно себе представить, архив русской колониальной поэзии, составляя опись каждого выходящего журнала и являясь самым настоящим архивариусом по призванию и склонностям. А кроме того, собрал и издал в России полные собрания сочинений участников группы «Бэри» со своими комментариями и примечаниями.

Читая любую книгу или рукопись, он составлял список опечаток, который иногда занимал ученическую тетрадку. Такая педантичность (Эрмини любил повторять известный афоризм Эрра Коббета: тщательность — сестра абсурда) — редкая и роскошная болезнь, причуды которой доставляли множество хлопот не только ее обладетелю, но и тем, кто с ним сталкивался, особенно учитывая безалаберность богемной среды. Карла Эрмини не понимали, он стремился быть точным и того же требовал от остальных; однако его требования были невыполнимы и неудобны.

Будучи в шестидесятых годах одним из самых модных поэтов Сан-Тпьеры, он с каждым годом терял читателей. Он оставался верным раз и навсегда найденному поэтическому стилю, а время не хотело стоять на месте. И некогда близкие ему люди оказывались слишком далеко, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Круг его общения был невелик, но мало кто в подобном положении сумел бы сохранить столько достоинства и благородства не только в привычках, но и в образе жизни. Имея такой же доход, как и все остальные русские бедолаги, выбравшие неверный путь литературной деятельности, он не позволял себе опускаться, обставляя любую случайность своей жизни с неторопливым изяществом и продуманным вкусом. Та небрежность, которой были причастны почти все в богемной русской среде, не касалась его. Он жил в маленькой комнатке в центре Сан-Тпьеры вместе с женой, без горячей воды, ванны, окруженный горами рукописей и книг, тихо, аккуратно, со вкусом. Без суеты. Поражая деликатностью и обходительностью в отношениях со своей подругой.

Легко прожить эстетически выстроенный жизнью один день, легко заниматься искусством в окружении красивых и добротных вещей. Как правильно пишет К. Боссуэл: «Всем хочется того, что они не имеют». Срез экологической ниши определяет потребности, «и так хочется того, что имеют другие, вплоть до разрушения иллюзий, всегда полагая, что это необходимо». Карл Эрмини не имел почти ничего и не чувствовал себя обделенным, вполне удовлетворяясь тем, что есть — всегда подтянутый и даже изящный, как бы не зависящий от времени. Трудно сказать, каким он был пятнадцать лет назад, в период тесного общения и странной дружбы с Алексом Мальвино, но, очевидно, они не могли не расстаться, ибо были слишком различны.

Если для Карла Эрмини участие в группе «хэвиэктов» было делом жизни, то для Алекса Мальвино лишь эпизодом, периодом ученичества, и сформировался он только к началу семидесятых годов. «Как получилось, — пишет Д.Клинтон, — что не имея свидетельства об окончании лицея, Алекс со временем стал одним из самых образованных людей в богемной среде?» Это была не рассудочная эрудиция, цепкая, хищная или, напротив, растекающаяся по поверхности, а «способность к выращиванию тонких и прозрачных стеблей текстов, чьи ветвистые и прихотливые узоры (несмотря на филологическую изощренность) казались естественными. А необходимое для дыхания просторечие — редкими и драгоценными присадками» («Моя родословная», глава Х, стр. 384).

Приведем еще несколько выдержек из статей того времени. «Субъект его стихов ощущал себя червяком, сидящим на крючке у Бога» (там же). «Физиологически являясь мужчиной, синьор Мальвино, кажется, представлял себя наложницей в гареме у Создателя» и «Божественный фаллос доставал его до дна, насаживая по рукоятку» (все тот же Боссуэл). «Гомосексуальный акт являлся всего лишь схемой, макетом отношений Твари и Господа» и, «кощунствуя и греша ( читатель простит нас, что мы говорим цитатами), он испытывал прочность этой интимной связи».

Да, синьор Мальвино жил, почти не меняясь, при ходьбе мелко ставил ноги носками внутрь, осторожно вихлял бедрами, говорил с почти незаметным кокетством и скорее не шел, а выступал или плыл. Редко появляясь в общественных местах, подстегнув себя алкоголем, он устраивал скандалы, демонстрируя в одинаковой степени и неудовлетворенность собой и проницательность. Вездесущие газетчики разделяли эти скандалы, которые тут же становились достоянием общественности и использовались для разжигания антирусских настроений, на несколько типов. Первый был вариантом кликушества, когда в толпе, при стечении народа (многоглазая гидра толпы гипнотизировала и возбуждала поэта), например, в ресторане, Алекс Мальвино мог вскочить на стол, чтобы, перекрикивая оркестр, прочесть молитву, проповедь или осыпать блестками оскорблений оторопевших обывателей. После чего мочился прямо на стол.

В другом случае, впадая в состояние, когда «ходом разговора леший правит», он выступал как бес-искуситель, обычно привязывался к кому-нибудь из теплой компании и в течение вечера доводил его до белого каления. Говорил он очень мягко, несколько жеманно, потупясь и жалил с женской меткостью. Как пишет Д.Клинтон, вспоминая дни своей юности, «как никто другой, Алекс Мальвино ощущал тварную сущность любого существа, его выводило из себя сытое самодовольство и самоуспокоенность, с хищной зоркостью ясновидца он находил слабое место у какого-нибудь случайно попавшего в русскую компанию колониального чиновника и безошибочно бил в солнечное сплетение, пока разъяренный клиент не бросался на него с кулаками».

В обоих случаях ему доставалось, ибо постоять за себя он был не в состоянии, да и не пытался, возможно, с мазохистским сладострастием предвкушая побои. Он слишком знал свою слабость, трепетную греховную сущность («я — каиново семя»), чтобы промахиваться; и выбирал жертву с безукоризненной точностью, заставал врасплох, нападал внезапно, психологически зорко. Он мучился сам и с наслаждением мучил других, близких и дальних, мать, полуслепую старуху, жену, милую женщину, которая родила ему тройню, знала о нем все и боготворила.

Как пишет Сэм Беллуэл, «стихи Алекса Мальвино так же трудно описать, как и объяснить. Они всегда одновременно и прихотливы и ужасающе искренни; стихотворная ткань, демонстрируя тонкое восприятие разных традиций, контрастировала с обоюдоострым клинком уникальной авторской позы, благоухала тонким переливом духовных и физиологических запахов — ладана со спермой. Как бы одурманивая, завлекая, пока острое лезвие не проникало до самой души, напоминая действие энтомолога, осторожно насаживающего живую бабочку на иглу, оставляя ей возможность трепетать, оставаясь на приколе».

Можно только представить себе, как не просто было этому, отнюдь не характерному для русской среды поэту в патриотически настроенном клубе «Памятца». И когда власти окончательно разочаровались в деятельности созданного ими объединения «новых русских», то, пожалуй, именно Алекс Мальвино рассматривался как наиболее вероятный кандидат на «показательную порку», которой они, в назидание остальным, решили подвергнуть какого-нибудь особо оголтелого патриота.

Хотя, по мнению заинтересованных наблюдателей, шанс стать «козлом отпущения» имел еще один чрезвычайно оригинальный писатель, которого любители изящной словесности долгое время знали под псевдонимом Макса Касиса (в мире любителей художественной фотографии более известный как мистер Гран). Впоследствии, уже после ареста брата Лемура, когда истинное лицо клуба «Rem» проступило со всей отчетливостью, именно он был намечен г-ном Мартином в качестве одной из следующих жертв. В рецензии последнего на составленный якобы для публикации в России сборник (вот, мол, как свободны русские в колонии), Макс Касис, с равной долей наивности и гадливости, был назван им «человеком, лишенным человеческого облика».

Действительно, то, что мистер Гран делал в литературе, было гораздо чернее любой chernoohi (рус.). Но можно ли сказать, что он был недоволен какими-то аспектами колониального мироустройства? Как полагал его основной биограф Кирилл Мамонтов, «Касиса просто не устраивал человек как таковой и заодно любые проявления его (человека — З.Х. и И.С.) земного существования».

Понимая, насколько условны любые определения (и не поддаваясь жанру «криминального литературоведения»), мы все же осмелились бы определить его как гениального дилетанта не только потому, что Касис, очевидно, не являлся столь распространенным теперь типом писателя-филолога, но и потому, что, по сути дела, не зависел ни от предшествующей литературы, которая была ему безразлична, как и все на свете, ни от любых философских или там умозрительных систем. Эдакий самородок, отшлифованный природными силами без всякой помощи образования и, как сказал бы Фред Эрскин, «оставляющий словесные следы», свойственные ему, как родной ключ и замок, или, по словам Джека Барта, как «физиологические отправления и отправитель». Ему в голову не приходило искать свой стиль или какие-то особые приемы, он просто откашливался, отхаркивался, отплевывался, не умея сказать иначе, чем сказал, а говорил только на языке аспидно-черного юмора, используя оригинальные гиперболы и абсурдные формулы для определения вроде бы самых простых и тривиальных ощущений. Но в том-то и дело, что этого самого тривиала в наличии не было совсем, его ощущения были примечательны, как у человека, коего всю жизнь держали за решеткой с птичкой какаду и кормили мучным. Да, да, именно уникум, громоздкий минерал, высеченный раз и навсегда без каких-либо исправлений и черновиков. А производил впечатление не от мира сего, ибо говорил как существо, не знакомое с обыкновенным житейским словарем, и пользовался парафразами для беседы с почтальоном или начальником по службе, являясь, конечно, человеком ненормальным, имея в виду не только психопатологию, но и границы, отведенные для проживания думающим существам в этом мире. «Мне что-нибудь поинтереснее, чем жизнь!» — эта фраза, вполне уместная как парадокс в добропорядочных рамках романтизма (ну, скажем, у шиллеровского Моора и эринктонского Демона), для него могла бы стать подзаголовком всей жизни. То есть тотальное неприятие, неудовлетворенность прежде всего человеческим, в буквальном смысле этого неуклюжего прилагательного; и вряд ли кому-то из современных колониальных писателей удалось выразить это столь убедительно и сильно.

«В дни чугунной депрессии, в дни безрадостные (а радостных, как оказалось, не будет), в дни отчужденности, тупости, смятения, в дни мучительные, тяжелые, — в такие дни ты приходил на кладбище и наблюдал сцены похорон. Это отшибало чувство пустоты, ты остро ощущал, что наполнен кровью и радовался холоду, теплу, дождю. “Чужая смерть животворна”. Ты возвращался домой с освежеванными ощущениями не то что жизнерадостности, но — свободы, силы, надежды. Мертвые не потеют».

Действительно, Касис был уникален и неповторим даже в своем внешнем облике. Перекличка мнений и совмещение нескольких ракурсов образуют в результате почти канонический образ. «Какой-то огромный, обрюзгший, спившийся профессор или приват-доцент из российской глубинки: мешковатые, расплывшиеся формы, грузная стать, тонкие интеллигентские очки на плохо выбритом одутловатом лице с тонкой бородкой, защитного цвета куртка и брюки, заправленные в нечищенные смазные сапоги» (Вал Лапиро, «Мои друзья», портрет № 9). «Загулявший бурмистр из бывших, спившийся помещик, у которого за долги управляющий перекупает имение, а затем делает своим конторщиком» («Моя родословная», стр 18). «Смесь аристократа с мужланом-увальнем из медвежьего угла в деревенской глуши: сквозь облик неотесанного, но себе на уме самородка проступал при соответствующей подсветке презрительный эстет с вальяжными замашками и утонченным вкусом. Причуда природы, что подкладывает в компанию к сопливым отпрыскам конюха маленькую принцессу с ретроспективным обещанием расцвета, а в вонючую колыбель нищенки пискливое существо со лбом высокомерного философа» (Дик Крэнстон).

В эпоху Великой войны генералов у него были репрессированы и отец, и дед; но узнать о Касисе что-либо определенное оказалось потруднее любого другого тайного следствия не только потому, что он был фантастически подозрителен и подвержен мании преследования, но потому что даже при желании не мог ответить на любой вопрос прямо. «Совершенный глухарь, не слушающий того, что говорят ему и только бубнящий что-то свое» (Кирилл Мамонтов, «Замечательное десятилетие», стр. 153). «Судьба побеспокоилась, чтобы одарить его гирляндой ситуаций, пройдя которые он и стал тем уникальным черным человеком, будто только что вышел из кромешной тьмы на белый свет просцениума» (там же). «Отца не было, с матерью были непредставимо плохие отношения. Она пыталась создать вокруг сына завесу сплошного ужаса, зная и о его паническом страхе тайных покушений, и о его уверенности в постоянной за ним слежке. Она подкладывала ему под подушку вырезки “из зала суда” (где сообщалось о криминальных деяниях очередного ужасного русского); несколько раз доносила в резиденцию на Сан-Хосе и в конце концов написала заявление, не позволившее ему эмигрировать в критический момент, когда, извините за плохой каламбур, мистер Гран был на грани ареста» (там же, стр. 172 и далее). Он жил со старухой-матерью и слепой бабкой в состоянии никогда не затухающего скандала и острых конфликтов, но «было странно слышать в устах этого сорокалетнего человека, который всегда выглядел по крайней мере на десять лет старше, ласково-архаическое слово “бабушка” с быстрыми, короткими эпитетами, намекавшими на непонятную привязанность и нежную дружбу между девяностолетней старухой и великовозрастным, скоро постаревшим внуком».

Неизвестно, когда он увлекся фотографией, как и неизвестно, какими были его первые снимки, но те, которые нам удалось увидеть, условно можно различать как мистические пейзажи и натюрморты из вещей в полуобморочном состоянии. Людей он почти никогда не снимал, если не считать иногда мелькающие на заднем плане обнаженные контуры женских фигурок: снежный ландшафт, зубчатый лес на заднем плане и худенькая, голожопая кокетка-длинноножка, стоящая по колени в снегу; спиной к зрителям; в надетой набекрень летней соломенной шляпке; с пунктиром глубоких следов — от обреза фотографии к застывшей на мгновение профурсетке. Очевидно, на заре своего увлечения фотоделом он работал с «обнаженкой», то есть пользовался женской натурой как штрихом или пятном; но с каждым годом добывать натуру становилось сложнее и опаснее; или он, по мере развития мании преследования, все больше боялся различных неприятностей. Ибо снимал только худеньких, молоденьких, едва оперившихся девочек, которые не верили в его платонические порывы и не сомневались, что просьба раздеться — это лишь прелюдия к бешено-шикарному изнасилованию. И, раздосадованные, когда этого не происходило, жаловались на него в полицию. Приходили какие-то бородавчатые мамаши, требовали деньги за их испорченных девчонок, все это стоило нервов, и он в конце концов отказался от работы с натурой.

Марк Касис был застрахован от банальных положений и обречен на участие в уникальных ситуациях, похожих на страшный сон. Если он спал с русской дамой, назавтра уезжающей в Россию, то утром становился свидетелем того, как находящуюся в беспамятстве мать обслуживает ее десятилетний мальчик-сын, запихивает груди в бюстгалтер, застегивает резинки, упаковывая по всем правилам.

Если он исчезал, никого не предупредив, ни домашних, ни приятелей (на всякий случай не доверяя никому), то с одинаковой вероятностью можно было предположить, что сейчас он бродит в одиночестве по каким-нибудь лесным чащобам (ибо обладал способностью не есть по трое и более суток) или отлеживается на даче бывшего испанского генерала в Рамос-Мехиа, перешедшей по наследству к его постоянно сидящей на игле дочери.

Одним из самых страшных периодов его жизни была служба в армии, которую он вспоминал как непрерывный кошмар, сначала в бенинских болотах, а затем, после какой-то провинности, в монгольских степях, где от отчаяния и начавшейся цинги жрал расшатавшимися зубами обыкновенную траву и грыз корни. «Иногда — утверждает Кирилл Мамонтов, — на него наплывали воспоминания о длившейся несколько суток подряд погрузке бидонов с керосином: товарный состав, тускло блестящие в лунном свете рельсы, ночь, стертые в кровь ладони, выскальзывающие ручки, липкое от керосина хэбэ и какой-то древний волчок ужаса в груди». Его уволили после нескольких попыток самоубийства: «то ли пытался повеситься в уборной, то ли загнал себе в икру гнилую нитку, вызвав этим туберкулез ноги». Он имел дистантную натуру, с трудом входящую в близкий контакт, изъяснялся непонятно и, очевидно, плохо ладил с военным начальством и особенно нижними чинами, для которых такие штучки выше понимания. Пролетая над Уралом, он видит цепь гор и дает слово: больше по своей воле в Азию ни ногой.

М-р Гран был уже модным фотографом: его фотографии появлялись то в самых лучших и престижных западных журналах, то в эмигрантских газетах. Выставка работ в Нью-Йорке, Москве и Париже. Российские газеты предпочитали безлюдные и отрешенные виды старой Сан-Тпьеры, снятые в фантастическом ракурсе через какое-нибудь оконце; иногда все проступало из тумана небытия, как очертания тела под снежной простыней. Западные журналисты обводили рамкой его натюрморты: мертвые вещи, запечатлявшие гармонию распада, намеренного разоблачения. Что бы он ни снимал, во всех фотографиях ощущалась какая-то мощная подспудная идея. Или кубки, стекло и изысканные предметы на фоне штофных тканей, как вначале; или простые вещи, вроде наполненных водой лампочек, витой улитки валторны, обгорелых спичек и изгороди из иголок, как потом. Долгие годы мистер Гран работал по специальности, в разных фотографиях и ателье, но не умел и не хотел халтурить и делать деньги, к тому же был чрезвычайно осторожен, пуглив и осмотрителен. Служил фотографом в институте судебной медицины, но не смог привыкнуть к виду отрезанных голов и конечностей, которые собирали перед ним на простыне; его тошнило, несмотря на щедро выдаваемый брэнди, когда он снимал для пишущего диссертацию исследователя разные стадии разложения трупа, и еще больше было не по себе, когда он эти снимки проявлял, оказавшись слишком слабым и впечатлительным для физиологических натюрмортов. Ездил он и в самые различные экспедиции, вывезя из них реестр наблюдений, соответствующий этапам озверения нормального обывателя; и ему долгое время не давал покоя случай, когда один человек во искупление долга заставил другого съесть, начиная с задницы, живого котенка. Неизвестно, постепенно или сразу из него сформировался тот уникальный тип, совершенно свободный от каких бы то ни было иллюзий и не чувствующий при этом себя несчастным, каким он стал к тому моменту, когда наконец забросил фотографию и стал заниматься литературой (одно время пытаясь совмещать), посчитав (такова дарственная надпись на статье о его творчестве), что «в прозе можно делать вещи пострашнее, чем в фотографии».

Критик, сталкиваясь с творчеством столь сложного и уникального писателя, должен прежде всего дать ответ на вопрос: что именно вы-

зывает у нас ощущение искусства?

«Мир не изменился, — читаем мы в одном из его рассказов, — не стал чище, но, несомненно, он стал пронзительнее, ибо с последним свидетелем ушло время». Но ушло не только время, вместе с временем, или с тем, что преходяще по своей природе и, значит, тленно, ушло и страдание. Страдание и сострадание — вот чего совершенно лишен текст его любого рассказа. Его герой как бы вспоминает, восстанавливает прожитую жизнь, наощупь перебирая позвонки основных человеческих ценностей. Но лишенная страдания жизнь оказывается проколотой как мяч, и вместе с вытекшим сочувствием она поневоле приобретает абсурдный, бессмысленный вид. Тщетно пытается рассказчик понять, что же заставляло его так мучиться там, в земном пределе — и не понимает. Прокручивает наиболее критические (в человеческом плане) моменты существования: и все лунки — для семьи, женщины, детей — оказываются пусты. Он находит подходящую цену для девальвированной жизни — цена ей не грош, а стакан воды, вернее, портрет этого стакана, который ужасно похож на рентгеновский снимок любимой женщины, что таскал с собой герой «Волшебной горы» Т.Манна.

Не колониальные порядки, повторим еще раз, не какое-то конкретное общественное устройство — а сама жизнь не нравится автору, и он лишает ее необоснованных претензий считаться трагедией, ибо вместе с потерей страдания происходит и дегероизация жизни, потеря хорошо известного права на подвиг.

Мистер Гран хотел, чтобы смерть была сильнее, и убеждал читателей в этом.

Мы далеко не уверены, что смогли несколькими беглыми штрихами обрисовать столь сложную натуру, чей контур, несомненно, куда убедительнее проступает сквозь его творчество или даже устную речь. Глядя на мистера Грана, многим казалось, что этот человек научился жить совсем без боли, ибо боль — это всегда несоответствие ожидаемого и реальности, некая пустота, в которую обрушивается нога, рассчитывающая на ступеньку; а мистер Гран шел как бы по облаку, готовый в любой момент рухнуть на землю или исчезнуть. Несмотря на, казалось бы, самое мрачное и нигилистическое восприятие жизни, он был застрахован от отчаяния и довольствовался тем, что имеет, обладая устойчивостью, вполне лакомой для абсолютного большинства. Все его иллюзии (если они были) давно перегорели, но оставили не черную выжженную выемку, а некое ощущение тайны, которой он обладал, возможно не умея ее высказать. Его не удивила и не смутила бы ни своя, ни чужая смерть; он досматривал оставшийся ему кусок полузасвеченной пленки почти в полном одиночестве пустого зала, довольствуясь спазмами творчества, когда они подступали, и нехитрыми духовными и физиологическими удовольствиями. «Книжка, банька, разговор под “фауст”. Пил, как и жил он, по-черному, но лучше всех в богемной среде держался в состоянии даже ослепительного опьянения; и когда пил, то, как хроник, не ел при этом сутками» («Замечательное десятилетие», стр. 234).

Хотя его недоверие к жизни было отмечено почти религиозным пафосом, он не был религиозен, и этим отличаясь от русской колониальной публики, состоящей по преимуществу из неофитов. Конечно, его творчество не было просветлено, но, возможно, оно вплотную подводило к катарсису, являясь перекидной доской для пытливого ума.

У него начались неприятности, когда стало известно о его сотрудничестве в женском феминистическом журнале «Марфа», напечатавшем его фотографии и рассказы. После ареста издателя, Касиса решили, очевидно, пропустить в качестве свидетеля по этому делу и прислали повестку. Через пять минут после того, как почтовый ящик преподнес ему приз в виде казенной бумаги, бросив в рюкзак что попалось под руку, он вышел из дома вроде бы сдавать бутылки и пропал на несколько месяцев. Пока было лето, жил в лесу робинзоном, питался ягодами и подножным кормом, заходя только в самые удаленные магазины, потом начал скитаться по наиболее захолустным дачам знакомых. Последним пристанищем стала дача брата Кинг-Конга, откуда его выжила жена последнего, которой надоел живший угрюмым медведем непрошеный постоялец. В это время его мать получила в городе новую квартиру, старый дом пошел на капитальный ремонт, и, так как деться было некуда, он решил, что имеет право вернуться на пару дней, осмотреться, оглядеться, а потом решить, как быть дальше. В крайнем случае он готов был выбросить разрезанный на сто кусков паспорт в двадцать разных мусоропроводов, уехать в глухомань и заделаться скитальцем. Сбрить бороду, изменить внешность, подопуститься, отрастить щетину, принять соответствующее обличие, попасться по какому-нибудь незначительному поводу вроде пьяной драки, отсидеть за бродяжничество и проживание без паспорта и, получив новые документы, начать новую жизнь, поселившись в глуши. (О, эти атавистические остатки удовольствия от созерцания природы. Он мог часами смотреть на залив во время суточного дежурства на лодочной станции, расположенной на побережье; мог рассматривать причудливые льдинки или осколки скал, лежать в траве, бездумно глядя в небо, или бродить по лесу, не замечая времени.)

Однако все оказалось совсем не так страшно, как он полагал. Кроме г-жи Лазерс, больше никого не взяли. Хотя он продолжал считать себя на грани ареста, реальной опасности, по сути дела, не было. Чтобы запутать следы, он не поленился съездить на старую квартиру, отвинтил ручки, звонок и перевесил таблички с номерами квартир (хотя нумерация и так была изрядно запутана на сан-тпьерский манер). Однако когда ему пришла повестка и на новую квартиру, он вызвал скорую помощь и через полчаса с диагнозом инфаркта был увезен в больницу.

У него действительно было больное сердце. Однажды, идя по улице в солнечный летний день, он упал, переходя трамвайные пути, и провалялся в бессознательном состоянии несколько суток. У него взяли анализ крови на содержание наркотиков, наркотиков в крови не оказалось. Врачи считали его сумасшедшим, так как он не отвечал на самые простые вопросы. Ему показывали часы и спрашивали, что это такое, он отвечал уклончиво. Спрашивали, какой сегодня день, месяц, год; он был убежден, что находится в тюремной клинике, что вопросы ему задаются с подвохом и не спешил отвечать, выбирая лучшую тактику. К тому же у него действительно отшибло память. Причиной была роковая попытка выйти из запоя, во время которого по привычке он не ел несколько дней, а чтобы придти в себя, принял, по совету приятеля, горячую ванну. Горячая ванна и солнечный удар привели к тому, что Марк Касис на некоторое время перестал правильно ориентироваться в пространстве.

Теперь, получив повестку, он использовал куда более испытанный способ: заварил по известному рецепту чифир, добавил туда что следует, и через пятнадцать минут у него было давление, от которого зашкаливал обыкновенный терапевтический манометр. Был риск, сердце могло не выдержать. Его упекли в больницу, через день давление стало нормальным, гиппократы недоумевали и продержали его у себя почти месяц.

«К нему пришли, — пишет Кирилл Мамонтов, — прямо домой через неделю после выписки, сам он никогда не открыл бы дверь, ибо для приятелей существовал особый шифр, но дома была мать. Он сидел в трусах на кухне и пил русский чай. “Что же вы от нас бегаете, мистер Гран? Нехорошо. Вот мое удостоверение”. — “Не надо, это лишнее, я вас узнал. Чаю желаете?” — “Как?” — “У вас лицо каноническое”. — “Ох, дошутитесь вы, мистер Гран. Как это у вас говорится, от сумы до тюрьмы один шаг”.

Жандарм ушел, взяв с мистера Грана слово, что тот придет завтра, и пообещав, что, кроме нескольких вопросов, никаких неприятностей у него не будет. Проснувшись ночью, мистер Гран встал, прислушался, домашние спали, и стал собирать рюкзак; он был уверен, что сможет прожить без всех, скрывшись навсегда, но потом вспомнил о данном слове и передумал.

Он не пил никакой жидкости двадцать часов, а перед выходом из дома съел полпачки сухого русского чая и шоколадку, чтобы не было позывов мочиться. Отдав повестку и паспорт, он просидел в приемной в ожидании следователя пять часов и, когда тот, извинившись, появился, то первым делом попросился в туалет — не потому что хотел, а чтобы проверить, хорошо ли он подготовился. Туалет оказался на ремонте. Это был старый прием, у неразговорчивого свидетеля показания должны были подталкиваться напором мочи и фекалий. Мистер Гран усмехнулся про себя и стал отвечать на вопросы, не забывая каждые полчаса напоминать о мучительных позывах, вводя следователя в заблуждение, хотя мочиться хотел не более, чем всегда. Временами ему было не по себе, временами он кайфовал от этого допроса, ибо ситуация только убеждала его в правильности догадок. Раздавались таинственные звонки, следователь выходил, возвращался, о чем-то туманными намеками говорил по телефону, симулируя суматоху и полную осведомленность: вращались какие-то колесики и шестеренки, скрипели блоки, тикал механизм, крутились спицы в колесе — мистер Гран наслаждался эквилибристикой и словесной игрой, натянув, как ему казалось, в конечном итоге следователю нос».

На самом деле он идентифицировал себя совершенно иначе, нежели это делали посторонние, для которых в худшем случае это был «мрачный сумасшедший, неприятный, непросветленный субъект», а в лучшем — «большой ребенок и изумительный писатель, играющий на басовой клавиатуре темных клавиш», «автор тонкого авангардного письма, почти не задевающий поверхностных пластов». Боясь своих мыслей, мистер Гран представлял себя непримиримым и хитроумным оппозиционером, лавирующим и избегающим ловушек только благодаря своей ловкости. И постоянно что-то кому-то доказывал, хотя на самом деле вел бой со своей тенью. Его резец не снимал социальной стружки, сразу проваливаясь глубоко, а ему казалось, что он голый, вывернут наизнанку, и все видят антигосударственные татуировки у него на сердце.

Иногда на Касиса накатывало и он, собрав сверточек из своих фотографий, шел топить их в реке. Бросив связанный бечевкой газетный тюк в воду, удостоверившись, что собрать его невозможно, с несколько успокоенной душой, он поднимался по ступенькам на набережную у Центрального моста и сталкивался с ковыляющим синьором Кальвино, который, как ему казалось, специально подсматривал за ним.

Мистер Гран не страдал от отсутствия чувства юмора, но если под скамейку, на которой он отдыхал в скверике, несколько раз забивали мяч орущие мальчуганы, то, маскируя иронией озабоченность, констатировал: «Так, юные и тайные тонтон-макуты». Если кто-нибудь проходил мимо него несколько раз подряд, он начинал выжидающе коситься; если тот проходил еще — смотрел одновременно враждебно и независимо, пытаясь делать вид, что не замечает слежки; если это повторялось, то вставал и уходил проходными дворами. Он запоминал номера машин, встречающихся ему на улице, и если в течение дня дважды сталкивался с запомнившимся номером, то уже не сомневался, что за ним хвост. Прохожие, бегло оглядывающие его фигуру, пока он сидел на скамейке в парке или задумчиво дефилировал по тротуару, думали, что перед ними опустившийся бродяга или приехавший за покупками в город фермер. Они и не подозревали, что «эта фигура в рабочей робе и смазных сапогах, в сползающих на нос тонких очках на небритом лице со смутной улыбкой, принадлежит уникальному, хотя и с метафизическим приветом, художнику и что буквально только что им посчастливилось пройти мимо одного из самых лучших и трагических современных колониальных писателей» («Замечательное десятилетие», стр. 422).

Предчувствие конца

Арест самого беззащитного и незаметного члена клуба (а им стал не Макс Касис или Алекс Мальвино, а брат Лемур, которого задержали в двух шагах от дома в день закрытия первого же сезона клуба «Remember», распущенного на летние вакации) должен был, очевидно, послужить предупреждением остальным. Клуб задумывался как экспортная рекламная акция, способная успокоить Россию и убедить мировое общественное мнение в том, что все слухи о притеснении русских в колонии — не что иное, как нелепый бред. Предполагалось, что те, кому посчастливится войти в число любимчиков Фортуны, оценят благорасположение властей и сделают все, чтобы в ответном реверансе представить положение русских на острове в самом радужном свете.

Все, однако, получилось иначе; им без обиняков напомнили, кто они есть на самом деле.

Брат Лемур, по специальности социолог-экономист, входил в редакцию журнала дона Бовиани, выполняя рутинные обязанности технического секретаря, и одновременно под псевдонимом (что охранку всегда раздражало) печатался в российской периодике. В основном это были статьи социально-экономического и статистического толка. Статьи, надо сказать, достаточно вялые, аморфные, предельно осторожные, да и сам он имел какую-то вытянуто-плоскую внешность и птичье удлиненное лицо с испуганными глазками.

Печатаясь в русской прессе, он получал от московского филиала «Союза соотечественников» книги и журналы, снабжая ими своих друзей и приятелей. Что и послужило поводом для ареста. Якобы, в этих книгах колония представала как ад для русских; страной, в которой живут только гипербореи.

Еще одним пунктом обвинения стало членство брата Лемура в пресловутом СВИРе (Союзе за возвращение на историческую родину), хотя документально его принадлежность организации, объявленной властями вне закона, так и не была доказана.

Следствие длилось два месяца. Мнения о поведении арестованного (чему всегда в русском обществе придавали почти ритуальное значение) разделились. Дик Крэнстон уверяет, что брат Лемур «сделал что мог, и трудно винить кого бы то ни было в том, что ему пришлось, в конце концов, назвать кое-какие ничего не значащие имена». В то время как непримиримый Кирилл Мамонтов полагает, что «г-н Лемур вел себя скверно, надеясь выпросить прощение, пустился во все тяжкие, каялся, говорил о раскаянии и прозрении, давал показания, послужившие источником неприятностей для слишком многих, и во время специальной передачи по интервидению плакал, отворачиваясь от объектива камеры».

Однако, по мнению герра Люндсдвига, этот арест сыграл совсем иную роль, нежели предполагали власти, он не столько испугал русскую общину, сколько отрезвил тех, кто лелеял еще какие-то надежды.

«Мыльный пузырь лопнул» — озаглавила свою редакционную статью вечерняя «Русская газета». «Не надо иметь десяти пядей во лбу, чтобы понять — все тайное рано или поздно становится явным», — прокомментировал событие скептичный Сандро Цопани.

И ситуация вокруг клуба «Rem», как по мановению руки, изменилась. Как пишет Бил Марли: «Литература в колониальной России всегда была чувствительной мембраной, реагирующей на малейшие изменения общественного климата. По тому, что разрешалось и запрещалось русским поэтам и журналистам, даже не обладая острой проницательностью, можно было угадать будущий поворот вправо или влево в миграционной политике. Литературный бум, синхронный своеобразному ренессансу, наступившему в короткий период после свержения диктатуры генерала Педро, указывал не только на то, что русские читатели соскучились по неангажированной литературе, а скорее всего повторял контур надежд и иллюзий, вызванных округлой волной потепления».

«Те поэты, — вторит ему Сид Бейли, — которых теперь причисляют к “диким русским”, были не столько интересны сами по себе, сколько очертаниями своих биографий возбуждали так и не сбывшиеся надежды. Однако стоило только ударить первым заморозкам, как лепестки иллюзорного бутона — этого рупора общественного мнения — увяли, хотя на смену “бунтарям” пришли куда более изощренные поэты и писатели, так и не сумевшие собрать и сотую часть урожая успеха, выпавшего на долю их простодушных предшественников».

Не сама литература, а возможность заявить о своих национальных интересах, привлекала русских колониальных читателей, которые, листая страницы книг или замирая в зрительном зале, гадали по строчкам стихов, как «девушки из известного романа Жуковского на суженого». Возникновение клуба «Remember» на несколько мгновений возродило напор прежних надежд, но едва стало ясно, что это акция местного значения, странная, но ничего хорошего не сулящая авантюра тайной полиции, как ряды посетителей стали катастрофически быстро редеть, словно волосы у перебравшего дозу облучения. Буквально за пару месяцев обнажилась лысина пустого зала, а те немногие, кого интересовала сама словесность, чувствовали себя все более неуютно.

Как утверждает главный историк колониальной К-2 герр Люндсдвиг: «Клуб “Rem” продолжал существовать, будучи по существу уже живым трупом. Устраивались чтения, конференции, обсуждения; но не получая никакого резонанса, деятельность клуба становилась все более вялой и скучной, не удовлетворяя, по сути дела, никого». Теперь уже было ясно, что все обещания — свободный журнал, издательство, публикации минуя цензуру, сразу в России — не более, чем блеф. И если до ареста брата Лемура на вечерах у «памятников» публика жалась в проходах, стояла, не шелохнувшись, в вестибюлях, счастливая, что ее впустили, то последние чтения проходили в полупустом зале, куда допускали всех, кто пожелает.

Как пишет Кирилл Мамонтов: «Единственными загородками, удерживающими стадо от разбегания, стала надежда, что хоть какой-нибудь, пусть искромсанный и подстриженный, сборник все же выйдет в России. Заяви, что его не будет, затрещали бы столбы и подпорки, и прохудившаяся кровля накрыла бы с головой парочку особенно нерасторопных».

Представляй из себя клуб «Remember» некую литературную школу, собери он под свою крышу эстетически близких авторов, у него был бы шанс существовать в чисто профессиональных рамках, «не напоминая типичную эмигрантскую резервацию, где писатели и есть единственные читатели, а строя вокруг звучащих голосов хотя и странную, но акустику». Однако клуб «Rem» был чисто социальным образованием, собранный с миру по нитке и с лесу по сосенке, вылавливал из литературной толпы меченых родинкой оппозиционности, которая ни в коей мере не определяла стремлений и вкусов авторов, по большей мере равнодушных, если не враждебных друг другу и объединенных только одним желанием: вернуться в метрополию, в настоящую Россию, оставленную их отцами и дедами отчасти по недомыслию, отчасти в поисках лучшей жизни, а теперь притягательную, как Эдем.

И все-таки, несмотря на все теневые стороны клуба «Remember», именно благодаря ему русская литература колонии хотя бы на миг вышла из тени, и этого оказалось достаточным для того, чтобы ее узнали, чтобы все последующие события стали страницами истории из книги под общим названием К-2, чтобы... Но до той первой статьи в «Нью-Йорк таймс», с которой начался невиданный взлет К-2, было еще далеко. Как ни интересно проследить этот путь до вершины (его как раз в это время проделывали те, кого слава вознесет через полтора года к небесам), внешне все выглядело более чем буднично. То, что в результате стало грандиозной рекламной кампанией, колониальным властям представало совершенно в ином свете.

Чтобы не закрывать клуб «Rem» самим, а довести его до естественного развала (и представить в ложном свете перед внимательно наблюдающей Москвой), были использованы несколько записных скандалистов, которые, по замыслам властей, должны были создать невыносимую обстановку в клубе и заставить уйти всех добровольно. Одним из этих клакеров, выполнявших роль пешки, незаметно доведенной до королевского фланга и мгновенно объявленной ферзем, стал некто Влад Сеттер. Что это была за птица?

Мы имеем возможность использовать живую зарисовку с натуры, набросанную одним из местных мемуаристов, имя которого мы опускаем, дабы не навлекать на его голову громы и молнии со стороны властей предержащих. «Я услышал его фамилию задолго до того, как увидел этого типа впервые. Один знакомый, что по старой дружбе навещал его в больнице, где г-н Сеттер лечился от слишком тесной дружбы с Бахусом, принес мне книжечку его стихов — моя первая встреча со смуглой леди русской колониальной культуры. Оформленная с наивной претензией, дорогой переплет с золотым тиснением — я перелистал ее с невнятным чувством, в котором легкая зыбь гадливости комбинировалась с удивлением. Были шедевры среди столь обожаемых мною курьезов, каденция в середине строки, судорожное размахиванье руками, имитация значительных чувств, ораторский восходящий всхлип в конце строфы. Стихи безошибочно говорили, что их автор — лишенный обаяния скандалист, предпочитающий напиваться до бесчувствия и от бессилия устраивавший драки. Когда его выставляли за дверь, он возвращался обратно, как-то потешно рычал, скрежетал зубами, угрожающе булькал горлом, вызывая у окружающих брезгливую снисходительность.

Приглашенный однажды в клуб “Remember”, я увидел Сеттера живьем: мне показали его так, как демонстрируют раритеты из домашней коллекции — невзрачный тип лет тридцати семи—тридцати восьми с хрестоматийным обликом диккенсовского джентльмена, который из-за регулярной оплошности мочится себе в штаны. Опускающийся и заносчивый, с карминно-багровым лицом, шелушащейся кожей и явно нарушенным обменом веществ. Штукатурка сыпалась с него; не чуждый медицинских познаний, я советую в таких случаях обратиться к дерматологу, хотя последний, пожалуй, отфутболил бы его к психотерапевту. Явно закомплексованный субъект с манией величия, нервозными движениями коротких конечностей, патологическим блеском в глазах; но, как ни странно, не настолько безнадежно бездарный, как мне показалось вначале.

Это было удивительно: в устной беседе Влад Сеттер не умел связать двух слов, каждый его текст содержал отреставрированную басенную мораль, но отдельные образы или даже строчки были забавны. Приятель шепнул мне в перерыве, что лет пятнадцать назад он был настолько популярен, что даже г-жа Гнедич отметила его стихи, впервые прочитав их в журнале “Акмэ”, хотя и ошиблась насчет его будущего. С пылом тургеневской девушки, хранящей между некогда глянцевых и пожелтевших от времени листов книги какой-нибудь заветный листок, как засушенное воспоминание, он лелеял в своей душе мгновения прошедшей славы, которую настойчивое время не только похерило, но и с неумолимой жестокостью фокусника превратило в скептическое недоверие окружающих. Ему приходилось довольствоваться неутешительными мыслями о тех интригах, жертвой которых он якобы стал; о преследующей его зависти, о тех ямах, что копают разбросаннные по всему свету недоброжелатели. Спасительные иллюзии, которые, по естественному закону, тем больше, чем дальше от факира на час уходит миг его торжества».

Влад Сеттер, действительно, был прост как правда, даже недоверчивые скептики не сомневались в его искренности; его мировоззрение было нафаршировано простыми позитивистскими истинами. Жена Сеттера крутила со всеми, кому не лень, — Сеттер ее безумно ревновал, несколько раз пытался бросить пить, ибо на лице висели какие-то лохмотья вместо кожи (его даже приглашали на роль прокаженного в одном приключенческом фильме о бунте в лепрозории). Песенная мораль его стихов была тем неразменным песо, которое он никак не мог потратить, и, чтобы не раствориться в пространстве, устраивал скандалы, которые развивались всегда по одному и тому же мало изобретательному сюжету. Мутным зраком он выискивал какого-нибудь тайного демона, из зависти плетущего против него интриги, и бросался в бой с бесстрашием обреченного, которому нечего терять. Для старины Сеттера это был единственный способ обратить на себя внимание, потому что иначе о нем бы забыли на следующий день после его исчезновения.

«Да, — подтверждал неугомонный Карл Люндсдвиг, — положение русского писателя в колонии было действительно незавидно. Живя в условиях языковой блокады, оторванный от животворной стихии родного слова, что росло и развивалось несмотря ни на что, он был обречен только тратить золотой запас, а питался лишь воспоминаниями и тем отражением живого языка, которое представляли изредка доходящие до него русские издания. Вдобавок, писатель в эмиграции был отлучен от чуткой читательской аудитории, лишен эха, акустики для своих опусов, ощущения соборного единства, что особенно болезненно воспринималось теми, чья душа была настроена на волну русской идеи и ощущала себя лишь голосом из хора».

Хотя русские были рассеяны по всему свету, за ничтожным исключением они совершенно не интересовались русской литературой, в основном стремясь побыстрее адаптироваться к новой реальности. Не только разные потоки переселенцев не находили между собой общего языка; в душах представителей одного поколения щедро распускались ядовитые цветы недоверия и неприязни друг к другу. Одни отталкивались от всего русского и, если и читали что-либо кроме западной литературы, то русские детективы; другие жили только прошлой Россией, не ощущая почвы под ногами. Выхода не было. На Рождество в Сан-Тпьеру приехал новый муж сестры Марикины, оказавшийся отнюдь не хорватским террористом, а православным философом и поэтом, живущим уже несколько лет в Париже на стипендию какого-то фонда и издающим вместе с женой новый русский журнал философско-религиозного толка. Издание журнала в Париже было нетрудным, недорогим и убыточным делом. Конечно, читателей не было, издания не окупались, тиражи были мизерные, несколько сот экземпляров. Снятый для выступлений и публичных собраний Монферанский замок пустовал, собрать на чтение стихов или прозы приличную аудиторию казалось несбыточным делом, ибо этот был в претензии на того, тот таил обиду на этого. Катилось бесконечное колесо дрязг, недомолвок и сплетен, разъедая дружеские связи и некогда крепкие отношения, заменяя их тоской по прошлой жизни, которая казалась завернутой в розовый хрустящий целлофан воспоминаний.

«Боже мой, что происходит с нами, русскими, в этом ужасном веке, — воскликнул один из самых известных в колонии обозревателей “Русского слова” Клим Федоров, — мы ненавидим аборигенов, их образ жизни, их поглощенность своими делами, незаинтересованность в русском вопросе и русском искусстве, а сами существуем под скорлупой!»

Но, побывав в Москве, Клим Федоров вернулся еще более удрученным. По его словам, все русские писатели, вернувшиеся в Россию, влачили самое жалкое существование. Знаменитая писательская богодельня на Волхонке была переполнена, и престарелым писателям койки ставили на веранде и в коридорах, а теплыми ночами устраивали их на раскладушках в саду. Современной литературой никто не занимался, последний литературный журнал закрыли два года назад, а редакцию разворовали, кажется, свои же сотрудники, унеся все, вплоть до столов и стульев. Устроиться корректором в порнографический журнал писателю с двадцатилетним стажем считалось почти фантастической удачей, а в уличные репортеры с радостью шли седовласые властители дум, которых порой узнавали полисмены и пожилые проститутки.

Судьба сестры Марикины сложилась, пожалуй, удачливей многих. Одна ее книга о феминистических претензиях самок кенгуру получила премию французских книгоиздателей; ее лекции о двадцати одном способе выживания в пустыне без воды пользовались популярностью, так как она говорила по-русски почти без акцента. Она снимала однокомнатную квартирку без ванны, с туалетом на лестнице, переписывалась с братом Хануманом, обретавшимся на малоприметной должности в одном из немецких университетов, и тосковала по оставленной навсегда сан-тпьерской жизни, словно забывая, что жила здесь на грани ареста, задыхаясь от тесноты и беспомощности, комплекса бесправия и липкого унижения, как теперь от безразличного пространства, отсутствия воздуха и друзей.

«Но понимала ли она, — пишет Карл Люндсдвиг, — что ее, как и многих других, звездный час совпал со взлетом К-2, той уникальной, неповторимой ситуацией, которая подарила впоследствии русской литературе столько драгоценных имен?» Однако — зададимся вопросом — стали ли бы они, эти писатели из колонии, популярны, не случись то, что случилось с клубом «Rem», разгром которого и явился началом того интереса, моды на все русское, который охватил весь мир почти на десять лет? Не было бы счастья, да несчастье помогло — гласит русская пословица. И — увы! — чтобы аббревиатура «К-2» стала притчей во языцех, должно было произойти то, чего вряд ли кто ожидал.

Теперь, спустя столько лет, продолжал профессор Люндсдвиг, невозможно установить, насколько те, кто входил в этот пресловутый клуб «Remember», почувствовали — нет, не свою будущую популярность, а нависшую над ними нешуточную опасность. Почуяли хоть чьи-то воспаленные ноздри едва ощутимый запах паленого? Мы не имеем никаких свидетельств. Неизвестно даже, в какой степени Ральф Олсборн понял, что он и другие висят, что называется, на волоске, и усыпляющее дуновение воздуха, листая брошенную ненароком на столе книгу, вот-вот закроет последние трепещущие на ветру страницы?

Кто теперь осмелится утверждать, что знал о проскрипционных списках, о тех, кого чернильные кресты обрекали на длинный подъем, и о растворенной в молоке пребывающего дня незнакомке в белом — идущей на легких пуантах Варфоломеевской ночи?

СТАТЬЯ-ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Одним из главных источников этой главы стало сопроводительное письмо, в свою очередь послужившее канвой для статьи в воскресном приложении газеты «Нью-Йорк таймс» члена-учредителя комитета за выдвижение Ральфа Олсборна на соискание Нобелевской премии, профессора Стефанини, где в лапидарной форме дается характеристика всей многолетней творческой деятельности его протеже. Эта статья появилась сразу после выхода в свет последнего тома из собрания сочинений Ральфа Олсборна, выпущенного издательством «Истэблишмент продакшн». Плотная, как собранный веер, она дает представление о всех изменениях стиля и манеры рецензируемого автора, исследует разные этапы его блестящей писательской карьеры, которой сам автор, увы, не смог насладиться в той мере, в какой это было доступно для его многочисленных почитателей.

Возможно дабы подобное сопроводительное письмо не страдало от унылой наукообразности, но и не носило откровенно бьющего в глаза рекламного наряда, мэтр Стефанини лишь бегло пробегает по нижней басовой клавиатуре начального периода творчества будущего лауреата. Он только касается первого тома с рассказами, считая их слишком традиционными и не отражающими в полной мере мощной потенции последующих романов. (С этим утверждением решительно не соглашается обозреватель «Крисчен сайенс монитор» Бернардо Бертолуччи, увидевший в некоторых из рассказов «яркие кончики тонкой ариадниной нити, приведшей впоследствии к невероятным открытиям».) Только упоминает рецензент и первые два романа. Один, несмотря на старания многих исследователей, до сих пор неизвестный, за исключением вступительной фразы: «Летел тополиный пух» (возможно, он был подвергнут «жестокому аутодафе» (Ханселк, «Торонто миррор») самим требовательным автором). И второй, выпущенный еще колониальным издательством «Синьора» под названием «68 год», где, как отмечает Стефанини, впервые заявляют о себе такие темы-мотивы, характерные для более зрелого творчества будущего лауреата, как мотив времени, смерти, творчества, совести, а также родины и языка. Рецензент ограничивается приведением цитаты из монографии Сандро Цопани, который утверждает, что «именно в этой книге язык Ральфа становится все более метафорическим, а мотив “тихого помешательства” (который автор эксплуатирует уже в рассказах) превращается в неисчерпаемую золотоносную жилу для старателя-золотоискателя».

Стремясь к объективности, мэтр Стефанини оспаривает утверждение местного молодого критика Анджея Жулавского, который называет этот роман «летописью нашего времени, с гениальным проникновением в суть вещей и изумительным описанием беременности автора первыми пульсациями писательской страсти», уверяя, что, несмотря на очевидные достоинства, в этом автобиографическом романе еще есть места с неустановившимся авторским почерком, несколько необязательных сцен и прикосновение к отработанным темам и ситуациям.

Желая быть беспристрастным, мэтр Стефанини начинает описание следующего романа «Сражение на предметном стекле» с многочисленных и разноречивых цитат наиболее известных рецензентов академических, университетских и научных изданий. Даже относительно жанра этого романа споры до сих пор не утихают. Если обозреватель «Санди таймс» несколько наивно относит эту книгу к «разряду психологических романов», то профессор Принстонского университета Сиг Маски называет ее «воспитательной повестью с использованием лучших традиций Вольтера и Руссо», хотя его коллега из брайтонского колледжа Дик Оливер Крэнстон прямо называет «Сражение на предметном стекле» «философским романом а ля Томас Манн и Герман Хессе», а уже знакомый нам Фред Эрскин, оспаривая мнения уважаемых мэтров, относит «Сражение» к жанру «свободной поэтической прозы, в которой метафора из вспомогательного писательского приема становится стилеобразующим элементом и незаметно превращается в кровеносную систему всего произведения». «Блаженное косноязычие — продолжает критик — делает фразу, синкопированную прихотливым синтаксисом, неровной, но убедительной, как бы вкручивающейся намертво в читательское восприятие и, поддерживая не раз на протяжении долгого трехсотстраничного пути, подвигает читателя на преодоление головокружительного подъема из ничего в нечто».

Обобщая все вышесказанное, профессор Стефанини соглашается с тем, что эта работа «находится на стыке разнообразных жанров», но категорически возражает против утверждения Сандро Цопани, что этот роман «стал не только уникальным явлением в мировой литературе последней четверти ХХ века, но и, после бессмертных творений Достоевского, является, несомненно, наиболее грандиозной попыткой возведения здания психологического воспитательного романа с использованием традиций полифонического повествования и инструмента многоголосия».

