Кириллов Михаил Михайлович

Мои больные (сборник)

Михаил Михайлович КИРИЛЛОВ

Мои больные

Посвящается моим ученикам

Краткие сведения об авторе: Кириллов Михаил Михайлович – доктор медицинских наук, профессор, почетный член отделения фундаментальных клинико-биологических исследований им. Лейбница Европейской академии естественных наук (ЕАЕН), действительный член Медико-технической академии России, действительный член Военной академии России, Заслуженный врач РФ, писатель.

Предисловие

Книга Михаила Михайловича Кириллова “Мои больные (Сборник рассказов)», Саратов, 2013 – замечательный человеческий документ, именно документ, поражающий своей искренностью, правдивостью и точностью. В этой книге сочетаются точность ученого с поэтичностью художника и сердечностью доброго человека. Эта книга – отчёт о многих годах, наполненных трудом, о стремлении достичь высоких человеческих идеалов жизни простого и скромного человека. Читая эту книгу, не перестаешь удивляться тому, как можно было сохранить в памяти такое количество фактов, особенностей окружающей обстановки, человеческих характеристик. В Главе 1 систематизированы рассказы о больных с различной нозологией, которых лечил Михаил Михайлович. Здесь приводится детальное описание клинической картины, результатов лабораторного и инструментального исследований, лечения и анализируются особенности каждого из больных. Этот раздел книги имеет значение как пособие по обмену клиническим опытом и служению врачебному долгу. В последующих главах рассказы о больных не имеют столь четкой нозологической систематизации, но и здесь речь идет не о болезнях, а о больных. Часть приведенных Михаилом Михайловичем клинических демонстраций мы опубликовали в журнале «Новые Санкт-Петербургские врачебные ведомости» в 2011–2013 годах, и мне известен повышенный интерес читателей журнала к этим клиническим зарисовкам.

Большой раздел Книги посвящен годам учебы автора в ВМА им. С.М.Кирова. С какой теплотой и уважением Михаил Михайлович вспоминает своих учителей и дни, проведенные в стенах этого лучшего в СССР высшего учебного медицинского заведения. Со страниц книги встают образы любимых Михаилом Михайловичем однокурсников, многих из которых уже нет в живых. Достоверно и искренне описаны годы его служения в армии в парашютно-десантном полку и в качестве профессора-консультанта госпиталей в Кабуле и в Армении. С этим связаны многие из его воспоминаний о больных.

Профессор М.М.Кириллов – известный врач – терапевт, пульмонолог, создатель Саратовской пульмонологической школы. В книге честно и правдиво описан непростой путь к этим вершинам врачебной и научной значимости. Со страниц книги встает облик человека – патриота своей Родины, верного идеям свободы, равенства и братства.

Книга М.М.Кириллова – оформленный в художественной форме учебник человеческой ответственности, честности и профессионального мастерства. Спасибо Вам, дорогой Михаил Михайлович, за Вашу замечательную книгу.

Член-корреспондент РАМН, Заслуженный деятель науки РФ, профессор Г.Б.Федосеев

Глава первая

«Никогда еще состояние медицины не было так совершенно,

так всеобъемлюще, так развито, как теперь».

/Гуфеланд, 1797/

«Медицина ныне настолько сделала успехов,

что мы поняли, что не знаем почти ни одной болезни

и почти ни одного лечения. Это большой шаг вперед»

/А.И.Герцен, 1847/

Больные люди были рядом со мной всегда, с самого детства. Помню, как на вокзал в Петропавловске-Казахстанском, где мы жили в эвакуации в 1942 году, прибывали железнодорожные составы, полные ранеными красноармейцами. Мы, ребятишки, подбегали к вагонам, зная, что эти забинтованные солдаты – с фронта.

Помню в эвакуации у моего среднего братишки (а всего у мамы нас было трое) на голове появились желтые корки. Он от этого не мучился, но голову мыть было нельзя. Говорили, что это «золотуха» – какая-то форма туберкулеза. Был мальчик, у которого одна рука была недоразвита. Его дразнили «сухоручкой». Но он ведь не был в этом виноват. У еще одного, совсем маленького, мальчика выпадала кишочка, когда он натуживался. Я сам это видел. Но он не жаловался, наверное, ему не было больно. К 8 годам я уже знал, что такое рахит, чесотка и вши.

Осенью заболел младший братишка. Ему было полтора года. Чтобы ни съел, даже кипяченое молоко, вызывало у него понос. Поднялась температура. Горячий и обкаканный, он требовал, чтобы его носили на руках. Так как мама тоже заболела, я носил брата на руках, качал его и пел ему песенки. А он извивался в руках и кричал. Говорили, что у него «антонов огонь». Его положили в инфекционную больницу с диагнозом острая дизентерия. Через месяц он поправился. Это казалось чудом.

А у мамы появилось кровохарканье. До этого ее лихорадило. Сказали, что это признак открытой формы туберкулеза. Мама была очень слабенькая, мне было страшно за нее, и я помогал ей, как мог (70 лет спустя, я написал об этом в книге «Мальчики войны»). После ходатайств отца перед Наркоматом Обороны нас вернули в Москву, и маму сразу положили в больницу.

Помню в 1944 г. в Лефортово, в бараке, в котором мы жили после возвращения из эвакуации, рядом с нами проживала семья командира по фамилии Рызванович. Их мама, в прошлом учительница, была очень больной женщиной. Она задыхалась при малейших движениях, лежала на высоких подушках, так ей было легче. Румянец на щеках делал ее очень красивой. У них был сын, Юрка, чуть моложе меня. Она много рассказывала нам из книг, рассказывала о Минусинске, городе в Сибири, в котором они до этого находились в эвакуации. Это были тихие беседы. Иногда она угощала нас, мальчишек, кисленькими «витаминками храбрости», так она называла горошинки витамина С. Как-то мы играли во дворе. Неожиданно во двор въехала машина скорой помощи, и через 15 минут из дверей барака на носилках вынесли Юркину маму. Она задыхалась, стонала, и изо рта ее вытекала пена. Взрослые сказали, что это отек легких. У нее был митральный порок сердца.

Жизнь нас взрослила, но мы упорно оставались детьми. Просто детство наше было военным. А мы были детьми войны.

Медицинские наблюдения накапливались и оставались в памяти.

Помню случай, когда девушка на перроне внезапно упала и забилась в судорогах. Люди ее бережно подняли, чтобы не разбила голову об асфальт, и положили на скамью. Она прикусила язык и обмочилась. Спустя 5 минут судороги закончились, и она заснула. Болезнь эта называлась «падучей» или эпилепсией. Позже к девушке подошли ее друзья. Все это казалось каким-то нелепым. Девушку было жаль.

В 1943-м году отец получил известия из блокированного Ленинграда, Сообщали, что вся семья Кирилловых, рабочие военных заводов на Ржевке, умерли с голоду, в их числе наши бабушка и дедушка, а дядя Паша был убит на Карельском фронте. Питались мы плохо, но о том, чтобы умереть с голоду, мы слышали впервые.

В те годы, с 1943 по 1946-ой, мне приходилось часто навещать мою маму в различных туберкулезных больницах Москвы. Помню душные палаты, переполненные изможденными женщинами, сладковатый запах отхаркиваемой мокроты, напоминающий запах меда. Летом 1946-го года, уходя от мамы и чувствуя, что она теперь уже точно умрет, рыдая в больничном сквере, у памятника Достоевскому, я поклялся: сколько буду жить, столько буду уничтожать фашизм, убивший ее. Летом 1946 г. мама умерла. Было мне тогда 13 лет.

Видел я и больных, и раненых, в том числе на костылях, возвращавшихся с фронта, но все же они не были моими больными. О них знали и все мои сверстники. Подлинное, ответственное отношение к больным людям появилось у меня только в ходе учебы в Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова.

В 1953 г. на 3-м курсе начались лекции и практические занятия по пропедевтике внутренних болезней. Мне выделили на курацию больную ревматизмом и митральным пороком сердца, женщину лет 35-ти.

Сложным оказалось не аускультировать сердце, дифференцировать тоны и шумы, а преодолеть психологический барьер между собой и больным человеком. Я был очень взволнован поначалу, так, что больная, увидев перед собой в сущности как бы своего сына, которому неловко было даже дотрагиваться до ее груди, сама помогала мне, и я с ее помощью перкутировал и выслушивал ее сердце как положено – и лежа, и на боку, и сидя. Кожа ее была слегка влажная, больная при движениях задыхалась и к концу обследования заметно уставала. На щеках ее был виден румянец – характерный симптом митрального стеноза сердца.

Мне было жалко ее, тем более, что мы с ней как бы подружились. Прогноз был плохим: тогда на сердце еще не оперировали. Преподаватель согласился с моими данными. Так продолжалось каждый день. Больные менялись, опыт закреплялся. Но к своей первой больной я наведывался просто так, и она была этому рада.

С тех пор минуло практически 60 лет. Я имел дело (диагностировал, консультировал, оказывал помощь, лечил) с тысячами больных и раненых. Студенческие годы в Академии, 7 лет работы в медпункте Рязанского парашютно-десантного полка, 3 года клинической ординатуры в клинике Н.С.Молчанова и Е.В. Гембицкого, год работы в Окружном Ленинградском госпитале на Суворовском проспекте и 46 лет работы в клиниках г. Саратова. К этому следует добавить командировки в Самарский Окружной военный госпиталь (1976–1977 годы), в Кабульский госпиталь советских войск для работы в качестве профессора-консультанта в 1987 году и в Армению (Ереван, Спитак, Ленинакан) в 1988–1989 годах, в дни известного землетрясения. Это дало весьма разносторонний опыт, обобщение которого легло в основу многих моих как научных, так клинических и литературных трудов.

Расслаивающая аневризма аорты с разрывом ее в перикард и развитием тампонады сердца

«Только думающие глаза способны видеть»

/А.Микулин, 1943/

Расслаивающая аневризма аорты, особенно в практике кардиологических отделений, наблюдается нередко, хотя частота диагностических ошибок при этом заболевании и в лучших клиниках достигает 50 %. Ее распознавание всегда требует опыта. Наибольшие трудности испытывает молодой врач. Привожу пример из своей врачебной памяти.

1955 год. Военно-медицинская академия им. С.М.Кирова. Кафедра проф. В.А.Бейера, где мы – шестикурсники – проходили практику по госпитальной терапии. Руководил нами доцент Семен Борисович Гейро.

Больной мне достался сложный, старше пятидесяти лет. Мучился он от приступов тяжелейших стреляющих болей в животе, отдающих в позвоночник и ноги. Никто в клинике не знал, что с ним.

Было известно, что в юности он перенес сифилис, реакция Вассермана была положительной (+++). Я часто видел, как Семен Борисович, заходя в его палату, замедлял шаги, когда проходил мимо его койки. С.Б. размышлял, огорчался, и глаза его становились грустными. Он не знал, что с больным. Сам я тем более был далек от истинного представления о диагнозе. Что было важно в имевшихся данных, а что не важно? Но я хорошо изучил ход страданий больного, не раз наблюдая, как по его телу прокатывался очередной болевой вал, оставляя его измученным, побледневшим и пожелтевшим. Иногда это происходило до трех раз в день. Внутренняя картина болезни была понятна мне в большей мере, чем ее природа.

Как-то, задержавшись в клинике, я застал больного, только что пережившего очередной криз. Внимательно просмотрев его историю болезни, я вдруг обратил внимание на последовательное совпадение сроков болевых и анемических кризов с последующим появлением гипербилирубинемии и желтухи. Болевой криз сопровождался кровопотерей и гемолизом? Где? В связи с чем? Было ясно, что я натолкнулся на что-то существенное, связанное с закономерной и глубокой внутренней структурой кризовости течения болезни как клинического явления.

Было три часа дня. Я попытался найти Семена Борисовича, чтобы посоветоваться с ним. Но в клинике его уже не было. Сказали, что он на каком-то совещании. Просидев часа полтора в фойе клуба академии, я дождался его и рассказал о своем наблюдении. Он слушал, опустив голову. Потом поднял глаза и очень серьезно посмотрел на меня, словно впервые увидев. Неожиданно улыбнулся и сказал, что только что сделал два открытия. Первое из них касается больного, а второе – меня. «Сегодня, сказал он, кажется, родился еще один терапевт…».

Больной продолжал страдать. С.Б.Гейро вместе с нашей группой на следующий же день внимательно осмотрел его. Спустя пару дней он объяснил нам, что у больного сифилитический мезоаортит и, по всей вероятности, расслаивающая аневризма аорты. Это многое объясняло. В те годы сифилис был редок, и мы мало знали о его проявлениях. Вскоре у больного развились острые коронарные боли, и резко упало артериальное давление. На консилиуме с участием проф. В.А.Бейера обсуждались различные предположения. Острый приступ загрудинных болей объясняли инфарктом миокарда, а версию о расслаивающей аневризме аорты, несмотря на соображения Гейро, восприняли с сомнением. Но С.Б. настаивал.

Состояние больного оставалось крайне-тяжелым. Появились признаки медленно формирующейся тампонады сердца. Генез ее был не ясен, так как при разрыве сердца в зоне инфаркта это осложнение развивается быстро. Прошло три часа. Больной умер. Труп его был направлен на вскрытие с диагнозом инфаркт миокарда, разрыв сердца, тампонада сердца, мезоаортит, расслаивающая аневризма аорты.

Диагноз был подтвержден на вскрытии: аорта, которую прозектор (проф. Чудаков) с трудом выделил, представляла собой трехслойный широкий чулок на всем ее протяжении. Позвоночник был узурирован до межпозвоночных дисков. Теперь стало очевидным то, что было так неясно при жизни больного. Каждая новая порция крови расслаивала стенку аорты, сопровождаясь кризами боли, анемии и желтухи. Обезображенный пульсирующий орган, ударяясь о позвоночник, причинял больному жесточайшие боли. Расслаивание стенки сосуда наблюдалось и в почечных, и в мезентериальных, и в бедренных артериях и заканчивалось щелевидным разрывом аорты сразу над аортальными клапанами с постепенным прорывом крови в сердечную сорочку. Это объясняло необычную продолжительность развития тампонады сердца. А инфаркта миокарда установлено не было.

Таким образом, мои наблюдения получили подтверждение. И хотя позже мы не работали вместе, Семена Борисовича Гейро я считаю своим первым учителем.

Значительно позже, в 80-е годы, руководя клиникой в Саратове, я с коллегами (Л.Е.Бочкарева и др.) обобщил наш собственный немалый опыт диагностики расслаивающей аневризмы аорты, как правило, имевшей атеросклеротический генез. Этот материал был опубликован в первом номере журнала «Клиническая медицина» за 1987 год.

Больной с амилоидным митральным пороком сердца

Для настоящего Учителя интересы ученика всегда выше собственных.

(Авт.)

Во врачебных коллективах, особенно на кафедрах, где формируются Школы, возникают лидеры, Учителя. Мне повезло в жизни на учителей. Я написал и опубликовал о них статьи и книги. Это относится, в частности, к профессору Евгению Владиславовичу Гембицкому. Клиника – такое место, где взаимное обогащение опытом неизбежно.

1964 г. Я – клинический ординатор кафедры госпитальной терапии Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова, руководимой академиком Николаем Семеновичем Молчановым.

Помню, я вел больного, 32-х лет, очень тяжелого, с выраженной сердечной недостаточностью, с плотными белыми отеками – такими, что по ногам его из пор сочилась жидкость, которую можно было собирать в пробирку. Исследовав эту жидкость на пламенном фотометре, я установил ионное содержание в ней, идентичное содержанию электролитов в сыворотке крови больного.

Считалось, что он был болен ревматизмом с комбинированным поражением митрального клапана. Больного не раз смотрели Николай Семенович и Евгений Владиславович. Дело шло к развязке: нарастали явления сердечной астмы, и применяемые препараты, в том числе мочегонные средства, эффекта не давали. В один из обходов Евгений Владиславович высказал предположение, что на фоне ревматизма у больного, по-видимому, развился амилоидоз, что и объясняло крайнюю выраженность отечного синдрома.

Спустя месяц больной умер. Когда я направился на секцию, Е.В. попросил меня специально напомнить прозектору о необходимости исследования на амилоидоз. На вскрытии был выявлен жесточайший стеноз митрального клапана, расширение левого предсердия и правых отделов сердца, большая печень, асцит, отеки. Диагноз порока сердца был подтвержден, и я поднялся в отделение.

Прислонившись к стене в коридоре, среди слушателей стоял Е.В. Я бодро доложил ему о результатах вскрытия. Он внимательно выслушал и очень серьезно и тихо спросил: «А для исследования на амилоидоз взяты ткани?». К моему ужасу я должен был сознаться, что забыл сказать об этом прозектору, тем более, что у нее и сомнений в диагнозе не было. Он как-то по – особому, как бы изучая, огорченно посмотрел на меня и, отодвинувшись от стены, медленно пошел прочь, не сказав ни слова.

Опомнившись, я быстро вернулся в прозекторскую. Труп еще лежал на столе. Я упросил патологоанатома вернуться к исследованию и взять соответствующие образцы тканей.

Последовавшие 2–3 дня я избегал встреч с Гембицким. Вскоре стало известно, что гистология подтвердила признаки амилоидного перерождения, причем не только в обычных для этого органах (печень и почки), но и в необычных, в том числе в миокарде и створках митрального клапана. Нафаршированные амилоидными глыбками створки клапана симулировали порок сердца, создавая условия для развития сердечной недостаточности. А данных за ревматизм получено не было.

Я рассказал об этом Е.В. Он, как будто между нами ничего не произошло, тут же поделился своим предположением о первичном характере амилоидоза – редкой разновидности этого заболевания. Нужно сказать, что в нашей кафедре хорошо знали клинику и морфологию вторичного амилоидоза. Во время войны и после нее вторичный амилоидоз был част, особенно среди раненых с остеомиелитом костей, а также у блокадников, перенесших алиментарную дистрофию. Один из профессоров кафедры, М.Л.Щерба, незадолго до моего наблюдения опубликовал монографию «Общий амилоидоз», широко известную в литературе того времени. О первичном амилоидозе было известно мало.

Евгений Владиславович поручил мне изучить соответствующую литературу и доложить об этом редчайшем наблюдении на заседании Ленинградского терапевтического общества, а позже направить его описание в журнал «Кардиология».

Я просидел не одну неделю в Фундаментальной библиотеке Академии. Литературы о первичном амилоидозе оказалось крайне мало. Оказалось, что характерными локализациями поражения органов при нем были щитовидная железа и миокард, а не печень и почки, а также, что гистохимические диагностические реакции были другими и не включали пробу Бенгольда как при вторичном амилоидозе. Главной находкой моих поисков было отсутствие в литературе сведений об амилоидном поражении клапанов сердца, в том числе митрального клапана, к тому же с развитием митрального стеноза и сердечной недостаточности, которое могло бы симулировать ревматическое поражение. Наше наблюдение оказалось уникальным.

Поручение Евгения Владиславовича было выполнено. Мой доклад на заседании Ленинградского терапевтического общества был выслушан с интересом. Были показаны и фотографии гистологических препаратов с отчетливыми признаками амилоидных глыбок в створках митрального клапана (прозектор Смирнова). Помню присутствовавших на заседании профессоров Т.С.Истаманову, А.А.Кедрова, М.И.Хвиливицкую. Последняя председательствовала. В 1965 году материал был опубликован в журнале «Кардиология».

На все мои предложения Евгению Владиславовичу о соавторстве следовал неизменный отказ. Лишь с годами мне стало ясно: он был Учителем, а для настоящего Учителя интересы ученика всегда выше его собственных , и он учил меня этой щедрости впрок. Мало помнить Учителя, нужно следовать ему.

Больной с сотрясением сердца

В терапевтическое отделение Кабульского госпиталя одновременно поступили два солдата с ушибами грудной клетки, полученными при взрывах мин. Боли в груди, одышка, субфебрилитет, а ребра целы, нет и гемоторакса. Согласитесь, все необычно. Но уже в первые часы характерные ЭКГ– е симптомы: высокие зубцы «Т» в области передней стенки левого желудочка. Появились, «вспыхнули» и спустя неделю исчезли. Сотрясение сердца – малая, быстротечная и наиболее благоприятная форма его закрытой травмы. О такой травме писали еще в начале 1-й Мировой войны. Позже, с внедрением электрокардиографии, сотрясение сердца стало доказуемой патологией. Тем не менее, ее часто не диагностируют. Спустя месяц больные поправились и вернулись в строй.

Больной с ушибом сердца

Больной Р., 33 лет, поступил в травматологическое отделение больницы в феврале 1987 г. по скорой помощи. Токарь. Во время работы на станке сорвалась шайба и на большой скорости ударила больному в грудь, в прекордиальную область. Пострадавший упал и потерял сознание. В состоянии болевого шока был доставлен в травматологический стационар. В области груди имелась выраженная гематома. Переломов ребер обнаружено не было. На ЭКГ были зафиксированы инфарктоподобные изменения в области левого желудочка. Отмечен умеренный нейтрофильный лейкоцитоз без ускорения СОЭ. К вечеру повысилась температура. Потребовались обезболивающие средства. На следующий день боли заметно уменьшились, температура нормализовалась. Уже на 3-й день состояние больного настолько улучшилось, что он перестал соблюдать постельный режим, но изменения на ЭКГ сохранялись, свидетельствуя о повреждении миокарда. Это подтверждало диагноз ушиба сердца.

Больной не только не соблюдал постельный режим, но и, несмотря на возражения персонала, охотно участвовал в хозяйственной жизни отделения. Так, он взялся таскать мешки с грязным постельным бельем. Это была тяжелая работа, таскать ему приходилось по лестнице с третьего этажа в подвал здания. Но однажды, внезапно, на лестнице, у него развились резкие загрудинные боли, и его пришлось отвести на койку в палату. Боли сохранялись несколько часов, но артериальное давление и температура оставались в норме. Картина крови не изменилась. А на ЭКГ по-прежнему отмечались инфарктоподобные изменения.