В том-то и дело, продолжает профессор Стефанини, что этот роман, наряду с мотивами философско-психологического характера, несет в себе и мотивы прямо противоположные, отнюдь не психологические, а иррациональные. Сюда же следует отнести и сюрреалистические (репортер «Дейли телеграф») пассажи, эротический подтекст, мерцание лиц-отражений, образующих любовные треугольники, усложненную метафоричность речи, что порой переходит в барочную (или, как позволил себе срифмовать скептический и седовласый Дик Крэнстон, «порочную») изощренность, когда чрезмерно затейливая словесная резьба начинает отвлекать от основной канвы сюжета. И, как правильно указывает Бернар Клавель в «Кензен литерер», именно в этом романе Ральфом Олсборном, очевидно, высказаны не только его наиболее сокровенные убеждения («А мрачноватый, буро-коричневого оттенка колорит?» — вопрошает анонимная рецензия в журнале «Мост»), но и все те сомнения в стойкости и бескомпромиссности человеческой природы, что преследовали писателя на протяжении всего творческого пути.

В заключении, не забывая о научной добросовестности, мэтр Стефанини приводит самые характерные и противоречивые высказывания об этом романе наиболее влиятельных критиков. «Один из лучших философско-психологических романов послевоенного времени» (Сиг Маски), «темное, непросветленное произведение» (скептический Дик Крэнстон), «барочно-интеллектуальный роман, с коим трудно что-либо сопоставить, ибо нет прототипов» (анонимный обозреватель «Мэгэзин литерэр»), «психологическое исследование, развивающее традиции Достоевского, но выходящее за рамки литературы» (Кирилл Мамонтов), «просто великая, сильная книга, оставляющая кровавые порезы на душе» (Бернардо Бертолуччи).

Описывая реакцию мировой общественности на появление следующего романа Ральфа Олсборна «Путешествие в никуда», который, как ни странно, завоевал самую широкую аудиторию, мэтр Стефанини не скрывает, что многих истинных почитателей прозы Олсборна этот роман удивил, если не разочаровал. По сравнению с предыдущими произведениями язык «Путешествия в никуда» становится более облегченным и текучим; хотя уже упоминавшийся Дик Крэнстон нашел его даже «излишне гладким, без столь драгоценной для прозы шероховатости»; да и само повествование оказалось «почти полностью лишенным того интеллектуально-философского наполнения, которое создавало, может быть, и несколько громоздкую, но несомненно внушительную устойчивость».

Сюжет этой небольшой книжки основан на «краеугольном камне любовной истории двух попавших в загробный мир героев» (вездесущий Оливье Клемансо), которая обозревателю из «Санди телеграф» видится мистическим продолжением взаимоотношений героев известного стихотворения знаменитого русского поэта Лермонтова: «Они любили друг друга так долго и нежно... и смерть пришла: наступило за гробом свидание... но в мире новом друг друга они не узнали». Эта жестокая любовная драма (эквивалент жестокого романса) происходит на фоне декораций из «перелицованного коммунистического занавеса», ибо, как пишет Алэн Паркер, «умирая уже на первой странице и ловко выныривая в форточку, лирический герой (Кирилл Мамонтов указывает на близость характера и пульсирующих воспоминаний этого персонажа и его близнеца из романа “68 год”, что позволяет критику сделать смелый вывод о своеобразной дилогии) попадает из окружающего его унылого социального ада в вымышленный ад загробной жизни».

Процитируем соответствующее место из справочника лорда Буксгевдена: «Люди, попавшие в этот мир, с течением времени лишаются своих воспоминаний, которые выдыхаются, словно пары эфира, затемняя сознание, и постепенно становятся неотличимы, как униформы пожарных, не только душами, но и лицами. Герой пытается сопротивляться хищному миру, старается сохранить самое сокровенное для него — детские впечатления, но ближе к концу повествования с ужасом понимает, что любовь трудна, почти невыносима в разряженном пространстве (в экранизации этого романа Стенли Кубриком главные роли с блеском исполнили нестареющий и мужественный Чак Спайер и очаровательная Нелли Кин), а творить невозможно, ибо буквы исчезают прямо из-под пера, как ни нажимает перо на бумагу». Но самое главное, продолжает лорд Буксгевден, сам этот ад — книжный и условный, как и всякий потусторонний мир, — рожден из греха созерцательности с помощью земного воображения. Именно это наиболее невыносимо герою, когда он натыкается на умело подстроенные автором преграды, представленные в тексте короткими хвостиками реминисценций.

Неудивительно, продолжает профессор Стефанини, что роман получил самые разноречивые оценки. Непреклонный, по-своему честный и с каждым годом все более непримиримый Дик Крэнстон сказал, что «Путешествие в никуда» — еще одна антиутопия в ряду скучных и унылых предсказаний Замятина, Оруэлла и Хаксли. Сиг Маски назвал эту книгу «проникновенным комментарием» к уже цитировавшемуся стихотворению Лермонтова; Кирилл Мамонтов, которого земная часть заинтересовала куда больше загробной, уверяет, что «переходя от одного плана к другому, он вздрагивал, как вздрагивает рука, медленно ползущая вверх по женской ноге и внезапно, закончив путешествие по шероховатой и эластичной ткани чулка, натыкается на обнаженную кожу, что приводит к спазматическому содроганию». А один из наиболее внимательных исследователей творчества Ральфа Олсборна доктор Мюллер из Мюнхенского университета обращает внимание читателей на то, что каждая новая книга Олсборна настолько не похожа на предыдущие, что «могло бы возникнуть ощущение, что она принадлежит перу другого автора, если бы не, очевидно специально, расставленные опознавательные знаки языкового и словарного единства, любимых приемов, сравнений и так далее».

«В каждой новой книге, — продолжает доктор Мюллер, — (особенно это характерно для следующих за “Путешествием в никуда” романов) Олсборн пародирует не только Великую Литературную Хрестоматию, но и те черты собственного стиля, которые составляли, возможно, наиболее сильные и заметные стороны таланта писателя. Отказываясь от завоеванного в пользу неизвестного, он запрещает себе пользоваться апробированными и принесшими успех приемами, заменяя их новыми и все начиная с начала», — восклицает мюнхенский исследователь.

Действительно, подхватывая линию доктора Мюллера, указывает профессор Стефанини, последующие, начиная с «Лестницы в небо», книги Ральфа Олсборна кажутся настолько странными и неповторимыми, что — увы! — принадлежат уже не одной колониальной литературе (какие бы хищные претензии она не предъявляла). Если «Путешествие в никуда» вызвало удивление многих почитателей прозы Олсборна, то последующие книги (особенно в русской эмигрантской прессе) бурю не только восторгов, но и протестов. По мнению профессора Стефанини именно эссе «Лестница в небо» стала «узловой станцией в творчестве Ральфа Олсборна на пути преодоления недостаточности психологической, аналитической прозы». В этой работе, в отличие от его более ранних произведений, абсурдные ситуации являются уже не композиционными включениями в реальное повествование, а образуют связный каркас интонационного сюжета. Доктор Мюллер относит эту небольшую (около полусотни страниц) вещицу к жанру эссеистики. Сиг Маски считает, что перед нами своеобразный литературный коллаж, имеющий якобы случайное (а на самом деле продуманное и единственное) сочетание частей, тем и абзацев. Ибо «Лестница в небо» почти полностью лишена обычного беллетристического реквизита в виде «позвоночного сюжета, пейзажей и снующих героев».

Как ни странно, наиболее точную, хотя и несколько на немецкий лад педантичную характеристику этому эссе дал в письме к своей супруге, разделявшей долгие годы (пока ее не увлекли другие, менее невинные страсти) издательские заботы мужа, профессор Люндсдвиг (этот не раз цитировавшийся абзац был впервые опубликован газетой «Берлин цайтунг»): «Ты спрашиваешь, что мне понравилось? Обилие реминисценций, тайных и явных цитат, сочетание когда лирических, когда почти абстрактных, но облеченных в пластичную словесную ткань рассуждений. Или возьми этих возникающих из интонационного потока полуабсурдных гоголевских персонажей, переселенных в наши дни и обремененных современными заботами. Обрати внимание, моя дорогая, на всевозможные виды абсурда, напоминающие ту вращающуюся выставку гастрономических товаров с ярлычками цен, которую, если помнишь, мы рассматривали с тобой в универсальном магазине на центральной улице в Нью-Порте? Ситуационный, как продолжение гротеска и гиперболы, и стилистический, появляющийся из-за перестановки слов и смыслов; пародия и игра с читателем, как у незабвенного Тэда Парка, который, если ты не забыла, играл в лаун-теннис левой рукой. Просто умные, оригинальные, спорные мысли; и все это выражено блестящим языком — разнообразным, ибо твой любимчик демонстрирует здесь широкий арсенал языковых средств, пользуясь ими настолько свободно и раскованно, что создается впечатление, будто со словом он может делать все, что ему заблагорассудится».

Как правильно замечает герр Люндсдвиг, пересказать это эссе невозможно. А если сравнить, то с лирическим стихотворением, которое либо покоряет, либо нет. Если нет, то критик вправе сказать, что это — «маловразумительные упражнения со словами, наглый пересказ чужих мыслей», принадлежащих перу возможно «и неглупого, но зарвавшегося автора» (ужасный Дик Крэнстон); если да, то это (та же «Берлин цайтунг») «маленький шедевр».

Тот скандал, который разразился в ватиканских кругах после выхода из печати романа Ральфа Олсборна «Великолепный Иуда», пожалуй, только добавил пикантности последующим литературным баталиям. Поводом послужили несколько растрепанные ответы представителя Ватикана на запрос по поводу папской буллы, где якобы между прочим говорилось о некоторых «несомненно остроумных умах (газеты не преминули отметить неуместную тавтологическую складку), которые, явно переоценивая свои возможности, только вводят в соблазн неискушенные души», а далее следовал каламбур о «мирре» и «мире», переведенный на русский в том смысле, что не стоит путать «божий дар с яичницей». И, не называя фамилии автора, был упомянут «Великолепный Иуда».

На следующий же день после опубликования в прессе текста с ответами представителя Ватикана, архиепископ Сан-Францисский Глэн Федоров в своей воскресной проповеди с похвалой отозвался об этом романе, и, вероятно, в пылу полемики, стараясь перекричать океан, заметил, что «еще две-три такие книги и православная идея восторжествует, наконец, в сердцах не только истинных христиан, но и в сердцах принцесс на горошине, чья душа чувствительна к метафизической правде, как к уколу». И закончил свою проповедь инвективой в адрес тех малодушных и нетерпеливых, кто «желал бы заменить этот укол булочками с глазурью».

Через неделю в статье в газете «Рома», подписанной неким К.Х.Альбертини-младшим и полностью посвященной роману «Великолепный Иуда», после краткого пересказа содержания романа автор статьи с шипучим газированным итальянским темпераментом заявлял, что «делая Иуду эротическим соперником Создателя, допуская существование этого фантастического любовного треугольника, автор совершает святотатство. Ибо, с одной стороны, этот треугольник разрешается неистовой настойчивостью того, о ком по сей день плачут все осины, а с другой — нарастающей, увеличивающейся от страницы к странице половой импотенцией Иисуса Христа, что делает эту версию евангельской истории неприличной и предосудительной, а позицию посягнувшего на святыню ума — еретической».

«Верую, ибо абсурдно», — так начал свою очередную проповедь архиепископ Сан-Францисский Федоров и, основываясь на трудах отцов церкви, привлек авторитет Франциска Ассизского, Тертуллиана и Григория Богослова, чтобы доказать правомочность подобной интерпретации Нового Завета, которая, по его мнению, полностью совпадает с каноном православной церкви. А затем привел высказывание Ральфа Олсборна о том, что «по сути дела отношение к профанированному матерчатому миру как к абсурду — это доведение увеличительным стеклом гиперболы до отчетливой шероховатости ортодоксальной христианской дальнозоркости».

Это мнение было подхвачено бойким репортером «Нового американца»: «Как уважаемый синьор Альбертино не заметил того, что Иуда из “Великолепного Иуды” — это воинствующий язычник и материалист в прямом смысле слова, который за всепоглощающую страсть к сочным формам видимого награждается слепотой к невидимому, духовному, вере? Не так ли в современной колониальной России иерархи закрывают глаза на то, что творится с их унижаемыми чадами?» Подключившись к полемике святых отцов, Дик Оливер Крэнстон в своей рецензии коварно осведомился: «Как можно объяснить, что этот язычник (рус.) описан со столь пронзительным пониманием, почти сочувствием, в то время как его соперник изображен угрюмым эгоистом, мучающимся от воспаления простаты и полового бессилия (возможно, даже поклоняющимся Онану), а предмет их совместной страсти куда более сбивается на облик публичной девки, обладающей бешенством матки, нежели вписывается в образ раскаявшейся грешницы?»

Ответ доктора Мюллера, перебравшегося из Мюнхена на более теплое место в Цюрихский университет, последовал со стремительностью пневматической почты: «Чему учит уважаемый коллега Крэнстон своих студентов, если он не увидел, что настырный, жестокий в осуществлении своих желаний парадоксалист-Иуда и описанный с пронзительным сочувствием повествователь романа — не совсем одно лицо? В том-то и дело, что эти мотивы психологически несовместимы, как несовместима беспокойная, пронзительная интонация рассказчика и постоянный процесс завирания, заговаривания. Ведь сам рассказчик пародирует, дискредитирует свою страсть, доводя ее до абсурда — психологически немотивированно соединяя трепетную искренность с фарсом, а сокровенные высказывания с саморазоблачающей игрой словами и анахронизмами. Но в том-то и дело, дорогой коллега, что этот Иуда, в отличие от остальных, представляет из себя не психологический тип, а литературную идею, идею безблагодатности». В такт высказываниям доктора Мюллера звучит и мнение Освальда Пинера из Тринити-колледжа, который указывает, что «неслучайно, очевидно, отличительной чертой интонации Иуды является гипотетичность, предположительность, ибо и образ главного героя — это персонаж-вопрос, вопрос-вопль, вопрос-вздох человека с земли небесам». А Фред Эрскин отмечает, что «абсурд в этом романе становится по сути дела инструментом познания, единственным ключом, позволяющим открыть дверь в рационально необъяснимое».

Анализируя в заключение все высказанные мнения, разбирая их, что называется, «по косточкам», профессор Стефанини отмечает, что текст этого романа, по его мнению, напоминает звуковой ковер. Ибо состоит из переплетения интонационных потоков и звучащих голосов; каждый голос — цветная словесная нитка — сплетаясь с другими, сам вышивает свой прихотливый узор, изгибаясь, увлекая, внося свою посильную лепту в общую хоровую ткань. И именно благодаря сочетанию то красочно преувеличенных, то пронзительно достоверных интонаций создается тот поистине грандиозный и символический образ настоящего Иуды, к которому, несомненно, будут обращаться все новые и новые поколения читателей этого прекрасного произведения.

Если скандал вокруг «Великолепного Иуды» имел, по выражению «Пари-матч», «привкус серы и ладана одновременно» и, как следствие, привел «к воображаемому боксерскому поединку между святыми отцами» (продолжение цитаты), то буквально через месяц после опубликования романа Ральфа Олсборна «Последний писатель» автору было предъявлено сразу несколько судебных исков, возбужденных двумя рассерженными пожилыми дамами и одним седовласым русским джентльменом. Они требовали возместить моральный ущерб, причиненный им в связи с извращением фактов, «касающихся (начало цитаты) моего славного предка, имя которого принадлежит не только моей семье, но и всей культурной России» (из заявления, составленного известным адвокатом Адомсом по просьбе указанного джентльмена, действительно принадлежащего к некогда известной в старой России фамилии). Однако же сам старый добрый Адомс, копия чеховского адвоката в одной драме Коллинза, известный тем, что обслуживал лучших представителей русской эмиграции первого позыва, предупредил своих клиентов, что шансов выиграть дело у них «мал мала меньше» (рус.), так как в романе — увы — под своей фамилией не назван ни один персонаж, а это весьма затрудняет процедуру привлечения автора к суду за клевету. Опубликованная в газете «Обсервер» статья профессора Стефанини и пыталась, хотя бы отчасти, дать ответ на вопрос заинтригованных читателей: что именно хотел сказать автор своим романом, каковы те законы, по которым он построен, как возник сам замысел? Тот же профессор Стефанини признается, что ответить однозначно на этот вопрос не представляется ему реальным.

«Может быть, Ральф Олсборн предпринял попытку сделать само чтение актом искусства (в данном случае чтение мемуаров пушкинского времени и середины прошлого века)? Возможно, это попытка переписать заново саму историю литературы, самую литературную из всех историй и, значит, не только субъективную, но и таящую возможность для очередного к ней обращения? Может быть (и на это указывает подзаголовок), в намерения автора входило создать такую тонкую систему искажающих призм, выпуклых и вогнутых линз, стекол, фильтров, кривых зеркал, чтобы в результате из столба белого дыма и пыли вышел своей шаркающей походкой Иван Иванович?» Действительно, хотя на протяжении всего романа Иван Иванович ни разу не называется по фамилии, вряд ли стоит сомневаться, что из всех других ему более всего подходит фамилия Панаев.

Этот некогда умеренно знаменитый писатель (знаменитый более книгой своих мемуаров и похождениями собственной супруги А.Я. Панаевой, ее весьма экстравагантными любовными увлечениями, теми мужьями, что с неизбежным постоянством сменяли ее любовников, и среди последних — эскадра лучших литераторов, возглавляемая Некрасовым, Добролюбовым, Головачевым), сам Ив.Ив.Панаев прожил жизнь тихую, незаметную. Являясь человеком пронзительно деликатным и скромным, ни в чем не обвиняя ни свою весьма безалаберную подругу, ни судьбу-злодейку, он буквально за минуту до смерти, держа за руку ветреную и непостоянную суженую, которая то исчезала, то вновь возвращалась, а другой рукой — ее очередное усатое увлечение, успел только произнести «я ви...». Это «я ви...» (вместо «вы ви...» или «вы меня у...») становится своеобразным рефреном романа, где тихий, несколько неловкий, но несомненно благородный представитель русской словесности, оборачивается героем и действующим лицом авантюрно-детективной истории с переодеваниями, преследованиями, покушениями, наемными убийцами. И автор романа — хотя далеко не сразу становится понятно зачем — переводит проекцию из одной плоскости в другую. План покушения на брошенного кроткого мужа, составленный нежно инфернальной злодейкой и человеком с нафабренными усами в гороховом пальтеце, несмотря на всю его хитроумность, разгадывает жертва их хищных и высокомерных сексуальных затей. Весьма своеобразные контрмеры приводят в движение механизм литературного детектива. Завязка этой истории становится скромно обставленной залой, куда ведут двадцать закрытых дверей, иногда открываемых, распахиваемых, подагрически скрипящих — и перед нами предстают всевозможные литературные персонажи. Так получилось, что Ив.Ив. Панаев, будучи человеком приятным во всех отношениях, успел познакомиться и быть на дружеской ноге со всеми, начиная с Пушкина и кончая Тургеневым; в то время как его жена, дожившая до конца века, успела протянуть руку в тонкой душистой перчатке представителям нарождающегося символизма и потрепать по затылку десятилетнего Блока. Таким образом, роман представлял из себя гигантскую историю литературной жизни России за век, с непривычно пародийным и скандальным подтекстом галантно-авантюрных похождений героев легендарного времени, фантастическую интерпретацию которого и представляет из себя роман Ральфа Олсборна.

Однако, как указывает доктор Мюллер, эта пародия имеет вполне специфический привкус. Просвещенный эмигрантский читатель легко узнавал в мелькающем хороводе персонажей их знаменитых прототипов, только искажающая подсветка текста изменяет лица, корежит фигуры, делает неузнаваемой походку. Над чем смеется автор, ставит вопрос доктор Мюллер? Для примера он берет образ Тургенева, который впервые появляется в весьма растрепанном виде на палубе тонущего парохода, в отчаянии рвет пуговицы своего фрака и отталкивает женщин и детей от двух переполненных шлюпок, крича о том, что он великий русский писатель и единственный сын своей матери. Тургенев вместе с Буниным несомненно одни из самых внимательно прочитанных Ральфом Олсборном русских классиков. Что это, известная неблагодарность и расправа с учителем? Но в том-то и дело, доказывает доктор Мюллер, что Тургенев, отталкивающий пожилую даму, которая, охнув, разбивает головой стекло в камбузе, как и Тургенев-плагиатор, хищно выкрадывающий сюжеты романов у другого персонажа этой книги и его противника по дуэльному поединку, автора романа «Обрыв», это не настоящий, не исторический Тургенев, а концептуальный Тургенев. Как и Пушкин концептуальный Пушкин, то есть скандальное отражение его во влажном дрожащем блеске глаза банального читателя: этакий борец за права русских в колонии, председатель сан-тпьерского отделения хельсинкской группы «Эмнисти интернейшнл», известный поэт-патриот А.С. Пушкин.

И тогда, уверяет, радостно потирая руки, обычно сдержанный доктор Мюллер (в своих привычных по фотографиям темных роговых очках), сразу становится понятным весь скрытый смысл пародийности последнего романа Ральфа Олсборна: пародируется не «золотой век», а его концептуальное отражение в мутном и потрескавшемся зеркале души современного читателя. Не исторические писатели и поэты совершают метаморфозы на глазах читателя, а их бутафорские маски, порожденные читательским сознанием и наслоением времени, становятся героями романов, которые суть не что иное, как иронический пересказ их собственных биографий; случайные и незначительные черты бесцеремонно выдаются за главные и рассматриваются под увеличительным стеклом; а ненароком оброненное слово тут же (как мы знаем по нашей прессе) выволакивается на свет общественного мнения, получая самое невыгодное и пристрастное толкование.

Однако, как правильно подправляет доктора Мюллера Сиг Маски, пародия, так часто упоминаемая его оппонентом, это не традиционная пародия, а метапародия. Иначе говоря, вряд ли Ральф Олсборн, со свойственным ему высокомерным безразличием к социальному миру, что-либо действительно высмеивает (как высмеивают с целью позитивного воздействия или исправления недостатков). Искажая реальность, подчеркивает Сиг Маски, автор преследует чисто литературные цели, и кривизна пространства нужна ему как творцу, для создания нового мира.

Этот роман получил самую разноречивую прессу. Если та же «Обсервер», пытаясь «взглянуть на вещи с изнаночной стороны», указывает, что «Последний писатель» — «грандиозная история о том, как пишется роман, с тонким вовлечением читателей в пленительную атмосферу творчества», а французская «Пари мач» сообщает, что в новом романе Олсборн в очередной раз проявил себя «как блестящий стилист, тонко пародирующий самые различные стили, но везде остающийся самим собой», то Александр Каломиров в «Русской мысли», признавая отдельные художественные достоинства этой работы, сомневается: имеет ли смысл тратить себя на переписывание того, что достаточно известно любому эрудированному эмигрантскому читателю (после чего сообщает полный список использованных Ральфом Олсборном источников с точным указанием страниц). А Дик Крэнстон в своей язвительной рецензии «Что дальше?» уверяет, что, как он и предполагал, слишком экстравагантная муза Олсборна привела его к необходимости заняться перелицовкой истории родной литературы, вытаскивая на свет божий «самые скандальные и неприличные подробности», докатившись, в конце концов, до — как он и предрекал — «откровенно условного жанра». На это незамедлительно последовал сверкающий выпад Бернардо Бертолуччи, этого набирающего силу и известность молодого слависта. По его мнению, это еще одна особенность творческого метода будущего лауреата, когда вроде условные, литературные маски получают как бы вторую жизнь, они оживают и вместо «унылого существования среди пыльных декораций и заезженного реквизита (характерного для условных жанров — выпад в сторону Дика Крэнстона) выходят на свежий воздух». Именно поэтому, продолжает Бернардо Бертолуччи, несмотря на литературную основу этого романа, его язык — живой, предметный, полный рельефных деталей, прихотливый и пластичный одновременно.

Однако наиболее исчерпывающе высказался о романе «Последний писатель» сам профессор Стефанини в своей субботней рецензии в «Нью-Йорк таймс», где он утверждал, что «даже если для читателя этого романа все картины и главы, лица и истории не сложатся в одно целое, то и в этом случае он несомненно оценит изящество отдельных пассажей и писательское мастерство автора; если же ощущение цельности возникнет — то читатель, на правах посвященного, познакомится с неповторимым произведением настоящего искусства, испытает истинное наслаждение от чтения прекрасной книги».

Не менее скандальной известностью пользовался и другой роман Ральфа Олсборна «Занимательные истории», нарочито напритязательное название которого, очевидно, должно вызвать в памяти знатоков французской литературы одноименные мемуары кавалера Телемана де Рео, названные профессором Люндсдвигом «подстрочной изнанкой блестящего века Ришелье и мадам Помпадур», кои теперь кажутся более современными, нежели тонкие письма мадам де Севинье и воспоминания герцога Сен-Симона. В действительности «Занимательные истории» Олсборна это прореженные легким ностальгическим тоном воспоминания о литературной молодости, которую он провел вдвоем со своей верной спутницей жизни в тесной, но уютной мансарде на самой окраине столицы рядом с лесопилкой, разрешая себе только изредка спуститься вниз за вечерней газетой (его интересовали программы скачек), да пропустить стаканчик-другой перно или сидра со случайно встреченным приятелем. Наращивая от эпизода к эпизоду силу давления на кроткое читательское воображение, нигде не сгущая краски, скромно, как определил этот стиль один из обозревателей французского агенства печати, «но с ужасающей серьезностью» описываются просеянные смутным дрожащим светом воспоминания и ушедшие в рукописный мрак годы. В результате как бы ниоткуда появляется огромный групповой портрет той незабвенной эпохи и ныне несуществующей среды, которой автор некогда и отчасти принадлежал. Вибрируя от проблесков чувства, возникало полузадушенное листвой окно, зигзаг мысли молнией пробегал через мозг мальчика, поднявшего обутую в сандалию ножку, чтобы не наступить на ползущую по гипотенузе ступеньки гусеницу со вкусно зеленой спинкой и редким пухом. На мгновение пространство сгущалось до узкой тугой рамки: деревянная лестница, череда неровных наползающих друг на друга, как зубы, сараев, улизнувшая гусеница и грозный симптом ситуации: кажется, это уже было? Попытки реставрации прошлого постепенно от страницы к странице превращались в игрушечный бумеранг и порождали легкую панику наблюдателя (она сказывалась в пульсациях синтаксиса, во все укорачивающейся фразе, которая вдруг разражалась многоречивой истерикой на всю страницу). Ибо он видит, что ретроспективно существующее прошлое недостижимо для него.

Именно в этом укороченном ракурсе и мелькают фигуры знаменитых деятелей той поры. Как утверждает Х.О. Хенсон, у него создалось ощущение, что Ральф Олсборн как бы примеривает каждой «литературной фигурке костюм какого-то литературного героя». А как уверяет наш знаменитый Д.Крэнстон, Р.Олсборн, начиная очередной портрет в серии «своих блестящих медальонов» («Квебек мэгэзин»), всего на несколько мгновений показывает его в подлинную величину, после чего следует длительное путешествие по лабиринту, в каждом колене которого маска, надетая на того или иного персонажа, меняется, обеспечивая быстрое и элегантное вскрытие брюшины подноготной». Остается след и цветовое пятно на загрунтованном иронией холсте. Медленно, обрабатывая пядь за пядью каждый квадратик силового поля, ткется групповой портрет, за который автору пришлось заплатить дорогой ценой. После выхода в свет этой книги, понимая, что окружающие не простят ему волшебно-причудливой картины тайных и пронзительных разоблачений, он пропадает с освещенной авансцены, симулируя исчезновение.

«Энциклопедией литературной жизни последней четверти ХХ века» назвал «Занимательные истории» Сиг Маски в своем пространном обзоре. По его мнению, взаимодействие текста с читательским восприятием можно сравнить с проекцией на экран через систему образных пластин. Каждая новая глава, варьируя какую-то черту предыдущей, преподносит в качестве драгоценного приза и новую загадку, комбинируя неизвестное с только что появившимся, на ходу исправляя эпизоды, совмещая несколько версий происходящего под аккомпанемент авторских рассуждений, пока раздвинутый веер изображений не составит один и уже неразложимый контур.

Журнал «Плей бой» с разрешения издательства «Истэблишмент продакшн» перепечатал несколько глав романа, посвященных изображению интимной жизни автора, ибо последний, стремясь к фатальной и фантастической точности, представил на наше обозрение пульсирующие от содрогания страсти картинки интимной близости с различными особами, считая нечестным, да и неуместным уклонение от нежного света правды. Интрижки в поездах, пикники на природе, стремительные соития стоя, роскошные объятия на лоне природы среди расхаживающих павлинов, в виду проплывающих над головой фуникулеров с глазеющими экскурсантами.

Несмотря на то, что «Русская мысль» назвала этот роман «доносом на себя и свою среду, который тем ужаснее, чем более достоверен», а несколько ошеломленный взрывом возмущения среди соотечественников писателя профессор Стефанини заявил, что «возможно, это именно та книга, которую современники могут понять, только удалившись за линию горизонта». А в одном из интервью заметил, что, как ему кажется, будущий лауреат и не предназначал свой роман для современного русского читателя, предпочитая зарубежного или читателя-эмигранта. Уже в первый год став бестселлером, «Занимательные истории» были названы председателем международного Пен-клуба Марио Варгосом Лайосей «уникальным исследованием совершенно непредставимых отношений и типов, сравнимым разве что с документальным описанием быта полинезийцев или той книгой, которую написал бразильский репортер, переодевшись женщиной и три года проведя в гареме одного персидского шаха». Генрих Бллль, подавший голос после долгого перерыва, признался, что «не считая “Занимательные истории” самым удачным творением Ральфа Олсборна, подозревает, что именно этот роман, возможно, переживет все остальные, ибо уже сейчас без него невозможно построить неискаженное представление о современной русской литературе как в колонии, так и в метрополии».

И все-таки наиболее известной книгой Ральфа Олсборна стал его огромный роман-эпопея «Александр и я», странный, ностальгический, весомый и удивительный. Он представлял из себя вольную аранжировку всей истории России, которая пишется «спустя многовековую пропасть ушедшего в темноту времени и оказывается вся помещенной в странный интервал между двумя мировыми войнами»: первым немецким нашествием и франко-татарским завоеванием большей части России с последующей эпохой Великих Перемен. Композиционно текст представлял из себя рецензию на три вышедшие одновременно, но независимо друг от друга (в самиздате ХХIV века, в официальной печати и одном крошечном издательстве под Тобольском) монографии, посвященные одному полузабытому поэту: Александру О. Рецензия принадлежала перу одного безымяннного исследователя, который сам долгое время кропотливо собирал материалы об Александре О., но, вследствие изощренной тщательности и болезненной пунктуальности, оказывается опереженным. И, «дабы убаюкать возмущение», довольствуется одним пространным откликом на все три книги. Танки, осыпаемые ядовитыми татарскими стрелами, вольный город Петербург, подземным туннелем связанный с монархической зауральской Сибирью, русские эмигранты в Калуге, переписка писателей, прячущихся в шалашах от заросших шерстью большевиков, которые щеголяют в медвежьих шкурах на голое тело, философ Шестов, живущий на необитаемом острове около Тамбова, рок-группы на Красной площади, убийство самого знаменитого российского барда в Таганрогской тюрьме, публичные дома на Малой Басманной, кондитерская фабрика им. Крупской, выпускающая целлофановые пакетики с марихуаной, Лондон, Париж, Токио, все оказывается втиснутым в Россию (последняя предстает каким-то необузданным фантомом воображения, соединяя строгие черты тоталитарного строя с фасеточным многообразием всего остального мира).

Пересказывать этот роман невозможно. Пять лет подряд — небывалый до сего случай — он назывался первым в списке лучших романов года (список составлялся в соответствии с опросом наиболее влиятельных критиков из Международной Критической Ассоциации по разряду «фикшн»). Как указал прославленный ученик Кьеркегора Жюль Сандар, именно в абсурдных ситуациях «Александр и я» раскрывается иная, скрытая механика происходивших на протяжении многовековой истории событий, отличных от предполагаемых дискурсивным сознанием.

Даже такой последовательный критик Ральфа Олсборна, как Дик Оливер Крэнстон, признался на одной пресс-конференции, что роман произвел на него «неизгладимое впечатление», хотя тут же выразил сомнение в праве художника делать с реальностью все, что ему заблагорассудится. Когда известному почитателю романов Олсборна архиепископу Сан-Францисскому задали вопрос, не разочаровался ли он после «Александр и я» в таланте Ральфа Олсборна, не считает ли он такое вольное переложение Божественной истории святотатством, архиепископ категорически ответил: «Нет, ни в коем случае! Человек связан с небесным как непосредственно, через инструмент веры, так и опосредованно — через красоту воображения и телесных форм, в контурах которых таится связь с линией всеобщего Творческого замысла». А анонимный литературовед из колониальной России в заметке, подписанной К*** и помещенной в подпольном журнале, меланхолически заметил: «Я полагаю наличие особого смысла в том, что человека, увековечившего свою эпоху и свою среду, подвергают остракизму и преследуют ненавистью. Возможно, это и есть высшее признание, по крайней мере — для русского автора».

Именно в разгар обсуждения романа «Александр и я» профессор Стефанини заявил об учреждении комитета по выдвижению писателя на соискание Нобелевской премии. В своем сопроводительном письме он откровенно признался, что не имеет от Олсборна согласия на организацию им этого комитета, после долгих и безрезультатных запросов он получил от писателя лишь странную телеграмму со словами: «Слишком поздно». И так как к этому времени уже успел заручиться серьезной поддержкой многих комитетов и ассоциаций, то решил действовать на свой страх и риск, хотя и понимал, что кулак без указательного пальца не обладает желаемой силой сжатия, дабы пробить столь основательную и прочную стену. О своих личных отношениях с Ральфом Олсборном профессор Стефанини умалчивает.

НОБЕЛЕВСКАЯ РЕЧЬ

Уважаемые члены Шведской академии наук!

Дамы и господа!

Мистер Самселф!

Находясь, как вы знаете, в густом (или как сказал один поэт — среброликом) тумане сегодняшних обстоятельств, я не имею никакой возможности приехать и расшаркаться перед этими шведскими сороками, так что попрошу вас, как своего старого и доброго друга, ведущего мои дела в Европе, взять на себя эту пикантную роль. Несколько раз я пытался набросать то, что вы потом должны будете прочесть, но рука выписывала какие-то зигзаги, весьма, на мой вкус, неуместные для столь рассеянной аудитории. В конце концов я решил, что и это вы сделаете лучше меня, порукой тому ваша сдержанность и умение вести себя в самой душной атмосфере, от которой у меня начинаются колики.

Используйте мои письма к вам, вооружитесь ножницами и кромсайте, как вам заблагорассудится, только, прошу, поберегите чуткий слух наших шведских друзей и не шокируйте их моими спазматическими выбросами. То, что годится для письма старому другу, не всегда стоит демонстрировать в виде влажных простыней, хотя у некоторых народов есть и такой обычай. Коротко, без душещипательных подробностей и биографических экзерсисов (все-таки мы с вами не немцы), странички на полторы. Несколько реверансов, симулирующих скромность, но без банального списка писателей, которые якобы также заслужили мою участь, хотя мы-то с вами знаем, как мало общего между очертанием истины и этой подковой счастья, я предпочитаю прослыть снобом, нежели прекраснодушным лицемером.

В отличие от многих я никогда не считал литературу достойным занятием достойных людей, а превращать котурны писателей в пьедестал по крайней мере наивно. То, что я делал (эти разговоры с рутинным пространством), не более, чем потворство раскручивающейся в душе пружине, ибо мы, как женщины, не выбираем (нас выбирают), мы только соглашаемся. Думаю, не стоит посвящать в это наших оппонентов, но я только записывал то, что говорилось через вакуумную систему моего мозга (сердца? души?), и здесь моей заслуги не больше, чем в том, что я соглашался жевать. Я делал других свидетелями моих быстрых и сверкающих оргазмов отчасти в силу слабости, отчасти из атавистического желания спастись от забвения, отчасти для того, чтобы как-то занять свое время, после того, как понял, что жизнь слишком длинная и неуклюжая лента.

До сих пор я не уверен, от кого искусство (искус? искушение? искуситель?) — от Бога или от дьявола? Многие умные люди считали, что от последнего, — я не уверен, что они заблуждались. Слишком уж много в этой борьбе с бумагой мирского, чтобы я, рудиментарный фаталист, полностью полагающийся на Провидение, считал такое занятие истинным. Исправлять человечество, влиять на него рассудочным или спиритуальным образом, резонировать с пророческим сипом и полагать, что человек нуждается в наставлениях бумагомарателей, приличествует кому угодно, только не нам с вами, переживавшим акустические провалы холодного отчаяния лишь оттого, что рыбий рот не находил нужного, соответствующего молчанию слова.

Возможно, я и ошибаюсь, но у меня всегда были хорошие отношения с Создателем и, если я не стал туг на ухо, он был доволен мной до самого последнего времени. Я никогда не считал себя лучше другого человека, не считал писательство подвигом и был совершенно безразличен к мнениям окружающих. Я делал только то, что мне нравилось, полагаясь на себя и на моего нежного демона. И никогда не доходил до такого авантажного бреда, чтобы ожидать награды за свои труды; и если то, что я делал, нравилось кому-то, то, как говорила некогда моя первая жена, «это их личная неприятность». Гипербореям это неинтересно. Можете сообщить им, что я самый обыкновенный человек, который поклонялся только Провидению, доверяя полностью ему и словесным замкам с чутким эхом. Магический кристалл, вот мой ответ на ваш вопрос. О моих склонностях и литературных симпатиях вы знаете сами, используйте ножницы, мои письма, стараясь, чтобы вышло благопристойно и без излишних претензий, это для нас с вами. Если эти физиономии вытянутся в слишком унылый овал, скажите им о любви к ближнему (я не знаю никого, кого бы я ненавидел, а любил многих), но безо всякого упоминания о литературе. Почему-то мне всегда казалось, что страдание очищает, а раз так, нечего обмахиваться бумажным веером.

Теперь о свалившемся на голову кладе. Смело делите его пополам. Одна половина для меня, другая для тех бедных и несчастных, кому дар небес дороже: считайте, что имеете официальное разрешение на создание еще одного русского издательства, типографии, журнала и книжного магазина — непроторенных путей не бывает, поэтому я вкладываю свои деньги именно в это заведомо убыточное и бесполезное предприятие. Пусть кормятся, пока есть чем. Возьмите человека поумнее и попредставительнее (если это можно совместить), и пусть порадеет на ниве отечественной словесности. Редактор и издатель в одном лице. Все должен делать один. Я не хочу иметь к этому никакого касательства. Дураков и политиков не печатать. Узкий круг, небольшие тиражи, обыкновенное благотворительное издательство для приличных, не лишенных таланта авторов.

Если со мной что случится, берите и вторую часть. А пока суд да дело, приобретите для меня какое-нибудь пристанище на берегу Женевского озера, пожалуйста, без помпезности: кабинет, гимнастический зал, спальня на втором этаже. Тысячи раз я видел это во сне, знаете, когда подкатывает к горлу пузырек пустоты, поздний вечер, мой двойник клюет носом над книгой, сидя в кресле, затем слышит какой-то звук, книгу переплетом вверх на ручку кресла, пара шагов по ковру, рука открывает окно. Сиреневые сумерки, мятно проступает сквозь туман вытянутое тело аллеи, ритмично качаются островерхие купы, отвечая на импровизацию ветра, несколько сосен нетрезво помахивают ветвями, с наивным шелестом (с акцентом на начало и конец) трутся листья, будто с изнанки их целуют какие-то ласковые ангелы. Затем какая-то перестановка в пространстве, лужайка меняется местами с беседкой, за две акации взгляд отдает раздвоенную спину молодого дубка, тени сгущаются до чернильных пятен, и с осторожным шорохом песка, вжимаемого каблуком, нарастают шаги из глубины сходящей на нет аллеи из можжевеловых кустов и каштанов. В широкополой шляпе, в свободном пыльнике, не торопясь, нога за ногу, кто-то появляется из негатива светло-фиолетовых сумерек, задевая прутиком по верху недовольных кустов, двигаясь прямо, но вырастая в глазах скачками (будто плохо размешан проявитель), выныривает из-за поворота — вы видите, чей-то близнец идет по аллее, бормоча под нос, прихрамывая. Рука ощущает ребристые края рамы, воздух кажется слишком терпким и душным (хвойно-можжевеловый настой), хочется малодушно отрокироваться, поменяться с ним местами (он ко мне или я к нему); пока не становится ясно, что это игра света и тени, сумерки сгустились, пахнет зеленью, дорожки почти не видно, очертания идущего все более стираются, как бы тонут заштрихованные вечерним воздухом и увиливающей из-под ног тенью от фонаря над наружной дверью.

И в тот миг, когда вам наконец приходит на ум спуститься и указать путнику дорогу, тот, кто шел по аллее, теряется из вида, выпадая из рамки волшебного фонаря. Перегнитесь через подоконник. Посмотрите внимательней. Сумерки со светло-фиолетовой подпалиной. Ни души. Округлость очертаний. Опять один. Ночь.

КОНЕЦ

Ветер дул, посвистывая в пустотах, наполняя объемные легкие многоквартирного дома, гуляя по неведомым переходам и коридорам, и завывал сквозь ноздри розетки. Поднести к ней ладонь — холодит в две дырочки. Кажется, задует еще сильней, заскрипят рамы, зазвенят стекла, отклеится переплет и полетят из какой-то черной дыры в потолке рукописные страницы, составившие карточный домик. Завертятся в вихре сентябрьской непогоды аксининская гравюра с планетами, шляпами, механизмами и брейгелевской толпой в углу, странная фотография с забытыми на белом подоконнике медной трубой, лампочкой, заполненной водой наполовину, пучком иголок и обгорелых спичек, положенных крест накрест. Фотография от порыва ветра подмигнет Ходасевичу с шахматами на плече, прищуренному обэриуту и увеличенному плану С.-Петербурга с ближайшими окрестностями из приложения к суворинскому справочнику «Весь Петербург», всплеснувшему свободными от кнопок (сквозные дырочки проколов в углах) крыльями. Последнее, что могло упасть, осыпавшись чахлой листвой со стен, так это маленькая открытка с изображением вспоротого терракотового мешка с грудой серебряных форинтов в месте хищного разрыва.

Но, лязгнув дверями, лифт отвлек внимание, и пока он скользит по шахте, поневоле прислушаемся к сухому звуку шагов за дверью, провожая взглядом взметнувшиеся раздвоенные фалды занавесок, что на мгновение впустили в комнату чахоточный свет бледной луны.

Ночь. Ветер, крепчая (хоть вроде некуда), дует с моря. Из-за затора в горле реки, забитого дифтеритными льдистыми пленками, началось наводнение. Вода прибывает, буря крутит и вертит за окном, вот так вот играя шторами, словно специально, чтобы можно было на миг скорее угадать, чем увидеть того, кто в беспокойной бессоннице вертится, прислушиваясь к звуку лифта и шагам за стеной, на притаившейся в углу постели. Но — что нам скрывать — теперь читатель знает, кто это не спит, вертится, ищет блаженную выемку для сна, в которую бы стекла для лелеемого забытья не находящая себе места душа.

На часах — последняя четверть двадцатого века. За окном — Маркизова Лужа. Крупные ямбические волны ходят по реке, растекаются по плоской щеке пейзажа, выходя за пределы набережных, и поднимаются вверх. Что, что тревожит притаившегося на окраине бывшей столицы писателя, который прислушивается к дробному звуку будильника и прихотливому ритму одиночества пустой квартиры?

Конечно, можно предположить, что он предвидит приближение рокового события, угадывая его по приметам и перекличке голосов. Однако, может быть, это художественное волнение, и вот он сейчас сорвется босиком с постели, прошлепает голыми ступнями по холодному линолеуму, присядет в одном белье на краешек стула — и пойдет, пойдет писать губерния в творческом запале! Чем плоха горячка вдохновения в строгой раме белого листа? Пьет воспаленная черная кровь пера прозрачную ледяную воду бумажного забвения, будто обматывают холодные мокрые простыни больную вспотевшую душу для снятия сладкого жара. Что может быть прекрасней начала — когда еще ничего толком не написано, зато задумано много; будущее — естественный союзник счастья — впереди, и его надо только воплотить, можно даже прямо сейчас, в столь подходящем антураже извечного ощущения тепла и защищенности, тонкого привкуса домашнего уюта.

И тут раздается звонок. Только без паники. Без холодного или горячего литературного пота. Мало ли кто может позвонить в писательскую квартиру на рассвете, который выкрасил белой кистью воздух, прогрунтовал холст дня, высушил тротуары и набережные, разогнал последних прохожих утренним холодком. Никаких мыслей об аресте, так, почему-то упавшая душа. Несколько шагов по инерции, неся с собой еще нерастаявший контур сна. И поневоле — отнюдь не на прощание, затягивает воронкой взгляда штриховой очерк косо висящей на стене карты, овальное зеркало, двустворчатый иконостас: из бумажных флагов, игральных карт и выгоревших газет; серебряный фруктовый нож и яблочный огрызок на подоконнике, а чуть выше бело-гипсовую рублевскую Троицу. И, споткнувшись о тряпку, последний шаг перед дверью.

Зачем-то торопясь, рука откручивает замок, скидывает кандальную цепочку не с первого рывка, а с каким-то сомнамбулическим тремоло. Хотя тут-то, а почему нет, он угадывает по напряженной тишине и затаенному дыханию, что не один человек притаился за обитой дерматином дверью, а целая толпа непрошеных теней. Но дверь уже распахнута, и, вместе с ринувшимся в проем светом, в жизнь входит новая, пока еще идущая на цыпочках эпоха.

КОММЕНТАРИИ

© Н. Климонтович, комментарий

© Б. Останин, комментарий

© М. Успенский, комментарий

© М. Шейнкер, комментарий

«Момемуры» Михаила Берга – уникальное свидетельство об уникальном мире «второй культуры» – острове психологической и творческой свободы в океане политической несвободы – ленинградском и московском андеграунде 70-80-х годов (или «К-2», если воспользоваться обозначением автора). Роман М.Берга исторически и хронологически принадлежит исследуемому периоду, но создан в тот момент, когда «вторая культура», как, впрочем, и вся советская культура, в том числе в ее диссидентском, нонконформистском изводе, переживала кризис. И, не случись резкого поворота руля, многие биографии, в том числе тех, кто поменяли подполье на всемирную славу (или, напротив, на обескураживающую пустоту), сложились бы, скорее всего, иначе.

«Момемуры» с энциклопедической подробностью и достоверностью воссоздают многоярусную, иерархически сложную среду советского литературного андеграунда двух столиц и представляют читателю многочисленные портреты писателей и поэтов, живших в обстоятельствах, контрастно сочетавших прихотливо сочетавших романтическую живописность быта с его убожеством, общественную изоляцию с социальной креативностью. Абсолютную замкнутость этой сферы жизни с ее необычайной резонирующей способностью. Можно, конечно, прочесть «Момемуры», как биографический роман о жизни в литературе маргинальных личностей, но нельзя не заметить, что, одновременно, это и художественное исследование массового процесса превращения реальных людей в литературных героев. Превращения, при котором литература – и источник жизни, и инструмент отказа от нее.

«Момемуры» зафиксировали не только экзотичность судеб и творческую продуктивность, как результат контрастного отторжения от тоталитарного общества, но и культурную и социальную усталость, инкапсуляцию тех, кто научился быть свободным в условиях несвободы, но уже не надеялся на то, что жизнь может измениться. Потому что устали ждать литературного будущего, которое, казалось, никогда не наступит: и многим уже не хотелось, чтобы оно наступило. Слишком катастрофичным продолжало быть литературное и нелитературное настоящее.

«Крайне несвоевременная книга» — так отреагировал на выход в самиздате в 1984 романа «Момемуры» поэт и исследователь обэриутов Владимир Эрль, с неудовольствием узнавший себя среди героев и отчетливо понимавший, насколько опасным не только для автора, но и для его персонажей, может быть этот роман. До начала перестройки оставалось еще несколько лет, КГБ, из последних сил доказывая свою функциональность, не прекращал собирать ежегодную жатву в среде оппозиционных литераторов и интеллектуалов. С начала 80-х годов в Ленинграде были арестованы А. Рогинский, потом Р. Евдокимов, Вл. Долинин, позже М. Мейлах — все за деятельность, так или иначе связанную с написанием, получением, распространением рукописей и книг, которые советская власть оценивала как «идеологически вредные». Кто будет следующим, чем чревато будущее — не знал никто, и мрачно-пародийный финал главы «Предчувствие конца», завершавший историю ленинградского и московского андеграунда ожиданием «идущей на легких пуантах Варфоломеевской ночи», был более чем оправдан.

Может быть поэтому, экземпляры первой редакция «Момемуров» (то есть машинопись, 446 стр., и не через два интервала, как требовали советские издательства, а, конечно, через неконвенциональные полтора, для экономии бумаги) были распространены автором в узком кругу наиболее близких друзей. Правда, распространены «по подписке» (то есть с оплатой «подписчиком» стоимости машинописной работы, естественно поделенный на число копий, обычно, не более 4-5, остальные 3-4 несмотря на самую тонкую бумагу были уже почти нечитаемы и отправлялись автором в архив).

Однако необходимость внести в текст романа исправления привела ко второй перепечатке романа в конце того же 1984 и заставила расширить круг «подписчиков». Ими стали — соиздатель и соредактор журнала «А-Я» Алик (Александр) Сидоров (в журнале он фигурировал под псевдонимом Алексей Алексеев), московские художники-концептуалисты В. Пивоваров, И. Кабаков, И. Чуйков, поэт Д.А. Пригов. Первыми читателями романа становились его герои в обеих столицах, уже от них роман стал распространяться в нонконформистской среде. Однако до публикации отрывка из «Момемуров» в «Литературном «А-Я» в 1985^13, повлекшей за собой вызовы автора на беседы в КГБ, претензий касательно «Момемуров» автору не предъявлялось: не исключено, что за два года жизни романа в доперестроечный период его рукопись в КГБ так и не попала. По крайней мере, беседы М. Берга с сотрудниками КГБ в феврале 1986 касались исключительно самого факта публикаций в «Литературном «А-Я», а также необоснованных подозрений следователей^14, что автор «Момемуров» является одним из редакторов этого журнала, и, конечно, его позиции по отношению «Клуба-81». После выхода в конце 1985 года сборника «Круг», кураторы «Клуба-81» решили разобраться с теми, кто более всего мешал их работе. И, конечно, разобрались бы до конца, не наступи неожиданно не только для них горбачевская перестройка.

К моменту окончания работы над первой редакцией романа «Момемуры» Михаилу Бергу было всего 32 года, но он был уже автором сборника рассказов «Неустойчивое равновесие» (1976), и целого ряда романов, в том числе — «В тени августа» (1977) и «Отражение в зеркале с несколькими снами» (1979). Уже этот роман, высоко оцененный ленинградской «второй культурой», был напечатан в качестве приложения к журналу «Часы», а затем, вместе с опубликованным в журнале «Обводный канал» романом «Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич» (1982), а также более ранними романами «Возвращение в ад» (1980), «Вечный жид» (1981) и эссе «Веревочная лестница» (1981), вошел в трехтомное собрание сочинений, изданное в качестве приложения к «Митиному журналу». Все эти произведения, за исключением нескольких первых рассказов, даже не предлагались для публикации в открытой советской печати. Соблазн стать обыкновенным (то есть официальным) писателем, если он и был, а он был, и главка «Столичные патриархи» является косвенным подтверждением этого), исчез окончательно после знакомства в начале 1979 года с Виктором Кривулиным и другими представителями ленинградской «второй культуры» Б. Ивановым, Б.Останиным, Е. Шварц, А. Драгомощенко, Б. Кудряковым. Затем М.Берг познакомился в Москве с участниками только что вышедшего сборника «Каталог» — Д.А Приговым, Н. Климонтовичем, Е. Харитоновым, Е. Козловским, пришедшими послушать его чтение эссе «Веревочная лестница», которое в начале 1981 года состоялось на квартире актрисы Е. Никищихиной.

Очевидно, именно это открытие нового социокультурного пространства, населенного людьми, «которые жили и писали с невообразимым аппетитом и успехом» (см. авторское предисловие), стало главным импульсом идеи нового романа о «второй культуре». Эта идея, конечно, весьма приблизительно, может быть обозначена как постмодернистская биография, или описание реальных событий вне их трагических и даже драматических коннотаций. То есть воссоздание биографий, которые уже никогда не превратятся в судьбу, и не потому, что сам объект биографического исследования — мелок или недостаточно талантлив, а потому что ход истории и наиболее распространенные интерпретации культуры лишили его претензий на героизм.

В идее «нового биографизма» не было ничего антисоветского, более того, критики из КГБ, возможно, даже согласились бы с утверждением, что среди их подопечных — нет героев (а практически все персонажи «Момемуров» — это объекты внимания КГБ в давнем или недавнем прошлом). Однако то, что «Момемуры» находились вне охраняемых властью или запретных идеологических категорий, репрезентировали ценностные установки, факультативные, если не маргинальные для русско-советской культуры и принадлежащие эпохе, еще не наступившей, было понятно даже по тем традициям, на которые в «Момемурах» Берг опирался.

В пародийной библиографии трудов «авторов» романа З.Ханселка и И. Северина, предпосланной первой редакции «Момемуров», уже есть ссылка на «постмодернистскую прозу» и «игровое расследование». Здесь упоминаются имена Борхеса, Беккета, Г. Стайн, Кортассара (вместе с его двумя работами, тогда еще не переведенными на русский: «Игра в классики» и «62. Модель для сборки»). Естественно эти имена, как, впрочем, и название одной из статей, которую якобы написал И. Северин — «Травестия и симуляция мифа как прием» — были ключами, предлагаемыми читателям для более успешной интерпретации последующего текста.

По сути дела, в «Момемурах» Берг продолжил ту самую работу с биографическим материалом, которую он начал в романах «Вечный жид» и «Между строк...» (романе о В.В. Розанове), в эссе-коллаже «Веревочная лестница». Появление среди вымышленных персонажей этого произведения реальной фигуры Б. Гройса, который описывается точно также, как и герои Гоголя — Чичиков или Коробочка, показательно, так как совпадает по времени с появлением имен из ближнего дружеского круга в «азбуках» и «алфавитах» Д.А. Пригова). Уже после «Момемуров» — в романе «Рос и я» (обыгрывая биографии Д. Хармса и В. Введенского) и в «Несчастной дуэли» (романе о Пушкине). Пристрастие к биографическому жанру неслучайно. Пожалуй, Берг первым в той литературной традиции, которую впоследствии назовут постмодернистской или концептуалистской, не только обнаружил литературность писательских биографий, но, прежде всего, открыл возможность описания реальных исторических событий и поступков исторических персонажей как событий и поступков литературных. То есть вторичных по отношению к возможной героической, романтической интерпретации истории, как пространства уникального и экзистенциального поведения. Особенно, если речь идет о трагических коллизиях, бурных судьбах и ярких личностях, канонизированных той или иной национальной или мировой культурой. В этом взгляде на историю не было разоблачительного пафоса, скорее, пафос уточнения, порой существенного, с неизбежной ревизией устоявшихся и, казалось бы, незыблемых ценностей. Практически все биографические романы Берга – это и новый, принципиально контрастный по отношению к литературоцентристской традиции вариант истории (естественно, в художественном преломлении, с апелляцией к ценности пластических средств воспроизведения), и столь же новое теоретическое высказывание на тему диалога и конкуренции между разными интерпретациями культуры (в том числе на тему проблематичности (или малоценности) текстуальности как таковой). То есть роман и пародия на роман, история и разные способы ее интерпретации, принципиально отрицающие цельность.

Однако разница между романом, скажем, о философе и писателе-парадоксалисте конца XIX – начала XX Вас. Вас. Розанове и романом о ленинградской и московской богеме была существенной и заключалась в том, что в «Момемурах» объектом исследования была не история, а современность. И приемы дегероизации, поиска литературных схем, предшествующих мотивации реальных и, конечно, драматических коллизий (по крайней мере, с точки зрения того или иного канона) как уникальных, замены литературными штампами и мифами лирических и психологически пронзительных фрагментов и пр. — не могли быть такими же. Сама процедура выявления в психологически уникальном материале его культурной и социальной схематичности была принципиально различной для романа на историческую или современную тему. То художественное решение, которое выбрал Берг при работе над «Момемурами», определило трансформацию романа в процессе всех трех его редакций: для того, чтобы современность превратилась в объект исторического исследования, современность должна быть переработана, удалена, отодвинута от непосредственного восприятия — и пространственно, и хронологически.

Уже первая редакция романа содержит приемы, которые соответствуют тенденции превращения современности в историю. В романе две сюжетные линии, иногда пересекающиеся, иногда надолго расходящиеся, одна — биографическая, другая — автобиографическая. Автобиографическая, или история «будущего лауреата» и «нашего писателя» (так в первых двух редакциях романа назывался «будущий лауреат Нобелевской премии сэр Ральф Олсборн») служит не только окаймлением для куда более пространной истории «второй культуры» с десятками, скорее, сотнями колоритных портретов и локальных сюжетов, но и своеобразным кодом иронической интерпретации их. И это несмотря на то, что в первых двух редакциях практически все бытовые реалии, использованные в тексте, оставались аутентичными, в том числе — топографические названия, имена упоминаемых писателей и деятелей культуры (за исключением основных персонажей, которые обозначались первой буквой фамилии или кличкой в Обезьяньем обществе, если она была), названия организаций, советских и эмигрантских издательств, журналов, альманахов и т.д. Однако чисто внешним ключом пародийного истолкования основного биографического текста служило именно автобиографическое повествование, в котором стилистика агиографического рассказа соединялась со стилистикой героического повествования о некоем прославленном человеке в далеком и не вполне уже ясном прошлом. Повествователи, венские слависты чуть ли не из XXI века, опираясь на попавшие к ним фрагменты архива, реконструируют жизнь и творчество лауреата Нобелевской премии, некогда представителя петербургской (ленинградской) «второй культуры». Необходимость исследовать «среду», породившую или создавшую условия для становления гения и героя, становится мотивом, оправдывающим появление истории «второй культуры»: увлекаясь, повествователи иногда словно забывают об основном герое, не вспоминая о нем на протяжении десятков страниц, а затем опять возвращаются к своей основной теме. Но именно соединение несоединимого, точность в бытовых деталях и концептуальная неточность (и наоборот), тщательно подобранные помарки и стилистическая велеречивость и т.п. представляются приемами, сдвигающими легко узнаваемую читателем современность в область далекого будущего, естественно не умеющего огладываться назад и расшифровывать прошлое без ошибок.

Однако определение В. Эрлем первого варианта «Момемуров», как весьма несвоевременной книги, отнюдь не случайно. И не только ввиду реальной опасности со стороны КГБ. Несмотря на множество именно авангардных экспериментов, реализовавшихся в рамках петербургской «второй культуры», сама мифологема роли и образа современного поэта и писателя, тем более находящегося в оппозиции к жестокой тоталитарной власти, оставалась героической. Это была сильная, понимаемая в традициях не только русской, но и мировой культуры позиция. Более того, она казалось естественной, если не единственно возможной. Каким еще может быть писатель, если тоталитарная власть борется с ним на равных, оценивая уже саму профессию писателя как не просто привилегированную, но и чрезвычайно ответственную, опасную, возвышающуюся над остальными профессиями, как любое дарованное свыше предназначение возвышается над полезной и нужной специальностью. Кто, когда, почему делегировал эти полномочия писателям, значения не имело, и писатели, и преследующая их власть не сомневались в том, что это так^15: писатель — конкурент для политической власти: опасный, если он с ней не согласен, но и необходимый для того, чтобы сама идея власти стала понятной и законной. А кто может конкурировать с тоталитарной властью, как не герой? Именно поэтому те десятки, сотни, тысячи авторов, создававших при советской власти стихи, рассказы, поэмы, романы, причем, без всякой, казалось бы, надежды на признание с ее стороны, не сомневались, что рано или поздно их героический подвиг писания будет оценен по достоинству теми, кто, также как они, ненавидели и презирали эту власть.

Ну, хотя бы теми многочисленными иностранными славистами, которые приезжали из своих университетов, слушали, читали, увозили с собой тексты этих самых стихов и рассказов, чтобы изучать, публиковать, комментировать, а то и противопоставлять их стихам и рассказам, написанным с разрешения и одобрения политической власти и ее институтов. Именно поэтому сама сюжетная схема, предложенная Бергом в качестве окаймляющей линии романа, легко узнавалась и правильно интерпретировалась многочисленными обитателями котельных и лифтерских, как комплиментарная по отношению к их позиции. Венские (парижские, берлинские, римские и т.д.) слависты, неутомимые путешественники по горам и долам неподцензурной литературы (отсюда, возможно, у мифических авторов романа имена путешественников Ганзелки и Зикмунда) обязательно когда-нибудь доберутся до драгоценного архива в виде сотен напечатанных через протертую до белесости копирку текстов и воздадут им должное.

Однако то, как автор «Момемуров» наполнял эту схему будущего и неизбежного признания, не могло не вызывать возражений. И дело даже не в том, что само признание приобретало в романе пародийный и дезавуирующий характер; Бергом и в стилистике линии «будущего лауреата», и при создании портретов основных и второстепенных персонажей отрицалась героическая, драматическая составляющая биографии. И как следствие отрицалась героическая позиция подпольного, непризнанного писателя; Берг словно смотрел на ситуацию не из 1984 года, а из перестроечного будущего, которое действительно лишило писателя претензий на геройство.

Более того, степень удаленности от катастрофичной современности в первой редакции «Момемуров», очевидно, не удовлетворила автора, и вторая редакция романа, вышедшего в самиздате в конце того же 1984 года, представляла собой только усиление указанных приемов стилистической несбалансированности. Австрийские слависты, от лица которых велось повествование, все чаще как бы заговаривались, то переходя на язык провинциального сказа, то обращаясь к стилю торжественной оды. Более того, даже документы тех архивов, которыми они пользовались, обнаруживали тяготение к просторечию, сленгу и ненормативности.

Любая ненормативность — игра на понижение ценности образа. В данном случае андеграундного существования и самой стратегии писательского противостояния тоталитарной власти и бессильному, погрязшему в конформизме, обществу. Входило ли в авторский замысел дезавуировать, обесценить «вторую культуру» как феномен? Вряд ли. Скорее наоборот, дегероизация андеграундной позиции стала невольным и частным случаем проявления общей авторской стратегии — обесценивания драматических коннотаций социальных и культурных жестов, но не в русле романтического разочарования, а, напротив, в рамках уточнения и дифференциации ценностей различного социального и культурного поведения. Отказ от признания за теми социальными ролями, которые ранее объявлялись героическими, их права на подобный статус, свидетельствует о неизменно присутствующей у Берга тенденции к выравниванию шкалы оценок, приведения ее в сбалансированное состояние.

Понятно, что не только второкультурная среда, описанная Бергом в «Момемурах», не была согласна на дегероизацию наиболее ценных для нее позиций, сама советская власть, которой противостояли писатели-нонконформисты, продолжала существовать только потому, что навязывала обществу драматические и катастрофические интерпретации социального и идеологического поведения. И, конечно, катастрофизм, отменяемый художественно в рамках отдельно взятого произведения, даже опережающего свое время, не был в состоянии отменять катастрофизм и безумие правил игры в социальном пространстве. В этом Бергу пришлось убедиться на собственном опыте: как довольно часто бывает, жизнь и литература не совпали.

В главе «Бесы» Бергом достаточно подробно описывается ситуация с созданием «Клуба-81» (в окончательной редакции названном «Клуб «Алефа»). Клуб стал точкой пересечения разных интересов — тех представителей андеграунда, которые задыхались от многолетнего отсутствия возможности печататься и поверили обещаниям властей предоставить такую возможность, и самих властей, пожелавших иметь управляемую оппозицию, или хотя бы существенно снизить уровень публикаций в эмигрантских журналах, которые дезавуировали власти в глазах Запада, как душителей свободы. Такова была в общем расстановка сил на момент создания клуба в конце 1981; к середине 1983 года, когда и писалась глава «Бесы», все уже было ясно: еще в 1982 был арестован член клуба Владислав Долинин, и под давлением КГБ письмо в его защиту подписали только 22 члена клуба из более, чем 70; никаких публикаций членов клуба в советских журналах так и не появилось, а паллиативом обещаний властей предоставить чуть ли не свободу печати стал жестко отцензурированный сборник «Круг», вышедший в свет только в конце 1985 год. А так как публикации на Западе и в самиздате не прекратились, КГБ стал готовиться к новым уголовным делам. Берг принадлежал к числу тех, кто подписал письмо в защиту Долинина, кто отказался сотрудничать с цензурой при публикации «Круга» и был вычеркнут из состава сборника, кто продолжал публиковаться в самиздате и тамиздате.

В августе 1984 года из следственного отдела ленинградского УКГБ в Управление по охране государственных тайн в печати ( главное цензурное ведомство, именуемое еще Леноблгорлит,) поступает запрос о возможности ввоза и распространения на территории СССР произведений, из списка изъятых в связи с расследованием дела Б. Митяшина, обвиненного впоследствии в распространении антисоветских книг^16. Среди 36 представленных в цензуру произведений – стихи Бродского и Мандельштама, Цветаевой и Вейдле, неопубликованные главы воспоминаний Эренбурга, мемуары Л.Д. Блок, письма В Короленко, Библия, изданная в Брюсселе, а также машинописные копии романов М. Берга — «Вечный жид» и «Между строк, или читая мемории, а может просто Василий Васильевич», эссе «Веревочная лестница», «Послесловие» А. Степанова^17 к сборнику Берга, вышедшему в качестве приложения к журналу «Обводный канал» в 1983 году.

Через месяц в КГБ из цензуры поступает ответ, который в оригинале занимает почти десять страниц. Под номерами 29 и 30 следуют цензурные оценки «Веревочной лестницы» и романа «Вечный жид» (очевидно, сброшюрованных вместе) и романа «Между строк...», под номером 28 им предшествует цензурный отзыв на послесловие А. Степанова.

Т. 2, л. д. 157-166 оборот.      Секретно. Экз. № 1

Управление по охране государственных Управление Комитета государственной

тайн в печати при Ленгорисполкомах безопасности СССР по Ленинградской

(Леноблгорлит) области

25.09.84 г. № 446 с т. Третьякову В. И.

на № 3/01888 от 31.08.84 г. В. Блеер. 28.09.84 г.

28 сен. 84/15915. Следственный

отдел УКГБ по ЛО.

Вх. № 02063. 2.Х.84.

Большинство перечисленных изданий и машинописных текстов имеет антисоветский, антикоммунистический характер, порочит советскую действительность, пропагандирует реакционные религиозные воззрения, являются морально и идейно ущербными.

1. И. Бродский. «Конец прекрасной эпохи», издательство «Ардис/Анн Арбор», 1977, Мичиган. 114 стр. Сборник стихотворений антисоветчика, эмигрировавшего из Ленинграда, издан американским издательством, специализирующимся в «советологии», фактически антисоветским центром. Стихи, помимо религиозно-пропагандистских мотивов, содержат многочисленные оскорбительные выпады в адрес классиков марксизма, руководителей партии и Советского государства (стр. 9, 15 и др.), изобилуют антисоветскими и антикоммунистическими выпадами, например:

«Рабство всегда порождает рабство. Даже с помощью революций. Капиталист развел коммунистов. Коммунисты превратились в министров. Последние плодят морфинистов» (стр. 8).

Стихотворения изобилуют непристойностями, автор в оскорбительных тонах утверждает, что в СССР якобы преданы забвению герои войны (стр. 74, «Фонтан памяти героев обороны полуострова Ханко»). Книга ввозу и распространению на территории СССР не подлежит.

2. И. Бродский. «Часть речи», издательство «Ардис/Анн Арбор», 1977, Мичиган,

<…>

28. Машинописный документ «Послесловие» на 19 листах. Восхваляя творчество «писателя» М. Берга, автор статьи заявляет, что «все творчество Берга является главой той же великой книги, имя которой — русская литература» (стр.19). Вполне очевидно, что автора статьи Берг привлекает в первую очередь тем, что он является популярным «самиздатовцем» и что его публикациям препятствует «чуткий предохранитель отечественной цензуры» (стр. 1). Автор статьи фактически поет хвалу литературе абсурда, имеющей явно издевательский, антисоветский по существу характер. В этой, с позволения сказать, «литературе» существует «эдакий великий советский поэт А. С. Пушкин, дважды герой соц. труда, лауреат Сталинской и Ленинских премий, неутомимый борец за мир и т.д.» (стр. 14). Текст распространению на территории СССР не подлежит.

29. Сочинение «Веревочная лестница» на 164 машинописных листах. С «произведением» некоего М. Берга сброшюрован его же «роман» «Вечный жид» (стр. 44—164). «Веревочная лестница» — псевдолитературоведческая работа пасквилянтского характера, пересыпанная злобной антисоветчиной. По мнению Берга, «писатель в наше время стал „зубочисткой”», всем вершит «старый кадровик, работник планового отдела Партай Геноссович Церберов» (стр. 2). В текст вкраплены анекдоты, порочащие русскую литературу, выдающихся советских писателей (стр. 4, 13 и др.). История нашей страны под его пером превращается в пытошный^18 застенок, и автор лицемерно восклицает: «О, Россия, моя бедная, сонная девочка, дитя, изнасилованное спереди и сзади!» (стр. 16). Наряду с цинизмом и непристойностью Берг протаскивает через свое сочинение сионистские идейки.

«Роман» «Вечный жид» написан в стиле литературы абсурда и является смесью религиозной пропаганды, сионизма и непристойностей. Герои, находящиеся в сумасшедшем доме, охвачены антисемитизмом, монархизмом и прочими маниями. В большом числе встречаются антисоветские намеки и иносказания. Тексты М. Берга распространению на территории СССР не подлежат.

30. Сочинение «Между строк». Также «произведение» М. Берга (см. п. п. 28—29), исполненное злобным издевательством над русским революционным движением, пропитанное духом сионизма. Распространению на территории СССР не подлежит.

<…>

36. А. Введенский. «Полное собрание сочинений». Том 1. Издательство «Ардис / Анн Арбор». Мичиган, 1980, 178 стр. Сочинения советского поэта, одного из основоположников литературы абсурда, содержат отдельные безнравственные произведения («Куприянов и Наташа», «Елка у Ивановых» и другие). В предисловии и примечаниях некоего М. Мейлаха акцентируется внимание на трагической судьбе поэта, допускаются многочисленные антисоветские выпады: говорится о «разгроме в 1937 году детской редакции Маршака» (стр. XXV), о некоем «литературном отделе ГПУ» (стр. XXIV) и т. п. Книга ввозу и распространению на территории СССР не подлежит.

Материалы, перечисленные в письме, следует получить в Управлении.

Начальник Управления В. А. Марков № 446 с.; отп. 2 экз.; 1-й в адрес; 2-й в дело.

Исп. и печ. Соколов В.; бл. № 278, лл. 45—50; бл. № 267, лл. 9 — 10;

24.09.84 г.

Еще через месяц 34 из 36 перечисленных выше произведения были сожжены, о чем исполнителями был составлен соответствующий акт.

Т. 2, л. д. 167-168.

Акт

Настоящий акт составлен в том, что сего числа комиссия в составе старших следователей: майора Гордеева, майора Кармацкого и старшего лейтенанта Жеглова уничтожила путем сожжения как не подлежащие ввозу и распространению на территории СССР следующие печатные произведения, изъятые у обвиняемого и свидетелей в процессе предварительного следствия по уголовному делу № 44:

1. «Конец прекрасной эпохи» И. Бродского.

2. «Часть речи» И. Бродского.

<…>

26. Машинописный документ «Послесловие».

27. Сочинение «Веревочная лестница».

28. Сочинение «Между строк...».

<…>

34. «Полное собрание сочинений» А. Введенского, т. 1.

После сожжения упомянутых в п. п. 1 — 34 печатных произведений и составлен настоящий акт.

Старший следователь по ОВД Следственного отдела УКГБ ЛО майор В. Гордеев.

Старший следователь Следственного отдела УКГБ ЛО майор А. Кармацкий.

Старший следователь Следственного отделения УКГБ по Новгородской области старший лейтенант Жеглов. 29 октября 1984 года.

Характерно, что уничтожению не были подвергнуты только два произведения из первоначального списка, и каждое по своей особой причине. Это электрографическая копия книги «Марина Цветаева. Письма к А. Тесковой», изданная в 1969 году в Праге, но уже распространявшаяся в Советском Союзе и находившаяся в открытых фонда библиотек, и машинописная копия «Из неопубликованного наследия В.Г. Короленко» (характерна ремарка цензора: «Переписка Короленко с одним из литераторов не содержит политически дефектных материалов»).

Что касается нашей темы, то кроме обвинений Берга в злобной антисоветчине, клевете, пасквилянтстве, религиозной пропаганде, непристойности, сионизме, антисемитизме (практически через запятую), показательно присутствие, явно факультативного для предполагаемого или подготавливаемого уголовного дела с обвинением в распространении антисоветской пропаганды слоя, казалось бы, чисто профессиональных упреков. Их очень легко обнаружить в тексте, они обычно взяты в кавычки, как то, что приписывает себе обвиняемый, но приписывает не по праву. Это слова «писатель», «роман» (причем каждый раз, когда цензору оказывается необходимо обозначить жанр рецензируемого текста, в отзыве появляются кавычки, как будто сакральным является сам романный жанр), «произведение» (так же берется в кавычке всякий раз, когда цензор вынужден использовать слово для дифференциации текста автора) «самиздатовец», «литература» (из характерного оборота «в этой с позволения сказать «литературе»). Такое ощущение, что цензор заранее защищается от возможных претензий, обращенных уже к нему со стороны начальства или контролирующих органов, и в качестве оправдания использует типографский эквивалент слов якобы и псевдо — не писатель пишет роман и создает произведение, а якобы писатель пишет якобы романы и псевдопроизведения. Характерно и главное обвинение А. Степанову со стороны цензора: как он посмел написать, что «все творчество Берга является главой той же великой книги, имя которой — русская литература». Казалось бы, какая опасность для государства, если один человек высказал о другом свое мнение и напечатал его в количестве 5-6 экземпляров на пишущей машинке? Почему этим обстоятельством должно заниматься столь всесильное ведомство как КГБ, не сомневающееся в том, что случившееся преступление, достойное самого сурового наказания? Потому что сама профессия писателя обладала священным статусом, на который могли претендовать только те, кого к этому служению допустила государственная власть, и любые попытки позаимствовать эти властные привилегии естественно расценивались как государственное преступление.

В романе «Момемуры» Берг ищет художественное воплощение идеям постструктуральной теории и теориям постиндустриального общества, строит модель уникальной социокультурной среды, лишая ее, однако, драматических претензий на героизм, в то время как окружающий социум использует архаические критерии определения общественно значимого, разрешенного и запрещенного поведения, карая последнее с архаической же жестокостью. Уже в 1984 году цензурные оценки двух романов и эссе Берга представляли для КГБ, очевидно, достаточные, к тому же вряд ли единственные юридические основания для предъявления официальных обвинений. Однако до выхода в свет сборника «Круг», являвшегося для КГБ своеобразной вехой в символическом обмене (сборник на отказ от публикаций на Западе), очевидно, было решено скандал не устраивать. Выход сборника, впрочем, задерживался по независящим от КГБ причинам^19, и только после того, как в конце 1985 года «Круг» все-таки вышел, следователи, работавшие под руководством будущего героя перестройки генерала Олега Калугина и близкого друга президента Путина В. Черкессова, до этого ограничивавшиеся устными угрозами^20, решили рассчитаться с теми, кто, как М. Берг, отказался от участия в «Круге» и продолжал публиковаться на Западе. Время, однако, работало уже против них, первый звонок Бергу с приглашением в КГБ на беседу имел место в середине февраля 1986 года, а сама беседа в Доме журналистов на Невском состоялась в день открытия XXYI съезда КПСС, на котором Горбачев объявил о наступлении эпохи «гласности и перестройки». Впоследствии автор «Момемуров» описал эту беседу, основной список высказанных ему претензий, заявление следователя (Е.В. Лунина), что уже накопленных ими материалов достаточно для того, чтобы возбудить против Берга уголовное дело. Однако буквально на глазах все менялось, «время пошло другое, два-тpи месяца и все поехало, полезло по швам, и людям из «системы» самим приходилось уже подумывать о том, как заметать следы, искать счастье на новом поприще, в других коридорах»21.

Казалось бы, для книги, еще пару лет назад представлявшейся крайне несвоевременной, пришел звездный час – конечно, вторая культура, как, впрочем, и многие другие формы культурного и политического противостояния не были востребованы перестраивавшимся обществом наравне, скажем, с культурой эмиграции или литературой и философией Серебряного века, однако и интерес к эпохе советского самиздата существовал, и, самое главное, сам факт публикации переставал быть криминальным, как для автора, так и для его персонажей, точнее — многочисленных прототипов.

И, однако, «Момемуры» были опубликованы, причем, в новой версии, принципиально отличающейся от первых двух (самиздатских) редакцией, спустя целых 7 лет, когда интерес к самому феномену «второй культуры» еще более снизился. Эта отсрочка и новая редакция были не случайны. Анализируя стратегию автора в распространении «Момемуров» в разные периоды существования романа, можно прийти к выводу, что Берг сознательно тормозил издание романа — сначала на Западе, а затем, после начала перестройки, — в России. И не только потому, что его волновали проблемы безопасности. Можно ли издавать мемуары, пусто пародийные, но все равно довольно-таки раскованные и откровенные, очень часто ироничные, порой беспощадные, когда большинство героев живы, этот вопрос несомненно вставал перед автором. В следующем ниже комментарии Б. Мартынова, посвященном разысканию имен, используемых в «Момемурах», это проблема обсуждается и по сути дела снимается утверждением, что между романом – произведением художественным, вымышленным, и породившим его слоем жизни существует принципиальная разница. Однако эти вполне здравые соображения, очевидно, не до конца убеждали автора, который, скорее всего, довольно долго не мог победить свои сомнения.

По крайней мере, та радикальная переработка романа, которая была осуществлена перед публикаций журнального варианта «Момемуров» в «Вестнике новой литературы» в 1993-1994 годах, почти наверняка была связана с желанием уйти еще дальше от легко узнаваемых биографических реалий. Правда, нельзя исключить и то, что эта редактура соответствовала уже проявившейся при создании второго варианта романа тенденции дистанцирования от современности. Так или иначе, практически все приметы советской действительности в их общеизвестном или андеграундном преломлении были в итоге заменены пародийными транскрипциями вымышленной латиноамериканской действительности, вместо имен реальных писателей (или заменявших их первой буквы фамилии), топографических названий, административных обозначений, всем известных сокращений и аббревиатур возникли экзотические имена и названия; и роман на материале ленинградского и московского андеграунда 70-80-х годов превратился в повествование о некоей русской колонии где-то на острове то ли в Тихом, то ли Атлантическом океане.

Какие-то замены носили случайный характер, другие — системный, и повторялись на протяжении всего текста романа. Так, если для имени главного героя из автобиографического пласта повествования в первой и второй самиздатских редакциях 1984 использовались только два сочетания «будущий лауреат» и «наш писатель», то в редакции 1993 года появляется, наконец, сэр Ральф Олсборн, будущий лауреат Нобелевской премии. Он, как и остальные представители русской колонии (так в романе стали называться представители ленинградской «второй культуры») жил в окружении аборигенов (обычных советских людей, не находивших в оппозиции к советской власти). Для самой советской власти в разные ее периоды возникли разные обозначения: сталинская эпоха — диктатура генерала Педро, ленинградский КГБ с офисом на Литейном, 4 — охранка Сан-Тпьеры, советская литература — колониальная литература, и т.д. Трансформировались не только имена и названия – по сути дела появилась новая топография романного пространства, и вместе с переменой места действия, множества социальных, политических и культурных констант изменился и сам жанр произведения, которое из документального повествования с элементами художественной реконструкции событий и персонажей превратилось в пародийную антиутопию на основе реальных и вымышленных фактов (хотя в большинстве случав в качестве последних вступали более-менее известные и циркулировавшие в среде ленинградской неофициальной культуры слухи, мифы, сплетни, анекдоты и легенды).

Не претерпели значительных изменений композиционная структура романа, последовательность, состав и композиция глав (кроме главы «Бесы», см. об этом подробнее в прим. ), концептуальное содержание основных сюжетных линий, взаимосвязь эпизодов и главных событий романа, содержание и структура практически всех портретов, включая персонажей, имевших отчетливых прототипов в среде ленинградского и московского андеграунда, а также литературнокритические оценки их произведений.

Возможно, именно здесь имеет смысл затронуть один принципиальный вопрос — о полноте представления в романе самого явления и истории неофициальной литературы, о критериях отбора персонажей, о принципах работы с биографическим материалом. О своем взгляде на проблему взаимоотношений в романе исторической и вновь созданной реальности в своем нижеследующем предисловии пишет Б. Мартынов, делая акцент на связи между персонажами и прототипами. Но, конечно, проблема использования и отображения исторической реальности в романном пространстве значительно шире, правда, и мы здесь в состоянии затронуть лишь некоторые отдельные аспекты этой темы, представляющиеся нам принципиальными. Хотя в тех или иных фрагментах романа автор обращается к эпизодам биографий своих героев, имевших место в 1950-х и 1960-х годах, основным хронологическим периодом биографического пласта романа, наиболее полно воспроизведенном, является 1970-1980 годы. А если говорить еще более точно, то наибольшее число воспроизведенных в романе событий происходили с середины 1970-х годов, то есть с попыток издания сборника «Лепта» (1975) и появления самиздатских журналов «37» (1975) и «Часы» (1976), до начала перестройки, а вернее — начала заключительного периода существования «Клуба-81» (1983-1984) . Еще более узкими являются хронологические рамки автобиографического пласта романа, который также завершается в 1983 или 1984 годах, в то время как начало довольно легко датируется концом 1978-началом 1979 (первое знакомство героя с представителями «второй культуры»). Это что касается воспроизведения в романе истории нонконформистской литературы. Но так как знакомству главного героя с культурным подпольем предшествовал краткий период взаимоотношений с официальной советской литературой, то хронология воспроизведения литературных реалий расширяется еще на два или три года, сдвигаясь к зиме 1976 или 1977, к поездке протагониста автора в Переделкино для встреч со «столичными патриархами». Если поставить перед собой цель упомянуть всех тех, чьи биографии были использованы, адаптированы, переосмыслены автором в романе, а это без сомнения несколько сотен имен писателей, наиболее заметных и уже забытых деятелей «второй культуры», то выяснится, что целые группы даже не упомянуты (например, круг К. Унксовой в Ленинграде или «Московское время» А. Сопровского, С. Гандлевского в Москве), а от многих в сухом остатке остался лишь забавный анекдот или брутальная черта характера. Зато несколько десятков писателей и поэтов присутствуют в «Момемурах» и своими бурными биографиями, и довольно пространными и пристрастными обзорами творчества. Понятно, что предпочтение автор отдавал тем, кого знал лично, дополняя этот пусть и немалый, но все равно ограниченный круг теми легендарными персонажами советского андеграунда, вокруг которых во второкультурной среде существовало облако мифов и анекдотов. Но если свести принцип отбора к некоторой, понятно лишь приблизительной формуле, то можно предположить, что предпочтение отдавалось ярким творческим личностями с экзотическими биографиями. Причем вторая часть — экзотичность, порой, монструозность характера — была определяющей. С другой стороны, чем более экзотической и драматической была судьба писателя, тем более решительно автор вмешивался в ее литературное отражение, прихотливо соединяя реальные события с вымыслом и искажающими, ироническими интерпретациями.

Это обстоятельство стало одной из наиболее сложных задач нижеследующего комментария, смысл которого и состоял в попытках восстановить, реконструировать, насколько это возможно, ту историческую реальность, которая была использована автором для создания ее романной версии, все более усложнявшейся и удалявшейся от первоисточника с каждой последующей редактурой. «Момемуры» – не просто роман в романе, это роман, в котором множество, буквально сотни когда очень скоротечных, чрезвычайно плотных, спрессованных в ироничную схему, но иногда пространных, со своими разветвленными сюжетными линиями локальных романов, — и каждый из них содержит свой сюжет взаимоотношений с литературной и исторической действительностью. Эти сюжеты естественно разнятся между собой в зависимости (в том числе) от сегодняшнего положения того или иного автора андеграунда, обрастая новыми мифами, если судьба писателя сложилась в постперестроечную эпоху более или менее удачно, или, напротив, теряя былую, в том числе мифотворческую продуктивность и актуальность, если творчество автора оказалось не востребовано новой эпохой. В любом случае общих и репрезентативных форм объяснения самого феномена советского андеграунда до сих пор не выработано, многие исследования, в том числе, неофициальной литературы, остаются локальными, сама «вторая культура» продолжает быть для общества зоной архаического и мифологизированного опыта. Что, конечно, не может не влиять на способы интерпретации романа и способы комментирования его^22.

Со дня выхода в самиздате первого варианта «Момемуров», во многом опровергающего канонические представления о советском культурном подполье, прошло 20 лет. Подполье было энергетической зоной, с еще неизведанными потенциальными возможностями, но и со своими охранительными инстинктами, очень часто превращавшими социально новое и психологически катастрофическое в эстетически знакомое, если не шаблонное.. 10 лет назад «Момемуры» появились в малотиражном журнале, оппозиционном литературному мейнстриму тех лет, и хотя в течение года роман вошел в число номинантов Русского Букера, а затем петербургской литературной премии «Северная Пальмира», он не стал источником дискуссии о судьбе советской контркультуры, вновь попадая в очередную менопаузу русской истории.

Однако среди разнообразных деконструкций прошлого не случайно все чаще звучат еще вчера казавшиеся парадоксальными утверждения, что именно советская эпоха в ее официозном и неофициальном преломлении, возможно, была главным достижением многовековой русской культуры, искавшей воплощения своих утопий и воплотившей их в как в социальных структурах русского коммунизма, так в и весьма прихотливым механизмам противодействия им. «Момемуры» — не только роман о богемной жизни в тоталитарном обществе, это еще каталог самых разнообразных способов добиться свободы и счастья, когда ни для первого, ни для второго, казалось бы, нет никаких оснований, однако социальная креативность и обостренное чувство времени оказываются в состоянии использовать вроде бы непреодолимые преграды, как опоры.

Наш комментарий не претендует на полноту, он не нацелен на то, чтобы воссоздать в примечаниях первую версию романа, но, очевидно, предоставит возможность читателю несколько приблизиться к ситуации возникновения и изменения авторского замысла, а также понимания той жизни, которая для многих представляется еще (или уже) не вполне достоверной и мифологизированной историей.

ОТ КОММЕНТАТОРА ИМЕН

Несколько лет назад мне из Москвы позвонил незнакомый человек по фамилии *ский и сообщил, что в настоящее время занят комментированием опубликованных в «Вестнике новой литературы» «Момемуров» Михаила Берга, что работа в целом движется неплохо и близка к завершению, но, к сожалению, в ленинградских реалиях он, *ский, не специалист, по каковой причине у него есть некоторое количество вопросов, которые он надеется с моей помощью разрешить, для чего и приедет на днях в Ленинград и постарается меня посетить, а вопросов этих у него… (голос в трубке прервался, послышался шелест наскоро перебираемых листов) …да, вот, 188 вопросов, что вы скажете в ответ на мою просьбу? Я молча кивнул в знак согласия, мол, приезжайте, будем рады, вот адрес, и быстренько распрощался.

Прошёл год, другой, третий… *ский, не приезжал, не звонил, но в прошлом году до меня дошёл слух, что кто-то другой в той же Москве возобновил работу по комментированию «Момемуров», после чего, упреждая новый телефонный звонок с просьбой о помощи, я решил заняться комментариями сам. И в самом деле, вопросов по ленинградским реалиям у меня, как местного жителя, проведшего немало времени в кругах неофициальной культуры, будет всё-таки меньше, чем у москвичей, – скажем, не 188, а всего лишь 88, а то и вообще мизерные 8. Так примерно и вышло, хотя, признаюсь, в том, что касается московских и эмигрантских реалий я оказался примерно в том же положении, что и *ский, и никакой Энциклопедический словарь мне не помог, слишком свежие сведения. Мои комментарии, следовательно, не начало, а продолжение, не вызов, а ответ на вызов, или, другими словами, то продолжение, которое в свою очередь можно продолжить.

Теперь о том, чем я, собственно, занимался и в чём заключалось моё комментирование или, точнее, разыскание об именах, ибо комментировал я (хотя и говорю о реалиях, т. е. вещах) – имена, а именно: для большинства появляющихся в «Момемурах» имён сочинял некую легенду: каким образом, на мой взгляд и вкус, это имя могло прийти автору «Момемуров» в голову, что, возможно, послужило если не причиной, то поводом, а ещё лучше – провокацией для его появления в книге, что подвигло автора на данное имяупотребление.

Здесь необходимо оговорить один важный момент: независимо от намерений автора и возможного восприятия «Момемуров» читателем, я вижу в них в первую очередь художественный текст, то есть текст, сочинённый автором, fiction, , а не его воспоминания, отчёт, протокол, собрание документов – non-fiction.

Это предупреждение, надеюсь, поможет читателю избежать «комплекса жителя Любека», воспринимающего роман Т. Манна «Будденброки» исключительно как свидетельские показания и опознающего себя и своих близких в качестве прототипов романных персонажей. Попробуем, по крайней мере, в этих комментариях забыть о слове прототип и заменить его менее привычным словом провокатив. Некий реальный персонаж, допустим, итальянский писатель Итало Кальвино, является словесным провокативом героя «Момемуров» Вико Кальвино в том случае, если автор заимствовал у провокатива имя и передал его герою. Реальный персонаж, допустим, ленинградский поэт Виктор Кривулин, является реальным провокативом героя «Момемуров» Вико Кальвино в том случае, если по сообщающимся в книге сведениям удаётся так или иначе соотнести Вико Кальвино с Виктором Кривулиным. Только это, и ничего больше (но и не меньше).

Провокатив позволяет читать «Момемуры» как художественное произведение, нимало не задумываясь на тему, «кто есть кто», тем более что для этого в книге есть комментарии. Реальным людям, так или иначе оказавшимся среди «момемурных» провокативов, они помогают избежать упомянутого «комплекса жителя Любека» и не заботиться об «исправлении имён», то есть избавляют читателя от соблазна уличать автора романа в слабом владении биографическим материалом, упрекать его за карикатуры вместо медальонов и т. п. Повторяю ещё раз – если у читателя всё-таки возникнет такого рода отношение к автору, он должен вспомнить, что перед ним фикция, а не история, даже если многое в этой фикции выглядит историей, даже если сам автор будет уверять читателей в том, что написал «Момемуры» как историю. Речь в данном случае идёт не о карикатуре, преувеличивающей существенные черты прототипа и позволяющей увидеть прототип «точнее», чем, допустим, натуралистический фотопортрет, а о фикции, вызванной к жизни провокативом, а зачастую способной обойтись и без него, довольствуясь авторским воображением.

Конечно, сказанное мной – крайность, и вряд ли все читатели согласятся с моим радикальным суждением насчёт того, что герои «Момемуров» – не портреты и даже не карикатуры, и, тем не менее, реальным провокативам моё предупреждение поможет с большей лёгкостью проглотить изображение, которое они готовы были счесть за свой портрет, а то и за оскорбительную карикатуру и подать на автора в суд за причинённый им моральный ущерб. Конечно, богемно-литературная среда, описанная М. Бергом (использованная им в качестве провокатива!), в любые времена, включая брежневские, – явление в меру монструозное, но сейчас меня интересует не эта особенность богемы (обычная тема для газетных сплетен и пересудов), а творческая свобода писателя, позволяющая ему делать то, что ему, писателю, хочется делать: например, воспринимать прообраз как провокатив и карикатуризировать его не по существенным, а по второстепенным, а то и отсутствующим чертам. Дело здесь, полагаю, не в карикатуре или гротеске, а в авторском демиургизме. Писатель вовсе не обязан говорить читателю правду, равно как и признаваться ему в том, что говорит неправду. Избегая контроля со стороны читателя-соглядатая, он пишет свой текст по произвольно сочиняемым и произвольно изменяемым правилам.

В комментариях я иногда прибегаю к нескольким сочинённым мною понятиям:

Кентавр — равное использование двух провокативов для одного книжного явления (героя и пр.).

Химера – то же самое, когда провокативов больше двух.

Вкрапление – кентавр с незначительным весом одного из провокативов.

Инкрустация (фейерверк) – то же самое, когда провокативов больше двух.

Рокировка – подмена одного провокатива другим.

Борис Останин

Общие замечания и сокращения

Нижеследующий комментарий включает текстологический, исторический, литературоведческий комментарий и комментарий к именам и названиям. В основе текстологического комментария лежит сравнительный анализ текстов трех вариантов романа «Момемуры» — первой самиздатской редакции 1983-1984 гг, второй самиздатской редакции 1984 и редакции 1993-1994 гг. Так как эти редакции отличаются существенной правкой, менее объемной во второй самиздатской редакции и куда более значительной при подготовке автором публикации романа в «Вестнике новой литературы», мы не имели возможность отметить все исправления и изменения, в основном, фиксируя лишь ту правку, которая представляется характерной и соответствует определенной тенденции при создании новой версии романа. Еще более кратким оказался литературоведческий комментарий, который, по большей мере, свелся к выявлению тех возможных интерпретаций этого произведений, которые возникают сегодня, более чем 20 спустя его появления в самиздате. Исторический комментарий дополнил созданный ранее комментарий Б. Останина чуть в большей степени, нежели его же комментарий к именам и названиям.

Другие произведения МБ: романы «Вечный жид», «Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич», «Рос и я», «Черновик исповеди. Черновик романа», «Несчастная дуэль цитируются по последнему изданию: Несчастная дуэль. СПб., изд. Ивана Лимбаха. 2003.

Нами были приняты следующая система сокращений:

МБ — Михаил Берг.

Первая редакция – первая самиздатская редакция романа 1983-1984 гг.

Вторая редакция – вторая самиздатская редакция романа 1984 г.

Третья (или окончательная) редакция – издание 1993 г. в «Вестнике новой литературы».

АНЛ – Ассоциация «Новая литература», общественная организация (СПб, 1988-1995).

ВНЛ — Вестник новой литературы (литературный журнал, 1990-1995, Ленинград-Санкт-Петербург).

ГПБ — Государственная Публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

ДК – Дворец культуры.

ИТЛ – Исправительно-трудовой лагерь (один из видов тюремного заключения).

ЛГУ — Ленинградский Государственный университет.

ЛИТО — Литературное творческое объединение.

НЛО — Новое литературное обозрение (литературный журнал и издательство, Москва).

ССП – Союз советских писателей (творческий союз).

Василий Васильевич – «Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич»,

Черновик исповеди — «Черновик исповеди. Черновик романа»

Так как в основе нижеследующего комментария лежат комментарии Б. Останина, то его примечания даются без звездочек,

* — комментарий Н. Климонтовича, М. Шейнкера, М. Успенского,

** — совместный комментарий.

КОММЕНТАРИИ К «МОМЕМУРАМ»

Часть первая

5. ** Зигмунд Ханселк — Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд — чехословацкие путешественники, на автомобиле «Татра» исколесившие все континенты. В1950-60-е годы их книги неоднократно издавались на русском языке: «Африка грез и действительности», 1956, «По Кордильерам», 1958, «Там за рекою — Аргентина», 1959 и пользовались у советского читателя невероятной популярностью. Эти издания, снабженные многочисленными фотографиями, в условиях «железного занавеса» были для миллионов советских читателей «окном в мир».

Из фамилий Зикмунд и Ганзелка автор «Момемуров» МБ образует словесного кентавра Зигмунд Ханселк. В русской литературе начало подобного рода ономастическим играм, развивающим традицию «говорящих фамилий» путем внесения дополнительных смысловых коннотаций за счет бытового или исторического контекста положили Гоголь и Салтыков Щедрин. Этот прием был распространен и в английском романе XIX века. Позже им активно пользовались Андрей Белый и русские футуристы, а затем В.Набоков.

Родина Ганзелки и Зикмунда позволяет МБ указать на Чехословакию и косвенным образом — на «пражскую весну» 1968 года, завершившуюся в августе 1968 года вторжением в Чехословакию советских войск — важную веху в истории советского либерального сознания.. Переживания и размышление героя раннего (неопубликованного) романа МБ «В тени августа» (1977) связаны с насильственным искоренением идей и последствий «пражской весны».

Имя Ханселка — Зигмунд — наводит на мысль о «венском кудеснике» Зигмунде Фрейде, основателе психоаналитической теории. Форма Ханселк — вместо Ганзелка — придает имени восточный и «имперский» колорит и в совокупности с Зигмундом («Победитель мира») напоминает о Велимире Хлебникове, указавшем местом своего рождения Ханскую ставку (Астрахань). В фонетической структуре фамилии Ханселк прочитывается не только хан-царь, но и его шут-дурак (Ганс).

Использование имен, семантической составляющей которых является идея власти (Ханселк, Зигмунд), в некоторой степени свидетельствует о титанической (мирозиждительной) и эгоцентрической ориентации МБ.

** Ивор Северин — Тим Северин, современный английский путешественник, в 1976-77 годах пересек Атлантический океан по маршруту Ирландия — Ньюфаундленд на самодельном кожаном судне. В СССР в 1983 году вышла его книга «Путешествие на Брендане».

Ср. псевдоним популярного в 1910-е годы поэта Игоря Северянина (И. В. Лотарев, 1887-1941). Год рождения Ивора Северина и год смерти Игоря Северянина совпадают (1941), что, вероятно, свидетельствует об определенной преемственности. Северянин — центральная фигура петербургского эго-футуризма (с ударением на эго-) — прославился небывалыми для поэта тиражами (его сборник «Громокипящий кубок» переиздавался 10 раз). Определенное идейное влияние Северянина через своего приятеля, бывшего эго-футуриста Ивана Лукаша испытал В. Набоков, чей псевдоним В. Сирин можно возвести к Северянину. Псевдоним Ивор Северин возник на стыке Северянина и Сирина, сохранив их «северную» окраску. «Северная Пальмира» — одно из поэтических именований Петербурга, название литературной премии 1990-х годов, в жюри которой входил МБ.

Имя Ивор созвучно Игорю; Ивор содержит в себе слово «вор», напоминающее о Гермесе-Меркурии, покровителе воров, путешественников и толкователей. Зигмунд Ханселк и Вор Северин — неявное указание на постмодернистский коллажно-цитатный метод литературной работы МБ.

Под псевдонимом Ивор Северин МБ опубликовал статью «Новая литература 70-80-х в «Вестнике новой литературы» ,1990, № 1.

** 1984 — год издания «Момемуров» отсылает к знаменитым в либеральных кругах книгам: «1984» Дж. Оруэлла и «Просуществует ли СССР до 1984 года?» А. Амальрика. Первая принадлежит к жанру «антиутопии», помимо нее особую популярность в диссидентских кругах заслужили «Мы» Е. Замятина (1924) и «Прекрасный новый мир» О. Хаксли (1932); Историк А. Амальрик — пророчествовал о грядущей войне СССР с Китаем и возможном крахе советского государства. По признанию Оруэлла, год 1984 в названии книги появился случайно: это перестановка двух последних цифр в годе ее написания — 1948. Амальрик использовал оруэлловскую дату в качестве опорной точки своего исследования.

** «Момемуры» — латинская форма momemur расщепляется на Mom (древне= греческий бог злословия) и muri (лат.) — стены. Название возникает в результате деформации (выпадения двух букв) словосочетания «Мои мемуары» и по звучанию напоминает разговорное «шуры-муры».

В первой редакции комментарий к названию отличается от окончательного варианта и выглядит следующим образом: «трудно переводимый неологизм, игра слов, построенная, очевидно, на фонетическом соединении частей таких слов как «мемуары» и «мура».

Похожее слово — мемауры — соотнес со своими воспоминаниями «Полутораглазый стрелец» (1933) Бенедикт Лившиц. В переиздании 1989 года воспроизведены несколько строк из «лирического вступления» к первой главе «Полутораглазого стрельца», изданного в 1931 году в Нью-Йорке.

Лившиц пишет: «Это не мемуары — а мемауры; у них перекошенное флюсом лицо — застоялись на площадке черной лестницы — и я не вижу в этом никакого стыда.

Откровенное пристрастие — единственный язык, на котором поколение может сговориться с поколением.

В колумбарии времени ниша, предназначенная для моего, еще пуста».

Упомянутая Лившицем «черная лестница» заставляет вспомнить стихотворение О. Мандельштама «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» и страх поэта перед возможным арестом.

Помимо воспоминаний, посвященных возникновению русского футуризма, Бенедикту Лившицу принадлежит несколько поэтических книг. Одна из них — «Болотная Медуза», воспроизводит «петербургский миф» в терминах столкновения хаоса и порядка, стихии и культуры, заданных еще пушкинским «Медным всадником».

Ср. также воспоминания Л.Пантелеева о том, как Евгений Шварц ненавидел слово «мемуары» и свои воспоминания обозначал шутливым бытовым сокращением «мемуры» или просто «ме». Под названием «Мемуры» вышел и сборник избранных воспоминаний Е. Шварца.

** …перевод с английского и примечания Михаила Берга… — в первоначальной редакции «пер. с англ. С. Фаворский». Пародийная мистификация. Свет Фаворский — один из важнейших христианских символов сущности божественного преображения. Наделение переводчика фамилией Фаворский соответствует указанию на, естественно, смягченную иронией, истинность и достоверность текста. Вл. Фаворский (1886 — 1964) — известный советский график и живописец, монументалист, создатель школы советской ксилографии. Ср. стихотворение О. Мандельштама «Как дерево и медь — Фаворского полет». О привлечении сакральных категорий в практику русского авангарда см. замечание Б. Гройса: «В России, однако же, невозможно написать порядочную абстрактную картину, не сославшись на Фаворский свет». («Московский романтический концептуализм» в кн. «Утопия и обмен», М. 1993).

Английский язык — самый распространенный иностранный язык в послевоенном СССР, язык врага № 1, первой сверхдержавы мира — США. Большинство тамиздатских книг издавалось и попадало в СССР из США (издательство имени Чехова, «Ардис» и др.)