Этот эпизод не изменил диагноза ушиба сердца, заставляя, тем не менее, дифференцировать его с инфарктом миокарда. Кровоизлияния в сердечную мышцу при ушибе сердца, не имея коронарной природы, сохраняясь дольше, чем ишемические, создают условия для более длительного сохранения «застывшей» инфарктоподобной элктрокардиографической картины, сходной с истинным инфарктом миокарда. С этого времени вести больного пришлось терапевту.

Больной находился в клинике около месяца, но и при выписке у него сохранялись прежние изменения на ЭКГ, что отражало, видимо, уже возникшие рубцовые изменения в миокарде. Больному комиссией ВТЭК была дана 2-я группа инвалидности.

Больной с фибрилляцией предсердий

Настоящее вытесняет прошлое, освобождая место для будущего.

(Авт.)

Это было в 1990-м году. Я проводил плановый обход в кардиологическом отделении клиники. В 4-х местную палату вместе со мной вошли врачи, клинические ординаторы и слушатели.

На койке лежал больной старше 70 лет, фронтовик. Ординатор доложила о нем, был назван и диагноз: ИБС, перенесенный инфаркт миокарда, мерцательная аритмия. Показали и электрокардиограмму, которая это подтверждала. Все это время больной внимательно ждал, когда я с ним заговорю. Я улыбнулся ему и спросил: «На каком фронте пришлось воевать?» Он немного удивился, так как этого вопроса совсем не ожидал, и ответил: «На Волховском – в 1942–1943 годах, а позже на 1-м Прибалтийском». Разговорились. В каких частях служил (рядовым, конечно), о ранениях, друзьях-однополчанах, о медицинской службе, об увольнении в запас и т. д. Оказывается, он был награжден медалью «За отвагу». Получилось что-то вроде интервью в постели. Воспоминания его воодушевили, тем более «свиту» мою в основном составляла молодежь.

Все это время о его нынешнем заболевании я не спрашивал, но свои пальцы держал на пульсе больного. Щупаю-щупаю, а пульс, бывший до этого аритмичным (я его называл «пляшущие человечки»), вдруг показался мне нормальным, то есть аритмия исчезла. Я тихо говорю об этом помощникам и прошу записать ЭКГ сейчас же. И на пленке нет мерцательной аритмии! Чудо какое-то: постоянная форма мерцательной аритмии исчезла в процессе разговора. Все, кто был в палате, наперебой щупали пульс больного и убеждались в этом. Убедился в этом и сам больной. Все приписывали успех психотерапевтическому воздействию моей беседы с ним, так как никакие медикаменты не использовались. Конечно, это было удивительно, но, к сожалению, сохранялось лишь около часа, то есть и после окончания обхода в этой палате. Дело в том, что фибрилляция предсердий трудно устранима и при применении современных медикаментозных средств. Я был тогда начальник клиники терапии, насчитывающей 255 коек. Этот случай мог бы свидетельствовать о чуде, то есть о моей способности к волшебству (что повышало мой авторитет и внушало подчиненным трепет…), но, к сожалению, никогда больше мне это уже не удавалось. В чем же дело?

Полагаю, что мое заинтересованное внимание к фронтовику, уважение к наиболее значительному в его жизни, обнажение наиболее полезных сторон в его деятельности, подчас с возрастом забытых, стертых, примелькавшихся, в состоянии было актуализировать не только его социальный статус, его психическую сферу, но и, пусть хоть временно, нормализовать даже некоторые его физиологические возможности. Под влиянием этих факторов больной человек как бы возвратился в то время, когда он был на вершине своих возможностей, своей значимости, и когда он был молодым и здоровым.

Это наблюдение, как и многие, подобные ему, показали мне, что врач должен быть емким человеком, мудрым, умеющим настраиваться на разные человеческие «волны и частоты». Точно так же, как мы ищем наилучшую частоту звучания радиоволн в приемнике. И иное нас не удовлетворяет. В конечном счете, врач должен уметь бережно и умно принять все интимное, трудное и больное от разных (подчас многих) людей, попытаться изменить эти трудности в их сознании, во внутреннем восприятии болезни к лучшему и сохранить возникшую связь с ними. Врач должен быть очень близок больному, только тогда он может повлиять на него и помочь. Не всем можно врачевать, многим нельзя. Умение жить для другого, забыть себя, если нужно, плюс грамотность – это и есть настоящий доктор. Тогда даже невозможное может стать возможным.

Случай первичного ревматизма

Солдат. В Кабульском госпитале уже дней десять. Их отделение ждало вертолеты в горах. Спали на холодных камнях. На 3-й день у него возникла ангина. Еще спустя 5 дней – бурное поражение суставов. Отеки лица, живота, бедер, мошонки. Таким солдата доставили в Кабул из медроты. Уже здесь установили увеличение сердца и печени, пневмонию. Что это было? Первичный ревматизм, которого у себя в России мы уже давно не видим? От преднизолона, бруфена и лазикса ему стало лучше. Симптоматика стала стихать. Снизилась СОЭ. Подготавливается для эвакуации в Ташкент, так как лечение будет длительным.

Еще двое больных. И здесь ангине, артриту и миокардиту предшествовали преодоление горных рек, езда на холодной броне. Забытая классика.

Больной крупозной пневмонией

«Самый верный путь к счастью

не в желании быть счастливым,

а в том, чтобы делать других

счастливыми»

/Ф.П.Гааз,1780–1853/

Это было в медпункте парашютно-десантного полка в Рязани. Поздно вечером из роты поступил тяжело больной солдат. Осмотр выявил все признаки пневмонии: боли в боку, одышку, повышение температуры тела до 39 градусов, периодический озноб. Перкуссия выявляла выраженное притупление справа от лопатки и ниже, здесь же при аускультации бронхиальное дыхание. Мокроты больной не отделял, кашлять ему было больно. Лицо пунцовое. Слегка заторможен, временами беспокоен.

Что было делать? Конечно, надо было везти в госпиталь. Но время близилось к полуночи, и дежурный фельдшер решил оставить его до утра, назначив антибиотики и кордиамин, тем более что сложились трудности с транспортом.

Глубокой ночью у больного развился бред, он стал метаться на койке, разбудил соседей. Затем вдруг, с криком, что за ним гонятся, как был в нижнем белье, вскочил и, пробежав по спящим в палате, «рыбкой» нырнул в окно и, разбив стекла в рамах, окровавленный, выскочил в глубокий сугроб. Дежурный, увидев это, доложил по телефону о случившемся происшествии дежурному по части и, подняв на ноги личный состав медпункта, организовал погоню за беглецом. А тот, гонимый бредом преследования, выбежал босиком на проходившее рядом с территорией части железнодорожное полотно и с невероятной энергией без остановки пробежал 15 км по заснеженным шпалам и только тогда, обессиленный, свалился в кювет. Там его и нашли посланные за ним санитары, догонявшие его, ориентируясь по кровавым следам на снегу и шпалах. К счастью, движения железнодорожных составов в это время не происходило. Больного на руках, завернутого в одеяла, принесли в часть и в скором времени отправили в госпиталь.

Как ни странно, все обошлось. Спустя полтора месяца больной был выписан в часть для продолжения воинской службы.

Прежде, во времена С.П.Боткина, описавшего крупозную (долевую) пневмонию, в таких тяжелых случаях люди умирали. В наше время классическое течение пневмонии, тем более осложненное психическими нарушениями, наблюдается редко.

Больная лейомиоматозом легких

Заболевание, соответствующее клинической картине лейомиоматоза легких, впервые было описано в 1937 г. L. Barrell a. J.M.Ross и в последующие 70 лет упоминалось в редких публикациях (Cornog a. oth., 1966; Кокосов А.Н. и Илькович М.М., 1984; Путов Н.В., 1998). Оно мало известно практическим врачам. Его природа до настоящего времени не изучена, данные противоречивы. Преобладает мнение о доброкачественной опухолевой основе изменений в легких. За последние 40 лет наблюдений в Саратовском пульмонологическом центре нам удалось диагностировать это заболевание лишь однажды.

Больная В., 63 лет, житель сельской местности, поступила в клинику в декабре 1991 г. с жалобами на незначительную одышку, боли в правой половине груди. Больна около года. В прошлом переносила очаговые пневмонии. Состояние больной удовлетворительное. При объективном исследовании привлекала внимание одышка экспираторного характера до 26 вдохов в минуту, при перкуссии определялся перкуторный звук с коробочным оттенком, при аускультации – ослабленное жесткое дыхание. Изменений в гемограмме не было. При рентгенографии в легких с обеих сторон определялось усиление легочного рисунка, в нижнем легочном поле справа имелась округлая плотная тень размером с теннисный мяч, слева в области верхнего полюса корня легкого – расширение тени последнего.

Выявленная картина была неясной. Предполагалась возможность паразитарного заболевания, периферической опухоли легкого. Фон – хронический обструктивный бронхит, умеренная эмфизема легких.

Спустя две недели в верхней доле левого легкого более четко стала контурироваться анaлогичная округлая тень, чуть меньших размеров, чем справа. Томография уточняла однородность и плотность указанных образований, что исключало предположение об эхинококкозе легких или о каком-либо полостном процессе. Доброкачественный характер изменений сомнений не вызывал, но природа теней оставалась неясной. В качестве гипотезы было высказано предположение о лейомиоматозе легких или какой-либо другой доброкачественной опухоли. Снимки были проконсультированы во ВНИИ пульмонологии в Ленинграде, где специалисты согласились с предположением о лейомиоматозе легких и предложили выполнить биопсию легких. По различным причинам последняя выполнена не была. Больная была выписана в удовлетворительном состоянии.

Спустя 3 месяца больная наблюдалась в стационаре повторно. Клиника изменилась мало, но рентгенологически был констатирован значительный рост опухолеподобных образований. И справа и слева их размер достигал уже 10 см при сохранении абсолютно округлой формы. Положение куполов диафрагмы было обычным. Представление о диагнозе лейомиоматоза укрепилось.

В ноябре 1992 г. больная поступила в клинику с явным ухудшением состояния. Была констатирована выраженная одышка (до 30–32 вдохов в минуту), нарастание цианоза конечностей. В анализах крови – лейкоцитоз и ускорение СОЭ до 30 мм в час. Рентгенологически выявлен тотальный ателектаз левого легкого. Справа определялась округлая тень, заполняющая почти всю нижнюю долю. По-видимому, опухолью был сдавлен левый главный бронх, что и привело к развитию ателектаза и к резкому нарастанию дыхательной недостаточности. Вскоре больная умерла. На вскрытии и при последующем гистологическом исследовании диагноз лейомиоматоза легких был подтвержден.

Данное наблюдение демонстрирует ярко выраженный опухолевый характер лейомиоматоза, что усиливает доказательства в пользу именно данной природы процесса, хотя возможно, что он имеет различные морфологические формы, варианты локализации и прогрессирования. Особенностью случая является быстрый, хотя и не злокачественный рост изменений. Наконец, очевидно, что осложнением опухолевого роста, как в данном случае, может быть развитие ателектаза легкого вследствие сдавления главного бронха. Это предполагает значительную плотность лейомиомы.

Больной с микрокистозной гипоплазией легких

Пороки развития легких известны врачам с давних времен. С развитием пульмонологии внимание к их изучению заметно усилилось. Вызвано это не истинным ростом частоты данной патологии и даже не улучшением условий ее диагностики, а более четким пониманием значения врожденных дефектов в развитии тяжелых вторичных изменений и более широкими возможностями хирургического лечения в наше время.

По данным А.М.Сазонова и соавт. (1981), различные аномалии развития легких были выявлены у 236 больных из 2012 (11,8 %), находившихся в отделении торакальной хирургии с диагнозом хронического нагноительного процесса в легких. По нашим данным, различные формы этой патологии клинико-рентгенологически определялись в 0,5 % случаев среди всех заболеваний легких (50 из 9960 больных, или в 1–1,5 % среди больных ХНЗЛ (материалы Саратовского областного пульмонологического центра за 1974–1983 гг.).

Почти 80 % заболеваний, включаемых в группу пороков развития легкого, составляет кистозная гипоплазия (Путов Н.В. с соавт..1976). Аномалии отмечены у мужчин в 1,5 раза чаще, чем у женщин. В подавляющем большинстве случаев они выявляются уже до 30-летнего возраста. В поликлинике диагноз аномалии устанавливается лишь в 20 %, причем в 10 % случаев – случайно, в результате профилактической флюорографии.

Особой разновидностью кистозной гипоплазии легкого является микрокистозное легкое, в основе которого лежит гипоплазия альвеолярной ткани с кистовидным расширением респираторных бронхиол (Есипова И.К. с соавт., 1961). Данный порок встречается крайне редко – примерно в 0,5 % от всех случаев аномалий легких. Впервые данная аномалия была описана Meyer в 1859 г. под названием пузырьковидное легкое. К 1980 г. в зарубежной литературе приведено лишь 22 подобных наблюдения, в отечественной литературе их имелось тогда чуть больше десятка (Сазонов А.М. и др., 1981; Christoforis A. et al., 1964; Gray F. a. oth., 1960). В большинстве таких случаев диагноз был поставлен только на вскрытии. Прижизненная диагностика крайне редка, причем в отечественной литературе нам таких примеров не встретилось.

Считают, что клинически данная патология может проявляться как в раннем детстве, так и в зрелом возрасте. Чаще она протекает в виде пневмосклероза с бронхоэктазами и диагностируется как синдром Хаммана-Рича. Наиболее частыми осложнениями являются спонтанный пневмоторакс и нагноение. Смерть обычно наступает от легочно-сердечной недостаточности.

Одно из описаний прижизненной диагностики микрокистозной гипоплазии легких принадлежит нам (мне, врачу Л.Д.Бриль и др.).

Больной А., 30 лет, поступил в клинику 13.09.1982 г. с диагнозом хронический бронхит в фазе обострения, эмфизема легких, диффузный пневмосклероз, ДН 2-ой ст. Больного беспокоили одышка, даже в покое, сухой кашель, лихорадка. В 5-месячном возрасте перенес «пневмонию». Рос слабым ребенком, поздно стал говорить, в школу пошел с 7 лет, однако от сверстников отставал: не мог бегать, задыхался. Рано оставил учебу. В 15-летнем возрасте при обследовании в стационаре была выявлена картина врожденного порока сердца и акропахии. Определена группа инвалидности. В 1972 году перенес спонтанный пневмоторакс. Перед поступлением в клинику находился в районной больнице по поводу прогрессирующего пневмосклероза (синдром Хаммана-Рича).

При осмотре больной бледен, видимые слизистые цианотичны. Перкуторный звук легочный с коробочным оттенком, дыхание ослаблено, в нижних отделах – влажные мелкопузырчатые хрипы. ЧД 30, пульс 110 в мин, АД 120/70 мм рт. ст. Сердечная тупость расширена. 1 тон сердца приглушен, грубый систолический шум, преимущественно на легочной артерии, там же – акцент 2-го тона. Размеры печени и селезенки не увеличены. Анализ крови: Нb – 180 г/л, эр. – 4900000, лейкоциты – 10000, в лейкоцитарной формуле без изменений, тромбоциты – 264000, СОЭ – 3 мм/ч. Спирограмма: ЖЕЛ – 50 % от должной (Д), ОФВ/ЖЕЛ – 80,5 %, мощность выдоха – 92 % Д. Заключение: Рестриктивные нарушения легочной вентиляции. ЭКГ: ЧСС – 125 в мин, синусовая тахикардия, правограмма, признаки легочной гипертензии. Гипертрофия правого желудочка на фоне нарушений коронарного кровообращения. Дыхательный ацидоз. Незначительная гамма-глобулинемия (23 %).

Рентгенография и томография грудной клетки: диффузное усиление легочного рисунка за счет выраженного пневмосклероза и очаговых теней, множественные мелкие кольцевидные тени. Рисунок в виде «средне-петлистой сетки». Корни не дифференцируются. Умеренное увеличение правых отделов сердца, в основном путей оттока. Левые отделы сердца заметно не увеличены. Контрастированный пищевод имеет прямолинейный ход.

Складывалось впечатление о двустороннем равномерно-диффузном, паренхиматозном, медленно-прогрессирующем процессе в легких без существенного вовлечения бронхов, с дыхательной недостаточностью рестриктивного типа и вторичной полицитемией. В связи с этим обсуждалась возможность синдрома Хаммана-Рича на фоне врожденного порока сердца (стеноз устья аорты).

Несмотря на лечение (антибиотики, преднизолон, коргликон, мочегонные, кислород, ВИВЛ), состояние больного прогрессивно ухудшалось, усиливалась ДН, нарастало увеличение печени.

По мере наблюдения за больным представление о заболевании уточнялось. Учитывались сведения о задержке общего развития больного, появлении диффузных изменений в легких уже в раннем детстве, отсутствии мокроты и других проявлений бронхита на протяжении всего заболевания, рестриктивный характер ДН, характерная рентгенологическая картина, а также данные о врожденном пороке сердца. Окончательный диагноз: Микрокистозное («сотовое») легкое с вторичным диффузным фиброзом (синдром Хаммана – Рича), ДН 3-ей ст., легочно-сердечная недостаточность, врожденный стеноз устья аорты.

18.10 при нарастании явлений ДН, лихорадки и коллапса наступила смерть больного.

На вскрытии: тотальное микрокистозное поражение обоих легких. Альвеолярная ткань практически отсутствует, бронхи не изменены, повсеместно заканчиваются однотипными сотовидными полостями размером 0,5–1 см, без содержимого, в межкистном пространстве – фиброз. Со стороны плевры легкое напоминает панцирь черепахи. Сердце – выраженная гипертрофия и дилятация правого желудочка. Аорта на всем протяжении гипоплазирована, на границе дуги и нисходящей части – коарктация умеренной степени. Обратное расположение корня брыжейки и петель тонкой кишки. Застойное полнокровие органов.

При гистологическом исследовании однородные по размерам и строению кисты, стенки которых выстланы цилиндрическим эпителием, альвеолярная ткань сохранена местами. Фиброзные тяжи. Патологоанатомический диагноз: микрокистозное легкое (генерализованная форма), вторичный диффузный фиброз. Гипоплазия аорты и ее коарктация в нисходящей части грудного отдела. Гипертрофия и дилятация правого желудочка, миокардиодистрофия. Обратное расположение корня брыжейки и петель тонкого кишечника.

Приведенное наблюдение представляет интерес не только в связи с успешной прижизненной диагностикой микрокистозной гипоплазии легких, что считается крайней редкостью. Оно отличается тотальностью поражения легких, а также отсутствием признаков нагноительного процесса в легких, обычного для макрокистозной формы гипоплазии. Оно подтверждает возможность сочетания пороков развития легких с врожденной патологией других органов.

Больной с жировой эмболией легких

Жировая эмболия легких редко наблюдается терапевтами. Будучи осложнением травмы, она встречается обычно в практике травматологов и реаниматологов. Но и у этих специалистов – не часто. Работа в реанимационном отделении Кабульского госпиталя советских войск в Республике Афганистан в конце 1987 года, анализ архивов этого госпиталя, в том числе случаев летальной травмы, позволили мне выявить редкую статистику: 2–3 наблюдения в год на тысячекоечный фронтовой госпиталь.

Жировая эмболия легких осложняет, как правило, многооскольчатые переломы трубчатых костей нижних конечностей, в том числе при минно-взрывной травме. Возникает она как непосредственно после травмы, так и после соответствующих хирургических вмешательств. Конечным результатом эмболии является блокада капиллярного русла легких с развитием подострого легочного сердца, а также явлений респираторного дистресс-синдрома (В.А.Воинов). Именно здесь становится возможным участие в ведении больного не только реаниматолога, но и терапевта. Патогенез жировой эмболии не может быть связан только с механической закупоркой сосудистого русла легких, но в еще большей мере обязан возникающему в сосудах процессу липолиза, имеющему чрезвычайную токсичность

Мне довелось наблюдать раненого с жировой эмболией легких в середине декабря 1987 г. в Кабульском госпитале, где я работал в качестве профессора-консультанта. Я приведу собственные дневниковые записи того времени, относящиеся к этому случаю.

«Сортировочная приемного отделения госпиталя. «Пироговские ряды». На носилках двое раненых, доставленных с аэродрома, куда они прибыли из района боевых действий после хирургических вмешательств, выполненных в медицинской роте. Один – молоденький. Привезен из Гардеза. Минно-взрывная травма: отрыв голени в нижней трети. Состояние после ампутации. Вертит головой. Много говорит. Больно ему, но терпит. Сняли спальный мешок, обнажилась забинтованная короткая нога. Переложили на носилки и на каталке повезли в травматологическое отделение.

Второй выглядит постарше. Доставлен вертолетом оттуда же. Служил в разведроте. При обстреле мятежников менял огневую позицию и наступил на мину. Разрушение пяточной и таранной костей. В медроте – ампутация в нижней трети голени. Лежит высоко, что-то подложили ему под голову. Бледный, кожа лица с зеленоватым оттенком, как это бывает при большой кровопотере. Беспокоен. Лицо страдальчески искажено: сардоническая улыбка, не то усмешка, не то рыдание, не то мольба. Руки в постоянном координированном движении: либо обеими руками в носу ковыряет, либо скрючивает их вместе, либо выворачивает, показывая «фиги». Зрачки расширены, глаза «плавающие». Не контактен. Кожа теплая, лицо в испарине, пульс полный и не частый.

Травматолог, оценив ситуацию, высказывается за жировую эмболию сосудов легких и головного мозга. Тщательно выясняется у сопровождавших раненого – каким он был в Гардезе при погрузке в самолет. Оказывается, разговаривал. При подъеме на высоту в вертолете (поднимались высоко из-за стингеров) начал кашлять, сказывалась гипоксия, а когда выгружали в Кабульском аэропорте – был уже без сознания.

Осмотрев, извлекли его из спального мешка, положили на носилки и – в рентгенкабинет. На рентгенограммах грудной клетки – «снежная метель»: то ли застойное легкое, то ли жировая эмболия. Скорее – последнее. Размеры сердца не изменены.

На каталке отвезли раненого в реанимационную, привязали. Большой одышки и лихорадки нет. Капельница: реополиглюкин, сердечные. Уже ночь. Нужно посмотреть его сразу утром. Случай жировой эмболии – первый в моей врачебной практике.