…австрийские эссеисты… — очередная отсылка к Австрии и самому знаменитому в ХХ веке (не считая Гитлера) австрийцу — З. Фрейду.

…школа «нового журнализма»… — «новая критика», течение в литературоведении и литературной критике. Возникла в 1930-е годы в США, настаивала на антипсихологизме и лингвистическом подходе к изучаемому тексту. В 1950-е годы под влиянием структурализма (К. Леви-Строс, Р. Якобсон и др.) распространилась во Франции (важнейший её представитель — Ролан Барт). Многие идеи «новой критики» были предугаданы русской «формальной школой» и англо-американским поэтом Т. С. Элиотом (1885-1965, лауреат Нобелевской премии за 1948 год).

** Вильям В. Кобак — В. В. Набоков (1899-1977), русско-американский писатель, чрезвычайно популярный в советских интеллигентских кругах. Вильям — отсылка к набоковскому любимцу Шекспиру, ради которого он сдвинул день своего рождения с 22 апреля (день рождения В. Ленина) на 23 апреля (день рождения и смерти У. Шекспира). Полное написание имени и монобуква отчества заимствованы МБ из англо-американской традиции сокращения «второго имени» до инициальной буквы.

Александр Кобак — историк-краевед, близкий друг Бориса Останина (брата Оранга в Шимпозиуме, см. ниже), в начале 1980-х автор самиздата, в 1990-е годы сотрудник Института «Открытое общество» (фонд Сороса).

Венский университет — косвенное упоминание о «венском шамане» Фрейде. Вена — во многих отношениях богатое слово: столица Австрии, кровеносный сосуд, в перестановке: Нева. Петербургская и венская культуры10-20-х годов типологически близки, благодаря чему Вену связывает с Невой не только звуковое подобие, но и культурно-исторический смысл.

…русские острова… — см. ниже; ср. «Новый Робинзон» А. Битова, где автор называет «островами» лагеря ГУЛАГа, и Ф. Достоевского с его «Записками из Мёртвого дома» — первым художественным исследователем острога-острова в России.

Алэн Барт — Ален Рене, Ролан Барт и др. Ален Рене, французский кинорежиссер, представитель «Новой волны» (середина 50-х годов), кинофильмы «Хиросима, любовь моя» (1959), «Прошлым летом в Мариенбаде» (1961) и др.

Боркетт — «сокращенный кентавр», составленный из фамилий двух популярных в неофициальной культуре писателей — Борхеса и Беккета.

Хорхе-Луис Борхес (1899-1986), аргентинский писатель, директор Аргентинской национальной библиотеки. Три его рассказа («Пьер Менар, автор Дон Кихота», «Сад с раздваивающимися тропинками», «Вавилонская библиотека») были опубликованы в конце 1970-х годов в ленинградском самиздатском журнале «37».

Самуэль Беккет (1906-1989), ирландский писатель, лауреат Нобелевской премии за 1969 год. Его романы «Моллой», «Мэлон умирает» и «Безымянный» в переводе Валерия Молота появились в 1979 году в приложении к самиздатскому журналу «Часы»; фамилия ирландского писателя была в этой публикации транскрибирована как Бекетт.

…специальная премия французских книгоиздателей… — ср. парижская эмигрантская литературная премия имени В. Даля.

Ветер

* Эта глава, претерпевшая минимальную правку при переходе от первой редакции романа к окончательной, образует вместе с последней главой «Конец» кольцевую композицию. Эти две главы, где речь идет только о повествователе или авторе романа (об ожидании им ареста в связи с написанием или изданием «Момемуров), являются своеобразными неподвижными скобками, внутри которых и протекает действие самого романа. Иронический тон, лишенный не только трагических, но и драматических коннотаций, задает код отношения ко всему дальнейшему.

6. Эпиграф — из стихотворения А. Пушкина «Зимний вечер» (1925).

…свистел сквозь ноздри розетки… — игра МБ в миниатюризацию масштаба и энергии событий: от пушкинской бури в эпиграфе — через ветер в названии главы — к свистящим ноздрям электрической розетки в тексте. «Свистящие ноздри» в очередной раз поднимают безответный вопрос о реальности/сочиненности литературных образов: «Действительно ли ветер может продувать сквозь стену и розетку?» и возможный ответ на него: «Какая разница? Зато образ по-своему интересный». Ветер (хаос, опасность) проникает в дом, казалось бы, призванный защищать от хаоса, и угроза опасности — не столько природная (ветер — лишь её указатель), сколько социальная: с минуты на минуту (см. ниже) в дом могут нагрянуть с обыском и сломать всю жизнь беззащитного хозяина, хаотизировать его сознание и быт.

…высотный дом… — в 1975-1988 годах МБ вместе с женой Татьяной, а затем и с сыном Алексеем жил в Веселом поселке, материковой части правобережного Петербурга, в девятиэтажном доме на Искровском проспекте.

** …анненковский Ходасевич… — известный графический портрет В.Ф. Ходасевича (1886-1939), выполненный в 1921 г. Юрием Анненкова (1899-1974). На этом рисунке Ходасевича правое плечо поэта покрыто чем-то вроде домино в черно-белую клетку. Портрет получил в неофициальном Ленинграде особую популярность благодаря поэту Ю. Колкеру, составителю машинописного собрания произведений В. Ходасевича (приложение к журналу «Часы», 1981 год). Ю. Анненков написал воспоминания — «Дневник моих встреч», изданный в 1966 году в Нью-Йорке. Как художник, особенно известен своими иллюстрациями к поэме «Двенадцать» А. Блока и портретами современников.

…черно-белый обериут… — фотография поэта Александра Введенского (1904-1941).

** …аксининская гравюра… — Александр Аксинин (1949-1985), художник-график, живший с женой Ангелиной (Гелей) Буряковской в Таллине. С середины 70-х годов часто бывал в Ленинграде и через В. Кривулина сблизился с кругом неофициальных литераторов. После смерти жены перебрался в свой родной город Львов. В 1985 г. погиб в авиационной катастрофе на пути из Львова в Таллин, где должна была открыться выставка его офортов. В первый период творчества Аксинин работал в жанре экслибриса, затем обратился к технике офорта. В его до предела детализированных гравюрах,многие из которых являются свободными ассоциативными иллюстрациями к литературным произведениям, неизменно присутствуют философские аллегории и прослеживается глубокий интерес к метафизическому смыслу пространственно-временных категорий. В автобиографии 1982 г. Аксинин написал: «В 1949 году вроде бы русский человек родился во вроде бы европейском городе Львове. Православный. 1972 год — диплом Полиграфического института, по специальности график. 1977 год — 1-ое откровение с сопутствующим ощущением времени. 1981 год — 2-ое откровение с сопутствующим ощущением вечности. 1979 год — первая персональная выставка в Таллине. 1981 — вторая в Польше. Всё». В 1982 г. Виктор Кривулин опубликовал в 36-м номере самиздатского журнала «Часы» статью о творчестве Аксинина. Статья перепечатана в «Антологии Голубой лагуны» Константина Кузьминского и Григория Ковалева и электронном журнале «Toronto lavic Quaкterly» №6, 2003.

* Круглая рублевская Троица — круглая гипсовая копия «Троицы» А. Рублева, работа Светланы. Кривулиной, третьей жены поэта Виктора Кривулина.

…о наводнении... узнал только через несколько дней… — дом МБ находился далеко от Финского залива и Невы, и потому домосед МБ не был свидетелем наводнения, а лишь получил о нем информацию. Противопоставление «зрительное свидетельство — речевая информация» — мощный эвристический источник для обобщений и выводов на самые разные темы: индивидуальные особенности восприятия, особый статус речи и книги, литература как история, генезис постмодернистской литературы и др.

Вместо непосредственного наблюдения события МБ использует информацию о нем. Но этим же занимается и историк, от которого события прошлого отсечены неодолимой стеной времени и доступны разве что в чужих сообщениях. Историк имеет дело не с собственным восприятием и его последующим описанием, а с чужими описаниями чужих восприятий. Он читает архивные и библиотечные документы и переорганизует прочитанное в новый текст, используя для этого те или иные «фильтры», так или иначе трансформирующие полученную им при чтении информацию. В определенном смысле МБ ведет себя по отношению к настоящему (наводнение) как к прошлому, т. е. как историк. Из дат крупных ленинградских наводнений упомянем 29 сентября 1975 года (281 см, пятое в истории Петербурга-Ленинграда по высоте) и 6 декабря 1986 года (260 см). МБ сдвинул день и/или год наводнения.

** …гости дорогие… — сотрудники КГБ. Ср. стихотворения О. Мандельштама «Ленинград» («Я вернулся в мой город, знакомый до слёз…») и «День стоял о пяти головах…» («Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?».

…монастырские ребята… — отсылка к опричникам Иоанна Грозного, к их черным одеждам и травестии «разгул/монастырь».

7 ** …статья в эмигрантской «Русской мысли»… — возможно, публикация «Записок на манжетах» МБ в эмигрантском журнале «Эхо» (1980), но более вероятно, что речь идет о будущем и только предполагаемым издании «Момемуров», которое-то и послужило (послужит?) причиной ареста писателя.

* …брея почти начисто… — в моменту начала работы над романом уже были арестован член «Клуба-81» В. Долинин, а также поэт, автор журнала «СМОТ» Р. Евдокимов, затем — литературовед, исследователь обериутов М. Мейлах, члены правозащитной группы М. Репина, в том числе Б. Митяшин. Именно по делу Митяшина в нонконформистской среде проводились обыски и были изъяты произведения МБ, отправленные КГБ на экспертизу в цензуру для получения дополнительных оснований на предполагаемый арест МБ (подробнее см. предисловие).

Маркизова лужа — Финский залив, получивший такое название по имени маркиза И. И. де Траверсе (1754-1830), российского морского министра.

** …решил справить малую нужду на постамент самого любимого в городе памятника… — возможно, бронзовый памятник А. Пушкину у Русского музея работы М. Аникушина, удостоенного Ленинской премии за 1958 год. Однако не менее вероятно, что речь идет о памятнике И. А. Крылову в Летнем саду (ср. призыв О. Мандельштама «поставить Зощенко памятники по всем городам и местечкам Советского союза или по крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем саду». См.: О. Мандельштам. Четвертая проза. Собрание сочинений. Т 2. С. 191). Характерно, что почти вся глава написана с использованием языка простонародного сказа, напоминающего, в частности, язык М. Зощенко, если бы последний стал писать о литературе. Пародийное снижение ценности (далее: священный треножник — малая нужда), игровое ее раскачивание. МБ «запанибратски» смотрит на русскую литературу и ее героев — в том числе и для освобождения от «чугуна и мрамора» советского литературоведения, диктовавшему микроскопическому читателю изумлённое взирание на канонизированных классиков. Ср. «Прогулки с Пушкиным» А. Синявского (1975) и «Веревочную лестницу» МБ. В советское время, особенно в 1920-30 годы, А. Пушкин был нередким героев анекдотов и присловий («Случаи» Д. Хармса, «Что, работать за тебя Пушкин будет?» и мн. др.)

Бейкер — отсылка к В. Ходасевичу (или к А. Солженицыну?).

** …поза священного треножника… — пифийский треножник употреблялся для пророчеств. Треножник, как образ предназначения поэта, использовал А. Пушкин в стихотворении «Поэту» (1830). В 1921 году В. Ходасевич назвал свою речь на Пушкинском вечере «Колеблемый треножник». Ходасевичу принадлежит сборник мемуарных очерков «Некрополь» (1939), изданный за рубежом в год его смерти. Эти очерки, посвященные современникам, — одна из отправных точек «Момемуров». Однако у МБ треножник без сомнения пародийный, так он образован двумя ногами и струей мочи подвыпившего писателя. Словечко «пассеизм», подхваченное в свое время Ходасевичем, было возрождено в 1980-е годы Ю. Колкером, жестко и пристрастно критиковавшим, вместе с Ю. Карабчиевским, футуризм и особенно В. Маяковского. Согласно их мысли, футуризм в литературе и искусстве является непременной опорой тоталитаризма в политике.

Ср. статью А. Солженицына «Колеблет твой треножник» с резкой критикой «Прогулок с Пушкиным» А. Синявского.

…вольные стрелки… — дружинники, добровольные помощники советской милиции, нередко получавшие за свою внеурочную работу в дружине отгулы — освобождение от основной работы.

** …Чацкий на балу… — герой комедии А. Грибоедова «Горе от ума». Отсылка к Чацкому свидетельствует о том, что имеется в виду памятник Пушкину, который утверждал, что Чацкий не может быть умен, потому что много говорит и спорит с дураками.

…популярный местный полководец… — фельдмаршал М. Кутузов, в ходе Отечественной войны 1812 года после отступления и сдачи Москвы изгнавший Наполеона из России. См. роман Л. Толстого «Война и мир». В Ленинграде/Петербурге у Казанского собора стоит памятник Кутузову.

* …плешивый карбонарий — еще один автобиографический штрих, указывающий на раннее полысение автора, носившего, однако, в период работы над романом длинные волосы и густую бороду.

* …мало вразумительным словом писатель — о сакральном в советском идеологии отношении к профессии писателя свидетельствует хотя бы документ о цензурном запрете распространять на территории СССР не только произведения МБ, но и статью о его творчестве А. Степанова, в котором слова «писатель», «произведение», «творчество» взяты в кавычки. См. выше. Предисловие.

8. ** …обдумывать своего Медного всадника… — речь идёт не только о вынашиваемом молодым писателем шедевре, но и о необоримом превосходстве государства над «маленьким человеком», подаваемом здесь вполне иронично. МБ родился 15 июня, под тем же знаком Зодиака (Близнецы), что и А. Пушкин, и, вероятно, чувствовал с ним определённое родство

** …не хочешь Всадника — пиши Сахалин… — Сахалин — одно из мест ссылки в царские и советские времена, «места не столь отдалённые», дальше которых разве что Магадан. Книгу публицистических очерков «Остров Сахалин» (1893-1894) написал А. Чехов, изучавший на Сахалине условия жизни ссыльных и каторжных.

…неизвестный писатель... во всю раскручивающий свой четвёртый десяток… — собственно говоря, «Момемуры» — это книга о себе, автобиография, и — «портрет в интерьере» — о той литературной среде, в которой МБ провёл несколько лет жизни. 1952 (год рождения МБ) + 30 = 1982 (нижняя граница года написания «Момемуров»). Действие вводной главки «Ветер», скорее всего, относится к 1983 году, в это время МБ действительно был неизвестным (точнее, малоизвестным) писателем.

* Без тяги никакой огонь — ни творческий, ни метафорический, как ни крути, не пойдет пожаром — в первой редакции после слов «метафорический» было: «не разгорится. Как сказали когда-то по радио: «Не кинешь палку — гореть не будет». В окончательной редакции снято.

* …заголовки старых газет — в первых двух редакцияз эти заголовки были приведены: «дефицит, где критика не в чести, размышляя о добре и зле, без хозяина». Коллаж, упоминаемый в тексте, — реальный коллаж из газет именно с этим заголовками, висевший в доме у МБ в начале 80-х годов.

9. ** Пиндар — Пиндар, греческий поэт (518-442 до н. э.). Демонстративный сдвиг ударения активизирует в этом имени слово дар и напоминает слэнговое обозначение мужчины-гомосексуалиста — пидар.

Начало

* В этой главе, рассказывающей о становлении писателя, можно найти пародийную перекличку со многими воспоминаниями и автобиографиями известных писателей. См. например, Ж. Сартр «Слова» и прежде всего первую часть — «Читать».

10. …документ... будет приведён здесь полностью вместе с исправлениями и комментариями… — приёмы написания мистифицированной биографии «великого человека» см., например, у Т. Манна (педантичный и недалёкий хроникёр Цайтблом из «Доктора Фаустуса»).

* …справочник... лорда Карл Буксгевдена «Кому Нобелевскую премию»… — в первой редакции: «лорда Экибастузена», что сразу задавало иронический ключ интерпретации сквозной для романа темы Нобелевской премии. Город Экибастуз в Казахстане был известен широко разрекламированным строительством гидроэлектростанции.

…глухая русская колония… — действие в «Момемурах» развертывается как бы в Южной Америке. В 1970-е годы в СССР особую популярность приобрела латиноамериканская литература, в особенности творчество Г. Маркеса (1928) и его романы «Сто лет одиночества» (1967) и «Осень патриарха» (1975), которые советское литературоведение рассматривало как «мифореализм». Отсюда, вероятно, у МБ пародийный латиноамериканский антураж: хунта, генералы, маис, песо и т. п. Автор использует также опыт других писателей, создававших в своих произведениях, несуществующие на карте края со своей историей, бытом и культурой. См. например Йокнапатофа У. Фолкнера, Педагогическая провинция Г. Гессе и т.д. Здесь и в дальнейшем читатель должен помнить о нередко используемом МБ рокировке, когда Москва может означать Нью-Йорк, русский — еврейский и т.п.

Сан-Тпьер — Санкт-Петербург (Сант-Пьер — Сан-Тпьер), в советское время — Ленинград, игровой прихотью МБ перенесенный на Запад Южного полушария.

генерал Педро — генералиссимус Иосиф Сталин, «отец» советского народа (Педро — падре). См. ниже.

…за год до смерти... генерала Педро… — МБ родился 15 июня 1952 года, И. Сталин умер 5 марта 1953.

** …дело левых журналистов — «дело врачей», начатое в 1952 году и закрытое сразу после смерти Сталина. Отец МБ, в 1953 молодой ученый, на волне «борьбы с безродными космополитами», был уволен из научно-исследовательского института в Ленинграде и на несколько лет отправлен в ссылку в Ростов-на-Дону. Ср. партийное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» в 1946 году, в котором были упомянуты А. Ахматова и М. Зощенко. МБ придает «делу врачей» литературный акцент.

…семья держателя акций химического концерна… — дед МБ, химик и фармацевт, был владельцем небольшой парфюмерной фабрики в Ростове-на-Дону.

11. журнал «Лайк» — кентавр из популярных американских журналов «Лайф» и «Лук».

** …одинокое детство… — автор использует собственную биографию (МБ был единственным ребенком в семье) для подтверждения хрестоматийных для множества биографий писателей деталей.

…второе поколение русских эмигрантов… — МБ, как и его отец, родился при Советской власти.

…обнаружил себя студентом факультета естественных наук столичного университета… — в 1969-75 годах МБ учился по специальности «Теория информации» на математическом отделении в Ленинградском институте авиационного приборостроения.

…комплекс неполноценности из-за своего происхождения… — вероятно, по причине еврейства. Тема еврейства затрагивалась МБ в ранних романах «В тени августа» (1976), «Возвращение в ад» (1980), отчасти в эссе «Веревочная лестница» (1981).

* …должность в некогда принадлежавшей ему кораблестроительной фирме — отец МБ (Юрий Овсеевич Штеренберг, почетный изобретатель, обладатель множества медалей ВДНХ) работал научным сотрудником в ЦНИИ «Гранит», занимался морскими навигационными системами.

** Уильям Данбер — Уильям Шекспир? Дан (Dane) — ср. Принц Датский. Игра на конверсивных глаголах «давать — брать» (дан — бер) напоминает о таинстве писательского избранничества и обреченности на творчество.

* …virgin land, where I have not left any trace… — намеренно неправильная английская фраза, которую, очевидно, надо понимать как — «нетронутая земля, на которой я не оставил никаких следов».

** Стенли Брюнер — без явного провокатива. Далеко не все фамилии в «Момемурах» — индивидуальные и ролевые, есть обобщённые, роевые, призванные просто наметить «человека с иностранной фамилией», «известного западного писателя», «знаменитого журналиста» и т. п.

Юл Бринер — известный американский киноактер русского происхождения, выходец из харбинской эмиграции. Сыграл главную роль в культовом для СССР фильме «Великолепная семерка», который несколько раз показывали в пасхальную ночь, дабы отвлечь молодежь от похода в церковь. Стэнли Кубрик — знаменитый американский режиссер, снявший такие ленты как «2001 год: Космическая одиссея», «Заводной апельсин», «Лолита». Кубок «Стэнли» — главный приз американской Национальной хоккейной лиги.

** …как герой Мики Джексона, автора знаменитых в начале века повестей, привык говорить о себе в третьем лице… — так, в частности, говорил и думал о себе герой повести А. Куприна «Поединок» подпоручик Михаил Ромашов: «… у Ромашова была немножко смешная, наивная привычка, часто свойственная очень молодым людям, думать о себе в третьем лица, словами шаблонных романов» Использование цитат из шаблонных и классических произведений в качестве реплик — сквозной прием автора «Момемуров». Мики отсылает к Михаилу; Джексон — через Джек, «Яков» — самоотсылка, «я».

12. …мальчик из русской колонии в чужой стране… — допускает разное прочтение в зависимости от контекста. Согласно географии и истории «Момемуров», Сан-Тпьер находится на острове близ Южной Америки, некогда, как и Аляска, являвшемся колонией России, но затем завоевавшем или получившем свободу. На острове осталось немало русских колонистов, гораздо меньше, впрочем, чем коренного населения. В других контекстах «русский» означает «западный» и «еврейский».

Национальная библиотека — Государственная публичная библиотека в Ленинграде, знаменитая и любимая многими «Публичка», на гребне переименований получившая в 1994 году название Российская национальная библиотека, которое в повседневном обиходе почти не прижилось. МБ несколько лет (1978-81) работал библиотекарем в библиотеке при заводском общежитии.

** …все пять томов Пруста в издании 36-го года… — в СССР в 1934-38 годах вышло четыре тома прустовского романного цикла «В поисках за утраченным временем» в переводах А.Франковского и А.Федорова. В 1927 году был издан первый роман этого цикла «В сторону Свана» и сборник рассказов Пруста «Утехи и дни». Наиболее ранние публикации фрагментов прозы Пруста на русском языке относится к 1924 г.

«Литературные осколки» — журнал «Интернациональная литература», выходил в 1933-1943 годах, с 1955 — «Иностранная литература».

«Улисс» — роман Дж. Джойса (1922), главы из которого публиковались в «Интернациональной литературе» за 1935-1936 годы. Английский (ирландский?) писатель Дж. Джойс (1882-1941) большую часть жизни прожил в эмиграции. Помимо «Улисса» известен ранним романом «Портрет художника в юности» (1916) и непереводимым мозаичным мегалитом «Поминки по Финнегану» (1939).

…до ареста переводчика… — Валентин Стенич (собств. Сметанич, 1898-1939). Дебютировал как поэт в 1921 году, нелицеприятно упомянут А. Блоком в дневниковой записи и очерке «Русские дэнди» (1918). В 1938 году арестован. Переводом «Улисса», по слухам, занималась целая «бригада» переводчиков.

«Русский журнал» — «Новый мир». См. ниже.

** «Ад» Холлинга — в первой редакции: «Голод» Гамсуна. Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсон) — норвежский писатель (1859-1952), лауреат Нобелевской премии за 1920 год. Холлинг — провакатив. Отчетливо присутствие слова «холод» из устойчивой пары «холод и голод», а также фамилии Голдинг. Ср. Уильям Голдинг (1911-1993) — английский писатель, популярный в России 1970-х годов романами «Повелитель мух» (1954) и «Шпиль» (1964), лауреат Нобелевской премии за 1983 год. («Господин мух» — одно из прозвищ дьявола.)

Барт — Ролан Барт. Ср. Аркадий Бартов, ленинградский писатель, член «Клуба-81».

Генри Джефферсон — кентавр: Генри Джеймс + Шервуд Андерсон. Г. Джеймс (1843-1916) и Ш. Андерсон (1876-1941) — американские писатели. Томас Джефферсон (1743-1826) — третий американский президент, автор проекта Декларации независимости США. Ср. Фредерик Генри — герой романа Э. Хемингуэя «Прощай, оружие!»

…их общий неблагодарный ученик — Эрнест Хемингуэй (1899-1961), американский писатель, родился в одном году с В. Набоковым и Х.-Л. Борхесом. В 1920-х годах жил в Париже, работал журналистом, в 1930-х годах воевал в Испании, на старости лет поселился на Кубе. Лауреат Нобелевской премии за 1954 год. Произведения Хемингуэя (в 1959 году вышел двухтомник, в 1968 году — четырехтомник) были невероятно популярны во всех слоях советского общества. Названия романов («Фиеста», «Прощай, оружие», «Иметь и не иметь», «По ком звонит колокол»), равно как и знаменитый фотопортрет писателя в свитере и с курительной трубкой, а также упоминающиеся в романах коррида, рыбная ловля и «сильный мужчина» стали в СССР фольклорными.

…книга о Париже… — «Праздник, который всегда с тобой», беллетризованные воспоминания Э. Хемингуэя о Париже 1920-х годов (опубликован в 1964 году). Русский перевод появился в 1965 году.

…мюзиклы Лопеса… — ср. мюзиклы Ллойда и комедии Лопе де Вега.

13. …пыльное зеркало Уайльда… — ср. «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда.

** Ангелина Фокс — без явного провокатива. Фокс (по-английски — fox) — лиса, сказочное олицетворение хитрости. Фокс — отрицательный персонаж популярного многосерийного фильма «Время встречи изменить нельзя». Ангелина — женское имя с отчетливо читающимся корнем «ангел». Ср. львовскую писательницу Ангелину Буряковскую, жену художника А. Аксинина (см. выше), рассказы которой печатались в самиздате.

** …дом дедушки Рихтера — скорее всего, имеется в виду, дом деда МБ (со стороны матери) на Социалистической улице в Ростове-на-Дону, описанный им в ряде ранних рассказов.

** «Он», бартоновского типа, сдержанный и молчаливый, ничем не выдавая ассоциативных переживаний... — весь абзац представляет собой развернутую пародию на прозу Хемингуэя и способ интерпретации ее в советском литературоведении, где особое значение придавалось и «рубленому диалогу», и подчеркнутой сдержанности и мужественности героя; бартоновский тип — ср. Джейк Барнс, главный герой романа Э. Хемингуэя «Фиеста». См. ниже: Бартон — А. Битов.

* …решил раздвоиться, одновременно являясь для себя и субъектом и объектом… — тема двойников, раздвоения или расщепления персонажей является одной из ключевых для всего романа. Помимо того, что романное пространство является транскрипцией пространства нонконформистской культуры, по сути дела каждый персонаж, а не только alter ego автора, сэр Ральф Олсборн (см. прим.), присутствует в романе по крайней мере в двух разных образах. В некоторых случаях автор демонстративно сталкивает между собой разные версии одного и того же героя, как, например, в эпизоде, когда экзальтированная г-жа Шанц бурно протестует против награждения премией мадам Виардо. И г-жа Шанц, и мадам Виардо — разные образы или способы воплощения поэтессы Елены Шварц, как г-н Кайрулин и Вико Кальвино — разные воплощения Виктора Кривулина. Сразу под несколькими именами в романе присутствует и другие, в частности, близкий друг МБ и автор статьи о его творчестве А. Степанов: это и профессор Стефанини, и Сандро Цопани, и Александр Сильва (см. прим ). Причем, даже в предисловии 1997 года автор «Момемуров» продолжает игру в двойников и, пародируя искренность и сентиментальность, сначала упоминает г-на Сильву, а затем прощается с «вечно увлекающимся, щедрым и бескорыстно велеречивым основным биографом профессором Стефанини», тут же наделяя его чертами, свойственными, как г-ну Сильве, так и А. Степанову, у которого так же был «торопливый, заикающийся и неизменно милый голос». Идея сложного диалога копии и оригинала, их далеко не взаимнооднозначного соответствия, одна из центральной проблем философии второй половины XX, была разработана такими разными исследователями, как, например, М. Фуко, Ж-Ф. Лиотар и др. Ж. Бодрийяр, максимально радикализируя эту тему, полагал, что одной из важнейших особенностей нового времени стала тотальная замена самой возможности существования пространства оригиналов и копией, поглощения всего пространством копий, не имеющих оригиналов, то есть симулякрами. Для автора «Момемуров» создаваемый им мир, населенный версиями по большей части реальных героев, конечно, не симулякр, но и его идея расщепления персонажей, несомненно, далека от воплощения темы двойников и замены оригиналов копиями в интерпретации, скажем, Т. Э. Гофмана, Ф.М. Достоевского, Т. Манна. Другой пример постмодернистского воплощения идеи раздвоенности в русской прозе конца ХХ века см. в повести «Школа для дураков» Саши Соколова.

«puzzle» — мозаичная головоломки, известность которой в СССР (отчасти благодаря упоминаниям у В. Набокова) обогнала ее появление на прилавках магазинов. Набоков довольно коряво руссифицирует «puzzle» как «пузель».

…завезенная... в начале 20-х годов… — кроссворд в его современной форме появился в 1913 году в США. Начиная с 1923 года кроссвордная горячка охватила Америку и Европу, с 1925 — СССР (журнал «Огонёк»). В. Набоков окрестил кроссворд так и не прижившимся словом «крестословица» и регулярно составлял их для эмигрантской газеты «Руль». Сакральное христианское Слово на Кресте к исходу второго тысячелетия профанировало до «словесных перекрёстков».

…русские саги… — былины.

Союз трех

16 ** Эпиграф — Кун-фу, популярное китайское боевое искусство. В 70-х годах кун-фу в СССР было запрещено и преподавалось полулегально. Ци — духовная энергия, ЦК — Центральный Комитет (в т. ч. КПСС), ЦИК — Центральный Исполнительный Комитет. В первой редакции эпиграфом к этой главе была выбрана видоизмененная цитата из стихотворения Е. Баратынского (1800-1844) «Бокал» (1835). Вместо «О бокал уединения» было — «О, бокал одиночества». Однако во второй редакции, для которой характерно затушевывание легко узнаваемых деталей, эта строчка, подписанная уже Е. Барат, становится эпиграфом следующей главы «Типографские берега».

** Будущий лауреат Нобелевской премии... сэр Ральф Олсборн… — автобиографический персонаж, alter ego МБ, главный герой «Момемуров». Ральф — словесный кентавр: Ра (Солнце) + альфа/алеф (первая буква греческого/еврейского алфавита), плюс отголоски «льва», солнечный герой, человек № 1. Олсборн — Allborn, «всех родивший» или «везде рождённый». Сэр — свидетельство не столько места в социальной иерархии, сколько высоты литературных претензий и определенной психолого-поведенческой стати. Частичный прототип сэра Ральфа — Иосиф Бродский (1940-1996), ленинградский поэт, эмигрант, лауреат Нобелевской премии за 1987 год. Так, в своем предисловии МБ пишет: «Мы с Иосифом Бродским подарили ему несколько фактов своей биографии, автор «Ады» свое высокомерие и слезящиеся от презрения глаза, основатели серии «Жизнь замечательных людей» принцип построения жизнеописания и удушающий пафос неправдоподобия». У этого сознательно создаваемого «неправдоподобия» свои резоны.

Среди произведений, написанных в рамках «второй культуры» с позиций грядущих достижений главного героя, особый интерес представляют «Раман» Владимира Лапенкова («Эхо» № 2/3, 1979) и повесть И. Адамацкого «И был вечер, и будет утро…», опубликованная в самиздате (1981), авторы которых романтически, концептуально и иронически взирают на своего преуспевшего героя. Будущий литературный и социальный успех писателя деформирует облекающее его пространство и резко изменяет масштабы личности, отбрасывая специфические светотени на бывшее окружение и обстоятельства жизни.

профессор Стефанини — Александр Степанов (1952), литературный критик, школьный товарищ МБ, автор первой статьи о его творчестве: «Концептуальные вариации на заданную тему: проза Михаила Берга», опубликована в «Обводном канале», № 4 (1993). Перу Степанова принадлежит статья «Главы о поэтике Л. Аронзона» (в сборнике произведений Л. Аронзона, вышедшем в 1985 году приложением к журналу «Часы»), книга о метаполитике (отрывки из неё напечатаны в журнале «Лабиринт-эксцентр» № 3 за 1991 год) и др.

…то ли повесть, то ли роман с неизвестным названием… — роман «В тени августа» (1976), действие которого происходит летом 1968 года, в дни вторжения в Чехословакию советских войск.

…поселившись с молодой женой вдали от... центра города — с Татьяной Юшковой (1951), своей одноклассницей по школе № 30. Молодая семья жила на восьмом этаже девятиэтажного дома по Искровскому проспекту, 31.

…служил в каком-то информационном бюро… — после окончания института автор «Момемуров» чуть более года работал программистом в Центре научно-технической информации в Инженерном (Михайловском) замке.

** Герман Нанн — в первой редакции романа: Герман Николаевич Ионин, преподаватель литературы в школе № 30. См. воспоминания МБ «Тридцать лет спустя» в журнале «Звезда» № 5 за 1998 год.

…богемный сан-тпьерский поэт… — В. Кривулин, см. ниже.

17. …национальная направленность не могла не вызвать раздражения у сэра Ральфа… — В очерке «Тридцать лет спустя» МБ упоминает разночинную внешность Ионина («смесь Базарова и Горького», «этакий грубо скроенный народник») и его непробиваемую серьезность («никакого намека на иронию — ужасающая серьезность и торжественная искренность»).

** …лицей… — ленинградская физико-математическая школа № 30, основана в 1897 году, угол 7-й линии и Среднего проспекта. Школа № 30 (наряду с № 239) была известна высоким уровнем подготовки по математики и физике и не менее высоким апломбом её выпускников. В эти годы в ней преподавали физику ученик философа Л П. Карсавина (1882 — 1952) А. А. Ванеев и М.Л. Шифман, математику — А.И. Веребейчик. МБ учился здесь два года (9-й и 10-й классы), получил аттестат в 1969 году.

г-н Сильва — в первых двух редакциях это персонаж фигурировал как С. (один из многочисленных образов А. Степанова). См. выше.

* …новое пространство, в котором пространство Эмерсона — в первой редакции: «пространство Эйнштейна», что действительно соответствовало одной из ранних философских работ А. Степанова. Эта замена вполне соответствует и другим редакционным изменениям, которые были внесены в ходе создания третьей редакции романа в 1993-1994 гг. В качестве примера можно привести работу над фразой: «он уехал зарабатывать деньги на Север, а она привести себя в порядок и почистить перышки — в Крым, где из-за ее легкомыслия и дурного кокетства <...> была изнасилована тремя нацменами...». Во второй редакции вместо «на Север» появилось «в Южную Африку», вместо «Крым» — «на Ямайку», а место «нацменов» заняли «мексиканцы». К этому же типу правок относится появление новых эпитетов, например, во фразе «г-н Альберт отвечал невпопад, хмурился, курил не переставая папиросы», появилось уточнение «русские папиросы», так как этот эпитет в данном контексте вполне соответствовал установке на замену узнаваемых деталей советского быта — экзотическими и принципиально далекими. Не менее характерны и сокращения, которым была подвергнута эта глава. Так, полностью был убран абзац, в котором г-н Альберт (в первых двух редакциях — А.), рассказывает о «будущем лауреате»: «Или вот однажды, вернулся из Москвы, у него дядька каким-то редактором служил, из советской элиты, книги, положение и всякое такое. Приехал и стал рассказывать об одной книге, кажется, тамиздат, которую там прочел. Помню дословно фразу, которую он произнес: «Если хотите, могу рассказать, а то может получиться, что и не прочтете вовсе». Очевидно, этой фразе, слишком привязанной к советскому быту, не нашлось полноценной транскрипции в «латиноамериканском» варианте романа.

* г-н Альберт — скорее всего, Олег (Алик) Арсентьев. Учился в школе № 30 в одном классе с А. Степановым. В середине 1970-х — начинающий писатель, поэт, в 1980-х литературу забросил и занялся бизнесом.

…огромная черная собака неизвестной породы… — черный терьер Арета (по паспорту), названная в честь певицы Ареты Франклин. Домашнее имя — Джимма (скорее всего, в честь легендарного гитариста Джимми Хендрикса), умерла в 1979 году.

…островная литература… — неофициальная ленинградская литература 70-80-х годов. Возможные источники названия «островная»: островное положение Ленинграда в дельте Невы; сочинение А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»; роман «Остров Крым» В. Аксенова; уже упоминавшийся «Остров Сахалин» А. Чехова; антология ленинградской неофициальной поэзии «Острова», составленная Ю. Колкером, Э. Шнейдерманом, С. Востоковой и В. Долининым и изданная журналом «Часы» в 1982 году. Внутренних эмигрантов нередко называли островитянами; см., например, статью Ю. Колкера «Острова блаженных» («Страна и мир», 1985, № 1/2). Ср. также «Новый Робинзон» А. Битова.

20. …общая знакомая... г-жа Е… — Наталья Егорова, одноклассница МБ, впоследствии машинистка журнала «Обводный канал», которая перепечатывала произведения МБ. Дополнительный провокатив: поэтесса и машинистка Людмила Арцыбашева, одно время работавшая на журнал «Часы». Перепечатывая в 1979 году роман МБ «Отражение в зеркале с несколькими снами», Арцыбашева ошибочно опознала его героев как себя и своих знакомых («комплекс жителя Любека») и на этом основании частично отредактировала текст романа. Через несколько лет после описанного эпизода, пребывая в состоянии тяжелой прострации и одиночества, покончила жизнь самоубийством. Самовольной правкой романа МБ занималась еще одна машинистка — Галина Берняк, жена поэта В. Ханана.

Г-жа Е — ср. «Мадемуазель О» В. Набокова.

«Сражение на предметном стекле» — роман МБ «Отражение в зеркалах с несколькими снами». Именно так роман был упомянут в протоколе обыска у В. Кривулина в начале 1980-х годов.

* Макс Курант — провокатив, очевидно, Ф.М. Достоевский, так как последующий комментарий, с упоминанием полифонизма и многоголосия, указывает на работу М.М. Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» (1929).

* …немецкий исследователь... герр Люндсдвиг… — возможно, один из двойников профессора Стефанини.

22. …ежегодные Герценовские чтения, проводимые Венским университетом… — еще раз Вена.

Типографские берега

23 * В качестве эпиграфа к этой главе в первых редакциях романа была использована пословица со ссылкой на словарь В. Даля: «От одного берега отстал, а к другому не пристал», характеризующая ситуация реальной раздвоенности, в которой оказался герой повествования. Однако последующая редакция потребовала менее пафосного и более нейтрального эпиграфа, переместившегося из предыдущей главы. См. прим. к главе «Союз трех».

лорд Буксгевден — «говорящая фамилия»: на идиш «буксгевден» близко к «делающий книги». В первоначальной редакции — лорд Экибастузен.

** Это были именно те три записные книжки, которые все считали пропавшими после обыска у мистера Кальвино…мистер Кальвино — В. Кривулин. Обыски в 1980 и 1981 году проводились у Кривулина и его соредактора по самиздатскому журналу «Северная почта» С. Дедюлина в рамках борьбы КГБ с самиздатом. В результате давления властей журналы, издаваемые при участие Кривулина — «37» и «Северная почта», были закрыты, а С. Дедюлин выслан за границу. Среди прочего во время этих обысков у Кривулина был изъят роман МБ «Отражение в зеркале…» и роман Кривулина «Шмон» (рабочие варианты названия — «Гнездо», «Дворянское гнездо»), опубликован в ВНЛ № 2, 1990. Ниже: синьор Кальвино. Итало Кальвино (1923) — итальянский журналист и писатель, в СССР были изданы «Итальянские сказки» в его обработке (1959) и роман «Барон на дереве» (1965). В. Кривулин упоминает роман Итало Кальвино «Несуществующий рыцарь» в ВНЛ № 4 (1981). Другой источник имени, возможно, Жан Кальвин (1509-1564) — известный деятель Реформации, основатель кальвинизма, одного из направлений протестантизма.

Цартр — Жан-Поль Сартр (1905-1980), французский писатель-экзистенциалист. Известен своими «антибуржуазными» эскападами. В 1945 году основал журнал «Le Temp modern», несколько послевоенных лет был «властителем дум» левой французской интеллигенции. В 1964 отказался от присужденной ему Нобелевской премии, мотивируя свой отказ, в частности, тем, что этой премии до сих пор не был удостоен советский писатель Михаил Шолохов. В следующем году Нобелевский комитет не преминул вручить награду Шолохову, первому советскому писателю ее получившему (не считая, естественно, эмигранта И. Бунина и вынужденного отказаться от премии Б. Пастернака). Самые читаемые в СССР произведения Сартра — пьесы «Мухи», «При закрытых дверях», «Дьявол и Господь Бог», «Затворники Альтоны», автобиографическая повесть «Слова». Сартр — родственник Альберта Швейцера, эльзасского врача и музыканта, лауреата Нобелевской премии за 1952 год, популярного в СССР своей философией «благоговения перед жизнью» и многолетней врачебной практикой в экваториальной Африке.

Арно Царт — псевдоним поэтессы Елены Шварц, мистификация а-ля Черубина да Габриак. Даже такие тонкие знатоки поэзии, как В. Кривулин и С. Стратановский поверили в реальность несуществующего эстонского поэта; демистификация Арно Царта — сомнительная заслуга Б. Останина, испортившего Елене Шварц и ленинградскому литературному обществу и игру, и удовольствие от игры. Уязвленные Кривулин и Стратановский сообща породили еще одного гомункулуса — Арно Царта-младшего — и написали от его лица несколько стихотворений, но были без труда разоблачены.

** Ежегодный римский аукцион в отеле «Плаза» — в первой редакции: в «Палаце». Ср. аукцион «Сотби» в Москве в 1989 году, где по баснословной для российских художников цене была продана картина Григория Брускина «Фундаментальный лексикон». Финансовый успех «почти неофициала» Брускина, равно как и известность на Западе таких московских художников и литераторов, как И. Кабаков, Э. Булатов, Д. Пригов, Л. Рубинштейн, возможно, впервые обозначили для МБ проблему «культурного успеха».

24. * …предпочтение косвенной речи перед прямой — частичный литературный манифест. Ср. «переход из прямой речи в косвенную» в романе Л. Гиршовича «Обмененные головы» (АНЛ, 1992) и рецензию МБ «Обмененные головы, или переход из прямой речи в косвенную», опубликованную в газете «Русский телеграф». N8, 22.01.1998.

…профессор Стефанини... ранняя статья «Концептуальное становление причин: как и почему» — статья А. Степанова «Концептуальные вариации на заданную тему: проза Михаила Берга» («Обводный канал», № 4,1983).

** …каталог скаковых лошадей Крафта — Н. И. Крафт (1798-1857), русский инженер, генерал-майор, один из создателей технического проекта железной дороги Петербург-Москва. Обосновал целесообразность применения пятифутовой (1. 52 м) ширины железнодорожной колеи, ставшей одной из дополнительных причин отторжения России от Европы, где ширина колеи другая.

25. автор «Раи» — В. Набоков, автор романа «Ада». См. ниже.

** …провинциальный русский писатель Чехов… — Чехов родился в городе Таганрог на Азовском море, однако здесь эпитет «провинциальный» соответствует как бы уже другому времени, когда сакральное отношение к Чехову в советской культуре будет забыто.

…известный всей богеме Сан-Тпьеры... пригородный отель… — дом творчества писателей в дачном поселке Комарово.

…лысый, худой и желчный... редактор... полулиберального журнала… — Самуил (в советское время предпочитавший, чтобы его называли Сашей) Лурье. См. ниже.

Бёрджесс — Энтони Берджесс (1917-1993), английский писатель, автор романа «Заводной апельсин» (1962), по которому С. Кубрик снял в 1971 году одноименный фильм. Берджесс написал пародийные биографии У. Шекспира и Дж. Китса.

26. …сэр Ральф, родившийся еще при хунте… — МБ родился в 1952 году, см. выше.

…правление старых генералов… — генеральные секретари ЦК КПСС Л. Брежнев (1906-1982), К. Черненко (1911-1982), Ю. Андропов (1914-1984). Череда смертей престарелых генсеков в начале 80-х годов стала одной из причин избрания в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС «молодого» М. Горбачева (1935).

…колониальная литература… — советская литература. В дальнейшем такого рода рокировки, как правило, специально не оговариваются.

…редакция… — редакция литературного журнала «Нева» (издается в Ленинграде с 1955 года), Невский пр., 3.

…стиль «эпохи монархии»… — ампир, от франц. empire — империя. Монументально-помпезный сталинский стиль в архитектуре в нонконформистской среде в шутку называли «вампиром».

27…роман «Путешествие в никуда» — роман МБ «Возвращение в ад» (1979).

** …небезызвестный... Жан Лабье — в первой редакции — Л. Скорее всего, Самуил Лурье (1942), литератор, критик, сотрудник журнала «Нева».

…папочка с рассказами… — вероятно, рассказы из сборника МБ «Неустойчивое равновесие» (1974-1977).

** «Ваши рассказы слишком хороши для нашего слишком полулиберального журнала» — Сергей Довлатов в «Невидимой книге» вспоминает, что о его рассказах С. Лурье произнес такую же фразу. В застойный период в толстых литературных журналах практиковалось использовать для работы с острыми и трудно проходимыми произведениями редакторов-интеллектуалов с либеральной репутацией, которым часто удавалось годами общаться с авторами отвергаемых произведений, не доводя ситуацию до скандала.

…эмигрантский… — рокировка: диссидентский.

Бартон — кентавр: Битов + Хемингуэй, см. ниже.

Эббот — провокатив не установлен.

28. …известный филолог… — А. Н. Лурье, литературовед, автор методических пособий по советской литературе, один из составителей справочника «Писатели Ленинграда» (1964). Возможно, роевой провокатив; ср. профессоров Г. Стратановского и Б. Мейлаха — отцов, соответственно, поэта С. Стратановского и критика М. Мейлаха.

** Блоковский семинар профессора Печерина… — Д. Е. Максимов (1904-1987), литературовед, специалист по А. Блоку, профессор филологического факультета ЛГУ, в 1960-е годы вёл там Блоковский семинар (среди слушателей — В. Кривулин, К. Бутырин, С. Стратановский). Ср. Печорин и Максим Максимович — герои повести М. Лермонтова «Герой нашего времени». В.Е. Печерин (1807 — 1895) — поэт, философ, принявший католичество, один из первых русских эмигрантов-невозвращенцев; покинул Россию в 1836, последние годы жизни жил в английском монастыре; автор драматической поэмы «Торжество смерти» и воспоминаний «Замогильные записки».

…редактор... подпольного журнала… — Кирилл Бутырин, со-редактор самиздатского журнала «Обводный канал»; см. ниже.

…национальная гвардия… — Советская армия.

29. пригород Рамос-Мехиа — Переделкино.

** …книга «Толкование судьбы»… — книга эссе С. Лурье. Ср. «Толкование сновидений» З. Фрейда.

…повесть о литературном критике прошлого века… — книга С. Лурье «Литератор Писарев» (Ленинград, 1987). Д. И. Писарев (1840-1868) — публицист, литературный критик. Известен своей резкой критикой искусства с позиций нигилизма и утилитаризма: «пара сапог полезнее Венеры Милосской».

** …историк, сын дипломата… — Арсений Рогинский (1946), ленинградский историк, в 1962-1968 учился в Тартусском университете в Ю.М. Лотмана. В 1975-1981 составлял и редактировал самиздатский исторический сборник «Память» (издавался затем в Париже, впоследствии — под названием «Минувшее» — в Париже, Москве и Ленинграде). В 1981 году был арестован и осужден. После освобождения в 1985 продолжил научную работу. Председатель правления Международного правозащитного общества «Мемориал».

** …маисовые плантации... медные рудники… — южно-американский колорит, соответствующий пародийной транскрипции а-ля Маркес, появившейся в третьей редакции романа 1993-1994гг. Имеется в виду ссылка в лагерь (уральский, мордовский, сибирский).

* С бесстрашием, вполне достойным русского философа Розанова — В.В. Розанов (1856 — 1919) — писатель, критик, публицист, философ. Автор исповедально-документальных записок «Уединенное», «Опавшие листья», в которых с вызывающей откровенностью рассказывал о себе. Ср. роман МБ о Розанове — «Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич» (в 1982 вышел в самиздате, в 1990 — в книге МБ вместе с двумя другими романами «Вечный жид» и «Рос и я»).

30. …первый роман «68 год»… — роман МБ «В тени августа» (1977).

…второй роман... «Сражение на предметном стекле»… — роман МБ «Отражение в зеркале с несколькими снами» (1978).

…«Великолепный Иуда»… — роман МБ «Вечный жид» (1981), опубликован в 1990 году в альманахе «Третья модернизация» (Рига).

31. …американский фольклорист Серж Доватор… — ленинградский писатель Сергей Довлатов (1941-1990). В 1962-65 годах служил в охране ИТЛ в Коми АССР, затем закончил факультет журналистики ЛГУ, в 1978 году эмигрировал в США. После 1990 года его книги («Зона», «Соло на ундервуде», «Чемодан» и др.) завоевали российский книжный рынок.

…обличительные мемуары... «Книга, которой нет» или «Книга, которой не видно»… — автобиографическая повесть С. Довлатова «Невидимая книга» (Анн Арбор,1977).

Статья

32. ** Нам не удалось идентифицировать автора статьи… — далее «неизвестный автор» пересказывает эссе МБ «Новый жанр» (1981), опубликованное в 1985 году в «Литературном А-Я» № 1 (Париж, Нью-Йорк). В первоначальных редакциях эта глава называлась «Статья Жана Лабье», однако впоследствии название, как и последующие упоминания об авторстве этой главки, снимаются. Речь в эссе идет о «горизонтальной» (использующей традиционные шаблоны) и «вертикальной» (новаторской, сосредоточенной на проблемах литературного языка, игровой) литературах.

Столичные патриархи

35. …Сэм Брюэль... «Прогулки по Форуму»… — ср. «Прогулка по Риму» и «Жизнь Анри Брюлара» Стендаля и роман Н. Климонтовича «Дорога в Рим» (конец 1970-х).

…Сандро Цопани... «Десять лет среди теней»… — А. Степанов, см. выше. Расщепление одного провокатива (А. Степанов) на двух литературных персонажей — Стефанини и Цопани. Ср. мемуары П. Анненкова «Замечательное десятилетие» (1880), книгу «Десять лет после “Одного дня Ивана Денисовича”» (1973) Ж. Медведева, статью «Двадцать дней новейшей русской поэзии» В. Кривулина и др.

* Билл Бартон — Андрей Битов (1937) — писатель. В 1979 поместил четыре рассказа в альманахе «Метрополь», который затем был выпущен за рубежом. За участие в этом несанкционированном издании был уволен из Московского литературного института, где вел занятия по литературному мастерству. Эпизод, описанный в «Момемурах», очевидно, имел место до выхода «Метрополя» в свет. Впоследствии А. Битов получил ряд литературных премий (в том числе Литературную премию Андрея Белого, 1988) и государственных наград. С 1991 — президент Российского ПЕН-Клуба.

«Дом посреди дома» — роман А. Битова «Пушкинский дом» (написан в 1978 году). В официальной печати публиковались отдельные главы, полностью вышел в СССР в 1987 году.

* «Кук и сыновья» — американское издательство «Ардис», которое возглавляли Карл Проффер и его жена Элендеа. В застойный период именно это издательство выпускало наиболее интересную, в том числе новаторскую, русскую прозу, актуальные в условиях советской цензуры переиздания классиков Серебряного века, собрания сочинений М. Булгакова и В. Набокова, альманахи «Метрополь» и «Каталог» (см. ниже)

…экзотический Фаз Кадер… — писатель Фазиль Искандер (1929). Самые известные книги Искандера: сатирическая повесть «Созвездие Козлотура» (1966) и автобиографический роман «Сандро из Чегема» (1973-1988).

г-н Сократов — Андрей Платонов (1899-1951). Повесть Платонова «Котлован» была издана в Лондоне в 1969 году (вторая, «ардисовская» русско-английская билингва с предисловием И. Бродского — в 1973), роман «Чевенгур» (Париж, ИМКА-пресс) — в 1972.

Бьюл Тиффони — Юрий Трифонов (1925-1981), популярный в 1970-е годы советский писатель, автор повестей «Обмен», «Другая жизнь», «Дом на набережной», романа «Старик» и др.

36. Рамос-Мехиа — дачный поселок Переделкино под Москвой, место жительства и отдыха московских писателей. Ср. Перелыгино у М. Булгакова.

Боб Пастер — Борис Пастернак (1890 — 1960), поэт, писатель, переводчик Шекспира и Гете, лауреат Нобелевской премии за 1958 год.

…история доктора и его верного друга, пса по кличке Жевака… — роман «Доктор Живаго» Б. Пастернака (в 1957 году опубликован в Италии, в 1958 году отмечен Нобелевской премией), предмет неоднократных саркастических замечаний В. Набокова, в том же 1957 году издавшего во Франции свою «Лолиту».

…cлужил сторожевой овчаркой в концентрационном лагере… — ср. повесть Г. Владимова «Верный Руслан» (1975), где советский исправительно-трудовой лагерь описан с точки зрения охранявшей его овчарки.

37.* …один колониальный поэт… — О. Мандельштам (1891 — 1938), поэт, репрессированный советской властью, автор книг «Камень», «Тристия», «Воронежские тетради», культовая фигура для «второй культуры».

…мемуары жены поэта… — Надежда Мандельштам (урожд. Хазина, 1899-1981), сохранила поэтическое наследие О. Мандельштама, выучив его стихотворения наизусть, и написала воспоминания, которые вызвали самую неоднозначную реакцию упомянутых в них персонажей.

г-н Тэст — Арсений Тарковский (1907-1989), поэт, переводчик, автор поэтических сборников «Вестник», «Волшебные горы», «Зимний день». В кинофильме Андрея Тарковского «Зеркало» его отец Арсений Тарковский читает за кадром свои стихи. Английское tet означает «экзамен, испытание». Ср. Т. С. Элиот и «Вечера с господином Тэстом» П. Валери.

Сенсуанская плотина — высотная Асуанская плотина в Египте, построенная в 1960-70 годах при финансовой и технической помощи СССР. Ср. поэму Е. Евтушенко «Братская ГЭС».

…великий Стейтсмен и молодой Ганн… — Гавриил Державин (tateman — «государственный (державный) муж», англ.) и Александр Пушкин (gun — «пушка»). Подразумевается хрестоматийный эпизод в Царскосельском лицее: юный Пушкин читает свои стихи в присутствии престарелого Державина.

…перепечатанные на машинке эссе… — «Веревочная лестница» (1980), опубликована в сокращенном виде под названием «Записки на манжетах» в 1980 году в журнале «Эхо» № 1 (Париж), полностью в «Дружбе народов» № 7, 1993.

39. …поэт-щегол… — О. Мандельштам. Сопоставление Мандельштама с птицей есть в стихотворении Арсения Тарковского «Поэт»: «Говорили, что в обличье/ У поэта нечто птичье/ И египетское есть...».

…четвертый, последний том… — американский двухтомник произведений О. Мандельштама появился в 1964-66 годах, трёхтомник — в 1967-71, дополнительный четвертый том — в Париже в 1981 году.

…завернутая в газету книга… — тамиздатские книги приходилось (не из аккуратности, а чтобы скрыть от посторонних глаз) оборачивать в какую-нибудь обложку, чаще всего газетную.

…cтоличный поэт Висконти… — Андрей Вознесенский (1933). Лукино Висконти (1906-1976), итальянский режиссер кино и театра, один из основоположников неореализма («Рокко и его братья», «Леопард», «Смерть в Венеции» и др.). Среди поставленных Висконти спектаклей — чеховские «Три сестры» и «Дядя Ваня».

…во время его последней поездки в Штаты… — официальные либеральные поэты (А. Вознесенский, Е. Евтушенко и др.) являлись «выездными» и нередко гастролировали за границей, «представительствуя» там новаторство в советской поэзии.

40. ** …знаменитая поэтесса Алменэску… — Белла Ахмадулина (1937). Среди предков — итальянцы, осевшие в России, и татары. Первая жена Е. Евтушенко, была также замужем за писателем Ю. Нагибиным. Несколько стихотворений Ахмадулиной было опубликовано в самиздатском журнале «Синтаксис» (1959-1960). Уже в 1968 году сборник стихотворений Ахмадулиной «Озноб» был опубликован во Франкфурте-на-Майне в эмигрантском издательстве «Посев».

* …книга о Мальвинских островах — книга очерков А. Битова «Уроки Армении» (1976).

41. г-жа Морозова — М. Цветаева (1892 — 1941). (Морозова — Мо-Розова — М. Цветкова — М. Цветаева). Боярыня Морозова — знаменитая раскольница, известная по картине В. Сурикова, психологическая параллель Цветаевой.

43.* …официозный «Культура и мы», эмигрантский «Дебаркадер», парижский «Материк»… — скорее всего, имеется в виду официозная «Литературная газета», эмигрантский «Вестник РХД», парижский «Континент». Хотя в изобретенных названиях, возможно, участвуют и эмигрантский журнал «Время и мы» (издавался в Мюнхене) и самиздатский журнал «Обводный канал» (см. ниже).

…«Нью пис» г-на Тваделло… — литературный журнал «Новый мир» под редакцией (1958-1970) Александра Твардовского, один из самых читаемых советской интеллигенцией журналов 1960-х годов. New Peace — «новый мир» (англ.)

44. * …сан-тпьерская квартира Билла Бартона — квартира первой жены А. Битова И. Петкевич во дворе дома на Невском проспекте.

г-жа Алтэ — Анна Ахматова. См. ниже. Вряд ли случайна связь близких по звучанию слов акме, Алтэ, Алменэску, Игалте и др.

** …наперсница г-жи Алтэ… — Лидия Гинзбург (1902-1990), литературовед. В своих книгах («О лирике», «О психологической прозе», «О литературном герое» и др.) продемонстрировала незаурядную интеллектуальную проницательность, точность анализа и оппоязовскую хватку. Один из немногих советских литературоведов, пользовавшихся огромным авторитетом в нонконформистской среде. Оставила большой архив (записные книжки, дневники).

* …сухая корабельная мышь-библиотекарша… — сразу после этого абзаца в первой редакции шел текст: «Или квартира захудалого учителя литературы, с тапочками, еврейским душком и альбомами импрессионистов, горделиво прильнувшими маслянистыми лицами к стеклам пузатых шкафов и каких-то тумбочек в кабине одного официального ленинградского поэта, которого теперь многие считают лучшим официальным поэтом вообще или, по крайней мере, здесь, с которым меня свела любезная Лидия Яковлевна и которого последний раз я увидел в прихожей того же Б.: маленький, с жесткими колечками длинных волос, тщедушный, он держался за ручку двери, собираясь уходить — «Вы не знакомы?» — «Да» — и доканчивая какой-то разговор, сказал: «И все-таки все дело в интонации, если она есть»; а после его ухода мы с Б. и разговорились о том доме, который у каждого только один…». «Лучший официальный поэт», с которого автора «Момемуров» знакомит «любезная Лидия Яковлевна» (Гинзбург, см. пред. прим.) — А. Кушнер (1937). Автор книг «Первое впечатление» (1962), «Ночной дозор» (1966), «Приметы» (1969» и др. До перестройки был на втором плане официальной советской поэзии. Лауреат петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1994) и Государственной премии России (1996). «Одним из лучших лирических поэтов ХХ века» его назвал И. Бродский, с которым на самом деле у Кушнера были весьма сложные отношения. Еще более осторожно Кушнера воспринимала нонконформистская литература — отдавая должное его ранним стихам и подчеркнутой аполитичности, многие, как, например, В. Кривулин и Б. Останин в ряде статей критиковали кушнеровскую поэзию за стилистический и идейный конформизм. Во второй самиздатской редакции романа «средняя школа» была заменена «сельской гимназией», «официальный ленинградский поэт» стал «сан-тпьерским», однако при создании третьей редакции 1993 года весь этот фрагмент был вычеркнут.

45. …милая, рыжая, полноватая женщина… — Инга Петкевич, первая жена А. Битова. В романе «Плач по красной суке» (1997) рассказала о своей жизни.

** …Кобак... последняя изданная им книга… — роман В. Набокова «Look at the Harlequin!» (Нью-Йорк, 1974). В русском переводе «Посмотри на арлекинов!» появился уже после перестройки.

…Алменэску... приехал муж… — художник Борис Мессерер, третий муж Б. Ахмадулиной.

«Акрополь» — «МетрОполь», самиздатский московский литературный альманах, составленный в 1979 году Вик. Ерофеевым, Е. Поповым и др. Альманах вызвал немалый шум, был переиздан на Западе и сыграл немалую роль в формировании постперестроечных репутаций его участников.

…новый... обериут… — Вл. Эрль (см. ниже) в эти годы жил недалеко от дома А. Битова: Невский пр., 110.

46. …«Ювелирное озеро» г-на Сократова в «Отклике»… — «Ювенильное море» А. Платонова опубликовано в парижском журнале «Эхо», № 4, 1979. Это дает возможность датировать весь эпизод, как произошедший за несколько лет до 1979 — зимой 1977 или 1978 гг.

…в защиту колониального академика… — академик А. Д. Сахаров (1921-1989), создатель советской водородной бомбы (1953), в дальнейшем — один из лидеров правозащитного движения. Был выслан из Москвы в Горький (Нижний Новгород), где прожил с 1980 по 1986 год.

47. Макколей — Томас Маколей (1810-1859), английский историк, автор многотомной «Истории Англии».

48. Интермедия

* Эта глава подверглась незначительным изменениям. Написание ненормативных выражений было заменено на латиницу («пидер македонский» — «pider makedonkky», «хер с горы» - «her gory»), вместо современного суда появился «праведный суд», вместо «товарищ» — «уважаемый». Также сокращению были подвергнуты избыточные эмоциональные расширения типа «раз ты такой умный», «простите за выражение», «пусть так и знает» и т.д.

49.** …колониальный Некрасов... «вы все тужитесь наружу, а надо б тужиться вовнутрь»… — цитата из стихотворения Д. А. Пригова. В первой редакции — «наш современный пролетарский Некрасов». Ср. московский поэт Вс. Некрасов.

…мы не помним наводнений в сентябре… — на самом деле такие наводнения были, например, 29 сентября 1975 года Нева поднялась на 281 см выше ординара.

50. …Бавария, то есть... Бовари и есть… — известное заявление Г. Флобера о тождестве автора со своим героем («Эмма <Бовари> — это я»), неоднократно повторенное, спародированное и обыгранное самыми разными людьми, включая Майю Плисецкую («Кармен — это я»). Интересна «оговорка» МБ: Бавария вместо Бовари. Это слово активизирует в читательском сознании выпивку («Красная Бавария» — ленинградский пивной завод) и катастрофу, неудачу («<Б>авария — это я»).

Двадцать лет назад

51. ** Двадцать лет назад… — ср. статью А. Каломирова (В. Кривулина) «Двадцать лет новейшей русской поэзии: предварительные заметки», опубликованную в журнале «Северная почта» № 1/2, 1979. В первоначальных редакциях эта глава называлась «Ответ по существу». Была подвергнута серьезным сокращениям и видоизменена в рамках замены мифологемы «второй культуры» мифологемой «эмигрантской островной России».

Генри Мейфлаурс — «Мэйфлауэр» — корабль, на котором прибыли в Америку английские пуритане-первопоселенцы.

Отец паралингвистики Зигфрид Фонд... его книга «Мистика языка»… — зачинатель современного психоанализа Зигмунд Фрейд получил при рождении имя Зигфрид. «Главная» книга Фрейда — «Толкование сновидений» (1900, русский перевод — 1930). К мистике во всех ее разновидностях относился резко отрицательно.

52. Вилли Вулдворт — Уильям Вордсворд (1770-1850), английский поэт.

К-2 — Вторая культура — термин, по одной из версий, предложенный, возможно, Б. Ивановым для обозначения неофициальной культуры. В 1979 году в Ленинграде прошли две конференции Второй культуры.

** Кельнский профессор Л. Вертмюллер… — возможно, профессор Кельнского университета, известный славист Вольфганг Казак, составитель «Лексикона русской литературы ХХ века», переводчик на немецкий Саши Соколова. Лина Вертмюллер (1928), известный итальянский режиссер, постановщик фильмов «Обольщение Мими», «Мими - металлист, уязвленный в своей чести» (1972), «Фильм любви и анархии» (1973) и другие, с участием актера Джанкарло Джаннини.

53. ** Гюнтер Хаас — немецкий писатель Гюнтер Грасс, лауреат Нобелевской премии за 1999 год. Ср. Уолтер Хаас (1889-1979), американский бизнесмен, сделавший процветающей фирму по выпуску знаменитых джинсов Levi trau&Co.

** Кирилл Мамонтов — возможно, еще один alter ego автора. В самиздатских и тамиздатских публикациях этим именем подписывал свои статьи Кирилл Бутырин.

Д. Б. — возможно, инициалы Д. Бобышева, см. ниже.

53. * Алтэ, Пальм и Кизеватор… — в первых редакциях вместо этого фрагмента был иной: «… лучшие вещи Платонова, Булгакова, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака и других — все это создавалось без всякой надежды на печать».

Алтэ — А. Ахматова, см. ниже.

** Пальм — Н. Гумилев (1886-1921), петербургский поэт, первый муж Анны Ахматовой. В поэзии отчасти подражал Редьярду Киплингу, увлекался экзотикой и «прямым действием», путешествовал по Ближнему Востоку и Африке, во время Первой мировой войны находился в действующей армии. Расстрелян коммунистами. Ср. Улоф Пальме (1927-1986), премьер-министр Швеции, социалист, был застрелен неизвестным убийцей в центре Стокгольма.

Кизеватор — М. Кузмин (1872-1936), петербургский поэт, прозаик и композитор. Оказал решающее воздействие на становление трех российских поэтических школ — футуризма (через В. Хлебникова, называвшего его своим Учителем), акмеизма (программная статья «О прекрасной ясности») и абсурдизма («Занавешенные картинки»). Сочинения Кузмина в девяти томах изданы в 1977 году в Мюнхене.

Сильнейшее влияние акмеистической традиции на ленинградскую поэзию советского времени вызывало нарекания как ленинградского «левого фланга» («хеленукты» и др.) так и московских авангардистов и постмодернистов.

54.** …лингвист Карл Понти… — Карл Проффер (1938-1984), филолог, литературовед, владелец американского издательства «Анн Арбор», выпускавшего произведения классиков русской литературы и философии. Ср. Карл Поппер, автор книги «Открытое общество», и Карл Понти, итальянский продюсер, муж актрисы Софи Лорен.

Джордж Клейтон — провокатив не опознан. Ср. Вадим Крейд (1936) — ленинградской поэт, литературовед, профессор русской литературы в университете Айовы. Среди научных интересов — Г. Иванов, Н. Гумилев, ленинградские нонконформистские поэты 60-х, 70-х гг. Составитель антологий «Память. Антология перевоплощений» (1988), «Источник. Антология русской духовной поэзии» (1989).

…авангардно-фольклорная группа «Бэри»… — Объединение реального искусства (ОБЕРИУ или ОБЭРИУ), Ленинград, 1920-е годы: Александр Введенский (1904-1941), Даниил Хармс (Ювачёв, 1905-1942), а также Я. Друскин, Л. Липавский, И. Бахтерев, Ю. Владимиров и примыкавшие к нему Н. Заболоцкий, Н. Олейников, К. Вагинов. Машинописные тексты обериутов усилиями М. Мейлаха, Вл. Эрля, И. Левина были хорошо известны в 70-80-х годах в Ленинграде. Обериуты оказали несомненное влияние на творчество В. Гаврильчика, Вл. Эрля, В. Уфлянда, О. Григорьева и других ленинградских неофициальных поэтов. Ср. Bår — медведь (нем.), зооморфный архангел России.

55. рассказ одной дамы

*Эта глава подверглась самой минимальной редактуре, которая по большей части свелась к замене фамилий или прозвищ писателей их именами, так же как и весь текст начинавшихся с прописной буквы. В комментариях заглавная буква в именах восстановлена.

55. Кока — Константин Кузьминский (1940), поэт, издатель, тонкий знаток и хранитель нонконформистской литературы. Трудно переоценить его значение для неофициальной литературной жизни Ленинграда. Деятельный, жовиальный, умный, спонтанный Кузьминский был центром циклона: вокруг него и благодаря ему кипела жизнь, возникали художественные идеи, знакомились незнакомые люди, составлялись творческие союзы, выпускались машинописные сборники, устраивались квартирные выставки. Эмигрировал в 1975 году в США, где (при участии Григория Ковалёва) издал многотомную антологию новейшей русской поэзии «У Голубой лагуны». В 1997 году удостоен литературной премии Андрея Белого «за особые заслуги перед русской литературой».

56. …лежал в чем мать родила на столе… — Кузьминский зачастую принимал гостей лежа в халате на диване.

** Роальдик... умирающий от чахотки... однофамилец другого поэта… — Роальд Мандельштам (1932-1961), поэт. Поддерживал тесные дружеские отношения с художниками круга А. Арефьева. Одна из культовых фигур «ленинградского андеграунда». Сын Е. Мандельштам (однофамилицы О. Мандельштама) и американца Чарльза Горовича, приехавшего в России после революции и репрессированного в 30-е годы. Болел астмой и костным туберкулезом, от болей спасался наркотиками.

…Иосиф... мраморная статуя… — Иосиф Бродский, см. выше. В 1972 году эмигрировал в США. Ср. его пьесу «Мрамор» и «классицистические» стихи эмигрантского периода.

…до ссылки... до армии… — ссылка И. Бродского в село Норинское Архангельской области (1964-1965) после судебного процесса по обвинению в тунеядстве. В армию поэта не призывали.

57. * …длинный Боб… — Дмитрий Бобышев (1936), ленинградский поэт. Был близок А. Ахматовой, на смерть которой откликнулся стихотворением «Все четверо», в котором впервые прозвучало выражение «ахматовские сироты» (Бобышев, Бродский, Найман, Рейн). В начале 70-х пришел к православию, что в значительной мере отразилось на творчестве. В 1979 году эмигрировал в США.

…кафе на Малой Садовой… — кафетерий возле Елисеевского гастронома (ул. Малая Садовая, 1) плюс сквер возле Зимнего стадиона. В 1960-70-е годы место встреч и времяпрепровождения ленинградской богемы, в том числе поэтов-«хеленуктов» (Вл. Эрль, А. Миронов, В. Немтинов, Е. Вензель, А. Ник и др.). В 70-е годы «пальма кофейного первенства» перешла к «Сайгону». Были и другие любимые кафетерии: на втором этаже касс Аэрофлота, «Экспресс» (угол Невского и Суворовского), «Гастрит» (угол Невского и Рубинштейна) и пр. Простая (ординарная) чашечка кофе стоила от 6 до 8 копеек, м. н. с. (младший научный сотрудник) получал в месяц 96 рублей. Находились любители и на «двойную», и на «четверную».

** …Ленька... застрелился… — Леонид Аронзон (1939-1970), поэт. Застрелился в горах Средней Азии из ружья. В глазах знатоков его поэзия соперничает с поэзией И. Бродского, а, по мнению многих петербургских почитателей, — превосходит ее, хотя, конечно, говорить о соревновании разных поэтических миров более чем нелепо. Многие стихи Аронзона посвящены его жене Рите Пуришинской и другу Алику Альтшулеру. Жил в доме №2 по Литейному проспекту, напротив «Большого дома» (Комитет государственной безопасности и Управление внутренних дел г. Ленинграда и Ленинградской области).

Сайгон — кафетерий на углу Невского и Владимирского, излюбленное место «творческого досуга» ленинградской богемной молодежи, неофициальных литераторов, художников, книжных спекулянтов, студентов и пр.

…Муза Абрамовна... спала только с евреями… — эмблемно-симуляжный образ.

Чайник — Петр Чейгин (1948), поэт. См. ниже.

** Шир — поэт Виктор Ширали (Ширали-заде, собств. Лазарев, 1945). В 1970-е входил в круг молодых поэтов, собиравшихся у Т. Гнедич, бывал на литературных встречах у Ю. Вознесенской и К. Кузьминского. Печатался в журналах и сборниках самиздата, а также за границей. В 1979 официально вышла первая книга «Сад», в которую вошли преимущественно стихи, написанные в 1967–68.

** Охапка — Олег Охапкин (род. 1944), поэт. Крестьянского происхождения, рос у бабушки, которая видела в нем воплощение одного из предсказаний св. Иоанна Кронштадтского (см. ниже). В 1966 под впечатлением от смерти А. Ахматовой обратился к поэзии. С 1970 числился литературным секретарем В. Пановой и Д. Дара. В 1978 стал редактором литературного отдела журнала «Община» (журнал междугороднего христианского семинара); проходил свидетелем по политическому делу В. Пореша.

** Дар — Давид Дар (собств. Ривкин, 1910-1980), советский писатель, муж В. Пановой. Сыграл исключительно важную роль опекуна для молодой нонконформистской литературы. Был одним из активных участников кампании в защиту И. Бродского. В 1969 обратился в секретариат Союза писателей с открытым письмом против исключения А. Солженицына. В начале 1970-х посещал подпольные концерты ленинградских рок-музыкантов. В 1977 году эмигрировал в Израиль.

…уехал... один из хеленуктов… — А. Ник (Николай Аксельрод) или Алексей Хвостенко («Хвост»). Первый эмигрировал в Прагу, второй — в Париж.

Вит — В. Кривулин.

Серж — С. Стратановский. См. ниже.

59. Островитяне

* Эпиграф — Из мемуаров П.В. Анненкова (1813-1887) «Литературные воспоминания». Эпиграф появляется в третьей редакции романа вместе с новым названием, в двух первых редакциях глава называлась «Нонконформисты».

59. Элскин — возможно, Лев Савельевич Друскин (1921-1990), ленинградский поэт, член Союза писателей. Прикованный болезнью к постели, Друскин оказался своеобразным центром кружка ленинградской либеральной интеллигенции (писатели, актеры). Вел дневник, в котором подробно описывал встречи и разговоры, собирался издать его на Западе. Во время обыска в 1980 году дневник был обнаружен и изъят, но всё же впоследствии издан: «Спасенная книга», Лондон, 1984. В 1980 году Друскин с женой Лилей и пуделем Геком эмигрировал в Германию.

Под псевдонимом Ф. Эрскин МБ опубликовал в «Вестнике новой литературы» (№ 1, 1990) роман «Рос и я».

К** г-жа Корбут — Наталья Горбаневская (1936), московская поэтесса и переводчица. С 1967 года — активная участница правозащитного движения. В 1969-1972 годах насильственно содержалась в психиатрической больнице. В 1975 году эмигрировала во Францию. Многие годы была ближайшим помощником В. Максимова по изданию журнала «Континент» (в терминах МБ «Материк»). Ср. Ольга Корбут — известная гимнастка, чемпионка Олимпийских игр в Мюнхене (1972), в 1991 эмигрировала в США.

…переехавшая в Москву… — рокировка: эмигрировавшая на Запад.

…издатель... иллюстрированного журнала художественного авангарда… — Александр (Алик) Сидоров (1941), московский редактор и издатель (совместно с И. Шелковским) выходившего в Париже журнала «А-Я». См. ниже.

…деревянная раскладушка… — лагерные нары.

60. …тонкие и умные воспоминания г-на Вокуба… — Владимир Буковский (Вокуб в правостороннем чтении), политический диссидент 60-70-х годов. В 1965 году организовал в Москве демонстрацию в защиту писателей А. Синявского и Ю. Даниэля. В 1976 году был выслан за границу, написал воспоминания «И возвращается ветер…» (1990).

«Национальный конгресс» — Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС).

г-н Цугерн — академик А. Д. Сахаров, см. выше. Борец за гражданские права, лауреат Нобелевской премии мира, автор книги «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968).

Оппозиция политическому режиму в СССР (не считая верующих и националистов) делилась, грубо говоря, на сторонников Сахарова и сторонников Солженицына: первые подчеркивали значение борьбы за права личности (демократический сахар), вторые настаивали на особом пути России с упором на обязанности и служение (мессианская соль). Оба именитых оппозиционера и будущих соседа по библиотечной полке были удостоены Нобелевской премии: Солженицын — в 1970, Сахаров — в 1975 году.

…«человек вселенной»… — космополит.

Александр Сильва — см. выше.

61. …королевская власть... власть генералов… — царская власть в России, коммунистический режим в СССР.

.62. …картавый дедушка Сантос... генерал Педро… — В. Ленин, основатель советского государства, и И. Сталин. anto и Pedro — «испанизированные» формы слов «святой» и «отец». Сакрализация и мифологизация Ленина и Сталина в СССР были нацелены на то, чтобы в первом видеть «небесного покровителя советского народа» («Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», Мавзолей), а во втором — его вождя и отца. Вместе с тем, в Сантосе слышится отголосок atano'а (сатана, антихрист), а в Педро — «пидора», гомосексуалиста. Интересно, что anto-Pedro оказывается звуковым двойником Санкт-Петербурга.

63. …художник г-н Готлиб… — вероятно, ленинградский художник Глеб Богомолов (Gottlieb — Боголюбов).

…журнал «Акмэ»… — самиздатский литературно-философский журнал «37». Основан в 1976 году (редакторы — Т. Горичева, В. Кривулин, Л. Рудкевич), последний 21-й номер вышел в 1981 году.

* …Вико Кальвино и его жена… — Виктор Кривулин (1944-2001), поэт, публицист, литературный критик. Отец — кадровый политработник, мать — фельдшер, капитан медицинской службы. В детстве перенес тяжелую форму полиомиелита и с тем пор передвигался с помощью палки или на костылях. Учился на филфаке ЛГУ — сначала на итальянском и на английском отделениях, потом — на отделении русского языка и литературы. В 1967 вышел из комсомола, что в дальнейшем создало препятствия при устройстве на работу. Недолго работал учителем, затем 17 лет был редактором издательского отдела Леноблздрава. Подрабатывал репетиторством. Являлся одним из главных действующих лиц ленинградского андеграунда, был инициатором или участником практически во всех заметных акциях «второй культуры», издавал журналы «37» и «Северная почта».

Татьяна Горичева (1947) — философ, религиозный деятель, переводчик, член редколлегии (1976-1980) самиздатского журнала «37», организатор религиозно-философского семинара. Училась на вечернем отделении философского факультета ЛГУ. В 1979 вместе с Н. Малаховской, Т. Мамоновой и Ю. Вознесенской инициировала первое независимое женское движение в СССР. Была среди составителей альманаха «Женщина и Россия», в котором опубликовала свою статью «Радуйся, слез Евиных избавление», участвовала в выпуске журнала «Мария». Неоднократно подвергалась обыскам и допросам. В 1980 под давлением КГБ была вынуждена эмигрировать за границу, где стала издавать религиозно-философский журнал «Беседа».

** мадам Виардо — Елена Шварц (1948), поэт. Мать, Д. М. Шварц — завлит Большого драматического театра имени М. Горького; отец, А. Джеджула — партийный работник. В 1971 году заочно окончила театроведческий факультет Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. С 70-х годов ее стихи распространились в самиздате и стали регулярно появляться в журналах на Западе. В. Кривулин в статье «Буддистские птицы и жертвенные животные»

оставил описание одного из первых , но уже тогда вполне экзотических впечатлений от знакомства с еще юной Шварц. «Мы пили обычный тридцать третий портвейн в крошечной прокуренной и вечно полутемной комнатке Лены Шварц, полной дефицитных книг, сюрреалистических видений и одухотворенной буквенной пыли. Миниатюрная шестнадцатилетняя поэтесса, убежденная, будто жить ей осталось не больше года, а за это время она просто-таки обязана создать нечто настолько гениальное, чтобы солнце русской поэзии навсегда померкло и скукожилось, не выносила яркого света и распахнутых окон».

Елена — Полина — Полина Виардо (знаменитая французская певица, муза и предмет пожизненной любви И. Тургенева).

Элен Игалте — Елена Игнатова (по мужу Родионова, 1947), ленинградская поэтесса. Фамилия Игалте — кентавр, составленный из двух фамилий (одна неполная): Игнатьева и Алтэ (А. Ахматова, см. выше).

64. …старый дом... заброшенного квартала… — Большой проспект Петроградской стороны, 13. Квартира 37, в которой В. Кривулин и Т. Горичева жили после свадьбы, находилась в доме 20 по Курляндской улице, недалеко от Балтийского вокзала.

…в одном детективном романе… — вероятно, в одной из повестей Г. Честертона об отце Брауне.

…переправить мой роман в Россию… — за границу.

65. ** …кореянка... худой блондин в куртке из парошютного шелка... толстяк со слабым подбородком… — Надежда Ким (приятельница второй жены Кривулина — Светланы Козьминой и нянька их сына Льва (1980-2000), впоследствии погибшего в автокатастрофе). Худой блондин — Николай Решетняк — художник, один из самых близких друзей Кривулина. В 1979 эмигрировал в США, действительно, уехав из Ленинграда на пароходе. Толстяк - возможно, ленинградский поэт Дмитрий Григорьев (1960), считавший Кривулина своим учителем. Публикует произведения в журналах и в Интернете, где имеет свой сайт. Занял второе место в конкурсе сетевой литературы «АРТ-Тенета 97» в номинации «Сборники рассказов».

66. ** профессор Зильберштейн — alter ego автора. Ср. Зильберштейн И.С. (1905-1988), советский литературовед и искусствовед, один из редакторов и инициаторов сборников «Литературное наследство», комментатор книг воспоминаний о Достоевском, Тургеневе, Чехове, Грибоедове и др.

67. Обезьянье общество — обезьянник, или шимпозиум. См. ниже.

Брат Кинг-Конг — Б. Останин, см. ниже.

68. …русский литературный клуб «Алеф»… — литературный «Клуб-81», ниже он называется «Remember». Ср. группа ленинградских художников-евреев и выставка «Алеф»; рассказ Борхеса «Алеф»; Левый фланг искусств (ЛЕФ).

…молодежная организация «Юнита»… — Коммунистический союз молодежи (комсомол), членство в котором, несмотря на видимую добровольность, в советские времена было почти обязательным.

69. Майкл Мармон — Михаил Лермонтов. «Тучки по лазоревому небу» — искаженная строка из лермонтовского стихотворения «Тучки».

…свой знак… — надпись «Зенит — чемпион» и слово «Зенит» в треугольном вымпеле, которые оставляли на стенах домов футбольные болельщики.

Сан-Себастьяно 4 — Литейный проспект, 4, где находился «Большой дом», см. выше.

70. …цикл стихов «Контурное море»… — «Стихи на картах» (1979) В. Кривулина.

* На углу Сан-Ирэ и Сан-Эпифанио… — в первых редакциях было: …на углу Садовой и Гороховой. Рядом на углу Садовой и переулка Апраксина находилось издательство Минздрава, где работал В. Кривулин.

71 * …Кизеватор… Карлински… — в первой редакции: …Мандельштам и Бродский, см. ниже.

72 * Некоторые его считали подражателем Кизеватора и Пальма, другие указывали на влияние Барта и Дилана Эмерсона… — в первой редакции в основе этого фрагмента был пассаж: «Сразу можно было обратить внимание на влияние Мандельштама и Кузмина, с одной стороны, и современной англоязычной поэзии Элиота, Дилана Томаса, с другой».

* Карлейль — в данном случае поэт М. Кузмин. Ср. Томас Карлейль (1795 — 1881), английский писатель, публицист, историк, философ. Среди наиболее известных работ «История французской революции» (1837), «Герои, культ героев и героическое в истории» (1841), «Письма и речи Кромвеля» (1845). Полагал, что историю создают не массы, а великие люди.

73. * …не ищущий и постоянно меняющийся Ган, а скорее, мировоззренчески неподвижный Сутгоф — Ган — Пушкин (во второй редакции — Куколь), Сутгоф — поэт Федор Тютчев.

74. Кальвино, он же брат Оранг — Орангутанг — прозвище В. Кривулина по «обезьяннику».

75. * …его отец вместе с племянником генерала Педро учился в одной военной академии… - в первой редакции: «…учился вместе с Сусловым» и далее вместо «человек, отчасти похожий на этого генерала» стояло «отчасти похожий на Суслова».

76 * …после снятия осады французским экспедиционным корпусом… — в первой редакции «после снятия блокады» (имелась в виду блокада Ленинграда).

* …получившему еще при монархии… — в первой редакции: …получившему, как полный георгиевский кавалер. Согласно законам Российской империи, полный георгиевский кавалер получал право селиться вне мест оседлости.

* …которых Кальвино готовил для поступления в столичный университет… — было: готовил для поступления, в основном, к Лотману, в тартусский университет. Среди учеников Кривулина было действительно немало будущих учеников Ю.М. Лотмана, например, Е.Н Грачева, преподаватель литературы в Классической гимназии № 610.

77 * …а он еще ездил в бойскаутские лагеря, ходил в походы, отправлялся с помощью хай-джейкинга с рюкзаком и палаткой… — было: «а он еще ездил в пионерские лагеря, ходил в походы, отправлялся с помощью «автостопа» с рюкзаком и палаткой…».

* …господин Георги... брат Хануман — Борис Гройс (1947), теоретик искусства, философ. Окончил математико-механический факультет Ленинградского государственного университета. Занимался математической лингвистикой. В 1970-е участвовал в Религиозно-философском семинаре Т. Горичевой и Семинаре по общей теории систем С. Маслова, в конференциях по независимому культурному движению; один из постоянных авторов журнала «А-Я», первый теоретик «московского концептуализма». В 1981 году эмигрировал из СССР; в настоящее время живет в Германии. Хануман — его прозвище по «обезьяннику».

…война с французами… — Великая Отечественная война 1941-45 годов.

78. профессор Нанн — Г. Ионин, см. выше.

…послал картель одному хеленукту… — Вл. Эрлю. См. ниже.

г-н Кока — К. Кузьминский, см. выше.

«Апраксинский переулок» — Апраксин двор, а также Апраксин переулок, 4, где помещалось санитарно-просветительское издательство, в котором в 1970-74 и 1977-90 годах работал В. Кривулин.

79. ** …за одну остановку до Тьеполо… — Поезд был остановлен в Бологом, где под предлогом расследования дела о краже в вагоне, Кривулин был задержан и отправлен в местное отделении милиции.

тонтон-макуты — сотрудники КГБ. Тонтон-макуты — тайная полиция гаитянского диктатора «папаши Дювалье», печально знаменитая своими жестокими расправами с оппозицией в 1960-70-х годах.

* …известный враг нашей родины… — в первой редакции было: враг советской власти.

81. ** Я знал всех его жен… — Анна Кацман, Татьяна Горичева, Светлана Козьмина, Наталья Ковалева, Ольга Кушлина. Так как на момент написания романа известны были только первые четыре, они и стали героинями повествования.

…автор «Мцыри»… — М. Лермонтов.

* Я ничего не имел против первой… — в первой редакции затем следовало: «брат Оранг познакомился с ней на коктебельском пляже и здесь же сделал предложение». Во второй редакции место «коктебельского пляжа» занимает Ямайка, а при работе над окончательной редакцией весь пассаж оказывается вычеркнутым.

83. …переписка с мэтром современной философии... переводы Гумилёва… — имеется в виду переписка Т. Горичевой с немецким философом Мартином Хайдеггером; её перевод книги Карла Ясперса «Философская вера», опубликованный в журнале «Часы» №№ 1, 8, 10 (1976-1978). Номинальный провокатив — Лев Николаевич Гумилев (1912-1992), ленинградский историк и географ, сын Н. Гумилева и А. Ахматовой, автор теории «пассионарности».

Хильда — прозвище Т. Горичевой в студенческой и богемной среде, объясняемое глубокой привязанностью Горичевой к немецкой культуре.

…московский Патриарх… — рокировка: папа Римский.

85. …о подаренной ей г-ном Силлитоу типографии… — Имеется виду А. Синявский, вместе со своей женой М. Розановой, на первых порах помогавший при издании журнала «Беседа». Конечно, ни о какой подаренной типографии в обстоятельствах эмигрантской жизни в Париже речи идти не могло.

…тихий мексиканский городок… — возможно, курортный поселок Усть-Нарва в Эстонии, где МБ с семьёй проводил летнее время с 1984 по 1992.

Часть вторая

3. мадам Виардо — Е. Шварц, см. выше.

* На званном вечере ее приятельницы, баронессы Криштоф — в первой редакции было: на одном квартирном чтении (на какой-то Красноармейской улице). Впоследствии, на 5-ой Красноармейской Е. Шварц и поселилась, перебравшись сюда со Школьной улицы, где жила в 1970-х годах.

4. …богиня Канту… — тройной кентавр (или химера): Кали + Кант + Вишну. Кали — женская ипостась бога Шивы в его губительном аспекте, изображалась с гирляндой человеческих черепов. Е. Шварц переводила стихи индийской поэтессы Махадеви, посвящённые Вишну.

…с россыпью родинок… — см. стихотворение Е. Шварц «Невидимый охотник»: «Может быть — к счастью или позору –/ Вся моя ценность только в узоре/ Родинок, кожу мою испещривших,/ В тёмных созвездьях, небо забывших…»

** …фильмы Эскобара… — Л. Бунюэль (1900-1983), испанский кинорежиссер. Его фильмы «Андалузский пёс» (1928, в сотрудничестве с С. Дали) и «Золотой век» (1930) показывали в Ленинграде на специальных сеансах во дворце культуры имени Кирова и кинотеатре «Спартак». Дополнительные провокативы — А. Хичкок и И. Бергман. Ср. «Зазывали в кино ночью — ‘Бергмана ленты!’,/ А крутили из жизни твоей же моменты…» (Е. Шварц, «Элегии на стороны света»). Пабло Эскобар, колумбийский наркобарон, убитый в 1993, был избран в 1982 в парламент и писал детские сказки.

** …мать... служила в дирекции русского театра… — Дина Морицевна Шварц, долгие годы была заведующей литературной частью Большого драматического театра имени М. Горького и ближайшим помощником главного режиссера Георгия Товстоногова,

** синьор Кавальканти — ср. Кавальканти - герой романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо». Приписываемые ему пафосно-романтические отзывы о поэзии мадам Виардо — «извержение вулкана», «маска медузы Горгоны», «душа страны березового рая» — носят откровенно пародийный характер.

5. ** журнал «Эксклюзив» — название, предвосхищающее рекламную ономастику перестроечной эпохи. Впоследствии в 1991-1992 вышло три номера ленинградско-свердловского литературного журнала «Лабиринт/Эксцентр», одним из редакторов которого был Б. Останин (брат Кинг-Конг), так же редактировавший журнал «Часы», где в 1982 год появилась статья В. Кушева о поэзии Елены Шварц «Красавица в маске». Ср. «Эксцентрион» — еженедельная литературная страница в ленинградской газете «Смена», которую в 1992-93 годах вел МБ.

** …злоязычный г-н Вощев… — Владислав Кушев (1939), генетик, философ. Окончил биологический факультет ЛГУ, защитил кандидатскую диссертацию, его книга «Механизмы генетической рекомбинации» (1971) была переведена на английский язык и издана в США. Оставив официальную науку, присоединился к «поколению дворников и сторожей» и занялся изучением мифологии и лингвистики. В главе «Бесы» В. Кушев будет назван Филиппом Кошутом. Вощев — герой повести А. Платонова «Котлован».

сестра Марикина — Т. Горичева, см. выше. Марикина — её прозвище по «обезьяннику». Ср. Маврикевна, комический эстрадный персонаж (Горичева нередко носила простой «бабий» платок), альманах «Мария».

…проводы высылаемой в Москву сестры Марикины… — под давлением властей Т. Горичева была вынуждена покинуть СССР в 1980 году (год Олимпийских игр в Москве, сопровождавшийся усиленной «чисткой» столицы и крупных городов от нежелательных элементов — бомжей, преступников, диссидентов). Непосредственным поводом к высылке было её участие в издании феминистского альманаха «Женщина и Россия» (1979), переведенного впоследствии на несколько языков.

6. …раструб... Центрального моста — Тучков мост.

…полицейский в пробковом шлеме… — «тропический» антураж.

* Муж... Пушкина с юбке… — Евгений Вензель (1947), поэт, первый муж Е. Шварц. Дед по матери — известный востоковед-манчжурист П. И. Воробьев, директор Музея этнографии народов СССР; репрессирован в 1937. В 1963–64 посещал клуб «Дерзание» при Дворце пионеров, где познакомился с В. Топоровым, Н. Беляком, А. Марголисом. Входил в круг поэтов Малой Садовой, печатался в журналах «37», «Часы», «Голос», в сборнике «Лепта», в антологиях «Острова» и «У Голубой лагуны». Выпустил две поэтические книги в собственном художественном оформлении (1992, 2000). Написал воспоминания о Малой Садовой и о «Сайгоне».

7 ...роман Хедли «Аэровокзал»… — «производственный» роман американца А. Хейли «Аэропорт» (1968).

* Я собрал целый гербарий забавных происшествий, анекдотов, невероятных историй... но затейливая канва событий, как пелена, скрывает суть… — авторское отступление, представляющее собой один из возможных ключей повествования. То, что этот ключ не единственный, лишь подчеркивает наличие и сосуществование разных версий и возможных, подчас противоречивых, интерпретаций всего романа.

** Обезьянье общество — Е. Шварц была одной из учредительниц «обезьянника» (или «шимпозиума»). По уставу в «обезьяннике» числилось не более 12 членов, его собрания проходили 14 числа каждого месяца. Собравшиеся заслушивали два доклада: первый — на историческую тему (день, оказавший, по мнению докладчика, существенное влияние на последующие события в стране), второй — на поэтическую (анализ одного стихотворения или одной стихотворной строки) и оценивали его тайным голосованием шнурками трех цветов — черного, красного и белого. После докладов приступали к обильным возлияниям (горячительные напитки допускались крепостью не менее 40 градусов и непременно с растительными добавками). Возглавлял «шимпозиум» сменный вожак, вооруженный гигантским сухим стручком неизвестного тропического растения. Ему разрешалось вести себя неполиткорректно и даже агрессивно: он обрывал собеседников, громко бил себя в грудь в знак восторга или неприязни и т. п. Докладчики назначались заблаговременно, тексты их интереснейших докладов, к сожалению, не записывались и почти не сохранились. Собирались обычно на квартире у Е. Шварц (Школьная ул., 8), иногда у В. Долинина (ул. Воинова, 44а). Среди членов «обезьянника»: Е. Шварц, В. Кривулин, Б. Гройс, Т. Горичева, Л. Рудкевич, Б. Останин, Е. Пазухин, В. Долинин, Н. Ковалёва, Б. Улановская, Р. Цветков и др.

Интересные воспоминания об Обезьяньем обществе, кстати говоря, с упоминанием романа «Момемуры», оставил и В. Кривулин: «Наши словесные игры на Черной речке чем-то походили и на вызывающе-кооперативную швейную мастерскую Веры Павловны Розальской-Лопуховой-Кирсановой из романа «Что делать?». Отсюда оставался шаг до подпольного изготовления адской машины, но, слава Богу, мы ограничивались только миром слов и образов, опасаясь, скорее по соображениям эстетическим, шагнуть за ограду Соловьиного сада - и очутиться в каком-нибудь Соловьевском или другом общественно-митинговом скверике. Конец шестидесятых. Женя Вензель в роли режиссера-постановщика превращает портативное обиталище своей гениальной супруги в репетиционную залу. Силами друзей-поэтов он ставит одноактную пьеску Елены Шварц, основанную на одной из самых загадочных историй Екатерининского времени. Герой пьесы - капитан Мирович, охранявший в Шлиссельбургской крепости арестованного еще во младенчестве Иоанна Антоновича, который, будучи законным наследником престола Российского, провел в заключении больше 20 лет. Мирович подымает восстание с целью низложить Екатерину Вторую и вернуть трон законному государю Иоанну V. Капитанский бунт изначально обречен, абсурден, тем и привлекает нас. Лена играет Екатерину, а будущий самодеятельный теолог (тогда еще поэт) Женя Пазухин - несчастного принца. К лампочке под потолком, создавая иллюзию рассеянного сценического освещения, привешен железный дуршлаг, убогий свет сочится сквозь дыры в алюминиевом донце. Середина семидесятых. В той же тесной каморке - Заседание Великого Обезьяньего общества. На Черной речке подхватывают старинную затею Алексея Ремизова, обогатив ее сложными ритуалами, нагрузив пародийно-академической серьезностью и одновременно - предоставив возможность для любых безудержных фантазий. «Шимпозиумы» - так именуются эти собрания - происходят раз в неделю и состоят из двух частей - официальной и неофициальной. Официальный регламент строг: два доклада. Один - подробный рассказ о каком-либо одном дне из жизни какого-нибудь известного исторического лица. Рассказ должен быть связным и осмысленным. Второй доклад - развернутый анализ одного стихотворения, обязательное условие - обнаружить то, чего никто другой, кроме докладчика, не смог бы заметить. Затем следует тайное голосование путем опускания разноцветных обувных шнурков в специальную (тоже из-под обуви) коробку с прорезью, торжественное обнародование результатов, и наконец - увенчание докладчика заслуженными лаврами. Высшая оценка - черный шнурок, низшая - красный. Каждый участник «шимпозиума» обязан во время докладов надевать свитую из заслуженных им шнурков разноцветную нагрудную цепь, причем цепь эту нельзя было снимать и после окончания официальной части, когда приходил черед откупоривать бутылки и расставлять стаканы. Но даже тогда, в неформальной обстановке запрещалось именовать сотоварищей их «светскими» именами, у каждой Великой Обезьяны - только эзотерическая кличка….Если перечислять всех, кто участвовал в «шимпозиумах» на Школьной, мы получим почти полный список тех деятелей «Второй культуры», чьи имена ныне известны по книгам и публикациям в периодике. Православный богослов Татьяна Горичева, например, или наоборот, активисты-отказники, из ортодоксальных евреев. Доклады фиксировались, сохранились магнитофонные записи, когда-нибудь архивы «обезьянника» будут изданы полностью, как протоколы заседаний прославленного «Арзамаса». Обезьянник едва не закончился смертоубийством. Только чудо спасло брата Кинконга, когда на его голову обрушилась бутылка водки - сестра Шимп была выведена из себя во время затянувшейся неофициальной части. Удар пришелся по виску, миллиметр ниже - и наши игры стали бы достоянием судебной хроники».

** …знаменитая премия А. Белого… — независимая литературная премия Андрея Белого, учреждена при журнале «Часы» в 1978 году. Премию присуждало «тайное жюри», о составе которого ходили самые разноречивые слухи. На самом деле почти все определяли два соредактора журнала «Часы» Борис Иванов и Борис Останин, в разное время привлекавшие в состав жюри разных людей. Среди лауреатов премии: В. Кривулин, А. Драгомощенко. Б. Гройс, Е. Шварц, Е. Шифферс, Б. Кудряков, А. Миронов, Б. Дышленко, О. Седакова, Е. Харитонов, Саша Соколов, В. Алейников, Г. Айги, И. Жданов, В. Малявин, А. Парщиков, М. Эпштейн и др. Материальное наполнение премии (1 рубль, бутылка водки и яблоко) за все годы ее существования не изменилось.

8. брат Ленивец — Евгений Пазухин (1945), философ, литературный критик, член редакции журнала «37». В 1991 году эмигрировал в Германию.

* Федор Толстой «Француз»... прототип Штольца в знаменитой «Дуэли»... враг поэта Чехова... успокоенный Чаадаевым... готовился к роковой дуэли... кругосветное путешествие... с писателем Гончаровым... жил в одной каюте с самкой орангутанга… — весьма характерный для романа прием провокативной контаминации, соединяющей эпизоды биографий и черты характеров литературных и исторических персонажей. Федор Толстой «Американец» (1782-1846) авантюрист и карточный игрок, послуживший прототипом А. Грибоедову в «Горе от ума» и Л. Толстому в рассказе «Два гусара». Путешествовал с И.Ф. Крузенштерном и был высажен на Алеутских островах, в том числе, за происшествие с самкой орангутанга. Никого отношения к путешествию И. Гончарова это не имело. Своим врагом Толстого «Американца» считал, конечно, не Чехов, а Пушкин, одно из лицейских прозвищ которого было «Француз» и который долгие годы готовился к дуэли с Толстым, однако потом помирился и сделал его посредником при сватовстве к будущей жене Н. Гончаровой.

брат Кинг-Конг — Борис Останин (1946), литературный критик, переводчик, со-редактор самиздатского журнала «Часы».

…слепой, как Мильтон, литературный обозреватель газеты «Свет Сан-Тпьеры»… — Григорий Ковалёв (1939-1999), владелец замечательной памяти и прекрасного литературного вкуса, один из составителей многотомной антологии новейшей русской поэзии «У Голубой Лагуны», изданной в США. «Свет Сан-Тпьеры» — симуляж. Погиб в реке Карповке при невыясненных обстоятельствах.

9. …Карло Понти... статья в «Дебаркадере» — возможно, статья Павле Рака в журнале «Обводный канал».

** Макс Шильдер — кентавр: Макс Штирнер и Макс Шелер. Название труда, приписанного Максу Шильдеру «Церковная психология и женская сексопатология» указывают на статью А. Кушева, в которой проводилась параллель между истерической образностью и менструальными циклами. Ср. Карл Шильдер (1785–1854) русский инженер, изобретатель, создатель первой русской подводной лодки.

10. Сэмуэль Брак — ср. Самуэль Беккет, художник Брак, критик Осип Брик и даже Самуил Маршак.

** …Марциал... «ежедневная дань смерти»… — эта метафора дефекации не входит в состав канонических текстов римского поэта Марка Валерия Марциала (40-104).

11. ** …друг детства... г-н Рокк... вензель рока… — Евгений Вензель, первый муж Е. Шварц, прожил с ней недолго. См. выше. Фамилия Рокк очевидным образом отсылает к року, а также к приятелю Вензеля Анатолию Ромму, трагически погибшему при невыясненных обстоятельствах. Ср. Рокки — герой американского киноактера Сильвестра Сталлоне — Рокки Бальбоа в одноименном голливудском фильме.

«…вот пьяный муж опять стихи читает...» — видоизмененные строки из поэмы Е. Шварц «Черная Пасха» (1974), обращенные к Е. Вензелю: «Вот пьяный муж/ Булыжником ввалился/ И, дик и дюж, заматерился», и далее: «…И синяки цветут, как розы».

* …которую она закончила только благодаря маленькому провинциальному поэту г-н Кило… — в первой редакции: маленькому еврейскому поэту. Скорее всего, имеется в виду А. Кушнер.

г-жа Алтэ — А. Ахматова.