Рано утром Г– в контактнее. В ответ на вопрос поднимает глаза, долго вглядывается и медленно и односложно отвечает. Зрачки обычной величины. Лихорадки нет, но заметна тахикардия. Одышка. Перкуторно: сердце расширено вправо на 1,5 см. Дыхание над всеми легкими ослаблено. На утренних рентгенограммах своеобразные изменения в легких стали еще обильнее и плотнее. Сердце увеличено вправо. ЭКГ подтверждает перегрузку правых отделов сердца. Некоторое субъективное улучшение, по-видимому, свидетельствует о положительной мозговой динамике, но кажется мне «затишьем перед бурей», так как происходит очевидное развитие подострого легочного сердца. Реаниматологи делают все возможное.

Вечером заглянул в реанимационную. Больной «загрузился», вновь в коме, тяжелая одышка, цианоз губ. Утренние опасения оправдываются. Ночью больной умер в гипоксической коме, при явлениях легочно-сердечной недостаточности».

Будучи осложнением травмы и объектом лечения реаниматологов, жировая эмболия легких – классический пример развития острого или подострого легочного сердца, представляет безусловный интерес и для терапевтов.

В 1988 г. я случайно наткнулся на заметку в «Красной звезде». В ней было приведено письмо женщины, по фамилии Г-ва., в котором она просила откомандировать ее в Афганистан, в ту часть, где служил и был ранен ее муж. Она хотела бы поработать там санитаркой, чтобы быть полезной товарищам своего погибшего родного человека.

Больной буллезной эмфиземой легких

Представления о баротравме легких возникли в конце 19-го века. Наиболее ярко контузия груди была описана в трудах Н.И.Пирогова, относящихся к 1855–1856 годам и более поздним публикациям (1865). Известны классические описания Н.И.Пироговым кровоизлияний и разрывов легких «при травме, не сопровождающейся наружными повреждениями». В 1-ю Мировую войну неоднократно описывались явления баротравмы легких при минно-взрывных повреждениях, в частности, развитие острой эмфиземы легких (Яновский А.К. и др.). Еще более актуальной эта проблема стала в годы афганской и чеченской войн, для которых минно-взрывные повреждения стали не менее характерны, чем традиционные огнестрельные ранения (Стороженко А.А., 1989, Кириллов М.М., 1996). Эта патология легких приобрела значение самостоятельного раздела военно-полевой терапии (Молчанов Н.С., Гембицкий Е.В., 1971). Одним из механизмов баротравмы легких считается разрыв легочной ткани вследствие резкого перепада внутрибронхиального и внутрилегочного давления. Возможны случаи и более медленного формирования условий для баротравмы легких с развитием парциальной (ограниченной) буллезной эмфиземы. Такие наблюдения позволяют более детально изучить последовательность развития осложнения. Приведем пример

В октябре 1989 г. в пульмонологическое отделение терапевтической клиники 8 больницы г. Саратова машиной скорой помощи прямо из цеха завода, выпускающего холодильники, был доставлен больной П., 45 лет. Случилось вот что: при попытке наладить остановившийся агрегат по штамповке дверей бытового холодильника из пластмассы, П., начальник данного цеха, влез внутрь агрегата и неожиданно подвергся сдавлению внезапно заработавшим станком. Пострадавший, будучи не в состоянии самостоятельно выбраться из сжимавших его тисков машины, пытался сопротивляться, задерживая дыхание. Возникла ситуация, характерная для пробы Вальсальвы. К счастью, агрегат тотчас же был остановлен и пострадавший извлечен из его рабочей зоны. У извлеченного наблюдались: шок, одышка, гипотония и кровохарканье. В этом состоянии пострадавший и был доставлен в больницу. Признаков повреждения реберного каркаса не было. Однако, на рентгенограммах слева в нижней доле определялись две сопряженные друг с другом воздушные буллы, размером в 2–3 см каждая, окруженные тонкой капсулой и без уровня крови. Менее отчетливые изменения наблюдались и в правом легком. ЭКГ была без нарушений. Были назначены аналгетики, антибиотики, кислород.

Общее состояние больного быстро улучшалось. Уже через 2 дня исчезли одышка и кровохарканье, но рентгенологическая картина длительное время сохранялась, констатируя постепенное уменьшение размеров булл и утолщение окружавших их капсул, по-видимому, воспалительного характера. Больной был переведен на дневной стационар. Спустя месяц в участках буллезной эмфиземы обнаруживались лишь явления очагового пневмосклероза. Больной был выписан. Контрольное исследование спустя полгода никаких изменений в легких уже не выявляло.

Приведенное наблюдение, характеризуясь своеобразием обстоятельств баротравмы, свидетельствует о клинике и закономерной динамике парциального варианта буллезной эмфиземы легких, ее исходе и возможностях лечения в условиях терапевтического (пульмонологического) стационара.

Больной с ушибом легкого (кровоизлиянием в легкое)

Умение жить для другого, забыть себя, если нужно,

плюс грамотность – это и есть настоящий доктор.

(авт.)

Кабульский госпиталь, реанимационное отделение. Там уже сутки лежит солдат А. Закрытая травма грудной клетки, ушиб сердца и легкого – кровоизлияние в легочную ткань и, возможно, пневмония. Травму он получил при выносе раненого, когда рядом взорвалась мина. Слабость, боли в груди, одышка, кровохарканье, тахикардия. Субфебрилитет в течение уже 5 дней. В Кабульский госпиталь доставлен из медроты на вертолете.

При рентгенографии – инфильтрация нижней доли правого легкого. Пункция плевры значительного гемоторакса не обнаружила.

Картина напоминала известное пироговское описание contusio pectoris, сделанное им в Крымскую кампанию в 1856 г. Подобные наблюдения были приведены и моим учителем проф. Н.С.Молчановым в книге «Опыт советской медицины в годы Великой отечественной войны 1941–1945 гг.» (11-й том).

Состояние больного постепенно улучшилось, и он был переведен в терапевтическое отделение госпиталя, что рационально: экономится дефицитная хирургическая койка, и раненый в дальнейшем лечится у того доктора, который ему и нужен, – у терапевта. Лечение раненого, ставшего больным, было успешным. Через месяц он был выписан из госпиталя и отправлен на родину для реабилитации.

Ирритативная бронхопатия

1987 г., Афганистан, осень.

Кругом пыль. Пыль мельчайшая. Стоит подуть ветру, горы скрываются в дымке. Пыль и в горле, и на губах. Ночью иной раз и звезды прячутся. И

ветер стихнет, а пыль все стоит и стоит.

В терапевтическую палату Кабульского госпиталя поступила Наташа – фельдшер батальона, который держит оборону по дороге Кабул– Джелалабад. Два-три раза в неделю ездит она с колонной машин и бронетранспортеров, сидя на броне, по заставам и лечит заболевших солдат. Днем жара, пыль несусветная, ночью – холод. И, конечно, бронхит с астматическим компонентом. Как теперь говорят, ирритативная бронхопатия (Коровина О.В.). К тому же, тысячелетняя лессовая пыль с органическими примесями – аллергенна. Наташа сидит и кашляет, лечь не может. Задыхается. Таблетки не помогают. И это уже не первый раз. На третий день ей применили гемосорбцию (это здесь так принято), на пятый повторили, и обструкция в бронхах почти исчезла, а откашливание стало легким. А может быть, проще – пыли не стало? Надо фельдшера переводить с этой работы.

Больная идиопатическим гемосидерозом легких

Больная А., 48 лет, поступила в клинику терапии (больница № 8 г. Саратова) весной 1995 г. Состояние ее было тяжелым. Она задыхалась, наблюдалось выраженное кровохарканье. Все это сопровождалось лихорадкой. Эти симптомы появились за полмесяца до госпитализации. Бронхиальную астму это не напоминало, как таковых приступов удушья не было, да и тромбоэмболических кризов тоже не было, так как не имелось источника для тромбоэмболии. Изменения в легких на рентгене носили характер мигрирующих инфарктов легких без вовлечения плевры. Я смотрел ее дважды на обходах, но диагноз оставался неясным.

Как-то без особых оснований, скорее от безысходности я назначил больной преднизолон по схеме 2 х 2 х 1 таблетки, и уже через сутки удушье и кровохарканье ее оставили. Конечно, диагноз от этого яснее не стал, но эффект от применения гормонов обнадеживал.

Изучение литературы, в том числе о редких идиопатических формах поражений легких, приводило к мысли об идиопатическом гемосидерозе. Прежде я таких больных не видел.

Применение преднизолона настолько быстро нормализовало состояние больной, что она ассоциировала успех исключительно со мной лично. Мы постепенно уменьшили дозу гормона, но состояние больной оставалось хорошим. Больная так боялась, что вот-вот наступит рецидив удушья, что попросила разрешения приходить ко мне в кабинет и находиться в нем просто так. Здесь, рядом со мной, она чувствовала себя более защищенной. Я разрешил, и она сидела у меня на всех обходах. Это было для нее некоей подпиткой уверенности.

Через месяц, на небольшой поддерживающей дозе гормонов, ее выписали. Она приходила в клинику полгода по 2 раза в месяц. Все было хорошо.

Ранней осенью, после того, как я вернулся из отпуска, мне позвонила домой незнакомая женщина и скорбно сообщила, что больная А., ее подруга, недавно скончалась. Плохо ей стало внезапно, применение гормонов не помогало, скорая помощь доставила ее в 9-ю больницу, хотя она умоляла направить ее в 8-ю. Спустя сутки она умерла. Перед смертью она попросила подругу передать мне слова прощания и благодарности. Она не дотянулась до меня. Ей казалось, будь мы рядом, она вновь была бы спасена. Грустно все это и тяжело, как будто я действительно был в чем-то виноват.

Больной идиопатическим фиброзирующим альвеолитом

Больной Д., 45-ти летний инженер одного из крупных заводов Саратова, поначалу периодически лежал у нас в клинике, в отдельной палате, по поводу гипертонической болезни. Но состояние его постепенно ухудшалось, что было обусловлено не гипертоническими кризами, а нарастающей одышкой. Он был известный инженер, и его возили в клинику в любое время суток. В палате поставили кислородный баллон. Приедет, подышит, отдохнет и вновь на завод. Вела его тогда врач В.И.Моисеева.

Но спустя полгода одышка стала постоянной и только нарастала. Нарастали и изменения в легких. На рентгене наблюдалось усиление легочного рисунка и избыточная воздушность паренхимы. Исследование функции внешнего дыхания, не выявляя изменений бронхиальной проходимости, констатировало нарастающее снижение ЖЕЛ и ФЖЕЛ. В целом, это свидетельствовало о прогрессирующем процессе в легком системного характера. Такие случаи уже бывали. Их относили к синдрому Хаммана-Рича. Их морфологической сущностью было прогрессирующее фиброзирование каркаса легочной паренхимы и вследствие этого нарастающее снижение вентиляции легких. Но синдром – не диагноз.

Постепенно сформировался диагноз: идиопатический фиброзирующий альвеолит (ИФА). Пока одышка носила умеренный характер, больной оставался в палате. Глюкокортикоиды были малоэффективны. Больной, в силу своей грамотности, трезво оценивал свою нарастающую зависимость от кислородного баллона. В разговорах с ним мы нередко обсуждали возможности трансплантации легких в этих случаях. В мире это уже делали. Но в России…

Все происходило медленно, но через год больного перевели в реанимационное отделение для постоянного наблюдения и обеспечения оксигенотерапии. Я ежедневно наблюдал за ним. Мои визиты улучшали его самочувствие, он радовался мне, становился общительнее. Однако постепенно нарастало похудание, появились психические нарушения, боязнь, что неожиданно возникнут трудности с подачей кислорода, истерика. Ситуация напоминала известную драму «шагреневой кожи». Он буквально становился придатком кислородного баллона. Разговаривать с ним становилось все труднее и труднее. Наконец, он впал в состояние гипоксической комы и умер. Пережить это было тяжело и мне.

К счастью, такие наблюдения в моей практике были единичными.

Больная нервно-психической формой бронхиальной астмы

Я многократно смотрел в пульмонологическом отделении нашей клиники больную Ч., страдавшую приступами экспираторного удушья. В первый раз она поступила по скорой помощи с впервые возникшим удушьем прямо с улицы. Дело в том, что она была водителем троллейбуса, который обеспечивал один из напряженных маршрутов города Саратова. Район рынка, хаотичное движение людей.

В этой ситуации вне пешеходного перехода она совершила наезд на старушку, которая тут же скончалась. Водитель остановила движение троллейбуса, выпустила пассажиров, вызвала милицию и машину скорой помощи. Все это она делала как бы машинально, в состоянии психологического шока, и, когда эти действия были закончены, у нее развился тяжелейший приступ удушья, впервые в жизни. Она не была виновата в случившемся, но сознание того, что старушка погибла под колесами ее машины, приводило ее в отчаяние. Ее отвезли к нам в клинику, где были предприняты все необходимые меры (гормоны, бронходилятаторы, седативные средства). Приступ экспираторного удушья был купирован только через 2 часа. Психиатр подтвердил его психогенную природу.

Угнетенность больной сохранялась, на этом фоне наблюдались нетяжелые рецидивы удушья. Дня через два состояние и самочувствие ее компенсировались. К ней приходили следователи, но претензий не предъявляли.

Такого рода причину удушья иногда нам удавалось наблюдать и прежде. В это же время вышла классификация бронхиальной астмы (Г.Б.Федосеев), которая предусматривала выделение, в частности, нервно-психического варианта астмы. Но такой четкой связи психологического шока с развитием тяжелого приступа бронхиальной астмы у больной без легочного анамнеза раньше нам видеть не приходилось.

В последующем эта больная вновь и вновь поступала к нам в клинику, но поводы для рецидивов удушья стали обычные – ОРВИ, бронхит (водители троллейбуса часто вынуждены выскакивать из кабины в связи с мелкими неполадками, в том числе зимой, да и в парке условия для обогрева не были достаточными). Психастения у нее сохранялась, поддерживая нервно-психический компонент астмы.

Как-то она обратилась ко мне с просьбой похлопотать за нее в райисполкоме в получении квартиры. Имевшаяся у нее квартира на первом этаже была сырой, и это сказывалось на ее здоровье. Я написал письмо на имя председателя райисполкома. Квартиру ей выделили в соответствии с моей просьбой. В советское время к просьбе рабочего человека относились внимательно, так как власть принадлежала рабочим. И обращение профессора тогда значило много.

Случай макрокистозной гипоплазии (поликистоз) легких

Больная З., 52-х лет, поступила в клинику 15.09.1983 г. с картиной выраженного нагноения в нижней доле правого легкого на фоне двусторонней кистозной гипоплазии, ДН 2-й ст., субкомпенсированного легочного сердца. Врожденная патология была установлена случайно в 20-летнем возрасте. От операции в то время больная отказалась. В последующем многократно лечилась по поводу рецидивов воспалительного, а позже нагноительного процессов в легких, локализовавшихся обычно в зоне наибольшего кистозного перерождения. Последнее обострение было особенно тяжелым. Больная отделяла зловонную гнойную мокроту до 300–500 мл в сутки.

На первых рентгенограммах диагностировалось обширное затенение справа в среднем и нижнем легочных полях и менее интенсивное в нижнем поле слева. Корень легкого справа был расширен, инфильтрирован. В свободных от инфильтрации отделах имелись множественные кольцевидные просветления – кисты. Не исключался выпот в плевральную полость справа.

Позже наблюдение подтвердило наличие эмпиемы, явившейся результатом прорыва гнойного содержимого нагноившейся кисты в плевральную полость с образованием плевробронхиального свища.

Лабораторные изменения соответствовали напряженности гнойного процесса.

Под влиянием массивной антибиотикотерапии, повторного переливания крови, белковых препаратов, регулярного и адекватного постурального дренажа и других методов удалось санировать полость в плевре и легком и улучшить общее состояние больной.

Больная каждое утро ложилась на кушетку в туалете отделения, свесившись головой вниз, и упорно откашливала гнойную мокроту. Постуральный дренаж продолжался 2–3 часа, В палате она этого делать не могла, так как мешала больным спать. Она буквально выкашляла накопившийся в легком гной. Рентгенограммы подтвердили это.

И еще одно обстоятельство. Больная была зубным врачом. Ее заболевание мешало ей работать с пациентами, да и контакт с теми из них, у которых ротовая полость была несанированной, был для нее опасен. Поэтому она принимала все меры, чтобы доработать до пенсии. Ей это удалось.

Это наблюдение характеризует частый и типичный вариант течения кистозной гипоплазии (поликистоза), манифестирующийся рецидивами нагноительного процесса в легких, постепенной трансформацией кистозного процесса в бронхоэктатический, осложненный эмпиемой, нарастающей декомпенсацией и упущенными возможностями хирургического лечения. В таких случаях вероятно присоединение амилоидоза.

Ателектатическая пневмония

Кабульский госпиталь. Обход в реанимации. С ночи лежит солдат Щ. Подрыв на мине. Закрытая черепно-мозговая травма, травма лицевого черепа, травма живота с разрывом селезенки, ушиб левого легкого с развитием ателектаза и начинающейся пневмонией. Селезенка удалена еще в медроте. Произведено шинирование челюстей. Кормление производится через зонд. Порекомендовал дренировать левый бронх – единственный способ уйти от ателектаза и пневмонии. Легкое, которое не дышит – жертва микробной агрессии.

Спустя двое суток Щ-ну получше. Отсосали пробку из бронха, и смещение средостения уменьшилось. Легкое расправилось и начинавшаяся ателектатическая пневмония не состоялась. Больной упорно занимается дыхательной гимнастикой. А еще спустя полмесяца челюстно-лицевые хирурги убрали шинирование. Теперь его готовят к эвакуации в Ташкент. Сам он из Душанбе, так что ближе к дому.

Больной острым диффузным гломерулонефритом

«Следует предпочитать иррациональное рациональному,

браться за трудное, не бояться сомнений,

ошибок и парадоксов, стремиться к профессиональным

вершинам, как если бы это были Гималаи,

выдавливать из себя полузнание, любительство,

дилетанство, удовлетворенность достигнутым».

/М.Я Ратнер, 1964/

В 1965 году, после окончания клинической ординатуры, я был назначен ординатором одного из терапевтических отделений в Ленинградском окружном госпитале на Суворовском проспекте.

Как-то осенью ко мне в палату поступил больной-новобранец К. У него были выраженные отеки по типу анасарки, фарфоровая бледность кожи, гипертензия с высоким диастолическим давлением, олигурия. Он был вял и сонлив, очень болела голова. Анализы подтвердили диагноз острого диффузного гломерулонефрита.

История его была такова. Он был призван в армию из села под Херсоном, был совершенно здоровым хлопчиком, никогда не видевшим врача. Собрали его дома, одев в старье, как было принято. Посадили с командой в теплушки и повезли в Питер. Стоял октябрь, но на Украине было тепло, и ехали они на нарах весело. Во время долгих остановок выскакивали на перроны, покупали мороженое, баловались. И вскоре у К. заложило горло, поднялся жар, появился озноб. Врач эшелона осмотрел его: было очевидно, что развилась ангина. Велел лежать, больше пить воду, принимать таблетки. Навещал. Через день-другой, когда уже проезжали Белоруссию, ему стало получше, можно было глотать пищу. Но слабость сохранялась. В начале ноября, когда подъезжали к Ленинграду, уже падал мокрый снег.

На одной из станций под Ленинградом их выгрузили из вагонов, долго строили и, поскольку время ужина уже прошло, голодными повели в полковой спортзал. Спать пришлось на холодных матах, прижавшись друг к другу, так как было холодно и имевшаяся одежонка не спасала. Утром их подняли рано и в ботинках по мокрому снегу строем повели в баню. Баня в 8 утра была еще холодна (население моют после десяти). Ребята голышом прыгали на кафельном полу, толкались, чтобы согреться, в ожидании пока дадут теплую воду, пока постригут и пока старшина торжественно выдаст кальсоны, рубаху, портянки, кирзовые сапоги, гимнастерку и прочее обмундирование. Мечта сбылась: новобранцы приобрели солдатский вид! Еще без шинелей их, наконец, повели в солдатскую столовую, на завтрак. А позже определили в казарму, которая еще не отапливалась. Но зато каждого ждала заправленная койка.

Утром следующего дня он проснулся от сильной головной боли. Тошнило. Резко упало зрение. Сапоги не смог одеть, так отекли ноги. Кое-как добрался до туалета, что был во дворе, и с трудом помочившись (мочи было мало), увидел на снегу кровь. Вернулся в казарму, но встать в строй и выйти на зарядку не смог. Сержант, увидев его отекшие ноги, велел лежать в кровати, а после обеда записаться на прием к врачу и сходить в медпункт. На обед не ходил, лежал, затем в тапочках по снегу был отведен на прием.

В медпункте в коридоре было много народу: кому на прием к врачу, кому на перевязку. К. сидел на стуле и через полуоткрытую дверь видел, как врач вел прием. Тот был в расстегнутой шинели, шапка лежала на столе. Напротив него, прислонившись к косяку двери, стоял его друг из батальона, оба громко смеялись, вспоминая детали недавнего хоккейного матча. Больные входили и выходили, в глубине амбулатории их принимал кто-то, по-видимому, санинструктор. Пришла очередь и нашего больного. Он вошел. Долго молча стоял перед врачом. Его тошнило, он плохо видел. Наконец, врач заметил стоящего перед ним больного солдата без сапог, бледного как фарфор, и спросил: «Что случилось?» Он ответил: «Голова болит». Врач, обращаясь к помощнику-санинструктору, скомандовал: «Еловиков! Дай ему пирамидон!» Еловиков, увидев перед собой отечного полуслепого человека, пожалел его и дал ему десяток таблеток аспирина, пригоршню витаминов и посоветовал завтра прийти вновь.0

К. вернулся в казарму и залез под одеяло, не раздеваясь, не в силах согреться. На следующий день он вновь записался в ротную книгу больных и, отлежав полдня в койке (сержант его жалел), пошел в медпункт. Но врача не было: он был на семинаре в госпитале. Принял его Еловиков. Озаботившись, выдал ему лекарства. А на следующий день была суббота, и приема не было. К воскресенью больному стало получше: появилась моча и уже без крови, он стал лучше видеть, можно было натянуть сапоги.

В понедельник он все еще сидел в казарме, но приехала машина из санэпидемстанции и его срочно повезли в инфекционное отделение Окружного госпиталя, так как в пробирке с калом, на которой стояла его фамилия, была высеяна какая-то зловредная кишечная палочка. Он клялся, что ничего на анализ не сдавал, так как не только не оправлялся, но и не мочился и что пробирка не его. Но ничего не помогло, и он оказался в госпитале. В инфекционном отделении диагноз нефрита был поставлен без специального обследования, и больной был переведен ко мне в палату.

Диагноз нефрита был подтвержден. Течение заболевания было классическим. Лечение (включая глюкокортикоиды) уже через неделю привело к уменьшению симптоматики. Раньше ушли отеки, нормализовался состав мочи, но почти три месяца сохранялась гипертензия. Больной прошел освидетельствование, ему дали отпуск на родину на 30 суток с последующим переосвидетельствованием по месту жительства, но устойчивость процесса уже с самого начала грозила хронизацией с последующей инвалидностью.

Мы написали жалобу в медслужбу округа на врача части, который в упор не увидел тяжелобольного солдата и, отказав ему в своевременном лечении, в сущности, угробил его. Здесь все сошлось: и неграмотность, и отсутствие милосердия, и отсутствие какой-либо внутренней врачебной культуры.

Больной лептоспирозом с поражением почек

Кабульский госпиталь. В реанимационном отделении уже неделю лежит солдат. Основная жалоба – нет мочи. Сегодня ему стало хуже. На фоне азотемии появились: шум трения перикарда, мерцательная аритмия, анемия. Держится высокая СОЭ.

Он все просился походить. Ему казалось, стоит встать – и моча пойдет… Начали очередной сеанс гемодиализа, но развилась фибрилляция желудочков. Попытка реанимировать оказалась безуспешной.

Трудное обсуждение: лептоспироз или сепсис? Остановились на первом, хотя ни у кого, в том числе и у меня, опыта в диагностике лептоспироза не было. А сепсис? Откуда? Да и характерной для него симптоматики не было.

Во второй половине дня – поездка в патологоанатомическую лабораторию (ПАЛ), расположенную у Кабульского аэродрома.

На вскрытии обнаружены большие бледные разваливающиеся в руках почки с громадным слоем коркового вещества, «бородатое» сердце, «вареный» миокард, селезенка в 2 раза больше нормы. Некроз и нагноение подчелюстной железы. Прозекторы в замешательстве, но все же, видимо, лептоспироз, уж слишком необычен вид почек.

Больной геморрагическим васкулитом (болезнь Шенлейн-Геноха)

В терапевтическое отделение поступил вчерашний новобранец из Ашхабада. В результате повторных рейдов в горах, преодоления холодных речек и ночевок на камнях у него возникает яркая вспышка артрита с геморрагической пурпурой на голенях и стопах. Микрогематурия свидетельствовала и о поражении почек. Болезнь Шенлейн-Геноха, в отличие от России, здесь не редкость. Начало бурное, а течение затяжное, рецидивирующее. Часты и реактивные (видимо, постдиарейные) артриты. Обычно без значительной реакции крови и лихорадки. Гормональная терапия малоэффективна. Иногда помогает метрагил.

У моего больного микрогематурия и петехии на стопах прошли быстро, а артрит упорно держался. Через месяц долечиваться он был отправлен в Ташкентский окружной госпиталь.

Больные анемией

«Не то интересно, что причиняет болезнь,

а то, что устраняет ее».

/А.Цельс.2–3 века до новой эры/

Особенно часты в работе врача случаи острой постгеморрагической анемии. Как-то в хирургическую клинику ВМА им. С.М.Кирова в Ленинграде прямо с Пироговской набережной санитары внесли раненого мальчика лет 14-ти и на каталке, громыхая по мраморному полу, чуть ли не бегом, мимо меня повезли его в операционную. Он, опираясь на локти, с трудом поднимал голову и дико кричал от боли. Лицо его было искажено. Он был очень бледен, цвета зеленого лимона. Ног – не было. Все закрывала простыня в крови.

А история была таковой. Мальчик перебегал трамвайные пути у самого Литейного моста и попал под колеса трамвая. Ему отрезало обе ноги на уровне голеней. Трамвай остановился, выскочил водитель и пассажиры. Все на рельсах было в крови. Валялись отрезанные голени. Быстро, брючными ремнями, наложили жгуты на бедра. Кровотечение уменьшилось. Кто-то сказал, что рядом находится хирургическая клиника Академии, и мужчины, сами все в крови, держа мальчика на руках, бегом понесли его. Бежать им было не менее 300 метров. Приемный покой был рядом. Вызвали санитаров с носилками и каталкой. Так пострадавший и оказался в операционной.

В операционную сбежались хирурги клиники. Мы, слушатели, собрались в ординаторской. Часа два продолжалась работа, переливалась кровь. Кровопотеря была огромной. Эректильная фаза шока, которая наблюдалась при поступлении, сменилась глубокой торпидной. Констатировалась резко выраженная нормохромная анемия. Ее устранение оказалось трудной задачей даже для весьма опытных врачей, вчерашних фронтовиков. К вечеру мальчик умер.

В 1985 году в клинике терапии Саратовского военно-медицинского факультета произошел такой случай. В кардиологическое отделение в 20 часов поступила женщина 45-ти лет по поводу коронарных болей. Клиника была неубедительной, и больная продолжала всесторонне обследоваться. Она была матерью двух детей и ранее ничем не страдала. В анализе крови были практически нормальные показатели эритроцитов и гемоглобина.

Спустя несколько часов после поступления дежурный врач отметил снижение уровня эритроцитов и гемоглобина. Повторный анализ, выполненный еще через полчаса, подтвердил это. Видимых причин для возникновения анемии, в частности, какого-либо кровотечения, не имелось.

Ночью усилилась общая слабость и появились боли внизу живота, но осмотр дежурного хирурга патологии не обнаружил. В три часа ночи вновь исследовали кровь: анемия, имевшая нормохромный характер, нарастала. Гемоглобин достиг уже 60 ед. Только после этого врач предположил возможность трубного кровотечения и вызвал дежурного гинеколога. Тот подтвердил такую возможность. Анемизация могла опережать клинику атипично протекавшего разрыва трубы придатка матки, что затрудняло диагностику самого кровотечения. Больную срочно перевели в гинекологическое отделение больницы и взяли на операцию. Диагноз кровотечения подтвердился: в области малого таза имелось много крови.

Произвели ушивание места разрыва, реинфузию крови и переливание крови донорской. Однако, устранить остро развившуюся геморрагическую анемию не удалось: женщина погибла. Коронарной патологии установлено не было.

На клинико-анатомической конференции была отмечена наблюдательность дежурного терапевта, выявившего сам факт появления и нарастания анемии, вместе с тем, был подчеркнут поздний характер диагностики локализации атипично протекавшего кровотечения и, соответственно, оказания специализированной помощи и заместительной терапии. А ведь гинекологическое отделение было рядом. Это была очевидная диагностическая ошибка. Было отмечено, что терапевты плохо знают заболевания матки и придатков, причем в такой степени, что даже не предполагают их возможность. Не следует забывать постулат, что каждая больная женщина – женщина!

Помню и еще один случай. Это было в Ленинграде, году в 1975-м. Женщина лет 45, до того не страдавшая заболеваниями желудка, внезапно, будучи на кухне у себя дома, почувствовала кинжальную боль в верхней части живота и упала на пол. Вскоре открылась рвота свежей кровью и сгустками свернувшейся крови черного цвета. Ее матерью срочно была вызвана бригада скорой медицинской помощи. Уже через 10 минут больную осматривал врач. Диагноз желудочного, по-видимому, язвенного, кровотечения напрашивался сам собой. Еще спустя 15 минут больная была доставлена в одну из хирургических клиник ВМА им. С.М.Кирова.

Несмотря на быструю доставку в операционную состояние больной было угрожающим, кровотечение продолжалось, теперь уже в форме пароксизмов рвоты кровью в виде кофейной гущи. Гемоглобин составил 22 ед. Это была критическая цифра. В таких случаях операция могла стать противопоказанной. Конечно, переливание крови, начатое еще в машине скорой помощи, было немедленно продолжено. Хирурги, учтя стеничное поведение больной, которая несмотря ни на что не унывала и требовала операции, решились оперировать. Было произведено ушивание кровоточившей язвы желудка, и угроза для жизни пострадавшей исчезла. После этого потребовалось не меньше месяца, пока уровень гемоглобина и эритроцитов нормализовался. Потребовался еще курс лечения язвенной болезни у терапевта, прежде чем больная поправилась.

В трех приведенных историях и природа, и локализация, и клиника острого кровотечения, да и сами больные были совершенно разными, а последствия массивной кровопотери – геморрагический шок и острая постгеморрагическая анемия – однотипными.

Вторая группа – больные хронической постгеморрагической железодефицитной анемией. Группа этиологически весьма разнообразна и к тому же наиболее часта в практике терапевта.

Один мой сослуживец длительное время страдал геморроем. Дело было не только в том, что его беспокоили боли и нарушения стула, основной была жалоба на систематические ректальные кровотечения. Постепенно у него сформировалась хроническая гипохромная анемия. Гемоглобин достигал 80 ед. и ниже, цветовой показатель – 0,7. Больной стал испытывать общую слабость, одышку, нарушения зрения. Конечно, он, как врач, понимал, что в основе анемических явлений лежит хроническая кровопотеря, и уже давно принимал препараты железа. Однако, эффекта не было, анемия прогрессировала. И когда цветовой показатель крови составил уже 0,6, он решился на операцию, которую ему рекомендовали и раньше. В военном госпитале ему удалили множественные геморроидальные узлы. Кровотечения прекратились. Назначенное лечение препаратами железа, в том числе внутривенно, не сразу привело к успеху: показатели красной крови еще около месяца оставались низкими, хотя общее состояние улучшилось быстро: исчезли одышка и слабость, улучшился аппетит. Только спустя еще месяц уровень гемоглобина достиг 100 ед., а цветовой показатель 0,7–0,8. Гипохромия эритроцитов исчезала постепенно. Дефицит железа в таких случаях невозможно устранить быстро: таковы особенности усвоения железа в организме. Тем более, если анемия сохранялась длительно, и развились гипорегенераторные изменения кроветворения.

Резервы у нашего больного были истрачены практически полностью и, чтобы их восстановить, потребовалось время и терпение. Больной после операции полгода получал лечение препаратами железа. В конечном счете, состояние крови у него нормализовалось полностью.

Среди вариантов анемизирующих кровотечений случаются и крайне редкие. В 1966 году во 2-й областной больнице Саратова мне впервые удалось наблюдать больного с болезнью Рандю-Ослера.

Это был 40-летний человек. Диагноз его был не ясен врачам отделения. Было известно, что больного с детских лет периодически беспокоят небольшие носовые кровотечения и, вместе с тем, неадекватно этому выраженная хроническая анемия. Изменения в области носовых ходов имели характер геморрагических телеангиоэктазий (болезнь Рандю-Ослера), но были выражены незначительно. Лечение у ЛОР-специалистов не устраняло анемии. Возникло предположение об изменениях того же характера и в желудке. С помощью рентгеноскопии и тогда еще редкой эндоскопии это удалось доказать. На слизистой желудка располагалась зона телеангиоэктазий площадью 5 на 5 см с признаками кровоточивости. Была выполнена частичная резекция стенки желудка, удалена ее порочная зона.

Причина для хронической анемизации была устранена, однако сама анемия держалась еще весьма долго (годы), несмотря на лечение препаратами железа, что было следствием давно сформировавшегося гипорегенераторного характера изменений костного мозга.

В Афганистане и Узбекистане в 80-90-е годы мне нередко приходилось видеть женщин детородного возраста, страдавших хронической железодефицитной анемией. Недостаточное потребление мяса усугублялось у них частой кровопотерей, связанной с многократными родами, что характерно для женщин Востока. Яркая свежесть девичьих лиц в связи с неизбежным ежегодным материнством быстро сменялась тусклой бледностью и худобой. Диагноз анемии становился наглядным.

Такая форма анемии, как В-12– фолиево-дефицитная анемия в практике врача общей практики гораздо более редка. Она наблюдается часто лишь у больных раком желудка или после субтотальной или тотальной резекции желудка, так как в этих случаях исчезают клетки дна желудка, ответственные за выработку внутреннего фактора Кастля, необходимого для усвоения витамина В-12 и фолиевой кислоты, поступающих с пищей больного. Анемия тяжелая. Степень падения эритроцитов крови очень велика: их количество может достигать 700–800 тысяч в куб мм, что несовместимо с жизнью. Ни при какой другой анемии падение эритроцитов не достигает такой степени. Ранее она именовалась пернициозной, или гибельной, смертельной. В последнюю половину 20-го столетия ее научились лечить.

В мою бытность врачом рязанского парашютно-десантного полка в конце 50-х годов к нам в медпункт часто забегал заместитель командира по тылу уже немолодой подполковник, длительно страдавший язвенной болезнью желудка. Его беспокоили приступы боли в подложечной области и изжоги. Забежит он к нам, выпьет капель атропина или платифиллина или получит инъекцию этих препаратов, отдохнет на кушетке и возвращается на работу. Предлагали ему оперироваться не раз, но он отказывался. Постепенно стали появляться признаки хронической постгеморрагической анемии: по-видимому, язва подкравливала. Эритроциты приобрели гипохромный характер, и цветовой показатель это подтверждал (0,7). Да и реакция Грегерсена была периодически положительной. Наконец, он принял предложение хирурга и лег на операцию в госпиталь. Произвели субтотальную резекцию желудка. Язва желудка оказалась каллезной и кровоточила.

После выписки больной какое-то время в медпункт не обращался, но спустя полгода у него появилась слабость, он побледнел и похудел несмотря на соблюдение диеты. Анализ крови выявил выраженную анемию теперь уже гиперхромного характера. Цветовой показатель составил 1,1. Это свидетельствовало о развитии В-12 – фолиево-дефицитной анемии, вызванной резекцией желудка. После обследования в госпитале он вновь стал забегать к нам в медпункт. На этот раз для получения инъекций препаратов В-12 и фолиевой кислоты. Признаки анемии и гиперхромии эритроцитов постепенно исчезли, но больной с тех пор требовал постоянной заместительной терапии. Этот пример, в частности, демонстрирует возможность трансформации одного анемического синдрома в другой при изменении характера патологии желудка.

В 1960 г. мне довелось наблюдать и лечить больного с дифилоботриозной (глистной) формой анемии, связанной с дефицитом витамина В-12.

В медпункт полка, где я служил младшим врачом, обратился солдат с жалобами на неясные боли внизу живота и отхождение с калом каких-то плоских члеников. Мы его положили в лазарет и внимательно исследовали кал. Находки повторились. В крови была отмечена небольшая эозинофилия и анемия гиперхромного характера, цветовой показатель составил 1,1. Членики глиста в кусочке кала отвезли в лабораторию госпиталя. Там предположили наличие широкого лентеца (difilobotrium latum). Было известно, что этот паразит поедает доставляемый с пищей витамин В-12, что и приводит к развитию анемии. Эту форму заболевания в конце 19-го века описал С.П.Боткин.

Мы решили лечить больного в медпункте сами, экстрактом мужского папоротника. Средство было старинное и верное, хотя и токсичное не только для паразита. Нужно было соблюсти правильную дозировку в соответствии с весом больного. Солдат был рослый и упитанный.

Доза препарата в капсулах составила 8 граммов. Лекарство давалось натощак, чтобы паразит был голоден. Больной проглотил капсулы, запил их водой. Спустя три часа он сел на горшок. Перед этим рекомендовалось налить в горшок до литра горячего молока, с тем, чтобы «организовать теплую встречу» ожидаемому гостю. Голодный глист стремится к теплу и пище (так писалось в старых руководствах).

Наконец, опорожнение кишечника состоялось, и можно было увидеть, как в горшке шевелится многочлениковый глист с головкой. Особь была одна, а могло быть и больше. То, что паразит отошел с головкой, было особенно ценно, иначе, присосавшись к слизистой, он вновь стал бы расти.

Результаты лечения обсуждались всеми больными и сотрудниками медпункта. Наблюдение за пациентом продолжалось еще несколько дней, но признаков присутствия паразита установлено не было. Показатели крови нормализовались.

Гемолиз – спутник многих анемий. Это отражает качественное несовершенство патологической продукции эритроцитов. Есть и самостоятельные формы гемолитических анемий (врожденные и приобретенные). Чаще такие больные – пациенты гематологических отделений. Любое недренирующееся массивное кровотечение также сопровождается гемолизом, билирубинемией и желтухой.

Примером этого служит больной с расслаивающей аневризмой аорты и последовательно возникавшими кровоизлияниями в ее стенку. Рассказ о нем приведен ранее.

Возможно развитие и ложной желтухи. В ее основе лежит не гемолиз эритроцитов, а какие-то другие причины. Один из таких случаев мне привелось наблюдать.

Как-то в клинику привели девочку лет 10-ти. Родители только что привезли ее из Сухуми. Все кожные покровы ее были интенсивно желтыми, апельсинового цвета. В то же время конъюнктива глаз и слизистая неба были обычной окраски. Ребенок не испытывал зуда и вообще чувствовал себя нормально.

Было известно, что за день до отъезда с юга девочка начала есть много мандаринов и апельсинов. Родители не видели в этом ничего плохого, и она ела их и в дороге до Саратова. И пожелтела. Бывало, что она ела цитрусовые и раньше, но в меньшем количестве, и все было в порядке. Желтуха была налицо, но состояние здоровья нарушено не было. Взяли кровь на билирубин, исследовали мочу на желчные пигменты: результаты были нормальными. Кал имел обычный цвет. С учетом всех обстоятельств я пришел к выводу о нарушении у девочки пигментного обмена алиментарного происхождения в результате переедания цитрусовых. Договорились с родителями и о полном отказе от употребления ребенком южных плодов и о продолжении контроля. Через два дня девочку привели вновь. Цвет ее кожных покровов стал обычным, и никаких других нарушений выявлено не было.

Среди анемий выделяют миелотоксические анемии. Они характерны для тяжелых интоксикаций. Мне приходилось видеть больных с такой формой анемии при хронической почечной недостаточности, при ожоговой септико-токсемии, при синдроме длительного раздавливания (в частности, в Армении в 1988–1989 гг.). Они мною описаны в ряде изданий.

Следует рассказать и о гипо-апластических анемиях.

В годы учебы в ВМА им. С.М.Кирова нам преподавала курс рентгенологии профессор Поссэ, совершенно седая, худая и бледная женщина. Она рассказывала о Рентгене, о Жолио-Кюри, о лучевой болезни, которой страдали все первые исследователи лучевой энергии. Мы знали, что она, проработав всю войну в госпиталях рентгенологом, и сама страдала хронической лучевой болезнью, а, следовательно, анемией.

В 1967 г. мне пришлось консультировать техника по ремонту рентгеновской медицинской аппаратуры. Объектами его работы были, прежде всего, онкодиспансеры в городах Саратове и Энгельсе. Охрана труда в ходе ремонтных и наладочных работ тогда была практически на нуле. Ему было всего лет 40, но он выглядел лет на 15 старше, был сед, истощен, бледен, на теле его и конечностях имелись синяки разных сроков и окраски.

К моменту нашего знакомства он уже был инвалидом 2-й группы, но продолжал работать, так как замены ему не было. Конечно, он был мастером и энтузиастом своего дела.

Он рассказывал, что всякий раз после двух-трехнедельного отдыха ему становилось легче, появлялся аппетит, уменьшалась мышечная слабость, исчезали мушки перед глазами. Выход на работу, а это требовало при поездке в г. Энгельс утомительного для него перевоза через Волгу на лодке, а затем сама работа уже в учреждениях, в условиях прямого контакта с излучателями (лампами, трубками, экранами), – все это крайне утомляло его. Возвращаясь домой, он валился на койку, ничего не ел, так как совершенно исчезал аппетит. Лежал, не будучи в силах встать на протяжении 2–3–х часов. Позже он часто болел инфекционными заболеваниями с последующей длительной астенией. Очевидно, что всякий раз это были острые лучевые реакции. Несмотря на то, что они исчезали, суммарная доза облучения увеличивалась.

Он обследовался и профпатологами, и гематологами. Диагноз как-то формально завуалировался, но означал хроническую лучевую болезнь 2 – й ст. Наблюдалась панцитопения: эритроцитов было 1,6 млн в 1 куб мм крови, гемоглобин составлял 70 ед., лейкоцитов было 3 тыс, тромбоцитов – 180 тыс. Результаты стернальной пункции свидетельствовали об угнетении всех трех ростков кроветворения.

Я несколько раз с его согласия демонстрировал его слушателям на лекции по военно-полевой терапии о хронической лучевой болезни. Больной неоднократно находился на лечении в клиниках Саратовского медицинского института. Лечение включало введение эритроцитарной массы, назначение гемостимуляторов, применявшихся в то время, белковой диеты, витаминотерапии.

Больная острым лейкозом

Помню случай в клинике Н.С.Молчанова, когда она еще располагалась в областной ленинградской клинической больнице. В одну из палат поступила девушка необыкновенной красоты, словно бы из Эрмитажа. Мы, клинические ординаторы, все женатые, имевшие детей, как мальчишки, наперебой забегали в ее палату без всякой полезной цели, просто, чтобы полюбоваться на нее. Она воспринимала наше мужское внимание доброжелательно. Чувствовала она себя тогда еще неплохо. Да и заболевание у нее было выявлено лишь при случайном исследовании крови. Только позже, спустя неделю, в клинике стало известно, что у нее острый лейкоз. Это казалось несовместимым: такая редкая красота и неизбежная скорая смерть в 19 лет.

В гематологии диагноз во многом цитологический, то есть «спрятан» под микроскопом. В лаборатории (зав. Ю.З.Волчек) нашли подтверждение диагноза при исследовании и периферической крови, и костного мозга. «Лейкемический провал» был налицо.

Я сам видел под микроскопом эти ее ужасные лейкозные клетки – миелобласты. В их ядрах имелись ядрышки, очень похожие на маленькие синие глазки. Когда на них смотришь, кажется, что они смотрят на тебя, и от этого становится страшно.