12. апостол-близнец — прозвище апостола Фомы, он же Фома Неверующий (Ин. 20, 24).

Финка-Вихия — дачный поселок Комарово под Ленинградом (с 1918 по 1939 год принадлежал Финляндии, финское название — Келомякки), подобие подмосковного Переделкино. А. Ахматова жила летом в Комарово в дачном домике («будке»), в 1966 году похоронена на местном кладбище.

…граблями сгребала мусор и листья… — Ахматова вряд ли когда-нибудь держала в руках грабли и даже веник, для этого у нее всегда находились добровольные помощники. К дичку Ахматовой МБ прививает Бориса Пастернака, большого любителя повозиться на переделкинском огороде и с лопатой в руке запечатленного на известной фотографии. Провокатив здесь, вероятно, — хрестоматийные ахматовские строки «Когда б вы знали, из какого сора…»

** …Марина (намек на графиню Морозову)… — М. Цветаева, с которой у А. Ахматовой были непростые отношения.

…знаменитый Оливье Карлински… — И. Бродский. Оливье — французский повар, создатель популярного салата. Карл XII — шведский король, упомянут в поэме А. Пушкина «Полтава». Бродский — лауреат шведской (Нобелевской) литературной премии. Ниже Бродский назван по-другому: Ивор Карлински.

…друг-враг… — Д. Бобышев, отношения которого с И. Бродским претерпели изменение от дружбы до вражды.

** …русский поэт Чехов… — сдвиг: Чехов никогда стихов не писал.

…гигант Шварценеггер… — Сергей Лендер, поклонник поэзии Е. Шварц. Работал сторожем, один из первых русских культуристов, умер от рака крови.

13. …московское радио… — западное радио.

…ученый фенолог г-н Ли… — Георгий Стратановский, филолог, литературовед, переводчик с древнегреческого, отец поэта С. Стратановского.

«Голос Москвы» — радиостанция «Голос Америки».

…невеста хозяина… — Н. Ковалёва, см. выше.

** г-н Chinek — поэт П. Чейгин, получивший в богемных кругах прозвище Чайник. Посещал литературный клуб «Дерзание» во Дворце пионеров, в 1968–70 — ЦЛИТО при Союзе писателей под руководством Г. Семенова, познакомился там со многими молодыми поэтами. Характерен отзыв В. Кривулина о Чейгине: «Легендарный персонаж ленинградской богемы. Пироман и драчун. Один из наиболее ярких поэтов конца 60-х. Мощное языковое подсознание сообщает его на первый взгляд невразумительным текстам огромную эмоциональную энергетику».

* …гость из Москвы и издатель альманаха «Медное время», г-н Ромерро… — в первой редакции: московский поэт-смогист и издатель альманаха «Бронзовый век». Издателем альманаха «Бронзовый век был поэт Слава Лён. Н. Климонтович пишет об этом в своем биографическом очерке: ««Бронзовый век» - по-немецки выходил под названием «Новая русская литература», по-немецки потому, что издавался в университете австрийского курорта Зальцбрук при кафедре славистики. В Москве составлял от корки до корки и редактировал журнал Вячеслав Епишин, известный под псевдонимом Слава Лен… Всегда аккуратнейше причесан, в непременной бабочке, он был полон самых фантасмагорических проектов, некоторые из которых на диво скептиков оказывались впоследствии состоятельными… При разнообразном к нему отношении в окололитературных кругах следует признать, что Слава - по-своему титаническая фигура и персонаж, без которого совсем неполон был бы московский пейзаж неофициальной культуры». В. Лен, по образованию - геолог, выпускник МГУ, кандидат наук, многие годы опекал автора «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева.

Елена Игалтэ — Е. Игнатова, см. выше.

…золотокудрый, розоволикий Антей… — С. Лендер. См. выше. Сдвиг и кентавр.

14. …фантастический роман Уайльда… — «Портрет Дориана Грея» (1891).

* Ого, вы или слишком смелый молодой человек или слишком торопливый, для которого чужая душа — копейка, а своя голова - полушка — намеренно неточная версия русской поговорки, использованной Пушкиным при оценке русского бунта в «Капитанской дочке».

…вышлют... на бомбардировщике... в Россию — Т. Горичева с другими издательницами альманаха «Женщина и Россия» была выслана в 1980 году за границу.

мать Мария — подразумевается православная нацеленность Т. Горичевой, с особой силой проявившаяся за границей, в частности, в православном миссионерстве. Ср. мать Мария (1891-1945), она же Елизавета Кузьмина-Караваева — поэтесса, в эмиграции обратилась в православие и стала монахиней. Погибла в немецком концлагере.

* …простодушная дурочка-сибирячка… — в первой редакции было: простодушная дурочка-кореянка. Скорее, всего, Надя Ким, подруга третьей жены Кривулина, Светланы. См. выше.

15. …глава мафии русских учителей, исключенный из Торонтского университета… — Михаил Краморенко. Был исключен из Тартуского университета. Агент Москвы — агент КГБ. См. ниже

* Геркуланум — римский город в Италии, около современного Неаполя, частично был разрушен и засыпан пеплом при извержении Везувия в 79 н.э. Посетить Геркуланум — посетить прошлое, приобщиться к настоящей культуре.

17. …четвертая, но не последняя жена… — Наталья Ковалева, она же сестра Саймири (прозвище по «обезьяннику»).

…человек... с пепельно-серой шевелюрой и сизой бородкой с крошками… — Юрий Динабург, жил в Челябинске, где сразу же по окончании школы был арестован и отсидел 8 лет за участие в школьном кружке, изучавшем причины неудач Красной армии в первые годы Великой Отечественной войны.

…кафе Сайгона и Ольстера… — знаменитые ленинградские кафетерии, прозванные «Сайгоном» и «Ольстером».

* Носившая … черные свитера и блузки, украшенные… изображением Георгия Победоносца… — в первой редакции: …изображением Нифертити. Такое изображение носила поэтесса Е. Игнатова.

18. ** …шкафоподобное (но милое) существо женского пола по фамилии Рабинсон — в первой редакции: Рабинович. Возможно, Елена Рабинович (1945), антрополог и литературовед.

** Сурово критиковались некоторые строчки Кизеваттора и Момбелли… — в первых редакциях было: Мандельштама и Цветаевой. В романе Кизеватор чаще соответствует М. Кузмину, а Момбелли - Андрею Белому.

…фильм «Большая жратва»… — кинофильм итальянского режиссера Марко Ферерри, был снят в 1973.

…седая балерина… — возможно, Мария Ивашенцева.

19. * …странная, как-то неловко согнутая особа — этот фрагмент практически не претерпел никаких изменений при переходе от первой (самиздатской) редакции к редакции 1993, за исключением нескольких незначительных моментов. Так, во фразе «подрабатывает, аккомпанируя на фортепьяно то ли в лицее, то ли в кабаре» в первой варианте стояло соответственно — «школе» и «медучилище». Герой фрагмента именовался не г-н Chinek, а «он» и однажды «пьяный бонапартик». Во фразе «…а когда уходил, забирая с собой вытрясенную из кошелька мелочь и книги, сказал: ты дура — и живешь духовным, тебе это ни к чему», появилось: «ты русская дура, сама говоришь, что все материальное тебе только мешает».

* …некогда знаменитый островной абстракционист… — Е. Михнов-Войтенко (1932-1988), один из наиболее радикальных ленинградских художников-абстракционистов, со второй половины 50-х, создававший работы, состоящие из абстрактных и символических орнаментов.

…он называл себя... цифрой — вероятно, 6.

21. …роман синьора Кальвино... «Рос и я»… — переадресация: В. Кривулин написал роман «Шмон» (другое название «Гнездо»), машинопись которого была изъята при обыске; роман «Рос и я» принадлежит перу МБ (псевдоним — Ф. Эрскин), опубликован в ВНЛ №1 (1990). «Шмон» опубликован в ВНЛ № 2 за 1991 год и состоит из одной многостраничной фразы (собственно, из незавершённой фразы, поскольку в её конце отсутствует точка или другой знак препинания), но начинается с пересказа другого романа МБ «Возвращение в ад» (1980).) В «Момемурах» МБ пересказывает сюжет какого-то несуществующего романа.

* С сотрудником его патриотического журнала… — с сотрудником самиздатского журнала «37» Л. Жмудем, который участвовал в выпуске 20-го номера журнала «37», а до этого выпускал журнал «Метродор». В 1989 вместе с Л. Лурье организовал С.-Петербургскую классическую гимназию, некоторое время был ее директором. Доктор философских наук, специалист в области античной философии и науки. Автор книг по пифагореизму.

.

…высадили... в Сан-Хосе… — Бологое.

22.** …орвелловский год на пороге… — 1984-й, по названию антиутопии Дж. Оруэлла «1984». Одно из дополнительных подтверждений того, что действие происходит в 1983.

* …разрозненные тома гранатовской энциклопедии… — знаменитый «Энциклопедический словарь» братьев А.Н. Гранат (1861-1933) и И.Н. Гранат (1863-1941). В 1917 их издательство было преобразовано в Русский библиотечный институт, а в 1933 вошло в состав «Советской энциклопедии».

* …жару, какая была тем летом в кабоне… — в первой редакции было: в термезе. Термез — узбекский город на границе с Афганистаном, где издавна существовала греческая колония.

* …так как жила в колонии третий год, приехав из Биробиджана… видный сибирский коммунист, бежавший в москву после переворота в еврейской автнономной области… — в первых редакциях было: жила в союзе только третий год, приехав из Франции… видный греческий коммунист, бежавший из Греции после военного переворота в румынию. В окончательном варианте связь между эмигрантами из Греции, тепло встреченными греками же в Термезе, нарушается и приобретает еще более комический характер.

23. …чехословацкое лето… — «пражская весна», 1968 год.

** …шьёт дальше своё цыганское одеяло, составленное из разноцветных лоскутов и заплат… — симптоматичная характеристика авторского стиля, еще один из возможный ключей интерпретации повествования, в данном случае в виде иронической апелляции к т. н. центонной литературы.

** …ленинградская феминистка… — Галина Григорьева, отважная мать шестерых детей. В юности посещала клуб «Дерзание» при Дворце пионеров, в 1970–74 — ЛИТО В. Сосноры. В 1975–80 участвовала в Религиозно-философском семинаре Т. Горичевой. Печаталась в журнале «37», в альманахе «Женщина и Россия» (статья-интервью «Женщина в тюрьме», 1979; вошла только в книжный вариант альманаха) и альманахе «Мистерии» (г. Речица). В 1980–82 — одна из руководительниц феминистского клуба «Мария»; вместе с Н. Лазаревой издавала одноименный журнал, печаталась в нем под псевдонимами Галина Хамова и Галина Добровольская. Как участница правозащитного женского движения неоднократно подвергалась обыскам, допросам и официальным предостережениям со стороны КГБ.

* В двенадцати милях от Коктебеля… — на этом расстоянии, в поселке Старый Крым, находился дом психолога, переводчика Юнга Валерия Зеленского (1944).

25. …дом на углу Маклина и Декабристов… — пятиэтажный дом № 53 по ул. Декабристов, в котором живёт писатель Н. Подольский, см. ниже.

…хромоногий поэт из Ленинграда — Михаил Еремин (1937).

26. ** …хозяин, один из самых злоязычных писателей… похожий на обритого сологуба… — Наль Подольский (1935). Кандидат технических наук; был доцентом кафедры высшей математики, старшим научным сотрудником в области прикладной математики, технической кибернетики и археологии, пока 1960-е не познакомился с К. Кузьминским и В. Кривулиным и не увлекся литературой. В 1970-е его дом был одним из самых известных в городе литературных салонов. В 1983 году в Париже ему была присуждена литературная премия имени Владимира Даля.

* Шептал на ухо коротко подстриженной поэтессе с обкусанными ногтями… — скорее всего, Е. Пудовкина (1950). Была литературным секретарем писательницы Н. Грудининой, с 1980 — оператором газовой котельной. Печаталась в самиздатских журналах и за границей.

Один столичный поэт, друг рыжего американца… — Евгений Рейн, друг И. Бродского.

…одиннадцатого апреля... двадцать четвёртого мая я пью под вашими портретами… — дни рождения Д. Бобышева и И. Бродского.

…август шестьдесят восьмого… — ср. роман МБ «В тени августа» (1977).

** …обычный бредовый разговор... стали обсуждать название издательства... «Пропилеи»... «Новый Арзамас»... «Зеленая лампа»… — в конце 1970-х годов одной из часто обсуждавшихся тем была возможность издавать московско-ленинградский литературный журнал. Что касается издательства, то примерно в это время в Париже издательство, ориентированное в том числе и на новую русскую литературу, создает В. Аллой (1945-2001).

27. ** …вчера звонил Лев Александрович… — Лев Рудкевич (1946), психолог, геронтолог, диссидент, один из издателей журнала «37». Именно он в 1975 снял двухкомнатную квартиру на Курляндской улице, д. 20, кв. 37, пополам с молодоженами В. Кривулиным и Т. Горичевой, с которыми был знаком с университетских лет. Здесь проходили собрания Религиозно-философского семинара, а номер квартиры стал названием журнала. В 1977 году эмигрировал и поселился в Вене, где работал в издательстве «Посев». В 1994 году вернулся в Ленинград, занимается медицинской и научной деятельностью, связанной с диагностикой будущих болезней детей.

…овальные медальоны… — ср. сборник сонетов Игоря Северянина «Медальоны» (1934) с поэтическими портретами современников.

Поэт возбудил дело против горэкскурсбюро… — Е. Пазухин, см. выше.

…белобрысый ангелочек... благочестивый отрок… — О. Охапкин, см. выше.

…последовательница Иоанна Кронштадтского… — бабушка О. Охапкина.

28. …литературное объединение «Голос юности»… — литературный клуб «Дерзание» при ленинградском Дворце пионеров.

…руководитель кружка Дар… — Д. Дар, см. выше.

* Соснора — Виктор Соснора (1936), ленинградский поэт и прозаик. Посещал ЛИТО «Голос юности» при ДК Профтехобразования под руководством Д. Дара, общался с В. Марамзиным, В. Губиным, Б. Вахтиным, К. Кузьминским и др. Выступал с чтением стихов, в том числе на известном «турнире поэтов» в ДК им. Горького с участием И. Бродского, А. Кушнера, Г. Горбовского и А. Морева (1960). В 1958 познакомился с Н. Асеевым, который высоко оценил его поэтический талант, содействовал первым журнальным публикациям (1960) и написал предисловие к первой книге стихов «Январский ливень», вышедшей в 1962. В 1965 вышла книга стихов «Триптих», за которой последовали другие. Наряду с официальными изданиями стихи широко распространялись в списках и публиковались в самиздате.

* Глеб Горбовский — (1931), ленинградский поэт и прозаик. Родители — учителя русского языка и литературы. Отец был репрессирован, отбыл 10 лет в лагерях. В середине 1950-х посещал ЛИТО Д. Дара «Голос юности» при ДК Профтехобразования, затем — ЛИТО при Горном институте под руководством Г. Семенова. Был женат на поэтессе Л. Гладкой. В 1960 выпустил первую книгу стихов «Поиски тепла». В том же году его поэтическая подборка была опубликована в московском самиздатском журнале «Синтаксис» (в 1965 перепечатана журналом «Грани»). В 1964 стихи вошли в самиздатский сборник К. Кузьминского и Б. Тайгина «Антология советской патологии». Автор стихов и песен, ставших народными: «Когда качаются фонарики ночные…» (1953), «У заведенья «Пиво-Воды»…» (1960), «Деваха» (1960), «Песенка про шофера» (1961). Еще до перестройки практически порвал с андеграундом и занял национал-патриотическую позицию, которая в последнее время только усилилась.

29. …лагерь баскских террористов под Горьким… — кентавр: в радиопередачах 1970-х годов часто упоминали о баскских сепаратистах и о высылке академика Д. А. Сахарова в город Горький.

…опальный академик… — Д. Сахаров, см. выше.

…знаменитый отшельник… — А. И. Солженицын жил в 1970-80-х годах в штате Вермонт, (США), где работал над многотомным историческим исследованием «Красное колесо», избегая журналистов, за что и получил прозвище «вермонтский отшельник». Соседом Солженицына по штату Вермонт был русский писатель-эмигрант Саша Соколов.

** …третий том «Философии общего дела»… — кентавр: «Философия общего дела» Николая Федорова была издана в двух томах в 1906 и 1913 годах и переиздана в СССР в 1982 году; А. Солженицын помогал изданию сборника «Из-под глыб» (авторы: Е. Барабанов, А. Солженицын, И. Шафаревич и др.), завершающего своеобразную трилогию: «Вехи» (1909), «Из глубины» (1918), «Из-под глыб» (1974). Идеи Н. Федорова оказали сильнейшее влияние на жизнь и творчество К. Циолковского, П. Филонова, А. Платонова, Н. Заболоцкого и др. Ср. тему издания третьего тома «Философии общего дела» в романе МБ «Рос и я» (написан в 1986, издан в 1990).

** …записывают с помощью ларисы мондрус битлов… — Лариса Мондрус (1943) — эстрадная певица, особенно популярная во второй половине 60-х годов, в 1973 эмигрировала в Германию. Ср. Лариса Богораз, активист правозащитного движения.

Национальный характер

* Между этой главой и предыдущей (Островитяне) в первых двух редакциях помещалась главка «Манифест», представлявшая собой несколько измененный иронический манифест Обезьяньего общества, начинавшийся словами: «Обезьяна не верит в эволюцию» и завершавшийся объяснением церемониала ношения шнурков (веревки) вокруг шеи: «Веревка символизирует утраченный нами по нерадивости хвост». Однако в третьей редакции этот Манифест сначала был подвергнут существенным сокращениям и изменениям, а затем целиком вычеркнут. Сама глава «Национальный характер» в окончательной редакции глава подверглась принципиальным изменениям, которые превратили несколько отвлеченное рассуждение о русско-еврейских отношениях в рассказ о новом метахарактере, составленном из черт еврейского и русского национального характера, но проявившихся в иных исторических обстоятельствах.

** …лорд Буксгевден... фамилия князей Львовых… — см. выше. Винегрет: фамилия Буксгевден начинается так же, как и фамилия основателя литературной премии Букера, однако заменяя в 1984 году фамилию Экибастузен на Буксгевден, МБ вряд ли предполагал, что созданный им в 1989 журнал «Вестник новой литературы» получит премию русского «малого Букера» за 1992 год; справочник Буксгевдена «Кому Нобелевскую премию» напоминает о последнем нобелевском лауреате среди русских писателей И. Бродском; Львов — ср. Лев Лосев (Лившиц), ленинградец, друг И. Бродского, эмигрант с 1976 года, написавший немало статей о современной (в т. ч. неофициальной) русской литературе; Львов (лев — солнечный зверь, герой) — очередное alter ego МБ.

30. «…русский вопрос»... славянофильский душок… — раздвоение (или дифракция?): русский здесь означает одновременно и русский, и еврейский; славянофильский — славянофильский (с обертоном «антисемитский») и юдофильский. Ср. ниже.

31. ** синьор Вертински — винегрет: возможно, о. Павел Флоренский (1882-1943), религиозный философ, основное сочинение «Столп и утверждение истины», погиб в лагере (по-итальянски/латыни vertе — зелень, flоrе — цветок); А. Вертинский (1889-1957) — популярный русский эстрадный певец, в 1919 году эмигрировал, в 1943 вернулся в СССР.

Дак Бредли — Николай Бердяев (Николай — Ник, Бред — перестановка Берд, плюс семантика русского слова «бред», до некоторой степени относящаяся к интеллектуально и психологически подвижному Бердяеву). Русский философ-персоналист (1874-1948), участник сборника «Вехи», основатель журнала «Путь» (Париж, 1925-1940), один из руководителей издательства YMCA-Pre, автор книг о русской духовности и истоках большевизма: «Смысл русской идеи», «Русская идея», автобиография «Самопознание» и др. Ср. также Ф. Достоевский.

32. Мачадо — Мачадо-и-Руис (1875-1939), испанский поэт. Умер в изгнании.

Доватор — С. Довлатов, см. выше.

** Многие упрекают русских за то, что они поддержали доктора Сантоса, поднявшего восстание против власти трех лилий… приводят список фамилий первого колониального правительства… русские — вечный козел отпущения... во всем виноваты русские… — здесь и в некоторых других фрагментах этой главы рокировка и дифракция: русские (как национальное меньшинство на острове) = евреи (в русской истории и революции). Власть трех лилий — императорская власть в России, ср. триединую формулу графа С. Уварова: «православие, самодержавие, народность». Лилии — символ королевской власти во Франции. Доктор Сантос — см. выше. Он же доктор Виллио — Владимир Ильич Ленин.

…журнал в Берлине «Диаспора и правое дело»... Иван Карамзин… — Иван Александрович Ильин (1882-1954), русский философ и правовед, сторонник «сопротивления злу силой», выслан из СССР в 1922 году. Автор книг «Аксиомы религиозного опыта», «О сущности правосознания» и др.

Иван Карамазов — герой романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». Н. М. Карамзин (1766-1826) — русский писатель и историк, автор повести «Бедная Лиза» и многотомной «Истории государства Российского».

34. …сборник «Русские и свобода»… — самиздатский журнал «Евреи в СССР», выходивший в 1970-х годах. Ср. еврейский самиздатский журнал «Время и мы».

…член организации «Русский собор» Хаим Герцек - рокировка (русский = еврейский), членство еврея в черносотенном «Русском соборе» выглядит довольно гротескно, хотя и известно в истории. Сюда же: Александр Герцович из стихотворения О. Мандельштама «Жил Александр Герцович» (1931); поэтесса Аделаида Герцык (1871-1925); «революционный либерал» Александр Герцен (1812-1870); один из основателей сионизма Теодор Герцль (1860-1904). Herz — «сердце» (нем.) — через «герцы» связано с частотой, колебаниями — не только физическими, но и душевными, интеллектуальными.

Русский вестник

* В первой редакции глава называлась «Журнал “Часы”», во второй — «Колониальный вестник». «Часы» - самиздатский литературный журнал, издавался Б. Ивановым, Б. Останиным и др. с 1976 по 1990. Вообще «русский» в контексте изменений в ходе третьей окончательной редакции романа чаще всего является синонимом «эмигрантский» или «второкультурный».

35. ** …в обмен на дневники другого русского писателя Зея Альтшулера… — в первой редакции было: А.М. Ремизова (1877-1957). Русский писатель, один из наиболее видных писателей эмиграции. Инициалы З. А. (возможно, случайно) совпадают с инициалами русского писателя Александра Зиновьева. Ср. Александр Альтшулер (1938), ленинградский поэт, один из ближайших друзей Л. Аронзона. С начала 1990-х живет в Израиле.

* Что такое русская оппозиционная культура… — в первой редакции: «вторая культура», во второй редакции — колониальная «вторая культура».

…свернув с мостика на набережную Карпинос… — набережная реки Карповки, где в доме 25 жил Б. Иванов.

** дон Бовиани — Борис Иванович Иванов, ленинградский писатель. В 1965 выпустил книгу рассказов «Дверь остается открытой». Участвовал в сборе подписей в защиту И. Бродского. В 1968 вместе с М. Данини, Я. Гординым и И. Муравьевой подписал письмо с протестом против осуждения А. Гинзбурга за публикацию «Белой книги», посвященной процессу над Ю. Даниэлем и А. Синявским. Был исключен из КПСС и уволен с работы. Один из создателей ленинградской «второй культуры», издатель журнала «Часы», инициатор создания литературного «Клуба-81» и др. Дон — уважительное обращение к старшим в Южной Америке; в «Крестном отце» М. Пьюзо что-то среднее между «пахан» и «кум». В первых редакциях вместо «дон Бовиани» использовались наименования — «главный редактор», «редактор», там, где речь шла об исключении из Союза писателей - «бывший писатель», затем — «средний писатель». См. ниже.

36. …человек за пятьдесят… — Б. Иванов родился в 1928 году.

…четыре с половиной года выхода... журнала… — первый номер журнала «Часы» вышел летом 1976 года; встреча героя «Момемуров» с доном Бовианом, если верить цифрам, произошла в «промозглую колониальную осень» 1979 года.

** Эздра Мориак — кентавр: Эзра Паунд + Франсуа Мориак. Э. Паунд (1885-1972), американский поэт-авангардист, критик, начинал как один лидеров имажизма; за поддержку фашизма предстал перед судом как военный преступник и был помещен в психиатрическую клинику. Ф. Мориак (1985-1970) французский писатель-антифашист, продолжатель традиций критического реализма, лауреат Нобелевской премии (1952).

37. …печатается не на деньги Москвы… — не на деньги Запада.

К-2 — независимая (неофициальная, самиздатская, вторая) культура, см. выше.

…два Нобелевских лауреата с благодарностью вспоминают… — Иосиф Бродский (1987) и Ральф Олсборн (будущий лауреат). Благодарные упоминания в выступлениях Бродского о доне Бовиани-Иванове гротескно преувеличены, а то и придуманы.

38 * …мать становится манекенщицей в универсальном магазине… — мать Б. Иванова работала продавщицей и поваром, отец, рабочий, погиб на фронте.

* Буровой мастер в Хибинах, больница в Мурманске, русская Сибирь, ханты, манси… - Б. Иванов в конце 40-х годов работал буровым мастером на Кольском полуострове.

Дик Крэнстон — Исследование Д. Крэнстона «Свобода и творчество без оглядки» упоминается в романе Ф. Эрскина (МБ) «Рос и я», ВНЛ. № 1, 1990. Cр. также литературовед Вадим Крейденков.

** Как пишет Билл Марли… — провокатив не найден. Ср. Боб Марли (1945-1981) — певец и композитор, «крестный отец» стиля регги.

** граф Сиверс — Сиверс — дворянский род, происходящий из Голштинии и переселившийся в Россию при Петре I. Ср. граф Сиверс - персонаж романа МБ (впервые опубликован под псевдонимом Ф. Эрскин) «Рос и я».

* Риттих, которого время перекрестило в Лифшица… — вероятно, Лев Лифшиц, который взял псевдоним Алексей Лосев (1937), поэт, редактор, сын писателя В. Лифшица. В 1976 эмигрировал и поселился в США. Дружил с И. Бродским, написал докторскую диссертацию «О пользе цензуры. Эзопов язык в русской литературе» (1984). Преподает русскую литературу в Дартмутском колледже в Ганновере, штат Нью-Хэмпшир.

* …поэт с совиной фамилией Уфоу… — Владимир Уфлянд (1937), поэт, во многом предвосхитивший поэтику «московского концептуализма». В 1958 в период травли Б. Пастернака вместе с М. Ерёминым и Л. Виноградовым написал на парапете набережной Невы перед Летним садом «Да здравствует Пастернак!» за что несколько месяцев провел в следственном изоляторе «Кресты» по обвинению в хулиганстве. С конца 1950-х его стихи получили распространение в рукописях, позже печатались в журналах и альманахах самиздата.

** Гай Рид — писатель Рид Грачев (собств. Рид Вите, 1935), близкий приятель Б. Иванова. В годы учебы на филфаке ЛГУ познакомился с М. Красильниковым, В. Уфляндом, В. Крейденковым, В. Герасимовым. Во второй половине 1960-х писал короткие очерки, большинство которых вошло в однотомник «Ничей брат», выпущенный только в 1994.

…подрабатывая в провинциальной газете «Соуп и время»… — газета «Псковская правда». oap — «мыло» (англ.), ср. СП, Союз писателей.

…ты около Соупа, там задушены последние вспышки колониальной свободы, настоящий край вдохновения, неужели ты оставишь эту землю без поэмы? - Несколько измененная цитата из письма К.Ф. Рылеева Пушкину в Михайловское: «Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы» (См.: Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. Т. I. М., издательство «Правда». С. 608).

…местная газета в Левернаузене… — в городе Опочка (Levern — Liver — печень — почка — Опочка).

40. ** …литературный салон... брюзгливый и катастрофически помпезный Майкл Слоним… — советский писатель Михаил Слонимский (1897-1972). В 1920-е входил в литературную группу «Серапионовы братья». В 1960-е руководил ЛИТО при издательстве «Советский писатель», где бывали А. Битов, В. Попов и др.

Билл Бартон — А. Битов, см. выше.

** Арчи Поп — писатель Валерий Попов (1939), в 90-е годы — президент Санкт-Петербургского отделения ПЕН-клуба. Ср. Александр Поп (1688-1744) — английский поэт, сын торговца полотном, близкий друг Дж. Свифта.

…Моргенштейн... главный редактор «Амальгамы»… — Глеб Горышин, главный редактор (1977-1982) журнала «Аврора», при котором в декабре 1981 года была опубликована сатирическая «Юбилейная речь» В. Голявкина, воспринятая читателями как сатира на Л. Брежнева.

В день 75-летия… генерал Марко, чьи брови, неправильная артикуляция и преклонный возраст… — Л. И. Брежнев (1906-1982), генеральный секретарь ЦК КПСС в 1964-1982 годах. Марка (знак, клеймо) — возможное указание на любовь Брежнева к получению и вручению военных и правительственных наград. Четырежды Герой Советского Союза, кавалер множества советских и зарубежных орденов и медалей, лауреат Ленинской премии в области литературы и пр.

** …гневное четверостишье... намек на расстрел после мартовских ид королевской семьи… — стихи Натальи Королевой в журнале «Аврора», в которых с горечью и состраданием упоминается о расстреле царской семьи в Екатеринбурге в 1918 году. Здесь соединение нескольких событий — это еще смерть Сталина в марте 1953, убийство Цезаря от рук заговорщиков. Ср. «Мартовские иды» (1948) — роман американского писателя Торнтона Уайлдера, в русском переводе впервые был опубликован в 1976 в журнале «Новый мир».

Издать в местном издательстве «Кларк и сыновья»… — ленинградское отделение издательства «Советский писатель».

…дон Бовиани... книга рассказов… — сборник «Дверь остаётся открытой», М.-Л., 1965.

** …известный либерал (о, эта твердолобая непреклонность престарелых либералов) мистер Коллинз… последнего смущала чрезмерно обостренная прорусская позиция… — советский писатель Даниил Гранин (1919). Прорусская позиция — антисоветская позиция. Фраза представляет собой очередной вариант иронической перверсии, где либерализм оказывается синонимом советского патриотизма.

** …после известного октябрьского переворота… — смещение Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС в 1964 году, конец эпохи «оттепели» и начало брежневского «застоя». «Октябрьским переворотом» нередко называют Октябрьскую революцию 1917 года.

* …потому что они отказались подписать протест против действий Москвы в ООН — имеется в виду: отказались подписать письму в поддержку действий Москвы в Чехословакии.

41. Он так и назывался: стиль журнала «Первое причастие»… — литературный журнал «Юность», издается с 1955 года, первый главный редактор — В. Катаев, потом Б. Полевой и др. Постоянными авторами «Юности» были В. Аксенов, А. Битов, Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, Р. Рождественский, А. Рыбаков, Ф. Искандер и др.

…одноглазый Дик… — после перенесенной в США болезни В. Крейденков лишился ноги.

«Божий мир» г-на Тауделло… — литературный журнал «Новый мир», издается с 1925 года, главным редактором с 1950 по 1970 год (с четырехлетним перерывом) был А. Твардовский (1910-1971), автор поэмы «Василий Теркин». «Новый мир», наряду с «Юностью», являлся в 1960-70-е годы средоточием советской либеральной писательской оппозиции.

** …со Смиттенами и Бликгенами для снобов и фрондирующих либералов… — в первой редакции было: разными там Солженицыными и Некрасовыми. Кентавр: Смит и Вессон, название марки револьвера. Ср. Елена-Августа-Элеонора фон Смиттен (1771-1828), жена полководца Михаила Барклайя-де-Толли. «Блекген и Робинсон» — так называлось наиболее популярное в дореволюционной России сухое печенье в пачках, известное не менее чем плиточный шоколад «И. Крафт» и монпансье «Г. Ландрин».

Одна единственная рецензия в вечерней русской газете… — «Вечерний Ленинград».

42. * …русский писатель Вестов… — А.П. Чехов (1860-1904).

* Как сказал Арно Кизеватор… — в первой редакции: как сказал Толстой. Во второй: синьор Кальвино.

Написать штуку пострашнее «Матери» Горького… — хрестоматийная фраза И. Сталина о рассказе «Девушка и смерть» Максима Горького: «Эта штука посильнее, чем «Фауст» Гете».

** Тино Валенси — авторство трансформированного высказывания Сталина приписано неизвестному персонажу. Возможно, Валентин Катаев (1897-1986). Популярный детский писатель («Белеет парус одинокий», «Сын полка») В 1960-е годы пережил «вторую молодость»: повести «Святой колодец» «Трава забвения», «Кубик», «Алмазный мой венец» написаны с немалой художественной изощренностью, некоторые из них — в жанре roman à clef, то есть романа, в котором под вымышленными именами выведены реальные лица. Ср. Лех Валенса (1943) — лидер польского движения «Солидарность».

43 ** ...кого Карл Стринберг назвал «солью моря»… — ср. Август Стриндберг (1849-1912), шведский писатель и драматург, один из «властителей дум европейской интеллигенции». В данном случае обыгрываются расхожие выражения «соль земли» и «писатель земли русской».

…письмо протеста против «процесса четырех»… — письмо было составлено в 1968 году. «Процесс четырех» — судебный процесс в 1968 году над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским и В. Лашковой за публикацию «Белой книги», посвящённой процессу над писателями А. Синявским и Ю. Даниэлем, нелегально и под псевдонимами (Абрам Терц, Николай Аржак) издававшими в 1960-х годах свои рассказы на Западе.

…соседняя Мизингия… — Чехословакия, которая в разгар «пражской весны» 1968 года была оккупирована советскими войсками. См. ниже: Мизингия — Польша.

44. * Считалась любимой ученицей cтарины Савима… — в первой редакции было: «…подавала надежды. Входила в группу Васми». Рихард Васми (1928-1998), петербургский художник, создатель оригинальных экспрессионистских версий городских окраин.

46. ** …«Русский вестник», с его русско-демократической направленностью, стал главным конкурентом возникшему несколько раньше и ориентированному более прозападно журналу синьора Кальвино «Акмэ» — «Акмэ» - журнал Виктора Кривулина «37». Акмэ — высшая степень, расцвет человеческой жизни (у мужчины — 35-40 лет). Журнал «Часы», ориентированный на более традиционную литературу, действительно, занимал несколько иную и более почвенническую позицию во второй культуре, нежели журнал «37», в котором, в частности, впервые были опубликованы произведения московским концептуалистов и вообще, несмотря на обилие текстов религиозной направленности, культивировался дух несколько высокомерной элитарности.

* Оба главных журнала появились… после объявления ООН «года русских колоний»… - возникли после подписания СССР Заключительного акта Хельсинкского совещания (1975) и активизации нонконформистского движения.

* Удачными оказались попытки привлечь к сотрудничеству не только столичных критиков, но и авторов метрополии… — столичные критики — Б. Гройс, перебравшийся в Москву, но именно в журнале «37» опубликовавший статью «Московский романтический концептуализм», которая положила начало отечественной постмодернистской критике; В. Паперный с книгой «Культура — “два”»; А. Раппопорт и др. Авторы метрополии — московские концептуалисты С. Некрасов, Д.А. Пригов, Л. Рубинштейн.

* Под явно надуманным предлогом журнал был закрыт… и в Россию были выслана добрая половина его сотрудников… — Журнал «37» прекратил существование в марте 1981 года на 21-м номере под давлением КГБ, который заставил эмигрировать на Запад Т. Горичеву, Б. Гройса и С. Дедюлина и вынудил отказаться от сотрудничества последний состав соредакторов В. Кривулина — С. Тахтаджяна и Л. Жмудя.

47. …огромный шестисотстраничный роман некоего... Рикардо Даугмота… — «Расположение в домах и деревьях» А. Драгомощенко. Аркадий Драгомощенко (1946), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик. Родился в Потсдаме, жил в Виннице, в конце 1960-х годов переехал в Ленинград, где учился в Театральном институте. Роман «Расположение в домах и деревьях» вышел литературным приложением к журналу «Часы».

48. мистер Кока — К. Кузьминский, см. выше.

49. Вальпараис — Винница.

50. * Рикардо Даугмот совершенно неожиданно вытащил из своего портфеля во время беседы с приехавшим из столицы следователем по особо важным делам… - Эта история рассказана в «Момемурах» довольно близко к реальной канве событий. Эпизод имел место после ареста члена Клуба-81 В. Долинина, которого КГБ, среди прочего, обвиняло в распространении антисоветской литературы.

51. ** …смелые статьи... вел Мордехай Захер… подписывал... псевдоним Хозар… — Юрий Новиков (1938), искусствовед, ввел в журнале «Часы» раздел «Хроника», где под псевдонимом Ю. Скиф регулярно помещал статьи и рецензии на художественные выставки. Один из организаторов объединений художников ТЭВ и ТЭИИ, а также выставок в ДК «Невский» и Газа. Известны «мордодромы» художников, в которых он принимал деятельное участие. Ср. Леопольд фон Захер-Мазох (1836-1895), австрийский писатель, автор эротических романов, в том числе «Венеры в мехах».

** …перейти границу... в запаянной капсуле… — в 1959 году Ю. Новиков пытался перебраться в Финляндию на воздушном шаре, но был схвачен пограничниками и приговорен к трем годам лишения свободы. Срок отбывал в Ленинградской области; освобожден досрочно в 1960. В 1968 поступил на вечернее отделение ЛГУ (кафедра искусствоведения). Впоследствии работал в Русском музее и ГИОПе. Ср. ленинградский художник Олег Соханевич покинул рейсовый черноморский теплоход, через несколько дней плавания достиг на надувной лодке Турции и был воспет поэтом Алексеем Хвостенко. См. фрагмент о способах перехода советской границе в романе МБ «Черновик исповеди. Черновик романа».

** …работали... на «Массад»… — на Комитет государственной безопасности. Слухи о такого рода сотрудничестве, зачастую распространяемые самим КГБ, ходили о многих деятелях неофициальной культуры, однако даже наступившая впоследствии эпоха перестройки не внесла в эту ситуацию полной ясности.

На вполне престижном посту заведующего… Центрального колониального музея… — Русский музей в Петербурге.

…полуоппозиционный журнал… — журнал «Часы».

** …искусствоведы в штатском… — ироническое обозначение кагэбэшников, курирующих современное искусство. Ср. стихотворение Мандельштама «Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов» («День стоял о пяти головах», О.Э. Мандельштам. Собрание сочинений. Т. I. С. 219).

** С одной стороны Москва, которая была заинтересована в политизации культурной среды колонии, с другой — охранка, поддерживающая тех, кто не ратовал за присоединение к России… — Здесь рокировка Запада и Москвы (СССР), последняя принципиально хранит свою идеологическую самобытность за «железным занавесом», а Запад, напротив, поощряет усиление политической оппозиции в СССР.

52. * Москва далеко, а пресловутый Сан-Себастьяно, 4 — рядом… — Имеется в виду, что западные институты не могли защитить от преследований ленинградского КГБ, расположенного на Литейный, 4, см. выше.

* …сто лет назад наш остров был русским… — имеется в виду, что Россия была царской, но прошлое невозвратимо.

** Помыкавшись десяток лет на положении писателя-эмигранта... вырваться из душной эмигрантской среды — речь идет о кризисе в подпольной неофициальной культуре, которая сопоставлена с жизнью в эмиграции.

53. ** «Голос Сан-Тпьеры» — возможно, имеется в виду один из ленинградских литературных журналов «Нева» или «Звезда», или наиболее официозная газета «Ленинградская правда».

…колониальная литература… — советская литература, см. выше.

54. ** Г-жа Панова — советская писательница Вера Панова (1905-1973), ее повесть «Сережа» благодаря экранизации была очень популярной. Поддерживала молодых писателей, в том числе представителей андеграунда.

Дэвид Рад — Д. Дар, см. выше.

* …умудрился дважды опубликоваться в Москве... книжка новых стихов — возможно, речь идёт о поэте Геннадии Трифонове (1945). Был литературным секретарем В. Пановой. В 1974 опубликовал в Англии стихотворение «На высылку Солженицына». Весной 1976 вместе с Ю. Вознесенской, И. Синявиным и В. Филимоновым вошел в общественную редколлегию альманаха стихов и графики «Мера времени», выпуск которого был сорван органами КГБ. В 1976 был осужден на 4 года лагерей.

55. ** брат Вега — член «Клуба-81» В. Долинин, арестованный в 1982 г., см. ниже

г-н Едази Лариш — при обратном прочтении получается Ширали-заде. Поэт В. Ширали, см. выше.

«Дань прошлому» — поэтический сборник «Лепта», составителями которого были: Ю. Вознесенская, Б. Иванов, К. Кузьминский и др. В 1975 году сборник был предложен для рецензирования и издания в Союз советских писателей, но издан не был. На осколках «Лепты» в 1976 году возникли два ленинградских самиздатских журнала — «37» и «Часы».

…небольшая книжка г-на Лариша… — книга стихов В. Ширали «Сад», Л., 1979.

56. …не пользующийся авторитетом ни в России, ни в колонии… — то есть: ни на Западе, ни у диссидентов.

…не каждый... материал утверждался на улочке Сан-Хосе, в резиденции тотнтон-макутов… — то есть на Литейном проспект, дом 4, в Комитете госбезопасности.

Москва интересовалась только политикой и русскими проблемами… — рокировка: Запад интересовали только политическая оппозиция и проблема свободы эмиграции для евреев.

57. ** …передавая рукопись своего друга... сэр Ральф был несколько смущен… — рассказывая эпизод из собственной биографии, автор «Момемуров» усложняет ситуацию и использует промежуточное звено. См. прим.

* брат Кинг-Конг — Б. Останин (1946), писатель, редактор. Окончил школу с золотой медалью. В 1964 поступил на матмех ЛГУ, где вместе с сокурсниками начал выпускать факультетскую стенгазету «Плюс-минус бесконечность» (запрещена по решению парткома из-за статьи Останина «Не повторим ошибки отцов» и стихов опального И. Бродского). В 1972 отказался от официальной карьеры, двадцать лет работал сторожем, лифтером, оператором котельной. Был соредактором журнала «Часы», одним из организаторов Конференций неофициального культурного движения, Клуба-81 и Литературной премии Андрея Белого. Автор книги афоризмов «Пунктиры» (СПб., издательство Ивана Лимбаха, 2000) и «Белые флаги» (Азбука, 2003).

* …возможно, такой оборот употребил бы Троллоп... так прокоментировала бы подобную ситуацию незабвенная Джейн Остин — фейерверк, один из наиболее употребительных приемов ложной атрибутации, пародирующий серьезную и традиционную биографическую литературу. Ср. Антони Троллоп (1815-1882), английский писатель, автор нравоописательных романов из жизни провинциального духовенства. Джейн Остин (1775-1817), английская писательница, дочь священника, автор пародии на готический роман «Нортенгерское аббатство».

59. …жена брата Кинг-Конга — Татьяна Кузьмина.

…давний университетский приятель… — историк Александр Кобак. см. выше

* …происходил из семьи профессионального военного, ушедшего в отставку в малопочетном звании штабс-капитана… — отец Б. Останина — военный летчик, погиб в 1956.

* Брат Кинг-Конг был школьным приятелем Вико Кальвино (итальянский квартал в Сан-Тпьере лежал в самом сердце еврейского местечка)… - Б. Останин и В. Кривулин не были школьными приятелями, в том числе по причине разницы в возрасте, Останин был сокурсником и университетским приятелем Б. Гройса.

63. * …тайный съезд русского культурного движения… — Вторая конференция Независимой культуры (1979 год). Готовилась с соблюдением конспирации. В день открытия ее участники предварительно собирались отдельными группами на нескольких квартирах (у В. Долинина, Б. Иванова, Б. Останина и др.), откуда продвигались к месту общего сбора (квартире музыковеда С. Сигитова), известному лишь организаторам. Второй день конференции проходил по другому адресу (на квартире А. Алонсо, хозяйки одного из самых известных литературно-музыкальных салонов в застойном Ленинграде). В результате органы КГБ узнали о ней только спустя несколько дней из сообщений зарубежных радиостанций. Среди выступавших были И. Бокштейн, Б. Гройс, В. Антонов, Б. Иванов, Б. Останин, В. Кривулин, С. Сигитов, Ф. Инфанте.

** …дон Бовиани прочел доклад... «русский странник»… — Б. Иванов, Историческая параллель: современный неконформизм и тема «лишних людей» в русской литературе. «Часы» № 24 (1980). Идея Иванова о существовании в русской культуре внеисторического типа «лишнего» человека, особенно на фоне докладов И. Бокштейна и Б Гройса, применявших для оценки российской художественной и литературной сцены более актуальные инструменты исследования, была сочтена не убедительной.

Золотая полка

* Эта глава, заявленная, как чуть ли не полный обзор наиболее популярных «во второй культуре» произведений, скорее, представляет тех писателей, с которыми автор «Момемуров» ведет диалог на протяжении всего романа.

65. Вильям В. Кобак — В. Набоков, см. выше.

…воспитанного на русский лад... с пряниками и медовым квасом… — рокировка: отец писателя — В. Д. Набоков — сумел заразить своей англоманией сына, не только её сохранившего, но и преумножившего.

…романы... «Найденыш» (в переводе автора), «Предсказатель» и «Путешествие за смертью» — «Лолита» (во второй редакции роман назывался «Лили»), «Дар», «Приглашение на казнь». В. Набоков использует сходный прием в романе «Смотри на !» (1974), где, перечисляя свои произведения, вполне узнаваемым образом искажает их названия: «Тамара» — «Машенька», «Пешка берет королеву» — «Защита Лужина», «Камера люцида» — «Камера обскура» и т. п.

…приступы чудовищной астмы… оббитые пробкой звуконепроницаемые стены… — факты из жизни Марселя Пруста, одного из немногих современных авторов (наряду с Джойсом, Кафкой, Андреем Белым), к которому Набоков испытывал известную приязнь. Впрочем, в чрезмерной языковой симметричности этой четвёрки (по одному на каждый главный европейский язык) угадывается насмешка. Кентавр: элементы биографии Пруста инкрустированы в биографию Набокова.

66. …детективный роман «Мимикрия»… — роман «Отчаяние».

…в колонии, до отъезда в Россию… — в Европе, до отъезда в США.

** …триллер «Домино»… — «Защита Лужина», замена шахмат простонародной игрой в домино — очередная черта пародийной интерпретации. Тема карт поднимается и в романе «Валет, дама, король». Ср. «Пиковая дама» А. Пушкина.

…заветная комбинация дупль-шесть, два-шесть, дупль-два… — три кости домино соответствуют трем картам (тройка, семерка, туз), открытым пушкинскому Германну старой графиней. Упорядоченные по правилам игры кости 6-6, 6-2, 2-2 отмечены «числом Зверя».

…готический роман «Замок»… — «Подвиг». Ср. роман Ф. Кафки «Замок».

…ненавистный доктор Юнг… — З. Фрейд.

…доктор Юнг, доктор Хайдеггер и г-н Гумилев… — Набоков говорил, что терпеть не может трёх докторов: Фрейда, Швейцера и Живаго. В 60-е годы к ним добавился Ф. Кастро. Л. Н. Гумилев защитил две докторских диссертации — по географии и истории.

* …Ингрид Калмен называет «божественным суфлером», предлагает малоубедительный патриотический порыв, заставляя герой в течение многих однообразно описанных дней… добираться на надувной резиновой лодке до России — ироническая интерпретация сюжета романа «Подвиг» и отсылка к биографиям Ю. Новикова (Мордехая Захера в романе) и Олега Соханевича. См. выше. Ср. Имре Кальман (1882-1953), мастер т.н. новой венской оперетты, и Ингмар Бергман (1918), шведский кинорежиссер, автор «Седьмой печати» (1956) и «Осенней сонаты» (1978), для которых наличие «божественного суфлера» также существенно.

67.** …Россия подписала с правительством Педро Паулучи договор, навсегда отказавшись от своей любимой колонии… — имеются в виду Сталин и, одновременно, Екатерина, уступившая Америке Аляску. Петр и Павел входят в сочетание «Петропавловская крепость», тюрьма.

…автор «Путешествия в загробный мир и прочего»… — Ф. Достоевский, «Записки из Мёртвого дома».

68. …роман «Панин»… — «Пнин».

** Роман Якобсон (1896-1982) — русский языковед и литературовед, один из основоположником структурализма, в 1921 году эмигрировал. Был профессором Гарвардского университета и возражал против приглашения в университет В. Набокова. В старости побывал на родине.

** Жак Дональ — в первой редакции было: Шкловский. Виктор Шкловский (1896-1984), писатель, литературовед, один из основателей формализма, отказавшийся от многих из своих убеждений в сталинскую и послесталинскую эпоху.

** …мемуары «Наедине с музой»… романы «Белый пожар»... «Посмотри на него», «Рая»… перевод «Александра Елагина» на испанский… — «Память, говори» («peak, Memory»), один из ранних вариантов названия: «Мнемозина», «Бледный огонь» («Pale Fire»), «Смотри на арлекинов!» («Look at the Harlequin!»), «Ада» («Ada»), перевод «Евгения Онегина» на английский. Ср. Иван Елагин — герой романа МБ «Рос и я» и эмигрантский поэт И. Елагин (1918-1987), покинувший СССР в 1943.

** …одна почитательница г-на Кобака... перевела… — Нинель Мазель, хранительница архива и почитательница В. Кривулина. Перевела одной из первых в самом начале 1980-х несколько романов Набокова, в том числе, «Аду». Фрагменты из отредактированного перевода «Ады» публиковались в «Вестнике новой литературы» №№ 3, 4, 6.

69. …газета «Сан-Тпьерское литературное ревю»… — в одном из номеров «Литературной газеты» рецензент выговаривал В. Набокову за его демонические склонности в романе «Ад».

…поместье Сардис… — поместье Ардис из «Ады», давшее название издательству К. Проффера.

…Эстоти… Татари… — упомянуты в «Аде».

…чеховская драма «Четыре сестры»… — сдвиг.

…повесть о Мюрате… — «Хаджи-Мурат» Л. Толстого.

* …в этом произведении... почти все перепутано, поставлено с ног на голову, все смещено… — еще один возможный ключ интерпретации всего повествования, предлагаемый автором «Момемуров» читателям.

70. Глен Авдайк — Джон Апдайк (1932), американский писатель, популяризатор творчества Набокова в США, одним из первых обратил внимание на «Лолиту» и написал на нее положительную рецензию. Глен — Джон Гленн (первый американский астронавт) — Джон.

** К. Х. Бернет — инициалы К. Х. Б. читаются как КГБ. Ср. Лео Бернет — основатель одноименной американской рекламной компании, которую называют «фабрикой рекламных брэндов».

…рыболовный сачок… — ср. сачок для ловли бабочек у Набокова. Еще раньше бабочки были заменены аквариумными рыбками.

* Приводимые К. Бернет доказательства… заслуживают внимания… — далее в первых двух редакциях, шел объемный фрагмент из эссе МБ «Веревочная лестница», посвященный Набокову. Фрагмент вводился фразой: «Однако мы позволим себе закончить маленький очерк об отношении к творчеству Набокова во второй культуре отрывком из некролога анонимного автора…». Во второй редакции 1984 года Набокова заменил Кобак, а в редакции 1993 весь фрагмент был вычеркнут.