Время шло. Девушку лечили: цитостатики, преднизолон. Но клиника постепенно нарастала. Ей становилось хуже: лихорадка, боли в костях, похудание, слабость. Красота ее увядала так же, как увядает роза в вазе. Мы заходили к ней, с трудом скрывая страх и огорчение. Дверь в ее палату каждый из нас открывал медленно, чтобы не помешать ей. Но она была столь же приветлива, радовалась нам и мужественно превозмогала свои недуги.

Здесь необыкновенно раскрывалась ее внутренняя красота, она все понимала и держалась. А мы, выходя из палаты, еле сдерживали слезы.

Через 3 месяца она умерла.

Случай тяжелого течения диабета

«Есть больные, которым нельзя помочь,

но нет больных, которым нельзя навредить»

/Ламберт, 1978/

Как – то мой сосед по квартире, страдавший сахарным диабетом, после окончания рабочего дня и получки (он работал электромонтером) не вернулся домой. Мать его с ума сходила, не слезала с телефона, обзвонила все больницы, морги, отделения милиции. Его нигде не было. Прошло уже 5 часов ожидания.

По просьбе матери к поиску подключился и я. Всякий раз я называл свою должность профессора клиники. В одном из приемных покоев дежурный медбрат ответил мне, что такой-то валяется у них, весь в блевотине, что в крови у него установлено превышение содержания алкоголя. «Забирайте его», – сказал он. Я потребовал к телефону врача приемного отделения и объяснил ей, что у доставленного возможна диабетическая кома, так как он тяжелый диабетик, а вовсе не кома алкогольная, и посоветовал немедленно доставить его в реанимационное отделение.

Это было исполнено. Кома, несмотря на лечение, сохранялась еще сутки. Уровень сахара в крови оказался крайне низким. Рвота привела и к глубокой гипогликемии. Врачи вывели больного из комы и спустя трое суток в сопровождении матери отправили его домой.

На самом деле, он хоть и выпил немного, впал в кому не от этого. Милиция, усомнившись в передозировке алкоголя (надо сказать, что милиционеры в этом хорошо разбираются), отправила его в больницу, где он и пролежал 5 часов «в блевотине», вызывая лишь чувство брезгливости у персонала. А ведь все могло закончиться плохо.

Случай острого развития диабета

«Обреченность… Никогда не следует говорить,

что Вы больному ничего не можете сделать,

даже если единственное оставшееся у Вас

средство – быть рядом

и помогать больному надеяться»

(Сейчех, 1936)

В декабре 1988 г. в порядке оказания помощи пострадавшим от землетрясения мне пришлось работать в Ереванском военном госпитале. Это позволило наблюдать тяжелые формы синдрома длительного раздавливания с разнообразной патологией внутренних органов, прежде всего, сердца и почек. Однако, наблюдались и иные заболевания.

В реанимационное отделение госпиталя поступил солдат-«отпускник». После того, как произошло землетрясение, как известно, унесшее 25000 жизней и приведшее к появлению более 18000 раненых, в Армению хлынул поток армян со всего Советского Союза, в том числе и из воинских частей, родственников пострадавших. Прибывающие в Армению сталкивались, как правило, с тяжелым горем и нередко заболевали сами.

И вот однажды (было это 2.01.1989 г.) в реанимационное отделение поступил один такой «отпускник». Ездил в Спитак поклониться могилам, помочь оставшимся в живых и вдруг ослаб, появилась резкая жажда. Обратился в полевой госпиталь, развернутый в Спитаке. Было невероятно, чтобы до этого здоровый человек за сутки выпивал до 8 литров жидкости, да еще зимой. Поначалу даже думали – не симулянт ли (были такие, что изобретали способы подольше остаться на родине). Хватило ума отправить вертолетом в Ереванский госпиталь. Исследовали мочу – ацетон (+++). Еще немного и возможно началась бы диабетическая кома. Назначили инсулин, щелочи. Эндокринолог из республиканского эндокринологического центра подтвердил диагноз и откорригировал терапию. Лечение продолжилось в терапевтическом отделении. Вероятно, у молодого человека и ранее имелась готовность к появлению клинических проявлений сахарного диабета 1-го типа, а резкая психическая травма, связанная с пережитым, привела к декомпенсации латентно протекавшего заболевания.

Спустя две недели состояние больного нормализовалось, но он был признан негодным к дальнейшему прохождению службы.

Это было 1-го января 1963-го года. В новогоднюю ночь я впервые дежурил по клинике Н.С.Молчанова в областной ленинградской больнице. Под бой курантов (по радио) мы с дежурными сестрами выпили по рюмке водки. В клинике было спокойно, пациенты спали, и ничто не предвещало беды. Вдруг к нам прибежали больные и сообщили, что одному из пациентов в палате стало плохо, и его рвет кровью. Вбежав в палату, при тусклом свете лампочки, мы увидели сидящего на койке грузного больного, изо рта которого фонтанировала черная кровь. Пространство между койками было залито кровью. Я не знал, чем болен этот больной, так как в списке тяжелых пациентов он не числился, и вечером я к нему не подходил. Опытные, еще фронтовые, сестры сразу догадались, что у больного возникло массивное кровотечение из варикозных вен пищевода. А я не понимал, в чем дело.

Нам удалось лишь уложить больного, но минут через пять он умер. Сестры закрыли тело простыней, выкатили койку в коридор, вымыли пол в палате и погасили свет. Я отправился в ординаторскую изучать историю болезни умершего. Только здесь я понял, что больной страдал циррозом печени, и что я наблюдал кровавый финиш этого заболевания. Как же мало я знал тогда!

Таким выдалось мое первое дежурство по клинике и первое знакомство с пищеводным кровотечением. Незадолго до этого я прибыл из медпункта парашютно-десантного полка, в котором прослужил 7 лет, и серьезной подготовки по терапии у меня, конечно, еще не было.

Второе воспоминание относится к более позднему времени.

2004 г. Саратов. Моя клиника. В одну из палат госпитализировали женщину средних лет, страдавшую циррозом печени и желудочно-пищеводными кровотечениями.

Обследование подтвердило диагноз цирроза печени (хотя алкогольного анамнеза не было), при фиброгастроскопии были выявлены варикозно – измененные пищеводные вены. Особых опасений больная не вызывала. Но однажды днем у нее внезапно развилось массивное кровотечение. В этот момент я проходил мимо ее палаты. Рвало ее в раковину. Она так и стояла над ней, свесив голову и содрогаясь от рвотных толчков. Вскоре раковина полностью заполнилась темными кровяными сгустками и кровью. Стоять ей было трудно. Я вызвал лечащего врача (О.А.Шальнову) и дежурную сестру. Вместе мы перенесли ее на кровать и поставили перед ней большой таз. Кровь пролилась и на пол. Санитарка ворчала, что ей приходится все это убирать. Я даже отругал ее, указав, что в этом и состоит ее работа. Все, в том числе соседи по палате, были на нервах. Вызвали реаниматолога и перевели ее в реанимационное отделение. Там на какое-то время ей стало немного лучше. Кровотечение прекратилось, а возможно, ей уже нечем было рвать.

В высокой койке она выглядела как маленькая девочка. Голова ее тихо лежала на подушке. Цвет лица почти не отличался от цвета наволочки, так она была обескровлена. Она все время была под капельницей, реаниматологи ее лечили. Я заходил к ней, приносил ей мелко нарезанные дольки груши. Засовывал ей в рот эти душистые дольки, и она благодарно улыбалась мне.
Через несколько часов она впала в анемическую кому и скончалась.

Эпидемия гриппа

«Суть дела не в полноте знания,

а в полноте разумения (понимания)»

/Демокрит/

У каждого долго работающего врача из тысяч наблюдений в памяти накапливаются редкостные, подчас уникальные профессиональные открытия. Это как у Маяковского: «…единого слова ради тысячи тонн словесной руды».

В моей памяти всплывают такие открытия, я их называю «золотыми слитками», даже если они – открытия самого себя.

Одно из них относится к 1959 году. Было мне тогда 26 лет. После окончания Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова я служил врачом парашютно-десантного полка в г. Рязани. Помню, что эпидемия гриппа зимой того года быстро охватила население города и личный состав нашего полка. Одновременно в лазарете, в клубе и в казармах воинской части на койках лежало до 600 солдат. Работы было много. До 100 чел. Одновременно были тяжелыми и крайне-тяжелыми. Крайнюю тяжесть состояния определял интоксикационный синдром, температура тела была устойчиво более высокая, чем 39–40 градусов.

Осмотр больных требовал много времени. Работало одновременно 7 врачей. В помещениях было душно, на дворе стояли холода, и проветривать было непросто. Больные метались в жару, лица их были красными, потными, донимали тяжелые головные боли, боли в глазных яблоках, жажда.

Тяжелыми были дежурства, окончив их, врачи оставались на службе до вечера. Все валились с ног.

Несмотря на занятость, с самого начала, осматривая заболевших солдат, я обратил внимание на неизвестный мне тогда симптом: возникновение на фоне гиперемии слизистой зева своеобразной зернистости мягкого неба.

Было известно, что эпидемия гриппа, охватившая в ту зиму всю страну, была вызвана вирусом типа А 2. Бурное начало вспышки, охват ею до 50 % членов коллектива, значительная тяжесть течения, быстрый спад в последующем эпидемической волны свидетельствовали именно об этой природе вспышки.

Исследования проводились мною у 400 больных типичной формой гриппа в условиях стационара, и у 154 больных гриппом с его стертыми и субклиническими вариантами, в казармах. Наблюдение за переболевшими продолжалось в течение месяца. У 73 % больных, перенесших грипп в типичной форме (293 чел.), определялись гиперемия и зернистость мягкого неба. Гиперемия наблюдалась и в тех случаях, когда зернистость не была выражена.

Этапность этих изменений прослеживалась не всегда четко. Так, гиперемия мягкого неба сохранялась чаще более длительно, чем зернистость, по срокам в каждом отдельном случае соответствуя лихорадочному периоду. Зерна, затушеванные бархатной краснотой слизистой и имевшие вид желтоватых или красноватых прозрачных мелких росинок величиной до 0,5 мм, у многих больных в первые дни отчетливо не были видны, в дальнейшем, с исчезновением гиперемии, они становились заметнее. На 6–7 дни болезни и позже зерна начинали уплощаться, сравнивались со слизистой и исчезали. Количество, выраженность и расположение зерен были различными, иногда они располагались у корня язычка и вблизи передних дужек. Дужки были более синюшны, чем мягкое небо, задняя стенка глотки была гиперемирована, часто с увеличенными лимфообразованиями. Иногда на мягком небе определялись следы небольших кровоизлияний. Указанные изменения в первые дни у большинства больных сочетались с заложенностью носовых ходов, что показалось мне диагностически важным.

Зернистость выявлялась в ряде случаев в инкубационном периоде заболевания. В первый день зернистость мягкого неба была отмечена у 56 % заболевших, но у 65 человек появилась не одновременно с началом заболевания, а позже: на 2–3 день у 30 человек, на 4–5 день – у 21, на 6–7 день – у 5 человек, на 8-12 – у 9 больных. У трех человек зернистость появилась только на 12–18 день, то есть, уже после окончания заболевания.

Зернистость мягкого неба в большинстве случаев оказалась долговечнее других клинических проявлений гриппа и в ходе болезни исчезала лишь у 20 % больных, причем иногда в первые 2–4 дня. У 50 % она исчезала к 14 дню, но к 30–35 дням сохранялась лишь в 1,3 % больных. Эти наблюдения показали, что срок существования зернистости мягкого неба у больных гриппом колеблется от 2 до 35 дней и чаще всего равен 14–20 дням.

Сопоставление частоты зернистости мягкого неба в группах больных с различной степенью тяжести заболевания выявило их обратную зависимость: чем тяжелее была интоксикация, тем реже наблюдалась зернистость. Во многих случаях ее появление совпадало с моментом падения температуры и уменьшением интоксикации.

При обследовании военнослужащих (51 чел.), остававшихся (несмотря на очевидный контакт с заболевшими) здоровыми, у 12 из них (24 %) тоже были найдены гиперемия и зернистость мягкого неба. По-видимому, у этих лиц наблюдались легчайшие, субклинические, формы гриппа, а выявленные изменения являлись высокочувствительной реакцией организма на внедрение гриппозного вируса.

В ряде случаев исследование производилось до начала болезни. Из 41 человека у 22 (54 %) указанные изменения, а чаще только зернистость, были найдены за 1–3 дня до болезни, в одном случае даже за 8 дней.

Грипп, как известно, почти не имеет предвестников, и поэтому раннее появление зернистости на мягком небе у еще здоровых людей в период эпидемии гриппа показалось нам диагностически ценным. Простота исследования мягкого неба делала раннюю диагностику гриппа доступной даже для санинструкторов.

Наблюдения за состоянием мягкого неба у здоровых лиц во внеэпидемический период, у больных острым катаром верхних дыхательных путей, ангиной, синуситом, туберкулезом легких, сделанные нами позже (85 чел.), ни в одном случае не выявили описанных выше изменений.

Я пришел к следующим выводам: 1) зернистость и гиперемия мягкого неба, имеющие характерные особенности и сроки своего развития, наблюдаются у большинства больных типичной, стертой и субклинической формами гриппа; 2) зернистость мягкого неба реже наблюдается при тяжелой форме гриппа и чаще при легкой; 3) появление зернистости мягкого неба у здорового человека в период эпидемии гриппа может служить ранним диагностическим и прогностическим признаком.

Я был так увлечен этим своим открытием, что приобщил к наблюдениям всех врачей полка. Дело в том, что я не помнил, чтобы об этом явлении нам преподавалось в курсе инфекционных болезней в Академии (в мое время там работали замечательные профессора – Тейтельбаум, Алисов, Старшов). Поэтому, как только освободилось время (закончилась вспышка гриппа), я отправился в Областную медицинскую библиотеку и в библиотеку Рязанского медицинского института. Оказалось, что литература, посвященная этому вопросу, есть.

Об изменениях мягкого неба при гриппе писали еще в период эпидемий 80-х годов 19-го века (в Петербурге) и в начале века 20-го (Мамонов Н.Н., 1889; Коплинский, 1901; Розенберг Н.К., 1931 и др.). Авторы по-разному характеризовали их специфичность. Они описывали зернистость мягкого неба, именуя ее «гриппозной высыпью», «милиарными пузырьками», «росинками» и т. п. И.Р.Брауде (1949) писал, что для верхнего отдела дыхательных путей при гриппе особенно характерна «пятнистая краснота с резкой отграниченностью от слизистой твердого неба и с концентрацией на мягком небе, язычке, передних дужках при ясной отечности тканей и зернистости задней стенки глотки». Аналогичные наблюдения были сделаны Salk (1941), Stuart-Harris (1953), Bell a. Oth. (1955).

Наиболее тщательное изучение изменений мягкого неба при гриппе провел Н.И.Морозкин (1955–1958). Он установил различную частоту последних в зависимости от типа вируса (при типе А 2 – 75 %) и характерную этапность в развитии гиперемии и зернистости мягкого неба у больных в течение болезни. Им были отмечены эти изменения не только в случаях типичного гриппа, но и у больных стертыми и безлихорадочными вариантами заболевания. Н.И.Морозкин подчеркивал специфичность изменений на мягком небе для гриппа. Морфологически зерна на слизистой мягкого неба, по его данным, представляли собой набухшие лимфообразования (М.К.Даль, по Н.Н.Морозкину, 1958).

Данные литературы (с целью изучить их я даже съездил в Москву и поработал в Центральной медицинской библиотеке на площади Восстания…) подтвердили мои совершенно независимые наблюдения и выводы. С одной стороны, это было здорово, а, с другой, несколько обидно: ведь я пришел к этому самостоятельно, причем, будучи не инфекционистом, а рядовым войсковым врачом, как бы сейчас сказали, врачом общей практики.

Я написал статью о своих наблюдениях и показал ее известному московскому инфекционисту профессору Ф.Г.Эпштейну (по рекомендации проф. М.Я.Ратнер). Он, при встрече со мной, сказал, что не разделяет точку зрения Н.Н.Морозкина в отношении специфичности изменений мягкого неба при гриппе, но что, тем не менее, мои данные кажутся ему убедительными. По его совету, я послал статью в журнал «Советская медицина», и она вышла в № 1 за 1960 год. Она так и называлась: «Изменения мягкого неба при гриппе». Это была моя первая публикация в центральном журнале.

Профессиональная жизнь продолжалась, обогащая меня все новыми и новыми творческими находками. Это было связано с учебой в клинической ординатуре в Ленинграде под руководством Н.С.Молчанова и Е.В.Гембицкого, и в Ленинградском окружном госпитале (К.А Шемонаев, М.Ю.Лянда), и – последние 45 лет – в собственной Саратовской терапевтической клинике.

Больной с сепсисом

В начале декабря 1987 г. в реанимационную Кабульского госпиталя из Гардеза поступил солдат по фамилии П-ч. В начале декабря у него возник подпяточный абсцесс. Днем еле ходил, ночью его били потрясающие ознобы, а обратиться к врачу боялся или стеснялся. В то время как раз в этом районе шли напряженные бои. Обратился, когда стало уже невмоготу, развился сепсис. Высыпали пустулы на теле, появилась желтуха, развилась нефропатия, в легких возникли деструктивные изменения. Страдал он очень, мучили лихорадка и рвота. Но картина сепсиса все же была неполна. Не было анемии, не появилось признаков эндокардита и порока сердца. Это обнадеживало, хотя и не исключало предположения о сепсисе.

Применили 80 млн. ед. пенициллина в сочетании с гентамицином (для того времени это было неплохо) и спустя 2–3 дня больному стало немного получше. Исчезла высокая изматывавшая лихорадка, уменьшилась желтуха и снизился билирубин, появился аппетит, пустулы подсохли и стали отпадать. И все же кровохарканье и деструктивные изменения в легких сохранялись, иногда рецидивировал озноб. Надо было продолжать лечение и ждать. С сепсисом шутки плохи.

Спустя неделю больному стало намного легче. Он несомненно выходил из септического состояния. Полностью отпали корочки над бывшими пустулами, исчезла желтуха и кровохарканье, уменьшилась селезенка. Он охотно ел. И только в легких «застряла» деструкция. Над пораженными участками легких отчетливо выслушивался шум трения плевры.

Больной попросил у меня бумаги и конвертов. Будет писать письма. Я все время внушаю ему мысль, чтобы даже в этом состоянии он не был жертвой, а оставался участником борьбы за его жизнь. «Я – то постараюсь», говорил он мне, улыбаясь, и с аппетитом посматривал на принесенные котлеты.

В середине декабря он был переведен из реанимационной в отделение гнойной хирургии. От сепсиса удалось уйти.

Случай минно-взрывной политравмы

«Раненый со временем становится больным»

/Н.И.Пирогов, 1856 г./

Ноябрь 1987-го года. Кабульский госпиталь. Из медроты в реанимационное отделение на вертолете доставлен раненый, санинструктор.

Неделю назад ночью на заставу, где он служил, расположенную на высоте 4300 м., напали душманы. Завязался бой. В темноте, отбиваясь, зацепил растяжку мины. Взрывом его отбросило на камни, обожгло лицо, глаза. В бою никто из товарищей этого не заметил, и пролежал он до утра без сознания на холодных камнях. Утром был эвакуирован с заставы в медроту. Были установлены: сотрясение головного мозга, переломы костей стопы и голени, ушиб грудной клетки, ожоги, общее замерзание. И все это на фоне высотной гипоксии, кровопотери и обезвоженности. Какая комбинация повреждений! В медроте состояние его было тяжелым. Проведено обезболивание, обеспечена транспортная иммобилизация.

Эвакуацию в Кабульский госпиталь на вертолете перенес удовлетворительно. В реанимационном отделении, где я его наблюдал, пробыл два дня и был переведен в травматологическое отделение для лечения переломов. Уже в Кабуле у него выявилась пневмония – сказались травма груди и охлаждение. Потребовался курс антибиотикотерапии. Все закончилось благополучно. Спустя месяц он был отправлен в Союз.

Случай спинальной травмы

Врач должен быть очень близок больному человеку,

только так он может повлиять на него и помочь

(Авт.)

В это же время в реанимационной Кабульского госпиталя лежал солдат 20-ти лет, К., раненый снайпером-душманом в 1ерхнее-грудной отдел позвоночника. Мне его показали не сразу. Сохранились мои записи того времени.

«Обездвижен. Он здесь давно, уже пролежни появились, застойная пневмония. Посещаю его ежедневно, вместе с и.о. начальника реаниматологического отделения С.В.Науменко. Больной двигает правой рукой – от груди до рта. И дышит самостоятельно без аппарата ИВЛ почти по 40 минут. Подхожу к нему, заговаривает сам. Улыбается, держится парень. Хорошо бы в Ташкент отправить, хоть на руках у матери умер бы. Это обсуждается в ординаторской. Но долетит ли?»

«Спустя полмесяца. К. только на ИВЛ. Спрашиваю в ординаторской – как его дела? Отвечают: «Живая голова?». Как живая голова?! Живая душа! Каждый день подхожу к нему, осматриваю, спрашиваю. Перемен к лучшему нет. На крестце глубокие пролежни. Что его ждет? Сепсис. Спрашивает: «Чего ждать? Есть ли надежда? Наверное, мне не выкарабкаться…». Слезы на глазах. Безнадежность при полном ее осознании. Уже больше двух месяцев нет ему писем из дома, и сам он не попросит написать. Почему? Не хочет огорчать своих? Почему никто не предложит ему написать домой? В Великую Отечественную войну это было принято: друг ли, сосед ли по койке, земляк ли, санитарка, кто-нибудь отписал бы фронтовой треугольничек. Почему сейчас все, что с ним происходит, представляется анестезиологической проблемой, тогда как это уже проблема человеческая, страшная как весь этот Афганистан!

А с другой стороны, предложи ему написать письмецо на родину, предложи даже в самой деликатной форме, кто знает, может быть, это убьет его, и умрет он от жалости, как от еще одной пули – только уже в самое сердце.

Архисложная штука – деонтология безысходности. Смотрит парень в белый потолок днями, три раза в день глотает с ложечки суп, видит, как мелькают рядом люди-тени в белых халатах, такие же далекие от него, как его бесчувственное тело. Один только и есть спаситель – аппарат, который гонит воздух. Как перешагнуть грань между ним и собой, если ему уже ничего не осталось, а тебе – весь мир. Ты только на порог, а тебе навстречу полные слез глаза и искривившееся в рыдании лицо. «Живая голова»? Нет! Живая душа».

«Больному принесли маленький приемник. Поймали «Маяк», пододвинули к уху. Музыка, русские песни. Благодарно кивает и сквозь слезы, которые не может вытереть, шепчет «Спасибо». А в Татарии его выпал снег…»

«Конец ноября. Раненый лежит на койке недвижимый, тихо работает аппарат ИВЛ. Былые надежды и воля сменились сначала неуверенностью и слезами, а теперь он уже даже не плачет, лежит молча, закрыв глаза. Прекратил сопротивление».

«29 —го ноября. Умер солдат. Два месяца сражался с безнадежностью, сражался до последнего вздоха».

Ожоговый шок

1973 год. Бологое. Ракетный госпиталь. Мне довелось проконсультировать солдата, пострадавшего на пожаре в воинской части. Обширные глубокие ожоги, 2 сутки. Ожоговый шок. Острая почечная недостаточность, ни капли мочи. В сознании. Все типично. В Саратове, в ожоговой клинике мне пришлось наблюдать это часто.

Пострадавшему разрешили свидание с его мамой. Он лежал в большой перевязочной, покрытый простыней. Вошла мама, маленькая молчаливая женщина средних лет. Села у изголовья сына. Они смотрят друг на друга, забыв об окружающих. Она плачет беззвучно, шепчет его имя и тихонько гладит его необгоревшее плечо. Он, забыв о себе, просит у нее прощения за то, что причинил ей своей неосторожностью такую боль.

Сцена этого тихого прощания потрясала своей человечностью, высочайшим проявлением нравственности, чем-то библейским. Скольким матерям становилось больно, когда они теряли своих сыновей на проклятых войнах, но никто не знает, скольким солдатам перед смертью являлся образ матери, скольких из них охватывало чувство вины за то, что не уберегли своих матерей от боли утраты.

Послесловие

«При врачевании должно использоваться

не одно крыло (наука), а два крыла – наука и искусство.

Для настоящего полета (врачевания)

нужен взмах обоих крыльев.

Без проникновения во внутренний мир

больного человека, чему способствует искусство,

врачевание неполноценно»

/А.Ф.Билибин, 1981/

Проходят годы, и болезни бывших наших пациентов вспоминаются в облике самих этих пациентов. Память богаче самых подробных выписок из медицинских документов. Эта память также имеет право на жизнь, как известные нам хрестоматии, существующие помимо учебников, как, к примеру, лекции Г.А.Захарьина, произведения В.В.Вересаева, построенные исключительно на рассказах о больных и размышлениях врача у их коек. Больные уходят, а живая память о них остается. Приведенные рассказы о больных являются лишь одним из примеров такой профессиональной и человеческой памяти.

Приведенные примеры выбраны мною не случайно. Первые из них напрямую связаны с моими учителями. Я тогда только учился диагностике. А они были источниками опыта. Это касалось, прежде всего, редких заболеваний, заболеваний уникальных. Прошло более полувека, а такой выраженности расслаивающую аневризму аорты и амилоидный митральный порок сердца, да еще прижизненно, мне, как это смогли сделать мои учителя, диагностировать больше не удавалось. В книге рассказывается и о других, менее редких, но очень поучительных случаях из моей практики. Это касается, в частности, менее известной терапевтам патологии внутренних органов при боевой травме. Практически все примеры приведены мною по памяти.

Каждый мой рассказ наполнен состраданием к больному человеку, оттого и память о нем живет так долго. Сострадать другому (не жалеть, а сострадать) вообще непросто, тем более сострадать больному. Часто, особенно у молодого врача, ум (знание) опережает сердце (умение сострадать).

Сострадание старит. Каждый день, ходить в одну и ту же клинику, 40 лет подряд – это много. Клиника (тогда на 255 коек) – это минное поле. Проползти его без потерь – большое счастье для всех. Но и потери, и горе – тоже для всех. Так и жили.

Как-то заболел мой родной человек. Предполагалась системная красная волчанка. Клиника заболевания была неполна, и это позволяло надеяться, но СОЭ была 70 мм в час! Я с ума сходил, по 5 раз в день колол больному палец и ставил капилляр с кровью. Смысла в этом не было, конечно, но мне казалось, что если я как бы сольюсь с больным воедино, он выздоровеет. Но СОЭ держалась и держалась. Это страшно, когда кровь в капилляре падает камнем до 70 мм за 20 минут. Я не хотел верить в очевидное и отказался использовать преднизолон несмотря на зловещий диагноз. Через два месяца больному стало лучше только на противовоспалительных средствах, а СОЭ снизилась сначала до 30, а позже и до 9 мм в час. Больной выздоровел! От волчанки? Я и сам не знаю, что это было. Чудо?!

Тогда я понял, что врач должен быть очень близок больному человеку, только так он может повлиять на него и помочь. Уметь жить для другого, забыть себя, если нужно, плюс грамотность – это и есть настоящий доктор. Тогда даже невозможное может стать возможным. Я повторяюсь, я уже писал об этом. Но я повторяюсь сознательно.

Рассказы мои кажутся мне интересными. Возражения, конечно, неизбежны, так как опыт, предпочтения и память у всех нас индивидуальны.

Спорными могут показаться и объем книги, и выбор формы рассказов о больных и их заболеваниях . Книга (как и жизнь) не должна быть слишком продолжительной, иначе читатель (автор) не дочитает ее до конца.

Но, конечно, подавляющее число моих больных не имели каких-либо особенностей, и потому надолго не запоминались. Но именно они, в конечном счете, как и у всех врачей, составили основу моего диагностического и лечебного опыта. Из дилетанта вырастал профессионал, а иногда и мастер. Наверное, это как у школьных учителей. Зато сами больные запоминали врачей очень хорошо.

Так, бывало, в трамвае, на котором я ездил в клинику последние 40 лет, здоровались или заговаривали со мной, казалось, совершенно незнакомые люди. К примеру, соседка по трамваю начинала доверительно рассказывать мне о том, что получила квартиру или выдала дочку замуж, благодарно вспоминая при этом, как я, якобы, «спас ее маму от удушья и смерти». Приходилось делать вид, что я все это тоже помню. Так было проще.

Труд врача индивидуален и, вместе с тем, коллективен. Поэтому, когда я пишу – «мои больные», я на самом деле понимаю, что больные – наши.

Я бывало просто так заходил в ту или иную палату. Подсаживался к больным и беседовал с ними о их самочувствии, о проблемах с лечением, о делах у них дома. Я старался их выслушать. Я чувствовал, что это помогает им. Эти «тихие визиты» добавляли человечности в отношениях между медперсоналом и больными. Позже мы встречались с ними где-нибудь в коридоре или на лестницах больницы как знакомые.

Я не преувеличиваю значение моих воспоминаний о больных. Но я прожил с больными почти всю жизнь. В конце жизни становится ясно, что я просто состою из тех, с кем ее прожил.

О болезнях человека можно повествовать по-разному. Так, как это обычно делается в учебниках и справочниках, когда конкретные клинические примеры служат лишь в качестве иллюстраций. Или, напротив, в форме примеров из врачебной памяти, когда заболевание рассматривается в рамках рассказа о самом больном. Последнее используется редко, возможно потому, что так труднее. Судить читателю.

Мне 79 лет. Сейчас я практически уже не работаю врачом. Но книги пишу: о военном детстве, о родителях, о близких, об учителях, о Военно-медицинской Академии, о службе в войсках, об учениках, а вот теперь и о своих больных. Пока я помню, я пишу.

Один из моих знакомых профессоров, когда ему исполнилось 80 лет, сказал как-то, что чувствует, как к нему приходит мудрость. Может быть, это ему только казалось. Нужно надеяться, что это может случиться и со мной. А пока я пишу свои воспоминания. Я дарю их, прежде всего, своим ученикам. Пусть помнят. Человек живет, пока его помнят.

Глава вторая

Многие говорят, чтобы говорить,

немногие, чтобы о чём-то сказать

(Авт.)

После выхода из печати первой книги рассказов «Мои больные» (Саратов, 2012) прошло полгода. Книга практически полностью разошлась. Она не продавалась, а дарилась моим ученикам. Кроме того, все это время читатели могли знакомиться с ней в «Прозе Ру». Рассказы о больных подкупают образностью и достоверностью.

А память воссоздает из своих кладовых все новые и новые случаи из практики. В этой книге я попытался рассказать о них, сделав акцент на ранних профессиональных наблюдениях, наблюдениях еще неопытного врача. Я сделал заключение, что врач начинается с больного . Неопытность необязательно связана с молодостью врача. Со многими фактами мы впервые сталкиваемся на протяжении всей нашей жизни. Век живи, век учись.

Конечно, память пожилого врача выносит из глубины 30-50-ти– летней давности не только яркие примеры интуиции и наблюдательности, очевидно и отсутствие в этих примерах привычных для современного врача сведений о новейших методах диагностики и лечения. Но, вместе с тем, каков клиницизм старых, советских, врачей, наших учителей, каково их мышление, знание пропедевтики и, особенно, их духовность и бессребренность! Известный отечественный патолог И.В.Давыдовский писал: «Современная медицина заплатила за свои успехи атрофией собственно клинического мышления».

Вспомнились мне два случая, связанные с клиникой проф. Мирона Семеновича Вовси, в течение всей войны бывшего главным терапевтом Красной Армии (с 1941 по 1948 год). Его клиника располагалась в Москве, в больнице им. С.П.Боткина. Мне довелось быть в ней на стажировке в 1959 г. В это время я был младшим врачом парашютно-десантного полка в Рязани.

В одной из палат клиники я вел больную сорока лет. У нее в последние годы наблюдались повторные тромбофлебитические эпизоды различной локализации. В самое последнее время наблюдались признаки тромбофлебита сосудов сетчатки обоих глаз. Ни терапевтам, ни окулистам природа этих рецидивов ясна не была. Никто на кафедре не владел и литературой вопроса.

На обходе, который проводил М.С.Вовси, были представлены все шестеро больных палаты, в том числе и моя больная. У профессора была такая манера: он, осмотрев больных, в палате заключения не делал, а разбор проводил у себя в кабинете после обхода. Я был стажер, но он внимательно и строго выслушал и меня. Он был немного удивлен, что я не докладываю, как это принято, а рассказываю, причем не только о болезни (факты, сроки), но и о самой больной (где лечилась, что она думает о своем заболевании и т. д.). Я рассказал также о том, что мне удалось прочесть по поводу этого непонятного заболевания. Особенно непонятна была миграция процесса.

После обхода все врачи собрались в кабинете профессора, и он в той же последовательности, что и в палате, проанализировал услышанное ранее. Он уточнял, позволял спорить и, наконец, утверждал свое мнение. Видимо, у них в клинике так было принято. Дошло и до моей больной, по порядку она была последней. Видно, что профессор затруднялся в диагнозе, и никто из присутствующих ничего добавить к сказанному мной не смог. Он попросил меня еще раз поделиться прочитанным в журнале. Статья была из Одессы и была опубликована в 1941 году в журнале «Врачебное дело». Я наткнулся на нее, несколько дней поработав в Центральной медицинской библиотеке на пл. Восстания. Тот случай был аналогичен, и речь в нем шла о редкой разновидности хронического тромбоваскулита. Видимо, мой рассказ позволил что-то лучше понять и в отношении моей больной. Вовси похвалил меня за полезные литературные поиски и пожелал успеха в службе.

Второй случай связан был с моим дежурством по этой клинике (скорее всего, я был помощником дежурного). Я добросовестно осматривал поступивших и тяжелых больных. Поздно вечером я долго беседовал со старым седым стариком, которого моя заинтересованность в его состоянии так ободрила, что он рассказал мне многое из своей жизни. У него была гипертоническая болезнь. Оказалось, что он – внук академика Столетова, в начале 20-го века впервые в мире открывшего, что свет имеет вес. Мы проговорили целый час, и старик был растроган моим вниманием. По-видимому, он был очень одинок. А утром он умер во сне. Возник инсульт.

Таким образом, я, наверное, был последним, с кем он говорил при жизни. Я узнал об этом перед самой утренней конференцией. Это так огорчило меня, что я вместо трафаретного доклада о дежурстве рассказал присутствовавшим об этом интересном человеке. Это вызвало у студентов даже смех. Конечно, мой рассказ был никому не нужен. Просто я горевал. Проводивший конференцию проф. Б.З.Чернов (известный терапевт в годы войны) сделал мне замечание за ненужные и неуместные на конференции подробности в ущерб необходимым сведениям. Оказалось, что рассказывать о больных следует не везде и не всем. И все-таки в этом что-то было. Говорят же, что иногда перед самой смертью у умирающего возникает какое-то озарение, его оставляют боли и тоска, и он успокаивается.

Первый больной

Врач начинается с больного

(Авт.)

Дней через десять после прибытия в Рязанский парашютно-десантный полк я уже проводил свой первый самостоятельный амбулаторный прием.

В медпункте, размещенном в бараке, были большая и светлая амбулатория, покрашенная белилами, лазарет на 20 коек, небольшая перевязочная, зубоврачебный кабинет, аптека, комната для личного состава и кабинет старшего врача.

Для приема было отведено время с 17 до 19 часов (до ужина в столовой). Я пришел пораньше, надел халат, привел в порядок стол и медицинские книжки тех, кто записался на прием. Мне помогал санинструктор. Ровно в 17.00 я подошел к двери, чтобы пригласить первого больного, но дверь в прихожую не открывалась. С большим трудом я вместе с моим помощником дверь открыли и увидели за ней шеренгу гренадеров, каждый из которых норовил пройти первым. Я сказал, что всех сразу принять не смогу, что им нужно подождать. Пока я говорил, между нами протиснулся щупленький солдатик и тут же уселся на кушетке. Вопрос решился сам собой, дверь захлопнулась.

Я сел за письменный стол и, глядя на больного, спросил: «Как вы себя чувствуете?» Эту фразу я заготовил заранее, полагая, что когда-то также принимал своего первого больного и С.П.Боткин.

Своим телосложением больной мой напоминал ребенка, одетого в гимнастерку не по размеру. Мне казалось, что когда я смотрел на него, он становился еще меньше ростом, приобретал жалобный, болезненный вид и как бы умирал… Фамилия его была Ребенок, он был украинец. Я повторил вопрос о его жалобах. Он, остренько взглянув на меня и тут же сникнув, быстро проговорил: «Голова, в грудях, колено». Я ахнул! Ничего себе, первый больной и, по меньшей мере, коллагеноз. Полисистемность поражения, похудание, астения были налицо.

Я внимательно осмотрел его, прощупал точки выхода тройничного нерва (патологии не было), прослушал сердце и легкие (чистейшие тоны и везикулярное, почти пуэрильное, детское, дыхание). Давление составило 115 на 70 мм рт. ст. Я измерил сантиметром оба коленных сустава. Суставы были худенькие и не отличались друг от друга ни на миллиметр.

Было очевидно абсолютное здоровье моего «больного». Я сел за стол и сказал ему, что в настоящее время он здоров, но что я готов, если ему станет хуже, вновь принять его. Он посмотрел на меня благодарно, перестал «умирать» и вышел за дверь.

Позже один за другим в кабинет врывались стеничные гренадеры, прося у меня или требуя каких-то справок, допусков или освобождений. Ясно было, что здоровью их ничто не угрожает. А уже потом пошли действительно больные: с ангиной, бронхитом, поносом. Часть из обратившихся больных пришлось положить в стационар.

Постепенно я понял, что настоящие больные всегда сидят в тени , они ослаблены, астеничны, у них нет сил расталкивать других, чтобы первыми показаться врачу. А подлинная работа связана именно с ними. Среди массы пришедших на прием их нужно уметь видеть.

Месяца три спустя ко мне подошел мой первый «больной» и, попросив прощения, признался, что приходил тогда на прием, просто желая познакомиться с новым доктором, приехавшим из Ленинграда. «В армейской жизни одни будни, скучно». Я сказал ему, что не в обиде, и если заболеет, пусть приходит. Но когда он как-то действительно приболел, мне было с ним очень легко: ведь я знал его как собственного ребенка, от темечка до пяточек. И здесь я сделал важный вывод: никогда не жалеть времени при первом осмотре больного , даже если оказывается, что он здоров. При повторных обращениях всякий раз экономишь во времени и в объеме осмотра. Если цоколь здания надежен, этажам ничто не грозит.

Ангина

Рязанский полк. 1959 год. Жили мы тогда в двухэтажном кирпичном доме в Дашках – на окраине города, в 10-тиметровой комнате на первом этаже.

Медпункт был в 15–ти минутах ходьбы. Работы было много: парашютно-десантный полк насчитывал 2 тысячи человек личного состава. Амбулаторные приемы по 50 больных за вечер, работа в лазарете, обеспечение парашютных прыжков и участие в них вместе с личным составом медпункта, дежурства, стрельбы, учения. С утра до позднего вечера на работе. Нужно было быть 25 лет отроду, чтобы справляться с такой нагрузкой. Вечером возвращался домой уже никакой.

А в городке жили семьи военнослужащих: детишки, жены, бабушки. Бывало так: только вернешься со службы, сапоги стащишь с ног, как в дверь звонят. Вваливается командир роты, вернувшийся из казармы. Пришел домой, а там больная жена: температура под 40, горло болит, дети брошены. Просит подойти посмотреть. Проклиная его, надеваешь сапоги и тащишься к нему через двор. Действительно: жена проглотить слюну не может, горит вся, в горле у нее – словно красный бархат, пробитый белыми звездочками. Фолликулярная ангина. Ну что можно сделать, когда уже 11 вечера?

Не торопясь, осмотрев больную, успокоишь ее. Чем острее начало и ярче клиника, тем лучше прогноз . Назначишь таблетки оксиметилпенициллина (тогда это было все равно, что нынче какой-нибудь цефалоспорин), заставишь проглотить, раздавив, полграмма аспирина, поставишь компресс на горло, организуешь теплое полоскание горла марганцовкой, и даже эта, не ахти какая, но деятельная забота устраняет панику и успокаивает семью. Все это время маленькие ребятишки из своих кроваток как котята внимательно смотрят на происходящее. А как же: мама заболела! В 12 ночи ты уже дома, можно и поесть чего-нибудь. И спать. А утром нужно обязательно забежать к ротному, и убедившись, что жене его стало несомненно лучше, так как жар прошел и горло стало помягче, посоветовать вызвать участкового врача для дальнейшего, планового, лечения. И только потом можно топать в медпункт. Подобные случаи происходили часто и оттого все жители городка, старенькие и маленькие, знали, что я – доктор.

Передозировка кодеина

Как-то летом ко мне обратилась бабушка из нашего подъезда. Она была обеспокоена тем, что ее двухлетняя внучка уже двое суток спит. Девочка, по словам бабушки, кашляла, и врач батальона, осмотрев ребенка, назначил, наряду с другими лекарствами, таблетки кодеина – по одной три раза в день. Бабушка эти таблетки добросовестно давала своей внучке два дня подряд. К концу второго дня ребенок действительно перестал кашлять, но стал сонливым и, наконец, заснул совсем.

Я осмотрел малышку. Она выглядела здоровенькой, в легких выслушивалось везикулярное дыхание совершенно без хрипов. Животик был мягкий, температуры не было. Спящий ангел! Мне стало ясно, что сон – результат передозировки кодеина, обладающего, как известно, наркотическим действием. Врачом была назначена взрослая доза препарата. Так батальонный врач лечил кашель у солдат-десантников. Он не знал или забыл детские дозы лекарств. В сущности, произошла врачебная терапевтическая ошибка, хотя и неумышленная. Батальонный врач в обычной жизни был хороший парень, смелый парашютист, но вот так ошибся.

Бабушке я всего этого не рассказал. Правильнее было бы, конечно, вызвать бригаду скорой медицинской помощи, но я поступил иначе – велел больше это лекарство ребенку не давать и заверил, что к вечеру девочка начнет просыпаться и кашлять больше не будет. Заглянув к ним вечером, убедился, что девочка проснулась и чувствует себя хорошо. Михаилу (так звали доктора) я конечно «врезал».

Этими примерами я хотел подчеркнуть нестандартность врачебных обязанностей врача вообще и войскового, в частности, и, прежде всего, его безотказность.

Вспомнились слова В.Гюго из романа «Отверженные»: «Если у священника двери дома должны быть всегда открыты, то у врача они никогда не должны запираться».

Приступ почечной колики

Чем острее начало и ярче клиника,

тем лучше прогноз

(Авт.)

1957-ой год, второй год моей работы в воинской части. Как-то заболел офицер штаба майор К– в. Боли в животе. Старший врач распорядился, чтобы я сходил в городок и посмотрел больного у него на дому. Для воинской части дело обычное.

Больной сидел на диване, подложив подушку под правый бок. Боли носили приступообразный характер, не оставляли больного и вне приступа и продолжались с утра, то есть уже часов пять. Боли были сильными, видно было, что больной с трудом терпит их, вертится на диване, пытаясь найти щадящее положение. Боли отдавали в низ живота, в мошонку. Мочи было мало. Цвет ее не был изменен. Температура тела оставалась нормальной. Такого рода приступы боли в животе наблюдались у больного впервые.

Бросался в глаза кирпичный цвет лица больного. Мне показалось это значимым, так как в учебнике описывалось при мочекислом диатезе, но, по видимому, не имело значения в данной ситуации, так как было характерно для больного всегда.

Я старался понять, что с больным. При пальпации живота определялась болезненность в правой подвздошной области и ниже, но симптом Щеткина-Блюмберга отсутствовал. Язык был обложен. Поколачивание по спине в области правой почки было болезненно.

Все это говорило скорее о почечной колике. Но нельзя было сразу отказаться и от предположения об аппендиците. При подъеме правой ноги боль усиливалась (симптом илео-псоаса), но это могло быть и не только при аппендиците. Диагностировать аппендицит у солдат мне уже ранее приходилось, а наблюдать приступ почечной колики – никогда.