71. г-н Сократов — А. Платонов (1899-1951), писатель, драматург, автор культовых для ленинградской второй культуры повести «Котлован» и романа «Чевенгур».

Центральный исторический музей… — Румянцевский музей в Москве, ядро будущей Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека).

72. ** Айзик Вороб — Николай Федоров (1828-1903), русский философ, автор книги «Философия общего дела». Рокировка: МБ называет «очень русского» философа «еврейско-американским» именем. Ср. Айзек Азимов (1920), американский писатель-фантаст и популяризатор науки.

Имбор Шелковский — К. Циолковский (1857-1935), «отец советской космонавтики». Увлеченный идеями H. Федорова о «воскрешении отцов», предложил использовать ракету в качестве транспортного средства для расселения воскрешённых по планетам Солнечной системы. Игорь Шелковский (1937), художник, соиздатель (вместе с А. Сидоровым) журнала «А-Я», см. выше.

…его поклонники делились на тех, кто выше ставил романы… «Коленкур», «Яма», «Ювелирное озеро», и тех, отдавал пальму первенства его рассказам… — то есть предпочитал рассказам роман «Чевенгур» и повести «Котлован» и «Ювенильное море».

73. …если рассказы, написанные еще под влиянием Ивана Сокова… — имеется в виду Н. Лесков (1831-1895)..

* …настоящим властителем дум… в колонии… являлся Майк Бодэ… — М. Булгаков (1891-1940), советский писатель, которого не слишком жаловал ориентированный на инновационность ленинградский и московский андеграунд.

г-н Пальм — см. выше.

Иржи Момбелли — Андрей Белый, см. выше.

«Пигмалион и дева» - являлся настольной книгой… — роман «Мастер и Маргарита» (опубликован спустя четверть века после смерти автора).

* …роман «Страшный сон» и пьеса «Иноходь» — пасквили на эмиграцию и противников генерала Педро… — романы «Белая гвардия» и пьеса «Бег» были культовыми для советской интеллигенции, ко вкусам которой в нонконформистской культуре относились скептически.

74. ** …также скептически в этой среде воспринимался Суареш… — то есть поздний А. Солженицын (1918), автор «Красного колеса», которое андеграундом ценился куда меньше «Архипелага Гулага» и «Одного дня Ивана Денисовича».

* Ему была отведена квартира в Кремле, рядом с Грановитой палатой… — имеется в виду поместье Солженицына в Вермонте либо дом в Цюрихе.

** …любой мальчик из интеллигентной семьи был обязан прочитать и «Остров смерти»... и знаменитую «История любви», по мотивам которой Полакк снял свой не менее знаменитый фильм… — «Архипелаг Гулаг» и «Один день Ивана Денисовича», который, очевидно, соединен с «Лолитой» и «Доктором Живаго», по мотивам которых соответственно Стэнли Кубрик и Дэвид Лин сняли свои фильмы. Ср. Сидни Поллак (1931), американский кинорежиссер, снявший популярный в СССР кинофильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» (1969).

«Заколдованный дом», «В западне», «14 июля»… - перечисляются романы Солженицына «Раковый корпус», «В круге первом», «Август четырнадцатого».

Ивор Карлинский — И. Бродский, см. выше. МБ называет Карлинского разными именами — Оливье и Ивор. До некоторой (но не слишком значительной) степени он сближает Бродского, реального лауреата Нобелевской премии, с сэром Ральфом, ее фантазмическим лауреатом. Отсюда, вероятно, общее с одним из «авторов» «Момемуров» имя — Ивор.

75. …г-жа Шанц, хотя известная своей аффектированной эмоциональностью мадам Виардо… — расщепление Е. Шварц на двух персонажей и два имени.

…премия Русского клуба… — премия Андрея Белого, тесно связанная с литературным «Клубом-81», см. выше.

** На кандидатуру первого поэта претендовал и г-н Куйрулин... синьор Кальвино, не возражал против присуждения ему премии — расщепление В. Кривулина, одна из ипостасей которого помогает второй.

…премия Бейкера… — Ср. премия Букера, присуждающаяся, впрочем, только романистам.

…издательство «Сардис»… — «Ардис».

Первыми по разряду «фикшн» стояли... романы г-на Беркутова… — Саша Соколов, (1943). Родился в семье дипломата, эмигрировал в 1975 году в Австрию, затем перебрался в Канаду и наконец в США (штат Вермонт). Автор повестей «Школа для дураков» (1976), «Между собакой и волком» (1980) и «Палисандрия» (1985), вышедших в издательстве «Ардис».

…он жил в Сан-Тпьере… — до отъезда на Запад Саша Соколов жил в Москве.

…издал у Формера… — у К. Проффера.

«Лицей для мудреца» — «Школа для дураков».

…через два года... «Между кошкой и собакой»… — «Между собакой и волком». Вторая книга была издана через четыре года после первой.

76. Билл и Стив Еропкины… — московские прозаики Венедикт Ерофеев (1938-1990), автор культового романа «Москва-Петушки», и Виктор Ерофеев, автор «Русской красавицы», см. ниже.

…молодой титан Марк Мэлон… — Борис Кудряков (псевдоним Марк Мартынов). МБ сближает Кудрякова с Беккетом («Мэлон умирает»). См. ниже

г-н Филимонов — Эдуард Лимонов (1943), харьковский, затем московский поэт и прозаик, эмигрант, впоследствии политический деятель.

* …новый жанр появился... из морской пены русской литературы… — эта фраза, единственное, что осталось от большого фрагмента эссе МБ «Игровой жанр», который завершал эту главу в первых редакциях и был вычеркнут впоследствии.

Часть третья

3. Москва и москвичи

** Москва и москвичи — так называлась книга очерков В. А. Гиляровского (1853-1935) и сборник стихов Д. А Пригова. Глава менее других подверглась изменениям при создании третьей редакции. Очевидно, тех приемов дистанцирования от реалий советской действительности, которые были использованы в первых двух редакциях, оказалось достаточно. Если в первой редакции герой приезжал в Москву из Ленинграда, то в окончательном варианте - из колонии. В результате наибольшей трансформации подверглась система имен героев, хотя и здесь общая тенденция на узнаваемость прототипов сохранена.

* Эпиграф — из романа А. Пушкина «Евгений Онегин» (глава седьмая, стих XXXVI). В первых двух редакциях у главы имелся второй эпиграф из стихотворения Д.А. Пригова: «Чем больше родину мы любим/ Тем меньше нравимся мы ей». В окончательной редакции 1993 года этот эпиграф автор снял, очевидно, посчитав, что указаний на Пригова и так достаточно.

У первой заставы приезжающий садился в фуникулер… — метро, основной способ передвижения в Москве. «Южный» колорит (Москва = Кавказ).

…вон женщина в чадре несет на голове глиняный кувшин… — отрывок выдержан в стиле «колониальной литературы» (ср. М. Ю. Лермонтов — полный тезка МБ): Москва описана как Кавказ, приграничная страна. Традиционное для русской литературы противопоставление Москвы и Петербурга.

Не только от колониального быта, но и от питерского (я приехал в Москву из Петербурга)… — эта фраза уже во второй редакции заменила прилагательное «питерского» из первой редакции и соответствовала приспособлению содержания главы к новой «колониальной» концепции романа.

…дом — моя крепость… древняя русская пословица… — рокировка. Английская пословица «Мой дом — моя крепость» имеет разве что ироническое отношение к незащищенности частной жизни в СССР.

Прав незабвенный Фаз Кадер… — раньше под этим именем фигурировал Фазиль Искандер см. выше.

5. …как сказал Дрейк Беннигсен: «чем ближе к солнцу, тем не только теплее, но и яснее»… — рассеянный одноразовый провокатив, происхождение которого менее понятно, чем функционирование. Здесь и в других местах МБ переадресует собственные суждения чужим именам. К концу «Момемуров» количество одноразовых провокативов резко возрастает. Возможно, МБ намеренно подменяет целенаправленные, ролевые провокативы — роевыми, призванными к созданию определённой атмосферы. Провокативы любого рода позволяют передоверить им авторское утверждение, а также «обналичить», сделать личным любое, сколь угодно родовое, суждение.

Ср. Ф. Дрейк (1540-1596) — английский пират, совершил второе (после Магеллана) кругосветное путешествие, фактически командовал английским флотом при окончательном разгроме испанской «Непобедимой армады». Л. Беннигсен (1745-1826) — участник убийства Павла I.

6. * …легче, чем по — непереводимому московскому выражению — «naat na dva palza»… — в первой редакции было: по простонародному московскому выражению — «нассать на два пальца». Появление латиницы соответствует стратегии отчуждения и удаления от советской действительности.

…альпийские горнолыжники... альпинисты-диссиденты... скалолазы, альпинисты и контрабандисты... — углубление колеи «Москва = горная страна».

** …модный салон... московский писатель... знаменитая московская актриса... роль Электры… — Покойная Елизавета Никищихина, жена Е. Козловского. Актриса московского драматического театра им. Станиславского. Самые известные роли: невеста в запрещенном фильме «Скверный анекдот» по Достоевскому режиссеров Алова и Наумова в кино, на сцене - Васса Железнова в спектакле режиссера А.Васильева «Васса Железнова. Первый вариант». В романе намек на знаменитый спектакль «Антигона» в постановке режиссера Б. Львова-Анохина по пьесе Ж. Ануя, где Никищихина играла заглавную роль.

7. ** …но тот же г-н Прайхов… — Дмитрий Пригов (1940), московский поэт-концептуалист, известен как «Дмитрий Александрович Пригов». С 1975 года — член Союза художников СССР. С 1979 года поэзия Пригова появляется на Западе, в 1986 году поэта направили на принудительное лечение в психиатрическую больницу, где, впрочем, он просидел лишь сутки: помог вытащить его из психушки детский кинорежиссер В. Алейников, автор «Петрова и Васечкина», тогда как товарищи-литераторы растерялись. Лауреат немецкой премии им. Пушкина. Автор нескольких тысяч стихов, разнообразной прозы и пьес. В первой самиздатской редакции было: Пригов, во второй — Прихов (prick?), в третьй — Прайхов.

…месяц назад они выпустили в свет свой альманах… — альманах «Каталог». См. ниже.

…сорокастраничное эссе, составленное из отдельных отрывков… — эссе-коллаж МБ «Веревочная лестница» (1980), сокращенный вариант которого под названием «Записки на манжетах» был опубликован в журнале «Эхо» (Париж), № 1, 1980. Возможно, герой «Момемуров» читал в январе 1981 года в Москве сокращенный вариант эссе.

8. * Дик Тиммоти — Ю. Трифонов (1925-1981), советский писатель. Приписываемое ему высказывание об аристократическом умении слушать мало соответствует трифоновской стилистике, основанной на разговорном языке московской советской интеллигенции, однако полностью соответствовало его манере держаться в жизни.

Сэм Селигер — Дж. Сэлинджер, американский писатель (1919), чья повесть «The Catcher in the Rye» (1951), изданная в 1965 году в переводе Риты Райт-Ковалевой под названием «Над пропастью во ржи», долгое время была настольной книгой либеральной интеллигенции.

…наводнения и цунами, которым… давались женские имена… — Наводнение — ординарное ленинградское явление; цунами, которым обычно присваивают женские имена, — явление экзотическое, «дальневосточное».

9.** …сурового, с политическим нажимом писателя Жана Трика… — в первой редакции было: К.К.К. Жан Трика — московский писатель и драматург Евгений Козловский (1946), автор романа «Мы встретимся в Раю», книги повестей «Москвобургские повести», сборника пьес. Инициалы Е. Козловского (Е К), с зеркально отражённой первой буквой (З К), дают в шарадном прочтении фамилию Трика.

…договориться о совместном издании альманаха... лучшие силы как метрополии, так и колонии… — В 1977-1978 годах неофициальные литераторы двух столиц вели переговоры об издании московско-ленинградских альманахов «МетрОполь» и «ПетрОполь». Проект был осуществлён лишь частично.

10. …американское издательство «Кук и сыновья»… — имеется в виду издательство К. Проффера «Ардис».

* …пока, по словам Била Корнези, «лакомый орешек запретного плода не успеет набить им оскомину»… — Ср. американский писатель и психолог Дейл Карнеги, автор популярных книг «Как завоевывать друзей и отказывать влияние на людей» и др.

Издательства «Жатва», «Параллели» и «Liber Pre»…– эмигрантские издательства «Посев» и «Pree Libre». Ср. также название радиостанции «Свобода» («Liberty»), которую, наряду с «Голосом Америки» и Би-Би-Си, регулярно слушали сквозь треск и хрип глушилки заинтересованные советские граждане.

«Московский литературный клуб» — независимое литературное объединение «Клуб беллетристов». Инициаторов «Клуба» подвергли обыскам, Е. Козловского — арестовали (осень 1981 года), через несколько месяцев освободили. См. ниже.

** …альманах «Колониальная ночь»… — самиздатский московский альманах «Каталог» (1980, составители Н. Климонтович и Е. Попов). Из соображений безопасности оставшихся в издании 1982-ого года в Анн Арбор в издательстве «Ардис» редактором был указан Ф.Берман, седьмой член «Каталога», поскольку он тогда был уже за океаном. В альманахе участвовали также В. Кормер, Д. Пригов, Е. Харитонов, Е. Козловский.

12. ** …наш славный Давид Багратион… — московский поэт-песенник Булат Окуджава (1924-1997), родился в армяно-грузинской семье. Отец, ответственный партийный работник, был репрессирован в 1937, мать также попала в лагерь. Помимо песен, написал несколько повестей: «Бедный Авросимов» (1969; в отдельном издании — «Глоток свободы»), «Мерси, или Похождения Шипова» (1971) и др.

…певунья Бэллочка Таманская… — поэтесса Белла Ахмадулина. См. г-жа Альминэску. Ср. главы «Бэла» и «Тамань» в «Герое нашего времени» М. Лермонтова.

…князь Василий… — Василий Аксенов (1932), сын Евгении Гинзбург; популярный в 60-е годы московский писатель (повести «Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», «Затоваренная бочкотара»), один из самых читаемых авторов журнала «Юность». Повесть «Коллеги» экранизирована. В 1979 году после появления журнала «МетрОполь» Аксенов вышел из ССП и вскоре эмигрировал в США. Ср. князь Василий, один из героев романа Л. Толстого «Война и мир».

Роман Якобсон — кинорежиссер М. Ромм (1901-1971), снял фильмы «Ленин в Октярбре» (1937), «Ленин в 1918 году» (1939), «Девять дней одного года» (1962), «Обыкновенный фашизм» (1966) и др.

** …двадцатисерийный фильм «Жозефина, или Великая Отечественная»… — многосерийный фильм «Обыкновенный фашизм», который здесь посредством упоминания имени первой жены Наполеона Бонапарта соединяется с эпохой наполеоновских войн.

Таможенная управа — Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП), основано в 1973 году после присоединения СССР к Всемирной конвенции об авторском праве.

13. ** Жюль Поп — московский прозаик Евгений Попов (1946). Родился в Красноярске, в 1976 опубликовал в «Новом мире» два рассказа с предисловием В. Шукшина. В «МетрОполе» один из редакторов и автор 13-ти коротких рассказов.

…исключенный из Гильдии писателей… — Союз советских писателей, организован в 1934 году. Е. Попов, едва принятый в ССП, был исключен из него в 1980 году вместе с Вик. Ерофеевым за участие в альманахе «МетрОполь».

…за участие в другом альманахе «Акрополь»… — самиздатский альманах «МетрОполь», вышел в восьми экземплярах в Москве в 1979 году, в этом же году перепечатан издательством «Ардис». Составители: Виктор Ерофеев, Евгений Попов. Среди 23 авторов «МетрОполя»: В. Аксенов, Юз Алешковский, Б. Ахмадулина, А. Битов, А. Вознесенский, В. Высоцкий, Ф. Горенштейн, Ф. Искандер, П. Кожевников, Е. Рейн, Г. Сапгир, В. Тростников... Составители предполагали издать альманах в обход государственной цензуры.

** …Ромеро... парижская премия Ламарка... роман «В рот истории»… — московский писатель Владимир Кормер (1939-1986). Автор бестселлера московского самиздата начала 80-х романа «Наследство», «советских "Бесов"», как называли книгу в кулуарах, который очень быстро расползся по Москве во многих копиях. Был награжден в 1979 году французской премией имени В. И. Даля за роман «Крот истории, или Революция в республике = F». Даль — Ламарк: два специалиста по «костям», один — по словесным, другой — по зоологическим. См. выше: Ромерро.

…чем-то напоминающие манеру официального писателя Шеншина… — советский писатель В. Шукшин (1929-1974). Шеншин — фамилия русского поэта А. Фета (1820-1892).

** Ник Кейсович — Николай Климонтович (1951), московский прозаик и драматург. Самые нашумевшие романы «Дорога в Рим» (1995), «Последняя газета» (1999), «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» (2003). В 1990-х обозреватель отделов культуры и светской жизни газеты «Коммерсантъ», автор мемуарной прозы о московском андеграунде. В романе Е. Козловского «Мы встретимся в Раю» выведен под фамилией Эакулевич (ранний вариант — Климаксович).

14. ** …уже упомянутый Жан Трика, режиссер, лауреат премии одной молодежной организации... за фильм о колонии «В поисках утраченной родины»… — в первой редакции: лауреат премии «Ленинского комсомола»… за документальный фильм «Партийное собрание». Ср. эпопею М. Пруста «В поисках утраченного времени».

** …в каком-то номере «Колониального вестника»… — в первой редакции: номере «Часов». В предыдущей главе этот журнал назывался «Русским вестником».

* Пятый г-н Прайхоф, единственный с кем я уже встречался в Питере... — в первой редакции после этой фразы следовало уточнение: «на второкультурной конференции, куда он приехал вместе с братом Хануманом и братом Нилой». Имелась в виду Вторая конференция неофициального движения 1979, состоявшаяся в Ленинграде. Брат Хунуман — Борис Гройс, брат Нила — Михаил Шейнкер. В третьей редакции это продолжение было опущено.

Знаком я был и с шестым автором «Автографа» Халлитоу… — Е. Харитонов, см. ниже.

…его рассказ затесался в тот первый номер «Вестника»… — повесть Е. Харитонова «Духовка» опубликована в 20-м номере «Часов» за 1979 год.

* Седьмой был единственный среди всей компании колониальный метис, которого и взяли, скорее, для гармонической полноты… если в ней нет ни одного аборигена — Имеется в виду Ф. Берман (см. выше), однако в первой редакции вместо «гармонической полноты» читаем: «из рекламных соображений, ибо что это за затея, если в ней нет ни одного еврея, еще скажут, антисемитская затея».

…рецензенты... г-жа Таманская... державный Багратион… — Б. Ахмадулина, Б. Окуджава, см. выше.

15. Самым язвительным был автор «Истории кота Мура», в один год с московским г-ном Ромеро получившим премию Ламарка... г-н Полонский… — ленинградский прозаик Наль Подольский, автор повести «Кошачья история», лауреат премии В. Даля (см. прим.). Ср. «Житейские воззрения кота Мурра» Гофмана.

Владелец прекрасной квартиры-мансарды с выходом на крышу в угловом доме на улице Сан-Себастьяно… — улица Декабристов, 53, квартира Н. Подольского.

Дон Скотт сказал бы… — кентавр: Дунс Скот + Вальтер Скотт.

16. * …одна из самых умных женщин-писательниц, г-жа Ганка… — Л.Я. Гинзбург (см. прим). МБ во второй половине 1970-х часто бывал у нее дома в Ленинграде. Какой фрагмент сочинений Гинзбург использовал МБ для пространной цитаты г-жи Ганки выяснить не удалось. В. Даль «ганкой» называет балясину — точеный брусок для перил. Ср. также популярный роман польской писательница Т. Доленты-Мостович «Дневник пани Ганки», неоднократно переиздававшийся в СССР.

17 А на самих стенах развешаны образцы творчества групп «Поганки»… — «Мухоморы», московские концептуалисты «второго поколения» (Свен Гундлах, К. Звездочетов и др.).

18. Огромное полотнище «Говорит Москва»... некрологи в траурных рамках… — ср. рассказ Н. Аржака (Ю. Даниэль (1925-1988) «Говорит Москва» (1960-1961), в котором описан «День открытых убийств».

19. … образ кропотливого фольклориста и распсода Диэя (как его называли друзья) Прайхова — т.е. D.A. Praihof (Д. А. Пригов), см. выше.

** …наш издатель, уважаемый г-н Шанкер, платит из своего кармана… платит не за достоверность, а за увлекательность… — Михаил Шейнкер, литературовед, соредактор МБ по «Вестнику новой литературы». Формула - «платит не за достоверность, а за увлекательность», которая стала итогом рассуждений на тему принципов создания профессором Зильберштейном жизнеописания Ральфа Олсборна, - очередной иронический ключ интерпретации всего романа.

* То, что он сделал в литературе, напоминало мне строительство дома… из обломков погибшего корабля… - Здесь и далее пересказывается, причем, достаточно близко к тексту эссе МБ «Игровой жанр», впервые опубликованное в журнале «Литературный «А-Я» (1985). В первой редакции литературоведческий фрагмент был существенно больше, включая в себя анализ стихотворений Д.А. Пригова «Клевещет Рейган распроклятый…», «И Данте со своей Петраркой», «Вашингтон я покинул, пошел воевать…». Во второй редакции место Рейгана занял Педро («Клевещет Педро распроклятый…»), а вместо Вашингтона появился Улан-Батор. Однако в окончательной редакции весь отрывок (кстати говоря, вошедший в статью И. Северина «Новая литература 1970-1980-х», опубликованную в первом номере «Вестника новой литературы») подвергся существенному сокращению.

23. * …г-н Курлов... длиннющий голубоглазый немец… — скульптор Б. Орлов, который долгое время снимал мастерскую вместе с Д.А Приговым.

* …одна половина головы представляла из себя комсомолку в пыльном шлеме, тогда как вторая изумляла точностью античных пропорций гордой квиритки — выдуманная работа Б.Орлова, которая вполне соответствует концепции московского концептуализма.

* «Здравствуйте, Софья Ивановна!» — «Здрасьте, - ответила я». «Не страшно?» — «Отнюдь», - храбро ответствовал Прайхоф. — Этот диалог, появившийся только в окончательной редакции, во многом повторяет начало стихотворения «Встреча» из романа МБ «Рос и я» (1986):

Здравствуйте, Настасья Филипповна!

Здрасьте, ответила я.

Что ж вы сидите под липами

Где ж мне сидеть, у ручья?

<…>

В «Рос и я» автором этого стихотворения был один из главных героев, поэт Александр Иванович Инторенцо (его прототип - поэт-обэриут А. Введенский (1904-1941). Вместо Настасьи Филипповны появляется Софья Ивановна, «двоюродная сестра» Софьи Власьевны, как в диссидентских кругах иногда называли Советскую власть.

24. ** …тоже был увлечен одно время музой Виктора Хары… сына известного советского патриция, шалуна, замешанного во множестве скандальных историй… — московский писатель Вик. Ерофеев (1946), которого МБ наделяет чертами Долохова из романа Л. Толстого «Война и мир» и героя рассказа самого Ерофеева «Жизнь с идиотом». Виктор Хара (1938-1973) — чилийский поэт и певец, пострадавший во времена Пиночета.

25. ** Представим себе седенького Каверина, решившего отдать визит нашему Петронию… — В. Каверин (1902-1989), советский писатель, в 1920-х годах входил в литературную группу «Серапионовы братья». Подписал обращение в защиту арестованных А Синявского и Ю. Даниэля, защищал А. Солженицына, поддержал выход в свет альманаха «МетрОполь», хотя и был шокирован его эстетической широтой.

…новоявленный маркиз де Сад… — Вик. Ерофеев опубликовал в журнале «Вопросы литературы» статью о маркизе де Саде.

…случайная встреча в Сандунах… — знаменитые московские бани с бассейном.

* …очертания того, механизма, который, по словам Шекспира, «нам пока принадлежит» — весьма вольный пересказ слов Гамлета из одноименной трагедии Шекспира в переводе М.И. Лозинского.

** …маститый редактор и издатель... иллюстрированного журнала «Альфа и омега» — Александр Сидоров, со-редактор (вместе с И. Шелковским) художественного журнала «А-Я», выходившего с конца 1970-х годов до начала перестройки. В целях конспирации в журнале фигурировал под именем Алексей Алексеев.

26. ** …трехязычный, англо-франко-русский журнал художественного авангарда — журнал «А-Я» выходил 2 раза в год англо-русской билингвой, со специальным вкладышем на французском языке. Издание этого журнала, посвященного практике и теории современного искусства, во многом предопределило и обеспечило успех московских художников-концептуалистов (А. Кабакова, Э. Булатова, О. Васильева, И. Чуйкова и др.) на мировой художественной сцене.

* Одинаково опасным представлялось и верить ему, и не верить… - последующие истории из жизни А. Сидорова практически не претерпели изменений при переходе от первой редакции ко второй и третьей.

28. ** …что-то среднее между Аленом Делоном и Василием Лановым… — французский и русский актёры, секс-символы своего времени.

32. …у кого талант, по словам Сидни Поллака, находится «в поющей сфере муз»… — провокатив комментатору неизвестен. См. выше: С. Поллак, американский кинорежиссёр.

…кого я полагаю уместным опубликовать первым, я не раздумываю ответил: покойного Халлитоу... Хал — Евгений Харитонов (1941-1981), московский писатель, поэт, драматург.

33. Когда он умер, посыпались статьи, некрологи — в том числе статьи Д. А. Пригова, Т. Щербины и Н. Климонтовича в 33-м номере «Часов» за 1981 год.

34 * Весьма соблазнительной представляется попытка представить эротико-гомосексуальный подтекст его писаний… - этот фрагмент исследования поэтики Е. Харитонова впоследствии в несколько видоизмененном виде вошел сначала в статью МБ «Новая литература 1970-1980-х», под псевдонимом И. Северин опубликованную в первом номере «Вестника новой литературы» (1990), а затем в книгу «Литературократия» (2000).

35. ** Мыльная пена, - уверяет нас Б. У. Летт, - достоверна только на небритой щеке… - Б.У. Летт, которому (которой) передоверена авторская мысль, возможно, происходит от Э. Д. Булвер-Литтона (1803-1873), английского писателя и члена палаты лордов, и буллита (от английского bullet, буквально — пуля) — наказания в хоккее за атаку на игрока, владеющего шайбой в голевой ситуации. Ср. Белла Улановская, писательница, член «Клуба-81».

36. Ничего не поделаешь, приходится согласиться с известным выражением С. Льюиса… — английский писатель Клайв С. Льюис, писавший в «Письмах Баламута» (самиздатский перевод Т. Шапошниковой) о 100%-ой человеческой смертности. Ср. Синклер Льюис (1885-1951), американский писатель, лауреат Нобелевской премии за 1930 год.

…это была ночью законченная пьеса, построенная на стропилах... сказки Одоевского «Городок в табакерке»… — пьеса Е. Харитонова «Дзынь», ракоходный «римейк» упомянутой сказки В. Одоевского. Опубликована в журнале «Часы» в 1981 году.

* Автору первого письма принадлежит честь быть первым автором статьи о Халлитоу — в начале 1981 МБ и Е. Харитонов обменялись письмами, впоследствии опубликованными Г.Моревым в предисловии к первому тому сочинений Харитонова. МБ, на основе своего письма написал, действительно, одну из первых статей о Харитонове, которую опубликовал в журнале «Часы» под псевдонимом М.Ш. Это письмо с незначительными изменениями, но сильно сокращенное и вошло в нижеследующий текст романа.

38. Слава Богу, Бога нет/ Слава Богу есть опять… — строки из стихотворения Е. Харитонова, также как предыдущее приведенное в тексте стихотворение «Когда вас ждать?».

39. …мог бы написать герой «Лицей для умалишенных»… — повесть Саши Соколова «Школа для дураков».

41 * Инициалы… наводят на мысль, что возможным адресатом был... г-н Прайхов… - в основе этого фрагмента действительно лежит письмо Д.А Пригова, написанное МБ спустя несколько месяцев после кончины Харитонова, но, судя по стилю, обильному использованию метафор и трагическому пафосу, сильно отредактированное и измененное.

43. ** Нас не удивляет, - пишет Сэмуэль Боргес, - когда молния выбирает высокое дерево с щедрой развесистой кроной. — Явно пародийный пафос этот фразы усиливается в конце, где место «развесистой клюквы» из обиходного выражения заняла «развесистая крона». Автор этого выражения, несомненно, кентавр: Самуэль Беккет + Х.-Л. Борхес. См. выше.

Кто теперь, спустя годы и десятилетия, помнит о Жане Трика... тезке Халлитоу — т. е. о тезке Е. Харитонова - Е. Козловском. См. выше.

Что может быть поучительного в судьбе неудачника… сказал Жюль Попп — Е. Попов, ранее: Жюль Поп.

** Однако по мнению обозревателя кропотливой «Гардиан» Генри Мак-Милон — «Гардиан» («The Guardian» - страж) — популярная ежедневная английская газета, выходящая с 1821г. (до 1959 «Манчестерский гардиан»). Гарольд Макмиллан (1894), премьер-министр Великобритании и лидер консерваторов. Генри Миллер (1890-1980), американский писатель, один из самых радикальных «возмутителей общественного спокойствия», автор романов «Тропик Рака», «Тропик Козерога» и др., пропитанных бунтом и сексом. С 1930 по 1940 год жил во Франции.

44.** …сказала нам бывшая жена Жака Трика... Люси… — Елизавета Никищихина, в романе Е. Козловского «Мы встретимся в Раю» — Лика.

* Жан Трика происходил из захудалого дворянского рода… - биография Жана Трика строится в дальнейшем на биографии главного героя романа «Мы встретились в Раю».

45. …если, конечно, согласится с высказыванием г-н Килло о страдании… «Как в щёлоке, отбелится душа» — строка из стихотворения А. Кушнера. См. выше.

46 * …один дядя попадает среди сорокатысячного офицерского корпуса в лагерь под Катынью… — Катынь — лесное урочище под Смоленском, где весной 1940 НКВД расстреляло 4,5 тыс. польских военнопленных. Одновременно были уничтожены поляки в двух лагерях под Тверью и Харьковом. Всего тогда погибло около 15 тыс. польских военнопленных, прежде всего офицеров и представителей интеллигенции.

46 * Каждый раз в соответствии с графиками Константина Леонтьева: любовь, порыв, разочарование… - К. Леонтьев (1831-1891), русский мыслитель и литературный критик, для доказательства преимуществ русской, многокрасочной и многообразной действительности над западным «всесмешением», выделял три стадии циклического развития — первичной «простоты», «цветущей сложности» и вторичного «упрощения», или «смешения».

48. «Народный роман» - Роман Е. Козловского «Мы встретимся в Раю» был издан в 1983 году издательством «Третья волна» (Париж, Нью-Йорк).

* Вот как написал об этом романе беспощадный Кирилл Мамонов, когда несколько лет спустя «Возвращение в ад» стало наконец доступно колониальному читателю - «Возвращение в ад» - роман МБ, написанный на несколько лет раньше, чем роман Козловского, в 1979. Переадресация названия — характерный прием, применяемый МБ в «Момемурах».

* Нашему сотрясателю основ хорошо бы почитать Габриэля Марселя или хотя бы Леви-Стросса — Г. Марсель (1889-1973), французский философ и критик, основатель католического экзистенциализма. К. Леви-Стросс (1908-1990), французский этнограф и социолог, один из видных представителей структурализма.

50 * Конечно, любители столь популярных в то время Хайдеггера и Ясперса продолжали относиться к нему пренебрежением… - Любителем в то время Хайдеггера и Ясперса был, в частности, Б.Гройс, один из первых и основных теоретиков «московского концептуализма».

* В аэропорту Сан-Тпьеры арестовали одного идиота, который открыто собирал в богемной среде тексты и анкеты… - в 1981 в Ленинград для сбора материалов для нового самиздатского журнала, который так и не успел получить названия и который задумали издавать члены объединения «Московское время» Б.Кенжеев и трагически погибший А.Сопровский (1953-1990), а с ними Н.Климонтович и Слава Лен. Сопровский был снят милицией в Бологом с поезда Ленинград-Москва, которая все собранные рукописи изъяла.

50. * Последний, с кем разговаривал Жан Трика, был высокий человек в очках, напоминающий циркуль, г-н Хануман… — Почти дословное воспроизведение характеристики Б. Гройса из эссе МБ «Веревочная лестница» (1980), впервые было опубликовано в журнале «Дружба народов», №7 (1993). Появление имени Гройса не случайно, так как корреспондирует с утверждением, откомменированном ранее. О Гройсе см. выше.

52. По всей Москве ходили рассказы об отступничестве отца Сергия… — о. Дмитрий Дудко, популярный в московских интеллигентских кругах священник. В 1979 году был арестован и под давлением КГБ признал свою деятельность «антисоветской». Отец Сергий — герой одноименного рассказа Л.Н. Толстого.

53.** …нашли копию документального фильма о колонии, за которую он получил премию молодежной организации «Унита» — Речь идет о телевизионном фильме «Заседание парткома» по пьесе А.Гельмана, сделанном по МХАТовской постановке Олега Ефремова, где последний играл главную роль. После обыска КГБ передало пленку в ОБХХС, который предъявил Козловскому абсурдное обвинение в хищении серебра, содержащегося на перфорации.

* Господи, ведь все говорили ему, за литературу не арестовывают уже десять лет! — в первой редакции, сразу после, читаем: «И Владимов, и Аксенов говорили, что последним был слабак Марамзин, подписавший унизительное для писателя заявление, выдавший «канал», но и теперь он главный редактор парижского журнала «Эхо». Во второй редакции название журнала было изменено на «Голос», в третьей редакции вся фраза была опущена. В. Марамзин (1934), ленинградский писатель, входил в группу «Горожане», составил пятитомное машинописное собрание сочинений И. Бродского, в 1974 был арестован КГБ и после публичного признания вины эмигрировал во Францию, где вместе с А. Хвостенко основал одни из самых оригинальных литературных журналов третьей волны русской эмиграции «Эхо».

* Два проходных рассказа, опубликованных в «Материке» — незадолго до ареста Е. Козловский опубликовал в парижском журнале «Континент» несколько своих рассказов.

Анонсированная и уже набранная, но еще не вышедшая «Центральная площадь»… — роман Е. Козловского «Красная площадь», опубликован в «Континенте».

* …ты разве забыла, как передала мне записку от Мак-Симона… - в первой редакции: ...записку от Максимова. В. Максимов (1930-1995), писатель, главный редактор «Континента», в 1973 за публикацию на Западе романа «Карантин» был исключен из Союза писателей и в 1974 эмигрировал.

54 Трика согнуло известие о введении в Мизингии военного положения… — в декабре 1981 года польские власти ввели в стране военное положение как средство ограничить деятельность независимого профсоюза «Солидарность».

55 Как пишет Чак Бери: «В лице современного общественного мнения настолько дискредитирован любой человеческий поступок…» И далее: «Подвиг девальвирован, у любого поступка два конца…» - скорее, эти высказывания были бы ближе Г. Марселю или Ортеге-и-Гассету, чем известному автору рок-н-роллов Чаку Бери.

56 * Возьмем, скажем, поэта Н., который на одном и том же письменном столе пишет строгие гражданские вирши для «Материка»… и детские стишата, как бы для заработка… - двойственное положение, заставлявшее совмещать роль советского писателя и писателя-диссидента, в той или иной форме была распространена в советской литературе в доперестроечный период. Сегодня такой упрек звучит, может быть, слишком ригористично, однако именно максимализм был тем инструментом, который помогал андеграунду выживать в сложных обстоятельствах. Ср. Г. Сапгир (1928-1999) до перестройки публиковал свои «взрослые» стихи только в тамиздате и самиздате, но при этом выпустил около 50 детских книг в официальной советской печати.

57 * По сути дела весь восьмимесячный срок, проведенный в Лефортово… — Лефортовская тюрьма, расположенная изначально в Лефортовской слободе, названной так по имени Ф.Я. Лефорта, сподвижника Петра I, полк которого располагался в этом районе.

58 * Первым, как Барнамский лес, двинулся на него… - согласно предсказанию трех ведьм Макбету из одноименной пьесы Шекспира в переводе М.И. Лозинского, он будет неуязвим, пока «Бирнамский лес не выйдет в бой на Дунсинанский холм» (В. Шекспир. Избранные произведения. М.,Л., 1950. С. 583).

59. ** …автор книги «Домашний юрист» — Владимир Альбрехт, автор невероятно популярной в диссидентской и второкультурной среде брошюры «Как быть свидетелем» (самиздатский вариант: «Как вести себя на допросах»), начинавшейся запоминающимся эпиграфом: «Откуда у вас Евангелие?» — «От Матфея».

60. Поль Лавсан — Слава Лён, московский поэт.

…одноклассник и соратник по «Колониальной ночи», играющий с Трика в шахматы по телефону... — Н. Климонтович, см. выше.

…Марсель обозначает подобную ситуацию… — Габриэль Марсель. См. выше.

…хотя Жэнэ уверял меня, что это будет неудобно… — Возможно, имеется в виду Е. Попов, однако выше он был назван Жан Поп. Ср. Жан Жене (1910-1986), французский драматург и прозаик, его пьеса «Балкон» была опубликована в журнале «Часы» № 10 (1978).

Религия и литература

* В первой редакции это глава, при том же композиционном строении и почти не изменившихся интеллектуальных посылках, носила менее игровой характер. Несмотря на появившейся в третьей редакции комментарий и новое начало самой главы с указанием на ее узкоспециальный и необязательный для широкого читателя характер, место и значение главы о религии, как одной из важней форм позиционирования культуры ленинградского (колониального в терминах романа) андеграунда не изменилось.

63. * …ставится под сомнение не только такими оголтелыми философскими умами, как Рене Гарр или Фридрих Васильев. — Источник одного имени из представителей «оголтелых философских умов» может быть более или менее точно опознан. Это Ренэ Герра, известный французский коллекционер русских книг, часто приезжавший в СССР и общавшийся с представителя ленинградского и московского андеграунда. Фридрих Васильев — это примерно тоже самое, что Иван Гиммлер, то есть нарочито парадоксальное соединение национально маркированных и редко встречающихся вместе имени и фамилии. Ср. Олег Васильев — один из самых известных московских художников-концептуалистов, друг Э. Булатова.

64 * Писателю, как пишет Дик Баркли, «никуда не деться от пристального взгляда небытия…» — В какой-то мере эта мысль могла быть близка одному из основоположников идей пацифизма, известному квакеру Роберту Баркли, скажем, в его наиболее фундаментальном сочинении «Апология истинного христианского богословия» (1676). Ср. Кэтрин Баркли — героиня романа Э. Хэмингуэя «Прощай, оружие».

64. * …как видим из приведенной князем Львовым… — этот соавтор Карла Буксгевдена по справочнику «Кому Нобелевскому премию?» уже появлялся в первых главах романа. См. выше

** Марио Пиранделло — Скорее всего, формула «Жить не для того, чтобы писать, а писать для того, чтобы жить», якобы принадлежащая исследователю с говорящей фамилией Пиранделло, лежит в русле переадресации и перераспределения авторских сентенций среди второстепенных персонажей для придания повествованию большей стереоскопичности и, одновременно, пародийности. Ср. Луиджи Пиранделло (1867-1936), итальянский драматург, автор пьес «Шесть персонажей в поисках автора» (1921), «Генрих IV» (1922) и др. Лауреат Нобелевской премии за 1934 год.

65 * Пиши — не пиши, упивайся вдохновением, правь корректуры — тебя не будет больше никогда. — Тема отсутствия человека в том мире, который представлялся ему полем активной, в том числе творческой деятельности, была впоследствии развита МБ, в частности, в романе «Несчастная дуэль», где, пародируя «Исповедь» Л. Толстого, МБ воссоздает внутренний монолог главного героя, мучающегося от невозможности примирить неизбежное расставание с жизнью с жаждой деятельности в ней. См. «Несчастная дуэль». С.95.

65. ** Или, по словам Томаса Мура — «кололи иголками нечто, чтобы убедить себя, что это нечто — живое». — Среди возможных источников имени — Томас Мор (1478 — 1535), английский философ, автор знаменитого трактата «Утопия» и Генри Мур (1898-1986), английский скульптор.

66 * Истинно говорю вам, если зерно умрет… - несколько измененная цитата из Евангелия от Иоанна. Гл. 12. Ст. 24.

Часть четвертая

Бесы

1 * Редактура этой ключевой для романа главы, неслучайно повторяющей название одноименного романа Ф. Достоевского, имела место прежде всего при создании третьего варианта романа 1993 года и носила не только характер сокращений и переименований в русле заявленной «колониальной темы». Изменилось композиционное строение, внутри главы появилось разбиение на отдельные главки со своими названиями: «Журнал «Мост», «Первый президент», «Узор на панцире черепахи», «Читатели и завсегдатаи», «Парный портрет», «Предчувствие конца». В некоторых случаях разбиение на главки было вызвано разрывами в сюжетных линиях из-за сокращений, порой существенных. При этом особо многочисленные в этой главе портреты главных и второстепенных персонажей, последовательность и оценка событий, в основном, не изменились с первой редакции 1983 года.

* …одна из самых иезуитских затей колониальной охранки… - в первой редакции: «… затей III отделения».

** …пресловутого клуба «Remember», в обиходе «Rem»... под домашним именем «Памятца»… — литературный «Клуб-81», организованный в Ленинграде в 1981 году, согласно одной версии, по инициативе редакции самиздатского журнала «Часы», согласно другой — по инициативе ленинградского КГБ. Существование «Клуба-81» вызвало самую неоднозначную реакцию со стороны официальных и неофициальных писателей. «Память» — русское националистическое движение 1980-х годов, а также название машинописного исторического альманаха, переиздававшегося в 1976-1981 годах на Западе и вскоре переименованного в «Минувшее».

…наиболее хитроумной ловушкой в духе и стиле П. Макиавелли… — ср. Никколо Макиавелли (1469-1527), автор книги «Государь» — апологии сильной власти и рекомендаций по ее достижению.

герр Люндсдвиг — раньше было: Люнсдвиг.

2 …получил премию французских книгоиздателей… — возможно, парижская премия имени Владимира Даля для русскоязычных писателей или один из вариантов премии братьев Гонкур.

брат Гамадрил — Л. Рудкевич, см. выше.

Союз за возвращение на историческую родину — Народно-трудовой союз (НТС), членом которого Л. Рудкевич стал в 1977 году. При НТС в 1945 году были учреждены издательство и журнал «Посев», располагавшиеся во Франкфурте-на-Майне. НТС и «Посев» были объявлены советскими властями криминальными учреждениями, любой контакт с которыми жестоко карался.

** …люди, которые в свое время с оружием в руках боролись против жидовской диктатуры д-ра Виллио и генерала Педро — Ленин и Сталин, см. выше. Лексика пародирует выказывания националистического и наиболее одиозного крыла НТС. В первой редакции было: «боролись против жидов и коммунистов».

…образованный с помощью французов коллаборационистский корпус… — Русская освободительная армия (РОА) под командованием генерала А. А. Власова (1901-1946), сформированная при поддержке немцев во время Второй мировой войны для борьбы с диктатурой Сталина.

…cсоры с женой… — c Ольгой Липовской (в дальнейшем известная феминистка).

3. библейский тезка — трудное место. Кто «библейский тёзка»: Лев или Гамадрил? Были ли в Библии львы и гамадрилы, или только левиафаны? Комментатор затрудняется с ответом.

** …статья полицай-губернатора Вогау — Речь идет о статье генерала КГБ Носырева, опубликованной в одной из ленинградских газет с рапортом о ликвидации в СССР — и, в частности, в Ленинграде - диссидентского движения. В первой редакции автор был назван по фамилии — Носырев, во второй редакции — Носоу. Вогау — реальная фамилия писателя Бориса Пильняка, автора «Повести о непогашенной луне» (1927), в неявной форме сообщавшей о политическом убийстве председателя РВС СССР М. В. Фрунзе.

* По существу между русским патриотическим движением и русской островной культурой связь была весьма отдаленной. - Русское патриотическое движение — рокировка. МБ намечает несколько параллелей: диссиденты-декабристы-народники, которых сводит в одной точке в пределах абзаца.

* Пределом мечтаний русских на острове… своя, пусть микроскопическая фракция в парламенте… право на выезд в Россию… двойное гражданство… -. Интересно, что иронически осмысленная ситуация вокруг еврейской эмиграции из России в Израиль в первой половине 1980-х почти до мелочей совпала с положением, в котором оказались русские в бывших советских республиках после распада СССР.

4. ** …идеолог островной сегрегации Стив Маркузе… — еще один пример того, как идеология антисемитизма а-ля Игорь Шафаревич становится более поздней транскрипцией волны антирусских настроений. Ср. Г. Маркузе (1899-1979) — американский социолог, идеолог леворадикального студенческого движения на Западе в 60-х годах, автор книги «Одномерный человек» (1964).

5 Трехдневный арест, трое суток непрерывных допросов… — накануне создания «Клуба-81» ленинградский КГБ предпринял ряд акций по закрытию самиздатских журналов, в том, числе — «Северной почты» и «37», которые издавал Виктор Кривулин.

** …проживающего в Израиле главы школы евреев-каббалистов Аарона Исааковича Соковницера… — Александр Исаевич Солженицын. Рокировка. КГБ активно распространяло слухи о еврейском происхождении А. Солженицына и его «настоящей» фамилии Солженицер. См., например: Ж. Медведев «Десять дней после «Одного дня Ивана Денисовича». Macmillan, 1973. С. 115.

…связь геологических сдвигов в земной коре с мистическими антициклонами… — «Архипелаг ГУЛаг» А. Солженицына. Ср. популярную книгу А. Чижевского «Земное эхо солнечных бурь» (1973) о связи геологической и биологической активности на Земле с электромагнитными бурями на Солнце.

** …хронометраж знаменитого антициклона «Иван Тишайший», в результате которого северный и южный полюса едва не поменялись местами… — видимо, имеется в виду повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и ее влияние на мировую политику. Прозвище «Тишайший» носил царь Алексей Михайлович. Ср. Иван Грозный, с которым неоднократно сравнивали Сталина и о котором С. Эйзенштейн снял фильм «Иван Грозный» (1945).

6 ** …лауреат Нобелевской премии... энтомолог мистер Яксвянис… монография о малоизученной птице «гоголек»… — Александр Синявский (1925-1997), Яксвянис в правостороннем прочтении. Русский писатель, литературовед, нобелевским лауреатом не был. Под псевдонимом Абрам Терц публиковал за границей «антисоветские» рассказы и повести, за что был осуждён в 1966 году вместе с Ю. Даниэлем. После шести лет лагерей в 1973 году эмигрировал во Францию, где вместе с женой Марией Розановой издавал литературный журнал «Синтаксис». Автор книг «В тени Гоголя», «Прогулки с Пушкиным», «Пикассо» (с И. Голомштоком), «Голос из хора» и др.

7. ** «Взлет русской островной культуры, называемой теперь К-2, - читаем мы в юбилейной статье «Двадцать лет спустя», - неотделим от клуба «Rem», с какими бы темными целями тот не создавался»... — Отдельного и серьезного исследования, посвященного истории «Клуба-81», на самом деле до сих пор нет, в немалой степени потому, что однозначной оценки его влияния на советскую «вторую культуру» не существует. Название статьи позволяет вспомнить статью «Десять лет спустя» (автор Б. Иванов), опубликованную в одном из номеров журнала «Часы», статью В. Кривулина «Двадцать лет новейшей русской поэзии», очерк МБ «Тридцать лет спустя» (о 30-й школе) и (lat not leat!) роман А. Дюма «Двадцать лет спустя».

* Клуб должен был сначала послужить лакмусовой бумажкой, а потом разрушить и расколоть русскую общину. — Это не самый резкий отзыв о «Клубе-81»; среди далеко не комплиментарных исследований истории клуба см., например: М. Золотоносов «Круг и вокруг». НЛО № 14, 1995. С. 234-251.

* …да, он всегда, в том числе и в этой затее, играл роль «серого кардинала», постоянно выставляя вперед кого-нибудь еще… - Б. И. Иванова действительно часто называли «серым кардиналом «Клуба-81», он не был диктатором, но пользовался наибольшим влиянием на ход событий, и при этом до 1984 официально председателем правления являлся прозаик И. Адамацкий. В тексте романа этот нелицеприятный отзыв принадлежит Сержу Доватору, то есть Сергея Довлатову, который был близко знаком со многими фигурантами ленинградского андеграунда, в том числе, с Б. Ивановым, но о «Клубе-81», кажется, не писал.

Сандро Цопани — А. Степанов, см. выше.

* …кризис К-2 наступил задолго до того, как начал функционировать клуб… - тему кризиса нонконформистской культуры (или постепенное ослабление креативной самодостаточности), который выявили уже первые попытки ленинградского андеграунда «вернуться» в официальную литературу, опубликовав сборник «Лепта» (1974), МБ впоследствии развил в своей монографии «Литературократия», прежде всего в главе «Критерии и стратегии успеха».

8. ** …для кого только маленькое помещение на улице Трех лавров не стало началом знакомства со своей исторической родиной — речь идет о втором помещении «Клуба-81» на ул. Петра Лаврова (ныне — Фурштатская), 5, куда были перенесены клубные заседания после того, как первое и более презентабельное помещение — в Литературно-мемориальном музее Ф. М. Достоевского в Кузнечном пер. было отобрано как знак недовольства властями политикой Клуба. Однако именно в этом полуподвальном помещении прошли наиболее значительные выступления, в частности, группы «ЕПС» — Вик. Ерофеева, Д.А. Пригова, В. Сорокина.

10. ** …журнал «Мост»… — «Обводный канал», самиздатский журнал издававшийся с 1981 по 1993. Полный комплект журнала находится в Историческом архиве Института Восточной Европы при Бременском университете, отдельные номера — в Отделе рукописей РНБ, Архиве НИЦ «Мемориал» и личных архивах редакторов. В Ленинграде существовал также журнал переводов «Мост», приложение к «Обводному каналу».

г-н Реутов — писатель Борис Рохлин (1942), участвовал в создании журнала «Обводный канал», в 1990 году эмигрировал в Германию.

** Вторым был уже появлявшийся на этих страницах… г-н Коновницын… — Кирилл Бутырин (1940), филолог, сотрудник Библиотеки Академии наук СССР, со-редактор журнала «Обводный канал». После перестройки занял позицию, близкую почвенничеству и евразийству. См. также рассказ о м-сье Лабье в главе «Типографские берега», о чем читателям советуют повествователи, стр.

11. …местечко Сантос… — город Пушкин (Царское Село).

…репатриирован во Францию... франко-русская война... лягушатники… — имеется в виду: репатриация в Германию… Великая Отечественная война 1941-45 годов… немцы… и т.д.

** «Война — ужасная вещь»... Джастин Один… — Уистен Оден (1907-1973, США), один из любимых поэтов И. Бродского. Заезженный трюизм «Война — ужасная вещь», да еще приписанный никому не известному Джастину Одину, используется в качестве очередного иронического обозначения жанра — псведодокументального биографического исследования.