Теоретических представлений мне было достаточно, в ВМА им. С.М.Кирова нас учили очень хорошо. Я вспомнил проф. Загороднего в клинике факультетской хирургии (в последующем генерал-майора м/с), который преподавал нам эту тему. Профессор прыгал по ступенькам лестницы в клинике, показывая прием диагностики болезненного прохождения камня в мочеточнике при этой провокации и одновременно прием освобождения мочеточника от застрявшего камня. У моего больного попытка даже слегка припрыгивать боль усиливала, и от этого пришлось отказаться.

Диагноз напрашивался сам собой, но я не спешил. А что если все-таки аппендицит?! Я решил обезболивающие средства не вводить, хотя больной мучился от болей, а ввести ему подкожно атропин, имевшийся у меня с собой в сумке, взятой в медпункте. Ввести его не столько в лечебных, сколько в диагностических целях. Это помогло. Через 15–20 мин боли стихли.

Я вызвал из части санитарную машину и сам отвез его в военный госпиталь. В приемном покое хирург подтвердил мой диагноз.

Так состоялся первый в моей практике случай диагностики приступа почечной колики. Врачебная жизнь только начиналась.

Острый психоз

Осенью 1960-го года в моем рязанском десантном полку произошел необычный случай. Уже после ужина в медпункт прибежали несколько солдат, возбужденно кричавших, что в столовой под столами спрятался сумасшедший – гвардеец из их роты.

Вместе с ними я проследовал в солдатскую столовую. Зал был большой – на 1,5 тысячи едоков. Его, как всегда после ужина, убирали дежурные. Сдвинув столы, подметали и, в последующем мыли швабрами цементный пол. Кто-то из дежурных заметил, что под столами прячется солдат. Его окликнули и предложили вылезти. Но он залез еще глубже и потребовал, чтобы к нему не приближались, так как он будет защищаться. Прокричал, что он «дикобраз и покрыт острыми иглами».

Я залез под стол и с помощью фонаря, который предусмотрительно прихватил в медпункте, разглядел этого несчастного, испуганного и, вместе с тем, озлобленного человека. Говорить с ним было бесполезно. От уговоров он становился еще более агрессивным.

Вызвали дежурного по части и дежурный взвод, решили, что парня нужно извлечь из его укрытия, отодвинув столы, и на командирском газике, заблокировав его с помощью десантников на заднем сиденье, отвезти в психбольницу.

Так и сделали, причем решительно и, вместе с тем, бережно. Сначала он вырывался, но его затащили в машину, зажали с двух сторон и повезли. Один из сопровождавших был другом больного и всю дорогу успокаивал его.

Город погружался в темноту, психбольница была расположена за городом, и мы добрались до нее часа через полтора. В машине больной вел себя отрешенно, но спокойно, не разговаривал, понимая, видимо, что его держат крепко.

Подъехали к приемному покою больницы, расположенному в одноэтажном деревянном флигельке, и под руки отвели больного солдата в комнату дежурного. Там оказалась маленькая, тщедушная старушка в медицинском халате, которая, сидя у настольной лампы, вязала носки. Мы усадили доставленного на кушетку, покрытую клеенкой, и стали ждать, продолжая крепко держать его. Я полагал, что придет врач-психиатр, но никто не приходил. Я рассказал старушке-сестре о случившемся, о содержании бреда у больного, о том, что он в последний час несколько успокоился. Мой диагноз был: шизофрения, острый психоз, бред преследования. Ранее я наблюдал таких больных только на кафедре психиатрии ВМА им. С.М.Кирова.

Сестра, выслушав мой рассказ и сделав запись в журнале, подошла к больному и, ничего не говоря, накинула ему на шею удавку из толстой лески (так мне показалось). Удавка затянулась ловким движением, и больной тут же отключился и обмяк. Выждав с полминуты, старушка отпустила леску и попросила нас уложить солдата на кушетку. Мы раздели его, и сестра поставила ему клизму с хлоралгидратом.

Одежду мы взяли с собой, а пришедшие санитары на носилках унесли доставленного внутрь здания больницы.

Потрясенные, мы покинули приемный покой и возвратились в часть. Спустя два месяца солдат вернулся в полк и позже был уволен из армии.

Парашютный шок

С 1956-го года по 1962-ой мне пришлось служить в Рязанском парашютно-десантном полку в должности младшего врача медицинского пункта. Среди многих обязанностей было обеспечение парашютных прыжков личного состава части и собственное выполнение прыжков.

Прыжки проводились с аэростатов, с самолетов разных типов (АН-2, ЛИ-2, ИЛ-14, АН-8), и им предшествовала серьезная подготовка. Руководила всем этим парашютно-десантная служба: подготовленные мужественные офицеры. Обычно все проходило штатно, но наблюдались и сложности.

Часто это было связано с необходимостью при выброске людей уложиться в срок, выделенный для использования аэростата или самолетов. Здесь начиналась спешка – в полку и дивизионах насчитывалось до 2000 десантников. А осенью дни становились короткими.

Еще труднее было «выбросить» всех, если начинала портиться погода. Особенно если усиливался ветер, и людей начинало прикладывать о землю. Было обидно, скажем, двум ротам возвращаться в полк за 30 км «не солоно хлебавши», да еще в пешем строю. Десантников не зря называли суворовскими войсками, их редко возили на автомашинах. В этих случаях у руководителей прыжков начиналась «головная боль». Я и сам бывал в таком положении. Руководителям хотелось выполнить норму, но было страшно за людей. Оптимизм побеждал, и следовала команда «Добьем остатки!». Но все обходилось, хотя медикам работы прибавлялось.

Помню и другие опасные эпизоды. Как-то у позже выпрыгнувшего из самолета гвардейца не полностью раскрылся основной парашют, и он влетел в стропы своего предшественника. Тот инстинктивно ухватился за стропы падающего мимо него парашюта и, намотав их на руку, сдержал падение товарища. Приземлились они быстрее обычного, так как висели вдвоем на одном парашюте, но приземлились благополучно. Запасные парашюты открыть было нельзя, они бы помешали друг другу. Все это происходило у меня на глазах, они пролетели мимо метрах в 20. Командир дивизии, наблюдавший эту картину с аэродромного поля, наградил спасителя командирскими часами.

Как-то летом в один день произошли сразу два происшествия.

Прыгали с самолетов. Командир роты связи по фамилии Березка, фронтовик, выпустив своих гвардейцев в открытую дверь, выскочил и сам. В воздухе, спустя какое-то время он увидел проплывающий перед ним карабин собственного парашюта и понял, что забыл зацепиться в самолете. Мы снизу видели, как он камнем падает без парашюта. Но уже на полпути к земле он раскрыл запасный легкий шелковый парашют. Тот вспыхнул на солнце белым шариком, и падение прекратилось. Офицер приземлился нормально и как будто даже не испугался. У него за плечами была уже не одна сотня прыжков. А ведь дома его ждали сразу три Березки: жена и две дочки. Семьи, зная об этих опасностях, годами переживали за своих отцов.

К концу дня случилось и еще одно ЧП. Сержант по фамилии Муха выпрыгнул из самолета нормально, но очень скоро понял, что «чулок» не полностью сполз с самого парашюта, и тот, не раскрывшись, болтался над головой парашютиста. Десантник падал камнем, ничего не предпринимая. Все, кто был на аэродромном поле, бежали сломя голову к месту ожидаемого падения. Бежали и кричали: «Запасный, запасный!!». Наконец, когда до земли оставалось уже чуть меньше 200 метров, над головой гвардейца все-таки парашют открылся, но при этом лопнул пополам. Половинки его то расходились, и падение парашютиста возобновлялось, то сходились, и тогда падение резко замедлялось. Мы боялись теперь, что запаска может замотаться за нераскрывшийся основной парашют. Но этого, слава Богу, не случилось.

В последние минуты падения половинки лопнувшего парашюта сомкнулись, падение замедлилось, и гвардеец приземлился на обе ноги. Приземлился и встал как вкопанный. Нужно сказать, что он был ростом под два метра и весом под сто кг. Могучий как дуб. В принципе, на службу таких в ВДВ не берут.

Он стоял посреди аэродромного поля как памятник. Ничего не слышал и не видел. С лицом бледным, как мел. Вокруг него лежали рваные полотнища парашютов. Гвардейцы принесли носилки. Положили его и потащили к санитарной машине. Тащили вшестером, такой он был тяжелый. Все радовались, что парень жив.

Дали ему выпить разведенного спирта. Я осмотрел его. Давление было 160 на 100 мм рт. ст., а пульс 60. Переломов я не выявил, они могли быть, учитывая характер приземления.

Это был психологический шок. Парашютный шок. Постепенно оглушенность его проходила, он стал узнавать своих друзей, и к нему вернулся слух. Медикаментозной терапии не потребовалось. Дав ему отдохнуть в тенечке за машиной и напоив его сладким чаем, я отвез его в Рязань, в госпиталь, для более тщательного обследования. Все обошлось.

Приступ бронхиальной астмы

Саратов. Осень 1966-го года. Первое дежурство по клинике в старой областной больнице. Терапевтическая клиника была небольшой – 60 коек, но этого было достаточно для преподавания военно-полевой терапии на только что открывшемся военно-медицинском факультете. Начальником кафедры был профессор Л.М.Клячкин.

Больные поступали из области, из ЦРБ, и, следовательно, как правило, были сложными и тяжелыми.

Приступив к дежурству, я обошел все палаты. Определенный опыт у меня, конечно, был, мне приходилось дежурить и в клинике Н.С.Молчанова в Ленинграде, и в Ленинградском окружном госпитале. Но я знал: каждое дежурство неповторимо.

Среди больных выделялся больной бронхиальной астмой, пожилой профессор-терапевт из ветеринарного института. Я подсел к нему. Он кашлял, но удушья не было. Одышка у него носила экспираторный характер. Он предпочитал сидеть. В прошлом, по его словам, у него наблюдались тяжелые приступы астмы.

Дежурство шло как обычно. Сестра выполняла вечерние назначения и, по-видимому, была опытной. Завершив обход палат, я прилег на кушетке в учебном классе. Утром сестра меня разбудила, так как больному с астмой стало плохо, у него возник приступ удушья.

Больной сидел на стуле, опершись руками о стол, и, хватая воздух на вдохе, медленно и шумно выдыхал его. Вены на его костлявой шее набухали в такт дыханию. Выражение лица было мученическим, на лбу застыли капельки пота.

Сестра дала ему астмопент, ввела адреналин, но приступ продолжался. Больной уловил в моих глазах растерянность и, напрягаясь и скандируя слова, выкрикнул: «Ударь-те по дру-гому кон-цу!». Он имел ввиду введение холинолитика – атропина или платифиллина. Это было сделано и, спустя минут десять, удушье стало ослабевать. Наконец, он откашлял комочек вязкой мокроты, и ему стало настолько лучше, что он смог прилечь на подушки. Сестра принесла больному стакан горячего чая. Он успокоился и благодарно взглянул на меня.

Больной и не знал, что я впервые видел приступ бронхиальной астмы. А может быть, почувствовал это, поскольку был хоть и ветеринаром, но профессором-терапевтом. А я, несмотря на то, что прошел хорошую клиническую школу, но еще 4 года тому назад был всего лишь младшим врачом парашютно-десантного полка и многого не знал.

К окончанию моего дежурства состояние больного совершенно нормализовалось.

Это кажется удивительным, но ни в клинической ординатуре у академика Н.С.Молчанова за три года, ни в Окружном госпитале я не видел больных с тяжелой бронхиальной астмой. Нужно было приехать в Саратов, чтобы уже на первом дежурстве столкнуться с этой патологией. Век живи, век учись. Врач в своей профессиональной жизни напоминает ежа, который, пройдя лес, становится уже другим: на иголках его собираются и листья, и грибочки, и ягоды. А кто-то мне сказал, что ежи на иголках ничего не собирают?

Наверное, имеет значение и то, что характер патологии внутренних органов отражает региональные особенности и изменяется во времени. Позже я убедился, что это так. С годами уходят ревматизм, ревматоидный артрит, амилоидоз, а приходят аллергические заболевания, бронхиальная астма.

Отравление метиловым спиртом

Это было на моем дежурстве в старой саратовской областной больнице в 1967-м году. По скорой помощи из области доставили больного К-ва, 53-х лет. Я осмотрел больного в приемном покое. Дело было днем, и в осмотре, помимо меня, принимал участие заведующий приемным отделением.

Больной жаловался на нарастающее снижение зрения. Два дня тому назад он, будучи водителем автоцистерны с метиловым спиртом, заехал по пути на базу к себе в село. Вскоре к нему наведались двое соседских мужиков, известных алкоголиков. Они стали упрашивать его угостить их спиртом. Все они знали, что прием метилового спирта внутрь смертельно опасен. Знал это и шофер. Он, как работник данного спецтранспорта, даже давал подписку о мерах безопасности при перевозке спирта.

Шофер поначалу отказывался, но поскольку соседи были настойчивы, и все они знали, что в малых количествах да еще в сочетании с этиловым спиртом метиловый спирт не столь токсичен, сдался и отлил просителям с поллитра. Выпил немного и сам и уехал на базу.

А утром он узнал, что соседи один за другим умерли от отравления. Поскольку стал слепнуть, испугался и обратился в медпункт. Медики вызвали скорую помощь и направили больного в областную больницу. Так он оказался в нашем приемном покое.

Он был напуган и подавлен. Никто из нас, врачей, не имел дела с отравлением метиловым спиртом. Теоретическая же подготовка по этому виду патологии у меня была более чем достаточной: я только накануне прочел лекцию слушателям факультета об отравлении метиловым спиртом и другими техническими жидкостями в Вооруженных Силах. Было известно, что этот яд в отличие от этилового спирта плохо выводится почками и поэтому долго циркулирует в крови, поражая, прежде всего, нервную ткань, а именно головной мозг и зрительные нервы. В лучшем случае больной выживал, но оставался слепым.

Этим обусловливалась терапевтическая тактика в этих случаях: проведение обменного переливания крови, введение детоксицирующих растворов, проведение гемодиализа.

В условиях хирургической операционной больному было выпущено 500 мл крови и введено 300 мл глюкозы и физраствора с добавлением осмотических диуретиков. Кроме того, больному дали стакан водки, так как считалось, что в сочетании с этиловым спиртом метиловый активнее выводится с мочой. Но отравленному ночью стало хуже: появились головные боли, тошнота, ухудшилось зрение.

Утром следующего дня договорились с институтской хирургической клиникой, в которой впервые в Саратове начали применять методику очищения крови с помощью аппарата искусственной почки (доктор В.А.Гладков). Больной был переведен к хирургам, и операция была начата. Однако в ходе операции у больного развился коллапс. Процедуру пришлось отложить.

В последующем больному в течение суток дважды было произведено обменное переливание крови. На следующий день попытка подключения аппарата искусственной почки была повторена, но вновь неудачно – у больного возник коллапс.

К третьему дню состояние отравленного стабилизировалось. Потеря зрения не усиливалась: больной видел перед собой стоящий в коридоре стул и обходил его.

После возвращения в нашу клинику больному была продолжена детоксицирующая терапия, применялись витамины группы В. Спустя неделю он был выписан по месту жительства и привлечен к проведению следствия.

Постмиокардитический кардиосклероз

Учителей нужно не только помнить,

но и следовать им

(Авт.)

Ленинградская областная больница, служившая базой для кафедры госпитальной терапии акад. Н.С.Молчанова, в 60-е годы была известным лечебным учреждением. Я работал на этой кафедре клиническим ординатором и после 7 лет практики в войсках активно набирался клинического опыта.

Какое-то время я вел больного из станции Рощино. У этого 45-летнего мужчины в анамнезе (в годы войны) был ревматизм – сердечно-суставная форма. Последующие 20 лет проявлений ревматизма не было, повторные обследования не выявляли у него порока сердца, что при ревматизме бывает редко. И только в последние 5 лет, он, работник физического труда, стал испытывать одышку и загрудинные боли при нагрузке и стал замечать небольшие отеки на голенях. Это в отделении воспринималось как ранняя сердечная недостаточность у больного атеросклеротическим кардиосклерозом и ишемической болезнью сердца. Этот диагноз был выставлен в истории болезни. Традиционное лечение оказалось эффективным, и больной уже вскоре должен был выписаться из стационара. Но в это время мне было поручено подготовить больного на лекцию об ишемической болезни сердца, которую слушателям 6-го курса должен был читать Н.С.Молчанов.

Я доложил Николаю Семеновичу результаты обследования больного и данные о его лечении. Профессор внимательно осмотрел пациента и расспросил его о ревматической атаке, которую тот якобы перенес в молодом возрасте. Он даже повторно выслушал сердце и подтвердил, что данных о пороке сердца действительно нет.

Он отпустил больного в палату и сказал, что берет его для разбора на лекции, но как раз в связи с тем, что у больного не ишемическая болезнь сердца и не атеросклеротический кардиосклероз, а постмиокардитический кардиосклероз как следствие перенесенного ревматизма. Он сказал мне об этом не в качестве замечания, а как бы по-партнерски делясь со мной редкой и неожиданной диагностической находкой. Ревматизм, сказал он, действительно, «лижет суставы и грызет сердце», но иногда поражая миокард, не разрушает клапанный аппарат сердца. Это бывает редко. Профессор поблагодарил меня за удачно подобранного больного и подтвердил, что будет читать лекцию не об ишемической природе кардиосклероза, а о его постмиокардитическом генезе. Лекция была прочитана с демонстрацией больного.

«Голубой уклон»

В 1964-м году я вел палату в клинике, руководимой академиком Н.С.Молчановым. Больные были тяжелые. Среди них был и старший брат главного врача больницы. Это добавляло ответственности.

Больному было 70 лет. Он страдал от одышки, постоянного кашля с трудно отделяемой мокротой, резкой слабости. Приступы кашля истощали его. Он был бледен, губы и кисти рук были синюшны. Мы знали, что, скорее всего, у него рак легкого. Рентген это подтверждал. Его уже смотрел Н.С.Молчанов.

Больной был угнетен, понимая свою обреченность. Неясности в диагнозе в сущности не было, но в клинике решили проконсультировать его у известного ленинградского пульмонолога и фтизиатра профессора Цигельника. Нужно же было что-то делать. Тем более, что об этом просил и брат больного – главный врач больницы.

Я по-своему привязался к пациенту. Мне не приходилось до этого вести больных раком легкого, и я искренне еще на что-то надеялся. Поэтому я с определенной надеждой отнесся к приглашению профессора-консультанта – ленинградского светилы.

В ординаторской, куда собрались врачи клиники и слушатели учебных групп, я доложил все материалы о больном, подчеркнув отрицательную динамику в его состоянии. Профессор не задал мне никаких вопросов и сразу направился к больному. За ним в палату вошла вся «свита». Консультант бегло осмотрел больного и уселся на стул, стоявший у его изголовья. По обыкновению того времени старшая медсестра подала ему влажное полотенце для рук. Немного помолчав, профессор неожиданно для меня и присутствовавших стал рассказывать об интересных случаях из своей практики. Некоторые рассказы его были даже веселыми. Все это не имело никакого отношения к больному. Иногда мне даже казалось, что он рассказывает анекдоты. При этом, однако, он доверительно держал руку больного в своей руке.

Я был настроен серьезно, переживал за больного, очень ждал этой консультации, и меня раздражало, как мне казалось, неадекватное и даже никчемное поведение профессора. Я подумал, что, быть может, я недостаточно в своем докладе подчеркнул тяжесть ситуации, и несколько раз прервал гостя, напоминая ему о «тревожном нарастании синюхи кожных покровов больного». Сначала он не обращал внимания на мои замечания, продолжая забавлять присутствующих своими рассказами, но, наконец, обратив свой взор на меня, в полной тишине негромко произнес: «Молодой человек! У Вас явно голубой уклон!» Попрощавшись с больным, профессор Цигельник вышел из палаты и, переговорив с заведующим отделением, покинул нас.

Конечно, для него все стало ясно после того, как он был ознакомлен с материалами истории болезни и осмотрел больного. И синюху его он, конечно, заметил сразу, также как обреченность умирающего. Поэтому он и пытался рассказами снять тягостную напряженность своего пребывания у постели больного. А я, молодой и неопытный, только мешал ему своей заботливой искренностью.

«Малярийный плазмодий»

В терапевтическом отделении Кабульского военного госпиталя советских войск в ноябре 1987-го года находился старший сержант-сверхсрочник из духового оркестра армии. Было ему 45 лет. Страдал от лихорадки, общей слабости и болей в коже спины и живота. Был истощен. В коже прощупывались множественные плотные узелки размером в один-два сантиметра, спаянные с самой кожей и подкожной клетчаткой и очень болезненные. Поверхность кожи над узелками изменена не была. Патологии внутренних органов не определялось. Ни кожник, ни хирург, ни мы – терапевты не знали, что с больным.

О больном было мало известно. Он перехаживал уже второй срок в Афганистане. Ничем не болел. Заболел около месяца тому назад без видимых причин.

Однажды в ординаторскую вбежала молоденькая лаборантка и радостно сообщила, что в крови больного найден малярийный плазмодий. В Афганистане малярия среди населения встречалась, но среди военнослужащих была редкой. Мы поспешили в лабораторию, находившуюся в нашем модуле, и поочередно заглянули в микроскоп. Модулем по аналогии с космической станцией назывался большой одноэтажный барак.

Действительно, в микроскопе в поле зрения имелись какие-то скопления клеток. Никто из нас со времени учебы в академии никогда не видел, как выглядит плазмодий. Да и клиники (интермиттирующей лихорадки), характерной для малярии, не было. Тем более, музыкант заболел в октябре, в Кабуле было уже холодно. Возникли сомнения в отношении малярии.

Хотели пригласить инфекциониста из ближайшего инфекционного госпиталя, но решили прежде пунктировать один из узлов. Пунктировали, отсосали скудное количество жидкости, сделали несколько мазков на лабораторных стеклах и отнесли в лабораторию. На следующий день лаборант-гематолог и гистолог дали заключение: метастазы рака в кожу и подкожную клетчатку.