…блоковский семинар профессора Максимова… — выше: семинар профессора Печерина.

Институт Национальной литературы — Институт русской литературы («Пушкинский дом»), описанный в частности в одноименно романе А. Битова.

…старуха Гнедич… — Т. Г. Гнедич (1907-1976), в лагере перевела по памяти «Дон Жуана» Байрона. После освобождения жила в Пушкине, вокруг неё возник кружок молодых поэтов. Ср. пушкинские строки в «Лицейской годовщине»: «старик Державин нас заметил, и в гроб сходя, благословил…».

** …академик Локан шлет ему приветствие через два моря… — возможно, Ефим Эткинд. Ср. французский теоретик и практик структурного психоанализа Ж. Лакан (1901-1981).

** Выбирает малопочетную должность хранителя библиотеки Русского фонда — К. Бутырин долгие годы работал в газетном отделе Библиотеки Академии наук СССР.

* «Мост»… был заложником товарищеских и приятельских отношений… круговая порука — воистину бич островной культуры… — то же самое, конечно, можно было бы сказать о практически любом регулярном самиздатском издании.

13. ** …господин Ли... брат Тушканчик… — Сергей Стратановский (1944), поэт. В 1968 году окончил исторический факультет ЛГУ, где учился у В.Я. Проппа и Д.Е. Максимова. После окончания университета посещал ЛИТО Г. Семенова. В 1979 вместе с К. Бутыриным организовал самиздатский журнал «Диалог», в1981 — журнал «Обводный канал». После 1987 отошел от редактирования журнала из-за идейных расхождений с К. Бутыриным. Сотрудник ГПБ (ныне Российская национальная библиотека), см. выше.

…самая обстоятельная и умная статья… — статья Кирилла Мамонтова (К. Бутырин) «Поэзия Стратановского», опубликованная в «Обводном канале» № 1, 1981 год. Название журнала восходит к одноименному стихотворению С. Стратановского.

…отец... ученый-фенолог, фенолог и мать… — Г. А. Стратановский — филолог-классик, перевёл с древнегреческого «Историю» Страбона, «Географию» Геродота и др.; Ольга Сергеевна Заботкина — преподаватель французского языка в ЛГУ.

14. сестра Саймири — Наталья Ковалева, впоследствии жена В. Кривулина.

* …особенно когда шел какой-то шныряющей походкой по улице, боязливо обходя нависающие над тротуаром балконы и лоджии — примерно также в романе МБ «Василий Васильевич…» описывался главный герой В.В. Розанов, который перемещался по городу «шаркающей, шелестящей» походкой «на всякий случай огибая ящик, подвешенный на канатах, в котором висела троица говорливых маляров» (См. Василий Васильевич… // Несчастная дуэль. СПБ., издательство Ивана Лимбаха, 2003. С. 259).

* И дело, конечно, не в постоянных и одинаково построенных неологизмах (за эти «неболлы» (небесная кока-кола) или же «конбоги» (колониальные божества) он упорно держался… - в первых редакциях: «этих «неботарах» и «леннебо»). См. например, стихотворение Стратановского «Стеклотару сдают, неботару…» (С. Стратановский. Стихи. СПб, АНЛ, 1993. С. 26).

15. …взял себе в жены кавалер-девицу… — Валентину Санникову, сотрудницу ГПБ. Кавелер-девицей (или кавалерист-девицей) называли первую в России женщину-офицера, знаменитую амазонку Надежду Дурову, мемуары которой приветствовал А. Пушкин.

15-16 * …оказался первым и единственным, кто раскусил внедренного в русскую среду агента… - в первой редакции: «оказался единственным, кто первым (и сразу) не поверил внедренному в богемную среду стукачу».

16. Это был огромный, жовиальный мужчина с русой скандинавской бородкой... г-н Крамор — Михаил Краморенко.

* …нанял один из лучших особняков на улице Ромериа — в первых редакциях: «снимал в городе несколько огромных и шикарных квартир; одну на улице Достоевского просто купил…»

…статья... «О корпоративной дворянской чести»… — статья М. Краморенко «Дуэль четырёх», опубликованная в «Обводном канале».

* …альманах для лучших авторов колонии, который будет распространяться не только на острове, но и в самой России… - в первых редакциях эпизод с разоблачением М. Краморенко был рассказан куда более подробно. В частности, была приведена история его взаимоотношений с В. Кривулиным, начинавшайся во второй редакции следующим любопытным фрагментом: «Одно время крутился вокруг с-ра Кальвино, но понимая, что с самим мэтром ему не совладать, попытался воздействовать на него через входящего в его свиту амбициозного и падкого на лесть г-на Берка, известного в основном тем, что написал несколько чудовищной величины компилятивных романов: неприлично, в глаза хвалил этого простофилю, уверяя, что от его прозы без ума не только он, но и его любовница, самая красивая женщина Сан-Тпьеры…». Так как под этим амбициозным и падким на лесть простофилей автор имеет в виду себя или, точнее, одно из своих отражений в романе (Берк=Берг), то этот фрагменте выявлял механизм обработки МБ реальности в рамках стратегии ее дегероизации. Да, МБ был автором нескольких романов, но вряд ли сам мог считать их компилятивными, и они не был чудовищной величины. Характерно, что этот же г-н Берк появляется на следующей странице в эпизоде, где восстанавливается попытка М. Краморенко стать членом редколлегии журнала «А-Я». «Тогда он поехал в Москву, представляясь то другом брата Оранга, то сэра Ральфа, то малоизвестного г-на Берка…». В этой фразе автор раздваивает своего протагониста на комплиментарную и уничижительную составляющие, однако при работе над третьей редакцией г-н Берк исчезает вместе с несколькими страницами похождений М. Крамаренко в Ленинграде, в частности, историей ареста автора книги «Как быть свидетелем» Владимира Альбрехта после лекции, устроенной ему М. Краморенко на одной частной квартире.

17. Цинтия Сапгир — Сапгир — московский поэт Генрих Сапгир. Его жена — Кира Сапгир, тоже поэтесса. Цинтия — Кинфия; ср. цикл «автопортретных» стихотворений «Кинфия» Е. Шварц.

Первый президент

** «Теперь очевидно, - утверждает Бил Самуэл, - что власти, создавая писательский клуб для тех, кого Москва энергично перетягивала на свою сторону… – здесь, как и в большинстве случаев, Москва играет роль Запада в советскую эпоху. Ср. Сэмюел Беккет (ирландский писатель) и Самуил Маршак (советский, детский).

** Как пишет один из наших обозревателей Илмор Калмен… – в первой редакции: «… один из наших обозревателей Ивор Северин», однако стратегия увеличения числа вымышленных корреспондентов привела к замене на Илмора Калмена. Ср. Имре Кальман, венгерский композитор, сочинитель популярных оперетт. Александр Каломиров – псевдоним В. Кривулина.

* А самое главное – русской общине все было представлено таким образом, будто предложение исходит от них самих… – эта версия происхождения «Клуба-81» в виде инициативы, исходящей от «второй культуры» Ленинграда, до сих пор является наиболее употребительной. См. рассказ о происхождении клуба в: Самиздат Ленинграда. Литературная энциклопедия (под общ. ред. Д.Я. Северюхина). М., НЛО, 2003, стр. 410.

18. Мартин – ленинградский писатель Юрий Андреевич Андреев (1930), куратор «Клуба-81» от ССП, автор книги «Революция и литература» (1969) и др. По слухам, его отцом был французский коммунист Андре Марти.

…издательство «Колониальный писатель»… – издательство «Советский писатель» (Ленинградское отделение). Ю. Андреев был редактором престижной Большой серии «Библиотеки поэта».

…институт Национальной литературы… – «Пушкинский дом», см. выше.

19. …клуб любителей русской песни… – Клуб самодеятельной песни.

…книга «Откровенный разговор…» – «Откровенный разговор, или Беседы о жизни с сыном-старшеклассником на пределе возможной откровенности» (1983, 2-е изд.).

22. …полудокументальный роман «Багряный остров»… – «Багряная летопись» (1968), роман о М. В. Фрунзе, написанный Ю. Андреевым в соавторстве с Г. Вороновым.

…мемориальная квартира, где... останавливался... Достоевский… – литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского, Кузнечный переулок, дом 5/2. Здесь проходили первые заседания «Клуба-81».

23. * …еженедельник «Русский голос»... «Русский курьер»… – ссылки на газеты служат заменой тому весьма разноречивому голосу общественного мнения, который, конечно, звучал в виде реакции на создание «Клуба-81», но в советских условиях, естественно, не доходил до печати.

* Консервативная «Вечерний звон» рассказала о том, что во всех гуманитарных заведениях города приватно объявлено, что ходить в клуб «Rem» не рекомендуется – о том, что власти (прежде всего КГБ) всячески пытались понизить авторитет и популярность клуба в городе, было известно. В том числе – распуская компрометирующие членов клуба сведения среди студентов гуманитарных факультетов города. Конечно, никаких публикаций, касающихся деятельности «Клуба-81», за исключением нескольких политических пасквилей, типа письма И. Синявина (см. ниже), ни в одной их городских газет не появлялось.

* …и даже скандал с арестом брата Лемура… – В. Долинин, историк и социолог, член «Клуба-81», был арестован 14 июня 1982. Он был обвинен в «антисоветской пропаганде» за ряд статей в журнале «Посев», приговорен к 4 годам лагерей и 2 годам ссылки по статье «70», был освобожден в 1987 по так называемой «горбачевской амнистии». Этот арест стал водоразделом – и для истории клуба, и для репутации его членов. Письмо в поддержку Долинина подписали только 22 члена клуба из 70, остальные, в лучшем случае, отмолчались, и именно во время обсуждения проблемы с поддержкой Долинина образовалась группа (Ю. Новиков, В. Ширали, В. Нестеровский), которая поддерживала Ю. Андреева в его попытках вернуть клуб в рамки, назначенные ему КГБ и ССП. Именно они впоследствии всячески пытались сорвать выступления Вик. Ерофеева, Д.А. Пригова и В. Сорокина на второй площадке клуба на улице П. Лаврова.

Узор на панцире черепахи

24. Как пишет непримиримый Кирилл Мамонтов… – см. выше.

25. Где-то на границе с черной магией лежали исследования одного опального ученого... Филипп Кошут… – Владислав Кушев, упоминавшийся ранее под именем Вощева. В 24-м номере «Часов» опубликована его статья «Мутация ‘Дельфин’ у Homo apien».

…cоздатели... современных психодромов… - «психодромы» устраивались среди неофициальных художников, их организаторы – А. Басин, Ю. Новиков и др.

26. …брат... возглавивший департамент информации… - Евгений Кушев (1947-1994), двоюродный брат В. Кушева, в 1967 году был арестован и провёл 8 месяцев в Лефортовской тюрьме, в 1974 году эмигрировал, с 1982 комментатор Русской службы радио «Свобода», а с 1987 главный редактор ее тематических программ.

И взялся за писание чудовищного романа… – роман В. Кушева «Шрам от харакири».

** …богемный рапсод... известный... под кличкой Баян… – Анатолий Ромм (1951-1977) по прозвищу Кит, погибший при загадочных и до сих пор невыясненных обстоятельствах. О его разнообразных дарований свидетельствует хотя бы тот факт, что он первым, за несколько лет до Б. Гребенщикова, исполнил песню на слова А. Хвостенко «Над небом голубым…».

28. …поминки после получения известия о смерти московского писателя Халлитоу… – Халлитоу - Е. Харитонов.

…вдова покойного… – поэтесса М. Андрианова. В первой редакции: «совершенно непристойно повел себя с одной из поклонниц покойного».

…завсегдатаи Ольстера и Сайгона… – см. выше.

29. * …что-то вроде приуниверситетеского лицея или закрытого учебного заведения – имеется в виду физико-математическая школа № 30, при матмехе Ленинградского Государственного университета, которую закончил МБ, А. Степанов, ряд других персонажей этого романа, в том числе те, о ком рассказывается ниже. Впоследствии МБ опубликует более подробный биографический очерк «Тридцать лет спустя» (Звезда, 1998. № 5).

** …обходили правительственные здания, везде оставляя патриотические надписи – «дело о надписях» типа «КПСС – тюрьма народов», которые на бастионе Петропавловской крепости, на здании Высшей партийной школы и в других местах в центре города оставили Ю. Рыбаков, О. Волков и Ю. Вознесенская, арестованные в сентябре 1976. Рокировка: патриотические = либеральные.

* …длинный, худой фитиль в очках, несомненные математические способности… при попытке сбыть дорогую вазу, взамен получив двенадцать лет… – возможно, А. Шершаков, учившийся с МБ в параллельных классах и осужденный в конце 1970-х за квартирный грабеж на 12 лет.

…неразбавленный джин… – спирт.

30. …копируя для начальника лагеря известную картину Рубенса… – Далее описывается картина Питера Пауля. Рубенса (1577-1640) «Союз Земли и Воды».

…в банке хранит дурь… – лёгкий наркотик, анаша.

31. …художник из группы «Альфа и Омега»… – московский художник Илья Кабаков, близкий к журналу «А-Я». Ср. группа ленинградских еврейских художников «Алеф».

…выставка во Фриско… – в Сан-Франциско.

32.** …начиная с шестилетнего возраста, когда мальчишки во дворе тыкают ржавым гвоздем бумажную икону... его рукополагают в сан – возможно, отец Арсений. Ср. «Записки попа Василия» в ВНЛ № 1 (1990).

33 * …и с нескрываемым аппетитом к жизни… - в первых редакциях после этих слов следовало: «Таковы были читатели и посетители клуба Алефа. Между тем последний…», а затем подробно рассказывалась история редактирования сборника «Круг», опущенная при подготовке окончательной редакции романа. В отвергнутой редакции было немало забавных фрагментов; так, например, г-н Мартин (Ю.А. Андреев) после чтения предложенного будущим лауреатом рассказа, утверждал, что «сэр Ральф ненавидит, ненавидит (сдвоенное слово образовало складку) коренное население колонии, то есть тех несчастных аборигенов-евреев, которых лихие конкискадоры прошлого века загнали в резервации или заставили ассимилировать с потоками первых переселенцев, образуя колониальный эквивалент метисов, этих русско-еврейских мулатов с маргинальным умом». И все это только для того, чтобы перевести на «колониальный диалект» обыкновенный и опущенный в окончательной редакции оборот: «Ненавидит советскую власть!»

Парный портрет

* Эта главка, родившаяся в результате существенного сокращения рассказа о клубе, вобрала в себя два фрагмента, первоначально следовавших в другом порядке - рассказ о мистере Гране предшествовал рассказу об Алексе Мальвино.

33.** …одного из самых оригинальных поэтов Алекса Мальвино – ленинградский поэт Александр Миронов (1948). Сын военного моряка, посещал ЛИТО под руководством С. Давыдова при ДК им. Ленсовета, входил в группу поэтов Малой Садовой, а затем в группу Хеленукты. Мальвина – кукольный персонаж из «Золотого ключика» А. Толстого. Ср. выше: Кальвино – В. Кривулин.

* …по словам г-н Гершензона… – далее следует несколько измененная цитата из статьи И. Северина (псевдоним МБ) «Новая литература 70-80х», опубликованной в ВНЛ №1 1990. Скорее всего, статья была написана уже после завершения второй редакции романа в 1984.

34. ** …по образному выражению Б. Остина… – неопределённый провокатив. Таковы же упоминаемые ранее и далее Чак Бэри, Адам Смит, Сиг Маски, Адам Колокольцев, Джек Клинтон, Билл Сакс и др. Конечно, обилие этих анонимов неслучайно. Практически весь текст романа состоит из переплетения цитат, которые приводится точно также, как в академическом мире цитируется авторитетные источники, однако в «Момемурах» именно эта авторитетность и академичность ставится все время под сомнение, так как цитаты, оказываются, принадлежат никому неизвестным людям, порой высказывающим вполне здравые и остроумные суждения, но не менее часто и высокопарные банальности, да еще с отчетливым пафосом.

«Бог мой – смех меня отрицающий» – заключительная строка стихотворения А. Миронова «Смех мой, Агнче, Ангеле ветреный…» (1973).

** …местечко Окато, на самой окраине Сан-Пьеры – в первых редакциях: «возле трамвайного кольца, на Малой Охте». Малая Охта – один из старых районов Петербурга на правом берегу Невы.

…на семи страницах Сэмуэля Бека… – ср. Самуэль Беккет.

36. …к двенадцати годам прочитан... Мильтон, Д’Аннуцио, маркиз де Сад… – художественное преувеличение; разве что ребёнок читал по-французски.

** …знакомится с двумя братьями... Ник Горацио… Сид Горацио… – братья Вадим и Сергей Танчики. В. Кривулин в статье «Петербургская спиритуальная лирика вчера и сегодня (К истории неофициальной поэзии Ленинграда 60-8х годов)» вспомнил об эпизоде из своей юности, когда в его присутствии служилась «игровая» литургия, причем было это в «квартире вполне продвинутых, в современном понимании этого слова, интеллектуалов братьев Сергея и Вадима Танчиков. Братья Танчики выступали в роли священника. На самостийной службе присутствовали … поэты – Саша Миронов и Женя Пазухин» (htpp://religion.ru.ru/culture/20020311-krivulin.1…) Ср. строку из сонета Л. Аронзона: «Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…».

37. ** Литл Гарден – Малая Садовая улица, где в 60-е годы (в отделе «Кулинария» Елисеевского магазина) размещался кафетерий, ставший местом встреч андеграундных поэтов. Если же говорить о буквальном переводе, то правильнее, вероятно, было бы mall garden.

* Давай построим новый храм,/ Найдя в нем черный ход./ И, переплавя в жертву срам,/ Вернем ему приплод – Очевидно, переделанное стихотворение Миронова: Давай сойдемся как тела/ Прилепленные к Богу,/ Чтоб закусивши удила,/ Найти к нему дорогу.

38. Глен Миллер – американский тромбонист, руководитель джаз-оркестра, автор музыки к кинофильму «Серенада Солнечной долины» (1941), который шёл в советском прокате. Тромбон – интимное словечко поэта М. Кузмина; «глен» и «член» близки в написании. Генри Миллер – cм. выше.

* Плод покаяния – покой/ Средь бела дня и смеха/ Как плод пугливый под рукой/ Меж дном и небом веха – Очевидно, это измененное стихотворение Миронова: Плод покаяния – покой/ Средь суеты и лиха / Как плод пугливый под рукой/ Ворочается тихо.

** …входил в группу «хэвиэктов» – Имеется в виду группа «Хеленукты» (второе название – «Могучая кучка»), объединявшая, в основном, поэтов Малой Садовой: В. Эрля, А. Миронова, Дм. Макринова, А. Хвостенко, В. Немтинова и др. Во многом продолжала традиции обэриутов; существовала с 1966 по 1970.

** брат Долгопят, или Карл Эрмини – Владимир Эрль (собств. Горбунов, 1947), поэт, один из основателей литературной группы «Хеленукты», а также издательств «Польза» (1965-1970), «Палата мер и весов» (1970-1978), где выпустил более 100 самиздатских книг близких ему поэтов. Автор книг «Хеленуктизм», «Трава, Трава», «В поисках за утраченным Хейфом».

* …собрал и издал в России полные собрания сочинений участников группы «Бэри»… - В. Эрль (вместе с М. Мейлахом) готовил к печати книги Д. Хармса и А. Введенского.

…фестиваль русских фильмов… – фильмы Московского международного кинофестиваля, которые обычно показывали в Ленинграде летом, сразу после завершения очередного фестиваля.

39. …граф Хвостов... Шишков… – русские поэты конца XVIII – начала XIX века, противники вестернизации русского языка. По инициативе А. Шишкова возникло литературное общество «Беседа любителей русского языка» (1811-1816), члены которого придерживались «архаических» взглядов на русский язык, одобренных впоследствии футуристами, хеленуктами и др.

40. …в маленькой комнатке в центре Сан-Тпьеры вместе с женой… – Невский, 110; жена – Софья Соколова.

42. …Макс Касис... мистер Гран… – прозаик, фотограф и художник Борис Кудряков (1946), литературный псевдоним – Марк Мартынов, прозвище – Гран-Борис. Выше, как и большинство других основных персонажей, назывался другим именем - Марк Мэлон. Ср. Касиус Клей – псевдоним известного американского боксера Мохаммеда Али.

брат Лемур – Вл. Долинин. см. выше.

…его основной биограф Кирилл Мамонтов… – alter ego МБ. В 1-ом номере «Литературного А-Я» за 1985 год МБ опубликовал статью «Гармония распада. О прозе Бориса Кудрякова».

** …составленный якобы для публикации в России сборник… – литературный сборник членов «Клуба-81» «Круг» вышел в свет в 1985 году. Первоначально составленные Б. Ивановым и Ю. Новиковым четыре номера альманаха были отвергнуты Ю. Андреевым, который уже сам, по художественным и политическим соображениям, отобрал и отцензурировал некоторое количество произведений. Для ленинградского КГБ выход сборника стал сигналом к подготовке новой волны репрессий, прежде всего против тех, кто отказался от цензуры Ю. Андреева и оказался вне «Круга».

** …как сказал бы Фред Эрскин, «оставляющий словесные следы»… – Ф. Эрскин (МБ), автор романа «Рос и я», ВНЛ № 1, 1990. Практически весь фрагмент о мистере Гране из первой редакции вошел впоследствии в статью И. Северина (опять же МБ) «Новая литература 70-80-х», опубликованную в том же ВНЛ № 1, 1990, затем опять претерпел серьезные изменения при работе над третьей редакцией, когда появилось второе имя героя – Макс Касис. Тема «следа» - одна из основных у французского философа Ж. Деррида (1930).

…у шиллеровского Мора и эринктонского демона… – в первой редакции: … и лермонтовского демона.

…Вал Лапиро «Мои друзья»… – В. Лапенков, писатель и близкий приятель Б. Кудрякова. См. выше.

44. …несколько раз доносила в резиденция на Сан-Хосе… – Большой дом на Литейном проспекте. Прежде было: улица Сан-Себастьяно.

45. * …или отлеживается на даче бывшего испанского генерала в Рамос-Мехиа – дача в Тарховке, принадлежавшая Алине Алонсо, испанке по отцу и держательнице одного из самых заметных литературных и музыкальных салонов в Ленинграде, где читали и выступали практически все более или менее известные андеграундные поэты и музыканты.

* …служба в армии… сначала в бенинских болотах… - в первой редакции:… сначала в белорусских болотах.

…липкое от керосина хэбэ… – хлопчато-бумажная гимнастерка, форма солдата советской армии.

46. …его фотографии появлялись в... престижных западных журналах – в том числе в фотожурнале «Zoom».

47 * Мир не изменился, - читаем мы в одном из его рассказов, - не стал чище, но, несомненно, стал пронзительнее… - цитата из рассказа Б. Кудрякова «Ладья темных странствий» (Рюмка свинца. Л., АНЛ, 1990. С. 120).

48. ** У него начались неприятности, когда стало известно о его сотрудничестве в феминистическом журнале «Марфа». – Журнал «Мария», первый номер, подготовленный Г. Григорьевой и Н. Лазаревой, при участии Т. Беляевой, Е. Шаныгиной и др. вышел в 1980 году.

49. ** …после ареста издателя... г-жи Лазерс – Наталья Лазарева (1948), художница, поэтесса, редактор журнала «Мария». Была арестована в сентябре 1980 после выхода в свет первого номера журнала и осуждена на 10 месяцев за воззвание к женщинам мира с протестом против ввода советских войск в Афганистан. После освобождения выпустила вместе с Г. Григорьевой шестой номер журнала «Мария», была вновь арестована и осуждена на 4 года лагеря строгого режима. Очевидно, имеется в виду первый арест 1980 года.

51. …поднимался по ступенькам на набережную у Центрального моста… – Тучков мост.

Предчувствие конца

* Клуб задумывался как экспортная рекламная акция, способная успокоить Россию и убедить мировое общественное мнение, что все слухи о притеснении русских колонии, ничто иное, как нелепый бред. - В первой редакции рассказ о конце «Клуба-81» был выдержан в еще более резких выражениях и начинался вводной фразой: «Мы долго раздумывали и сомневались, стоит ли рассказывать о конце клуба Алефа, ибо когда он лопнул, то всем стало ясно, что он был очередным мыльным пузырем». Понятно, «Россия» в окончательной редакции появилась на месте «Запада» в первой, точно также как «русские» - на месте «диссидентов».

52. …СВИР... Союза за возвращение на историческую родину… – Народно-трудовой союз, см. выше.

* Мыльный пузырь лопнул… - эта фраза, приписанная «Русской газете», является остатком от первоначального вступления в тему конца «Клуба-81» в первой редакции. См. прим. выше.

53. * …гадали как… девушки из известного романа Жуковского на суженного… – известный русский поэт и воспитатель будущего царя Александра II В. Жуковский (1783-1852) романов, естественно, не писал. Зато его баллада «Светлана» начиналась следующими стихами: «Раз в крещенский вечерок/ Девушки гадали:/ За ворота башмачок,/ Сняв с ноги, бросали…». См. В.А. Жуковский. Избранные произведения. М.,Л., 1950. С. 45.

* Однако клуб… был чисто социальным образованием, собранный из.. меченных родинкой оппозиционности… авторов, равнодушных, если не враждебных друг другу… - это, казалось бы, весьма нелицеприятное определение «Клуба-81» может быть применимо ко всей неофициальной литературе, инновационность которой, возможно, действительно лежит не столько в литературной, сколько в социальной области. См. например, куда более позднее высказывание одного из наиболее заметных поэтов московского андеграунда Д.А Пригова об андеграунде, прежде всего проявившемся в новом художественном и социальном поведении. См. Д.А. Пригов. Счет в гамбургском банке //НЛО №34, 1998. С. 118.

54. Влад Сеттер – поэт Владимир Нестеровский (1940), отец - партийный работник, мать - учительница. Родился на Украине, учился в Московском педагогическом институте, в 1969 переселился в Ленинград. Был близок Г. Горбовскому и В. Ширали. Входил в «Клуб-81», в большинстве случаев занимая позицию поддержки Ю. Андреева. В 1986 был исключен из клуба за письмо с обвинениями членов клуба в антисоветских взглядах.

57* …что происходит с нами, русскими, в этом ужасном веке… мы ненавидим аборигенов… их поглощенность своими делами, незаинтересованность в русском вопросе и русском искусстве, а сами живем под скорлупой. – Приписываемое Климу Федорову высказывание, в котором «русский вопрос» заменяет «свободу», «аборигены» - «обыкновенных советских людей», а «русское искусство» – «неангажированную культуру», на самом деле является полусерьезной, полуиронической констатацией разницы в социокультурных устремлениях диссидентов и вполне законопослушных граждан и корреспондирует ко многим высказываниям такого рода, в том числе, к крылатой оценке В.И. Ленным декабристов: «Как далеки они от народа!».

57. …новый муж сестры Марикины… – серб Павле (Павел) Рак. По слухам, участвовал в заговоре против Тито, занимался философией и литературой, был одним из редакторов религиозно-философского журнала «Беседа» (Париж), два года провёл послушником на Афоне.

…новый русский журнал философско-религиозного толка… – журнал «Беседа», издаётся с 1983 года в Париже, редакторы – Т. Горичева, Б. Гройс, П. Рак.

…книга о феминистических претензиях самок кенгуру… – ср. книгу Т. Горичевой «Святые животные» (СПб., 1993) и ее деятельность в журнале «Женщина и Россия».

* …переписывалась с братом Хануманом, обретавшимся на малоприметной должности в одном из немецких университетов – имеется в виду Б. Гройс, который, на самом деле, очень быстро был оценен интеллектуальными кругами Германии и в конце концов занял должность профессора в одном из лучших немецких университетов в Карлсруэ, а затем был избран ректором Венской школы искусств, сделав таким образом самую выдающую академическую карьеру среди русских эмигрантов всех поколений.

* Теперь, спустя столько лет… - в первых двух редакциях финал этой главы (и рассказа о конце клуба) был куда более пространным. Сразу после истории В. Нестеровского, также подвергшейся радикальному сокращению в окончательной редакции, следовал портрет Вало Лапиро (Владимира Лапенкова), а затем скандальная история с опубликованным в 1984 в «Ленинградской правде» «Письмом оттуда» И. Синявина (ленинградского художника-эмигранта, приятеля В. Нестеровского) с осуждением эмиграции, диссидентства и американского образа жизни. Предисловие Ю. Андреева превратило это открытое письмо в предупреждение-угрозу всей ленинградской второй культуре.

58 * Кто теперь осмелится утверждать, что знал о… идущей на легких пуантах Варфоломеевской ночи? – Этот мрачный прогноз, предвещавший новый виток репрессий для диссидентов и писателей-нонформистов, к счастью, не подтвердился, если, конечно, не считать Варфоломеевской ночью наступившую именно в этот момент горбачевскую перестройку.

Статья-представление

* Одним из источников этой главы стало сопроводительное письмо… профессора Стефанини… – в основе этой главы лежит статья А. Степанова «Концептуальные вариации на заданную тему: проза МБ», сначала прочитанная в качестве доклада на заседании «Клуба-81», затем опубликованная в 4 номере самиздатского журнала «Обводный канал» за 1983, после чего еще раз была перепечатанна в сборнике МБ, выпущенном тем же «Обводным каналом», но уже под другим названием «Послесловие. О прозе МБ». В некотором смысле вся глава является иронической, пародийной версией этой статьи, которая, будучи первым, интеллектуально ярким и при этом вполне комплиментарным отзывом на творчество МБ, возможно, явилась для автора одним из источников возникновения замысла всего романа.

59 ...Бернардо Бертолуччи... молодой славист – Б. Бертолуччи, итальянский кинорежиссёр, автор фильмов «Конформист» (1970), «Последнее танго в Париже» (1972) и др.

* Один… неизвестный.. за исключением вступительной фразы «летел тополиный пух»… - имеется в виду первый роман МБ, написанный в 1975 и, кажется, потерянный автором.

* …второй… под названием «68 год»… – роман «В тени августа», где действительно использована тема вторжения советских войск в Чехословакию в 1968.

** …оспаривает утверждение… молодого критика Анджея Жулавски… - польский кинорежиссер А. Жулавский, автор лент «Главное – любить», «Мои ночи прекраснее ваших дней», «Одержимая бесом». Большинство других использованных в этой главе персонажей, в основном, уже появлялись ранее, а теперь собраны МБ вместе, чтобы разобрать и разыграть по ролям статью А. Степанова, олицетворяя многоголосие дискутирующих друг с другом писателей, критиков и журналистов.

59-60 * …следующий роман «Сражение на предметном стекле»… - Именно в такой драматической транскрипции роман МБ «Отражение в зеркале с несколькими снами» был обозначен в протоколе обыска, проведенного КГБ у В. Кривулина по делу о журналах «37» и «Северная почта», когда и происходило изъятие его обширного архива.

* …называет «воспитательной повестью с использованием традиций Вольтера и Руссо»… «философским романом а-ля Томас Манн и Герман Хессе»… относит… к жанру «свободной поэтической прозы, в которой метафора… становится стилеобразующим элементом…» - в этих и следующих ниже оценках романа МБ почти дословно повторяет статью А. Степанова. См. прилож. С.

60. Бернар Клавель – известный современный французский писатель, по его роману был снят фильм «Гром небесный» с Жаном Габеном в главной роли Ср. Поль Клодель (1868-1955), французский поэт и драматург.

…анонимная рецензия в журнале «Мост»… – возможно, имеется в виду рецензия В. Лапенкова на прозу МБ в журнале «Обводный канал», хотя она была посвящена не «Отражению в зеркале…», а более поздним романам МБ.

* …появление романа… «Путешествие в никуда»… - роман «Возвращение в ад», вышедший в самиздате в 1980.

61. ** Алэн Паркер – А. Паркер, американский кинорежиссер, автор фильмов «Пикн Флойд. Стена», «Полуночный экспресс» и др. Характерно, что в этой главе, репрезентирующей «будущего лауреата» и его массовый успех, МБ чаще использует известные имена кинорежиссеров. Ср. «паркеровская авторучка».

* …умирая уже на первой странице и ловко выныривая в форточку, лирический герой… попадает из окружающего его унылого социального ада в вымышленный ад загробной жизни. – Практически так роман «Возвращение в ад» пересказывает в начале своего романа «Шмон» В. Кривулин. У него также герой «выныривает в форточку … попадает… во все тот же зимне-осенний, насквозь облитературенный ленинград». См. В. Кривулин. Шмон // ВНЛ №2, 1990. С.9-10.

62. Стенли Кубрик – американский кинорежиссёр, создатель фильмов по сюжетам знаменитых романов А. Берджесса и В. Набокова - «Заводной апельсин» и «Лолита». См. выше.

63. * «Лестница в небо»… стала узловой станцией… на пути преодоления психологической… прозы… полностью лишена обычного беллетристического реквизита… сюжета, пейзажей и снующих героев. – Именно так в своей статье описывает эссе «Веревочная лестница» (1981) А. Степанов. См. прил.

* Тот скандал, который разразился… после выхода из печати романа… «Великолепный Иуда» - имеется в виду роман «Вечный жид» (1981), который, что являлось довольно уникальным событием в нонконформистской среде, по цензурным соображениям и религиозно-нравственным мотивам был отклонен редакцией журнала «Часы». См.: Самиздат Ленинграда. Литературная энциклопедия. М., НЛО, 2003, С. 532.

64. ** «Верую, ибо абсурдно», - так начал свою очередную проповедь архиепископ Сан-Францисский… (Глэн) Федоров и, основываясь на трудах отцов церкви… Тертуллиана… – Это высказывание христианского богослова и философа Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана (ок. 160 – после 220) («… не стыдно, потому что постыдно; … оттого и заслуживает веры, что бессмысленно; … несомненно, потому что невозможно») МБ использовал в качестве эпиграфа к своему роману «Вечный жид». Ср. архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской).

…роман... «Последний писатель»… – роман МБ «Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич» (1982). «Последним писателем» называл себя главный герой этого романа русский писатель и философ Вас. Вас. Розанов (1856-1919).

..драма Коллинза… – Уилки Коллинз (1824-1889), английский писатель, автор романа «Женщина в белом».

67.** …вышел своей шаркающей походкой Иван Иванович... Панаев… – В основе сюжета романа «Василий Васильевич» история несостоявшегося покушения на Розанова его антагониста, члена партии эсеров и сына А.Г. Ковнера, еврейского писателя и корреспондента Ф.М. Достоевского. В «Момемурах» место Розанова занимает И.И. Панаев (1812-1862), писатель, автор популярных «физиологических очерков» о петербургском быте 1840-1850, первый муж А.Я. Панаевой и его семейная жизнь. С середины 1840-х годов Панаева стала гражданской женой поэта Н.А. Некрасова, соредактора Панаева по журналу «Современник». Ср. шаркающую кавалерийскую походку Понтия Пилата у М. Булгакова.

…Некрасов, Добролюбов, Головачев… – фиктивный Головачев: в «эскадре лучших русских литераторов» таковой не числится. Ср. А.Ф. Головачев (1831 – 1877), критик, публицист, муж А.Я. Панаевой.

* Просвещенный эмигрантский читатель узнавал в мелькающем хороводе персонажей их знаменитых прототипов, только искажающая подсветка текста изменяет лица, корежит фигуры, делает неузнаваемой походку – очередной и уже один из последних ключей интерпретации романа, предлагаемый автором на примере другого, но также искаженного и измененного произведения со сложной взаимосвязью между многочисленными персонажами и реальными и фантастическими прототипами.

* …берет образ Тургенева, который впервые появляется в весьма растрепанном виде на палубе тонущего парохода, в отчаянии рвет пуговицы своего фрака… крича о том, что великий русский писатель и единственный сын своей матери – Этот эпизод из жизни И.С. Тургенева МБ использовал, но иначе в романе о Вас. Вас. Розанове.

69. …Александр Каломиров в «Русской мысли»… – псевдоним В. Кривулина.

«Что дальше» – распространённое в русской литературной традиции вопрошающее наименование: «Что делать?», «Кто виноват?» и пр.

70. …роман «Занимательные истории»… – «Момемуры», название которых «авторефлексиво» упомянуто внутри них самих.

* …название должно вызвать в памяти… одноименные мемуары кавалера Телемана де Рео.. изнанка блестящего века Ришелье и Помпадур - Имеется виду мемуары Жедеона Телемана де Рео. Занимательные истории. Л., 1974.

* …прореженные легким ностальгическим тоном воспоминания о литературной молодости… в тесной, но уютной мансарде на окраине столице рядом с лесопилкой… стаканчик-другой сидра… - аллюзия на «Праздник, который всегда с тобой» Э. Хэмингуэя, который для МБ является наиболее репрезентативным трафаретом жизни канонического писателя. См. выше. гл. «Начало».

70-71 * В результате как бы ниоткуда появляется огромный групповой портрет той незабвенной эпохи и ныне несуществующей среды, которой автор некогда и отчасти принадлежал … - еще одна отчетливая авторефликсивная характеристика романа, а чуть ниже, с отсылкой к высказыванию мифического Х.О. Хенсона дается последний и возможно самый точный ключ интерпретации замысла «Момемуров», автор которых, так же как Ральф Олсборн в «Занимательных историях», примеривает «каждой литературной фигурке костюм какого-то литературного героя».

71. ** …в серии «своих блестящих медальонов» лишь на мгновение показывает его в подлинную величину, после чего… маска, надетая на того или иного персонажа, меняется… – ср. выше: «Медальоны» Игоря Северянина.

* После выхода в свет этой книги, понимая, что окружающие не простят ему волшебно-причудливой картины тайных… разоблачений – именно эти опасения, возможно, и мешали автору «Момемуров» решиться на публикацию своего романа.

72. ** «Александр и я» – роман МБ «Рос и я» (1986), издан в 1991. Весьма характерная деталь – в романе 1983-1984 гг. МБ пересказывает, причем довольно близко к тексту, роман, который еще только будет написан через пару лет. Там, действительно, будет «вольный город Петербург, связанный подземным туннелем с монархической зауральской Сибирью, русские эмигранты в Калуге, переписка писателей, прячущихся в шалашах от заросших шерстью большевиков,… философ Шестов, живущий на необитаемом острове около Тамбова, рок-группы на Красной площади, убийство самого знаменитого российского барда в Таганрогской тюрьме, публичные дома на Малой Басманной, кондитерская фабрика им. Крупской, выпускающая целлофановые пакетики с марихуаной». Также интересно и то, что МБ в 1983 удалось предугадать из будущего России, а что осталось лишь поэтическим видением. Ср. «Палисандрия» Саши Соколова, «Ахамия» С. Петрова, «Аз и я» О. Сулейменова.

..полузабытый поэт Александр О. – А. Введенский, один из основных, наряду с Д. Хармсом, героев романа «Рос и я».

73. * Жюль Сандар – ср. Блез Сандрар (1887 – 1961), французский писатель-сюрреалист.

Нобелевская речь

* Глава, не претерпевшая никаких изменений при переходе от первой редакции к окончательной, представляет собой иронический черновик обращения к Шведской академии наук, которое Ральф Олсборн отправляет своему неизвестному, но близкому другу, конфиденту и финансовому распорядителю, дабы тот, «вооружившись ножницами», составил приличествующую случаю речь, дополнительно используя ранее полученные письма и статьи адресанта. В тексте отчетливо присутствует пародийное переосмысление самого жанра нобелевской лекции, нобелевской лекции А. Солженицына, ряда снобистских высказываний В. Набокова и предсказание нобелевской речи И. Бродского (или весьма характерное совпадение мыслей, так как в 1983, когда писалась эта глава, о том, что Бродский получит эту премию в 1987, можно было только предполагать).

74. ** Мистер Самселф – обращение к самому себе (русское «сам» + англ. «elf»; omeelf) является дополнительным указанием на, возможно, фиктивный характер самой нобелевской речи, но третий порядковый номер обращения придает ему налет факультативности.

75 * Несколько реверансов, симулирующих скромность, но без того списка писателей, которые якобы также заслужили мою участь… - Ср. перечисление Бродским имен Осипа Мандельштама, Марины Цветаевоей, Роберта Фроста, Анны Ахматовой, Уинстона Одена, не получивших Нобелевскую премию при том, что поэт кажется себе лишь «как бы их суммой - но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности». См. И. Бродский. Нобелевская лекция: http://re.krau.ru/ng/pega/1-brodky.htm

75 * …провалы холодного отчаянья только от того, что рыбий рот не находил нужного… слова… – У Набокова, оглядывавшегося на Пушкина и писавшего Комментарий к «Евгению Онегину», есть заявления и более безапелляционные. Скажем, в его письмах к Р.Г. Гринбергу. См.: Друзья, бабочки и монстры: Из переписки Владимира и Веры Набоковых с Романом Гринбергом. 1943 – 1967. Вступительная статья, публикация и комментарии Р. Янгирова // Диаспора. Новые материалы. Т. I. Athenaeum - Феникс. Париж – СПб. 2001.

* Исправлять человечество, влиять на него рассудочным или спиритуальным образом … полагать, что человек нуждается в наставлениях… Я никогда не считал себя лучше другого человека, ни считал писательство подвигом… – Этим и другим высказываниям Ральфа Олсборна более или менее соответствуют нобелевские интенции Бродского: «Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего… Если искусство чему-то и учит (и художника - в первую голову), то именно частности человеческого существования… Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста…» и т.д. См.: http://re.krau.ru/ng/pega/1-brodky.htm

* …приобретите мне какое-нибудь пристанище на берегу Женевского озера… - на берегу Женевского озера, в Монтре, последние годы своей жизни провел В. Набоков.

* …почему-то мне кажется, что страдание очищает… - Ср. строчку из уже цитировавшегося стихотворения А. Кушнера «В страдании, как в щелоке, отбелиться душа…».

* Теперь о свалившемся клада. Смело делите его пополам. Одна половина для меня, другая для… русского издательства, типографии, журнала и книжного магазина… – А.И. Солженицын свой гонорар от «Архипелага Гулаг» отдал в фонд помощи советским политическим заключенным.

* …пока не становится ясно, что это игра света и тени, сумерки сгустились, пахнет зеленью, дорожки почти не видно, очертания идущего все более стираются, как бы тонут, заштрихованные воздухом и … тенью от фонаря над наружной дверью… Ни души. Округлость очертаний. Опять один. Ночь. – Практически все свои романы МБ завершает поэтической и геометрически сложной сценой игры света и тени, содержащей среди прочего иронически окрашенную и мистически неопределенную составляющую, выраженную в частности в особом, прощальном вздохе. В «Вечном жиде», повествователь предлагает читателю, «открыв дверь, спуститься по ступенькам в ночь сада. Прекрасно, вздохни поглубже, потяни воздух ноздрями. Ночь разойдется, раздвинутая конусом света из дверного проема, но шаг вперед – и она накроет тебя с головой» (Вечный жид. С. 509). В «Василии Васильевиче…» умирающему писателю вдруг кажется, что он «побежал по узкой липовой аллее, с редкими просветами меж высоких деревьев, по аллее, что конусом сходила на нет впереди. Тень перемешивалась с робким (сквозь зелень) светом, и ноги, топая поднимали облака пыли. Задыхаясь, глотая пыль ртом… И когда обессиленное тело сжалось – наконец – комок, душа в один миг покрылась теплыми короткими перьями и взлетела на ветку…» (Василий Васильевич. С. 263). В «Рос и я» герой, которого то ли приговаривают к смертной казни через повешенье, то ли он сам решает кончить с собой, в последний момент видит «безжизненный, ровный лоскут неба – и бросок в неизвестность в виде прерывающегося дыхания, узкого тоннеля и быстрой смущенной тени, промелькнувшей в проеме висящих на ржавых петлях дверей… И лишь свет грязно-перламутрового оттенка, просачивающийся наподобие струи проекционного фонаря сквозь узкие щелки создал лучи, которые, пересекаясь, соткали на мгновение нечто странное, вроде светящейся карты, а затем, смешавшись, рассеялись в ничто» (Рос и я. С. 375). В «Черновике исповеди…» герой, ожидающий ареста, прошел по «убитой ногами тропке», к даче. «Чем ближе он подходил к дому, тем отчетливее сознавал, что кто-то (что-то?) ожидает его там, внутри, отделенный невидимой границе, переступить которую он обязан. Вздохни напоследок поглубже, набери воздух грудью… Распахнул дверь и, стараясь не слышать нарастающего, как гамма шороха рядом, быстро закрыл ее за собой, окунаясь головой в блаженную черно-коричневую темень с пепельным подпалом» (Черновик исповеди. С. 566). В «Несчастной дуэли» повествователь сидит на могиле поэта, дожидаясь, пока уйдет женщина в белом с двумя детьми: «… я обернулся – никого не было. Солнце почти закатилось, его косые заходящие лучи протискивались откуда-то оттуда, из-за линии горизонта, окрашивая все окрест в желтые тона печали и надежды; я вздохнул, бросил последний взгляд на немой камень и медленно побрел обратно по убитой ногами тропинке» (Несчастная дуэль. С. 151). Помимо стилистического, композиционного и концептуального единства этих эпизодов, обращает на себя внимание наличие в разной степени отчетливых реминисценций (чаще всего в виде косых лучшей заходящего солнца Ф.М. Достоевского) из классических произведений. Иначе говоря, автор каждый раз прощается не только с читателем, героем и собственным произведением, но и романом, как таковым. В «Момемурах» это прощание разбито на этапы: в главе «Предчувствие конца» автор прощается с главной темой – историей питерского андеграунда, в «Нобелевской речи» - с главным героем, в главе «Конец» - с повествователем и книгой.

Конец

* Радуйся, скажет, читатель, что живешь на набережной… - в первой редакции: что живешь на балтийском берегу. Набережная окончательной редакции покрывает собой балтийский берег, нуждающийся в том, чтобы быть сокрытым.

* …он угадывает по напряженной тишине и затаенному дыханию, что не один человек притаился за обитой дерматином дверью, а целая толпа непрошенных гостей. Но дверь уже распахнута, и, вместе с ринувшимся в проем светом, в жизнь входит новая, пока еще идущая на цыпочках эпоха. – О том, как дыхание, граница между светом и тенью, пересекаемая героем, знаменует прощание см. прим. выше. Характерно, что прощание со «второй культурой» в главе «Предчувствие конца» более трагично и определенно, ей навстречу на пуантах идет Варфоломеевская ночь, общее прощание с книгой и повествователем менее определенно – новая, идущая на цыпочках эпоха, может в последний момент обернуться новой и лучшей жизнью.

Notes

[

←1

]

* Пародийный оборот, впервые примененный И.Кантом в его «Критике чистого разума» (прим. пер.).

[

←2

]

* Андерсеновская русалочка, ступающая по ножам (прим. пер.).

[

←3

]

* Не лишена правдоподобия другая, правда более смелая и ироничная версия, что это имя происходит от известной русской поговорки «За зеваку в рот собаку!», и если жестче артикулировать звук «з», как «ж», то и получится то, что надо (прим. ред.).

[

←4

]

Из-за постоянной жары лагеря неблагонадежных, интернированных лиц носили временный, походный характер, и спали обитатели лагерей на раскладных кроватях (прим. пер.).

[

←5

]

Хотя геpбаpий Ральфа Олсбоpна еще полон, в этом месте пpофессоp Зильбеpштейн делает очеpедной пеpеход от пеpвого лица к тpетьему, веpоятно, желая пеpеложить чеpновую и более деликатную pаботу на плечи анонимного повествователя. Обpатный виpаж на последующих стpаницах читатель отыщет сам (прим. изд.).

[

←6

]

Готовя эту главу, мы опять прибегли к помощи профессора Зильберштейна, который, дабы привить своему тексту черты правдоподобия и стилистического разнообразия, характерные для Ральфа Олсборна, обработал не только записки будущего лауреата, но также попавшие в поле притяжения исследуемой темы родственные ей по смыслу заметки очевидцев, письма, воспоминания и другие документы (прим. И.С. и З.Х.).

[

←7

]

* Такой оригинальный синоним нашел переводчик для широко употребительного в интеллигентских московских кругах еще одного непереводимого слова «ebla» (прим. ред.).

[

←8

]

* Намек на развал России (прим.И.С. и З.Х.).

[

←9

]

* Намек на развал России (прим.И.С. и З.Х.).

[

←10

]

Этот неожиданный и не вполне оправданный переход к повествованию от третьего лица вместо повествования от первого полностью лежит на совести профессора Зильберштейна, настаивающего на том, что только таким образом он в состоянии воспроизвести «игру стилем», свойственную нашему писателю, и одновременно помочь читателю переварить столь разнообразный материал. Мы советовали совместить образ автора писем к Халлитоу с образом Ральфа Олсборна, но профессор Зильберштейн наотрез отказался это сделать, ссылаясь на научную добросовестность, не позволяющую ему заниматься текстуальным подлогом (прим.изд.).

[

←11

]

* То есть лебедушек, или лебедей женского рода (прим. пер.).

[

←12

]

* Здесь — духовная запись; основное значение слова — синодик, тетрадь, куда вписываются имена усопших, поминаемых на панихидах (прим. ред.).

[

←13

]

Речь идет о фрагменте, посвященном Борису Кудрякову и самостоятельно, без ссылки на роман, озаглавленном редакцией “Гармония распада».

[

←14

]

Это были П.Н. Кошелев (Коршунов), ставший после перестройки главой Петроградского района, а затем одним из руководителей Комитета по культуре городской администрации, и Е.В. Лукин (Лунин), ныне писатель патриотической направленности и один из высокопоставленных организаторов празднования 300-летия Петербурга.

[

←15

]

Эта тема уже во второй половине 1990-х годов станет для М. Берга основной в его теоретических исследованиях современной русской литературы. См.: МБ. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М., НЛО, 2000)

[

←16

]

Подробнее см.: Б. Митяшин. Гиблое ваше дело // Звезда, № 1, 1992, С. 83-138.

[

←17

]

См. эту статью А. Степанова в Приложении к наст. изд. С.

[

←18

]

Мы сохранили стилистику оригинала – прим. ком.

[

←19

]

См. подробнее: М. Золотоносов. «Круг» и вокруг, или К истории одной круговой поруки // НЛО, № 14, 1995. С. 234-251)

[

←20

]

Эти угрозы, в частности, озвучивались на встречах руководства «Клуба-81» Б. Иванова, И. Адамацкого, С. Коровина и др. с кураторами от КГБ П. Коршуновым и Е. Луниным в конце 1985 и начале 1986.

[

←21

]

См. об этом подробнее статью «Залог свободы» в: МБ. Веревочная лестница.

[

←22

]

Среди наиболее интересных изданий, появившихся в последнее время, в дополнение к исследованиям, публиковавшимся прежде всего в журнале «Новое литературное обозрение» (см., в частности, специальные «блоки», посвященные московскому и ленинградскому андеграунду в №№ 29, 32), нужно упомянуть книги издательства Ивана Лимбаха «Коллекция: петербургская проза (ленинградский период) 1960-е» (и том прозы 1970-х) и вышедший в этом же издательстве справочник «Самиздат Ленинграда. Литературная энциклопедия». СПб, 2003.

Content

Берг Михаил Момемуры