Больного не успели отправить в Ташкентский госпиталь, он умер у нас. На вскрытии была установлена опухоль поджелудочной железы с метастазами в печень, брюшину и кожу.

Послеоперационное кровотечение

Не жалейте времени

при первом осмотре больного

(Авт.)

1970-й год. Саратов. 2-я городская больница. Клиника военно-полевой хирургии. Вечером в реанимационном отделении клиники я занимался со слушателями терапевтического научного кружка. Тематикой работы была патология внутренних органов при травме.

Рядом, в реанимационной палате, лежал больной, прооперированный по поводу бронхоэктазов. Замечаем, что к этому больному уже несколько раз поднимается из своего кабинета начальник кафедры профессор Василий Романович Ермолаев, первый в Саратове внедривший торакальные операции на легких и сердце. Руки профессора Ермолаева ценились очень высоко в Саратове и области.

Узнаем, что он сегодня прооперировал молодого хирурга из ЦРБ, страдавшего бронхоэктатической болезнью. Была сделана лобэктомия. Заболевание часто обострялось, что не позволяло этому хирургу полноценно работать. Профессор очень ценил этого своего коллегу и долгое время убеждал его убрать гнойный процесс в легком. Хирург был ростом под 2 метра, могучего телосложения. Это укрепляло профессора в его предложении об операции. Наконец, больной согласился, и операция была произведена.

Она была выполнена безупречно, и поначалу сомнений в ее исходе не возникало ни у кого. Но время шло, а кровотечение из послеоперационной зоны не прекращалось. Из швов и лигатур текла кровь. Промокли десятки салфеток и простыни. Прооперированный постепенно выходил из наркоза, но слабел и не сознавал, что с ним происходит.

В клинику прибыли хирурги – сотрудники кафедры и профессора мединститута. Больному производилось переливание эритроцитарной массы и других компонентов крови.

Василий Романович буквально метался по клинике, обращаясь за советом к каждому, кто оказывался рядом. Уже было ясно, что кровотечение связано с утратой фибриногеном способности превращаться в фибрин, функцией которого является свертывание крови, образование тромба и купирование кровотечения. Это осложнение не было результатом операционного вмешательства, а объяснялось дефектом самой свертывающей системы в связи с заведомым нарушением гомеостатической функции больных легких. В те годы об этом знали мало.

Профессор обращался и ко мне, как к молодому специалисту, сравнительно недавно прибывшему из Академии. Но я не знал этой патологии и ничего не мог предложить. На опытнейшего хирурга невозможно было смотреть, так он переживал. Я остался к клинике. Он в 2 часа ночи звонил известному московскому хирургу Бураковскому и, подняв его с постели, просил совета. Не знаю, каким был совет из Москвы, но к утру пациент скончался от потери крови. Гигант умер на руках своего хирурга. Чем можно измерить горе того, кто настоял на операции.

Осложнение это встречается редко, чаще в акушерской практике, но там хотя бы сохраняются возможности местного доступа. Это всегда трагедия.

Тромбоэмболия легочной артерии

«Век живи, век учись»

Необычный случай тромбоэмболии легочной артерии наблюдался мною у больного в Кабульском госпитале. В ноябре 1987–го года сержант-сверхсрочник (Д., 34 лет) был прооперирован по поводу прободной язвы желудка. Операция прошла успешно, и больной уже передвигался по отделению самостоятельно. При удалении подключичного катетера, которое больному производилось в процедурном кабинете стоя, ему внезапно стало плохо: у него возникло головокружение, он стал задыхаться и потерял сознание. На каталке больной был срочно доставлен в реанимационное отделение.

В реанимационном отделении у него было выявлено снижение АД, цианоз лица и верхних конечностей, одышка до 24 в мин. Диагностирована ТЭЛА. У больного развилась кома. Невропатолог (В.И.Головкин) выявил горизонтальный нистагм глазных яблок. По-видимому, тромбоэмболия легочной артерии сопровождалась поражением сосудов мозга, что иногда наблюдается в ранней стадии ТЭЛА, или же – скорее – это могло свидетельствовать о сопутствующей жировой эмболии мозга. Реаниматологом С.В Науменко больному была назначена оксигенотерапия, внутривенное введение реополиглюкина.

Спустя трое суток явления острой правожелудочковой недостаточности, подтвержденной при электрокардиографии, заметно уменьшились, но мозговая кома и нистагм сохранялись. Еще через два дня больной пришел в сознание, хотя некоторая оглушенность сознания еще сохранялась. Спустя неделю он был переведен в неврологическое отделение госпиталя. Нистагм наблюдался у него еще дней десять.

Больной прошел ВВК, был признан негодным к службе в условиях Республики Афганистан и отправлен в Ташкентский окружной госпиталь для дальнейшего лечения.

Клиника ТЭЛА и последовавшая за ней картина острого легочного сердца были типичными. Особенности случая сводились к этиологии эмболии (удаление подключичного катетера) и к одновременной, по-видимому, жировой эмболизации головного мозга больного с развитием длительных мозговых нарушений.

Обструкция тромбом от подключичного катетера правого сердца и легочной артерии

В терапевтической клинике 8-й городской больницы Саратова в марте 1990-го года находился больной П. 45 лет, страдавший хроническим гнойным заболеванием легких. В лечении использовалось введение антибиотиков с помощью подключичной катетеризации. Катетер стоял в вене уже более 10 дней, когда неожиданно у больного развились боли в области правой ключицы, появился отек мягких тканей в околоключичной области и прекратился дренаж вводимых растворов. Анестезиолог больницы осторожно извлек катетер. На его конце имелись следы тромба. Было очевидно, что часть образовавшегося тромба осталась в сосуде.

Состояние больного после удаления катетера стало ухудшаться. У него отекло правое плечо, появилась одышка, увеличились размеры сердца вправо, появился и постепенно усиливался цианоз верхней половины груди, шеи и лица. ЭКГ фиксировала признаки правожелудочковой недостаточности. УЗИ констатировало увеличение размеров правого предсердия и правого желудочка и наличие инородного тела в полостях правого сердца. АД, измеренное на левом плече, было снижено.

Возникло предположение (В.В.Лисин, Л.Е.Бочкарева, С.Б.Смоляк) об окклюзии правых отделов сердца тромбом, оторвавшимся от подключичного катетера, с подострым развитием ТЭЛА и правожелудочковой сердечной недостаточности. Однако полной ясности в отношении случившегося не возникало.

Спустя двое суток, несмотря на лечение (антикоагулянты, реологические препараты, кислород), больной скончался, впав в гипоксическую кому.

На вскрытии была установлена окклюзия подключичной и яремной вен (начиная от места бывшей катетеризации) длинным лентовидным тромбом, проникавшим в полости правого предсердия и правого желудочка и дальше – в легочную артерию с раздвоением при входе в правое и левое легкое. Имелись и мелкие эмболы в самих легких.

Это наблюдение оказалось уникальным во многих отношениях. Это касалось, прежде всего, возможности формирования непрерывного тромба большой протяженности, имеющего причиной подключичную катетеризацию, а также относительно подострого характера развития ТЭЛА и легочно-сердечной недостаточности в этом случае.

Рецидивирующий тромбоз легочной артерии

По особому распоряжению в терапевтическое отделение Кабульского военного госпиталя, в отдельную большую палату положили пожилого афганца. Это было в ноябре 1987-го года. Я уже писал, что был тогда профессором-консультантом этого госпиталя. Сохранились мои записки, относящиеся к этому наблюдению.

«Больной по-русски не говорит. Пришла врач-таджичка (из наших), и кое-что прояснилось. Оказалось, что больной из Шинданда. Интересно, за что этому больному в длинной национальной рубахе такое высочайшее внимание? Наверняка, либо полезный для нас бандит, либо отец полезного нам «духа» … По словам врача-переводчика, по рассказу больного (и электрокардиографическая картина это подтверждала), недели две назад он перенес острый инфаркт миокарда. В постели сидит в высоких подушках. Одышка. Губы, лицо и кисти рук цианотичны. Боли в груди. Кашляет с кровью. Гипотония. У его постели стоит баллон с кислородом, и больной часто дышит им через носовой катетер. С врачами В.Г.Новоженовым и В.А.Черкашиным пытаемся откорригировать лечение, но дело не идет.

Захожу к больному ежедневно. Он уже привык к этому – подает руку, грустно улыбается и покачивает головой. Ни он, ни я ни слова не понимаем, но контакт неплохой. После применения антикоагулянтов ему временно становится лучше. Уходит одышка, больной начинает ходить по палате. Но внезапно состояние его меняется: симптомы рецидивируют, и тогда он вновь задыхается и кашляет с кровью. Начинает лихорадить. Снижается давление. Для разговоров приглашаем врача-таджичку. Проводим консилиумы, в которых участвуют главный терапевт 40-й армии Н.М.Коломоец и ведущий терапевт госпиталя В.Г.Новоженов. Кризы усиления тромбоэмболических изменений мы понимаем как их рецидивы и именуем термином «подсыпает». Это – рецидивирующая форма тромбоза (тромбоэмболии) в системе легочной артерии у больного, перенесшего острый инфаркт миокарда, на фоне сердечной недостаточности.

Я захожу в палату, сажусь возле больного, аускультирую легкие. Когда ему становится лучше, поднимаю палец кверху, улыбаюсь. Общаемся мимикой. Он в моем возрасте, мы понимаем друг друга.

Иногда он кажется мне олицетворением его измученной страны, оказавшейся не готовой к решению обрушившихся на нее проблем.

Через месяц он, наконец, начинает поправляться. Рецидивы болезни прекращаются. Вскоре его забирают родные и увозят в Шинданд. В благодарность за его лечение афганские предводители все это время держали открытыми для наших войск свои караванные пути и тропы».

Миксома правого предсердия

Осенью 1985-го года в саратовскую клинику была госпитализирована больная Д-я, 35 лет, с жалобами на нарастающую одышку. Одышка появилась всего 3–4 месяца тому назад.

Объективно наблюдались тахипное, тахикардия, цианоз верхней половины туловища, шеи и рук. Сердце было увеличено вправо. В легких – без особенностей. Электрокардиографически наблюдались признаки перегрузки правого предсердия. Поначалу мы испытывали значительные диагностические трудности. Последние разрешились после ультразвукового исследования сердца (А.М.Косыгина, М.М.Шашина, С.Б.Смоляк) Была обнаружена миксома правого предсердия, что в нашей практике встретилось впервые.

Поскольку застойная сердечная недостаточность быстро нарастала (увеличивалась и становилась очень болезненной печень, появились отеки на нижних конечностях), больную тотчас же перевели в Саратовский кардиохирургический центр. Там диагноз был подтвержден. Проведенная операция устранила нарушения сердечной гемодинамики. Застойные явления исчезли быстро, и спустя месяц состояние больной стало нормальным. Я наблюдал больную спустя 25 лет. Она была практически здоровой.

Данная локализация миксомы считается редкой. Решающую роль в ее диагностике играет УЗИ сердца.

Приведенные выше четыре наблюдения при всей многоликости характера и морфологии заболеваний объединены фактом развития острой или подострой правожелудочковой сердечной недостаточности, которая осложняет эти заболевания.

Доброкачественная опухоль средостения со сдавлением сердца

Настоящие больные всегда сидят в тени

(Авт.)

В 1979-м году в пульмонологическое отделение терапевтической клиники 8-ой больницы г. Саратова поступила больная П-ва, 38 лет, с жалобами на удушье, одышку и тяжесть в области сердца. Удушьем страдала уже несколько лет, но к врачам не обращалась. Уже в ближайшую неделю обследование не подтвердило направительного диагноза поликлиники «бронхиальная астма». Удушье не имело выраженного экспираторного характера, развивалось преимущественно в положении больной на спине и уменьшалось в вертикальном положении или наклоне туловища вперед, то есть носило позиционный характер. Так, в частности, бывает при экссудативном перикардите. Таким больным становится легче дышать, когда они ложатся грудью на спинку кровати и свешивают голову. Признаков стридора не было. Кашель не имел продуктивного характера. Явных признаков эмфиземы легких не определялось, в том числе рентгенологически. Бронхоскопия не выявляла обструкции или опухоли. Исследование ФВД определяло лишь умеренное снижение ЖЕЛ. Все это исключало патологию легких как причину заболевания (врач – зав. отделением Н.И.Коптилова).

Привлекали внимание не только позиционный характер удушья, но и изменения со стороны сердца. Определялась выраженная тахикардия (до 110 уд. в мин). Перкуторно размеры сердца были несколько увеличены, на верхушке в положении лежа выслушивались систолический и диастолический шумы, а также акцент 2-го тона на легочной артерии. Первый тон сердца был приглушен. В вертикальном положении сердечные шумы исчезали. АД составляло 130 на 85 мм рт. ст. ЭКГ выявляла снижение вольтажа и выраженную тахикардию. Аритмии не было. Рентгенологически размеры переднего средостения и, в частности, сердца были равномерно увеличены.

Печень пальпировалась по краю реберной дуги, отеков не было.

При исследовании периферической крови был выявлен лейкоцитоз до 9 тыс. в куб. мм и эозинофилия (3–4%). СОЭ достигала 20–25 мм в ч.

Несмотря на указанную аускультативную картину представление о ревматическом пороке сердца (митральный стеноз) не складывалось, тем более что ревматический анамнез отсутствовал. Исследование сердца с контрастированием пищевода явной заинтересованности левого предсердия сердца также не выявляло.

В те годы в нашей больнице еще не было возможности ультразвукового исследования и компьютерной томографии сердца, хотя потребность в этом в нашем случае была очевидной.

Шло время, а диагноз заболевания и представление о природе одышки и удушья отсутствовали. Постельный режим, оксигенотерапия несколько улучшали состояние больной, но ее жалобы сохранялись. Больная предпочитала сидеть в постели. Она избегала волнений и физических напряжений. Она даже говорила тихо. Ей казалось, что таким образом она бережет свое сердце.

Отсутствие диагноза не позволяло обоснованно назначить лечение. Все это рождало у врачей мучительное ощущение диагностического и терапевтического бессилия и заставляло проводить консультации опытных специалистов и консилиумы с участием профессоров медицинского института. В них принимали участие профессора: Л.М.Клячкин (зав. нашей клиники), Н.А.Ардаматский, Н.А.Чербова и другие. Высказывались предположения об опухоли сердца, нарушающей его пропульсивную способность, о системной красной волчанке или миокардите иного генеза (с учетом изменений крови). От предложений об оперативной ревизии переднего средостения больная отказалась, считая, что она не перенесет полостной операции.

По просьбе больной она была выписана из нашей клиники, но уже спустя две недели в связи с утяжелением удушья она по скорой помощи была госпитализирована в дежурную в тот день клинику факультетской терапии (проф. Н.А.Ардаматский). В ходе обследования на фоне усилившейся сердечной недостаточности была выявлена почечная недостаточность. Это послужило основанием врачам поставить предположительный диагноз системной красной волчанки. Проводились консилиумы, безуспешно применялись глюкокортикостероиды, но несмотря на лечение больной становилось все хуже. Спустя месяц она умерла. Диагноз окончательно так и не был установлен.

На вскрытии была обнаружена доброкачественная опухоль переднего средостения, плотной капсулой обнимавшая и сдавливавшая сердце и устья крупных сосудов. Клапанный аппарат сердца не был изменен.

Очевидно, что использование тогда ныне рутинных методов УЗИ и томографии сердца непременно могло бы своевременно диагностировать истинный характер заболевания, а оперативное вмешательство вероятно могло бы устранить условия гипосистолии и нормализовать работу сердца.

С тех пор прошло более 30 лет. Все, что написано здесь, воссоздано по памяти (истории болезни уже не сохранились). Осталось ощущение укора, словно бы мы могли, но не сумели помочь больному человеку. Так бывает.

Анафилактический шок

Закрывая дверь на балкон своего кабинета в клинике перед тем, как уйти, отдергивая штору, я случайно кистью руки надавил на осу, сидевшую на подоконнике. Осы залетали с балкона. В руке возникла короткая острая боль, и из-под края шторы медленно выплыла оса и тяжело полетела прочь. Я это заметил совершенно четко, но поскольку оса жалила меня впервые, большого внимания этому не уделил.

Под раковиной промыл место укуса, а это место спустя 3 минуты обозначилось не только красной точкой, но и бледным валиком, и направился на выход из больницы. Подходя к остановке автобуса, я начал испытывать сильный зуд в кисти руки. Заметил, что в окружности места укуса кисть заметно отекла. Пока ждал трамвая, почувствовал себя плохо: стало трудно дышать, заболела голова и ослабли ноги. Это было в конце июня, стояла сильная жара. Мне бы надо было вернуться в больницу, но я подумал, что может быть обойдется.

Поднялся в трамвай и прислонился к стенке. Свободных мест не было. Через остановку я почувствовал, что теряю сознание. Наклонившись над сидевшей возле меня женщиной, я слабым голосом стал просить ее уступить мне место, так как мне очень плохо. Держась за ручку сидения и чуть держась на ногах, я повторил свою просьбу. Поначалу она не захотела меня пустить на свое место, но, увидев перед собой мое бледное и мокрое от пота лицо, а главное, погоны полковника медицинской службы, поднялась и помогла мне сесть. Это принесло некоторое облегчение, и я стал ждать своей остановки. С трудом поднявшись, подошел к выходной двери и попросил какого-то пассажира помочь мне выйти из вагона. Он, видя мое состояние, под руку отвел меня на другую сторону проспекта. Дальше к дому, метров 200, я шел один, медленно, согнувшись, как старичок (так было легче), прислоняясь к стене дома, и все время про себя повторял: «Надо дойти, надо дойти!»

Какое счастье, работал лифт. Поднялся к себе на этаж, позвонил (открывать дверь ключом не было сил). Жена открыла дверь и, впустив меня, под руку отвела к кровати. Я рухнул на койку и немного отдышался. Рука до плеча была отечна, чесалась. Отекла верхняя часть груди. Было трудно дышать. Появились сильные давящие боли за грудиной. Анафилактический шок (я это уже понимал) был в зените. Давление, измеренное на здоровой руке, было низким.

Таблетки димедрола, имевшиеся дома, наверное, просроченные, совершенно не помогли. У меня никогда не было коронарных болей, и я подумал, что их появление на фоне анафилаксии может быть вызвано снижением давления и отеком интимы коронарных сосудов. Корвалол, естественно, не помог. Время шло. Позвонили по 03. Назвали диагноз и фамилию (там меня знали). Попросили подойти мою соседку по дому Н.И. Коптилову – зав. пульмонологическим отделением в моей клинике. К счастью она была дома и тут же подошла. Разобравшись в чем дело, ввела мне супрастин. Уверенно, со знанием дела, сказала, что все скоро пройдет. Между прочим, нитроглицерин, принятый до этого, не снял коронароподобные боли, и они сохранялись. Уверенность Нины Ивановны передалась и мне. Стали ждать.

Сначала стало легче дышать, потом отпустило за грудиной, посветлело в голове, можно было присесть и даже подняться. Но отечность руки сохранялась. АД пришло к норме. Стало ясно, что угрожающие симптомы отступают. Тут приехала врач скорой помощи, все выслушала и положительно оценила наши действия. Предложила все-таки ввести преднизолон, но я, учитывая положительную динамику, отказался от ее предложения. Говорила о возможности рецидива аллергической атаки и, беспокоясь об этом, задержалась у нас еще на полчаса.

Часа через два состояние мое совершенно выровнялось. Только еще несколько дней сохранялся отек кисти и зуд кожи в месте укуса. Никогда, ни до, ни после этого эпизода аллергических реакций у меня не отмечалось.

Послесловие

Человек живет, пока его помнят

(Авт.)

Рассказ – не статья, он предполагает, что есть рассказчик и что кто-то его услышит. Иначе, само желание рассказывать теряет смысл. Прочесть рассказ мало, нужно его услышать. «Рассказы о больных» посвящены моим ученикам, то есть тем, кто меня слушал и слышал. Только диссертантов, прямых учеников, около сорока. А врачей, учеников, не писавших диссертаций, – гораздо больше. А слушателей, студентов и клинических ординаторов! Где они сейчас?

Пока была кафедра, все было на месте. Но два года назад закрыли наш – саратовский институт, как и все другие военно-медицинские институты страны, а значит и кафедру, в которой я проработал почти 45 лет. В это же время в нашей больнице сменили главного врача и из терапевтической клиники уволили 90 % ее прежних сотрудников. Сейчас в ней трудятся только трое из моих учеников. То есть у нас не стало и клиники.

Но, кроме нескольких пенсионеров, все остальные работают: кто в Саратове (в Университете, в госпитале, в поликлиниках и больницах города и области), кто в Москве, кто в Новосибирске, а одна ученица даже в Петропавловске-Камчатском. Надо же как-то жить. Почти все остались в профессии. Половине – меньше 55 лет. Они – наследники и носители нашей общей клинической памяти.

Жизнь кафедры приобрела экстерриториальный, диссеминированный характер. Встречаемся, созваниваемся, связываемся по интернету, публикуем общие статьи и книги, переписываемся, скучаем друг по другу. Стараемся, чтобы огонек не угас. Речь, прежде всего, идет о нашей общей памяти. Мои рассказы – это язык этой памяти. Прочитаешь, услышишь и все вспомнишь. Возможно ли продолжение публикации моих рассказов? Возможно. 80 лет это же не возраст. Были бы читатели. Будут, значит, и кафедра будет жить.

Глава третья

Без памяти о больных врач умирает

или становится ремесленником

(Авт.)

Клинический «листопад» продолжается. “Осень» выдалась обильной. Долго жил, много видел и многое запомнил. Мои клинические миниатюры основаны на памяти о тех, кого лечил. Эта память богаче любых историй болезни. Остается только рассказать о больных людях. В каждом враче живет такая память. Мои рассказы будят ее, и читателям иногда кажется, что и они – авторы. И это как раз то, чего я хотел. Рассказы мои зачастую носят характер зарисовок, не подменяющих собой учебно-научные руководства и в лучшем случае являющихся хрестоматийным материалом.

Клинический «листопад» продолжается, «земля» вся устлана опавшей «листвой», но «крона дерева» все еще густая. Третья книга продолжает первую и вторую. Даст Бог, и она будет не последней.

Больных с благоприятным течением болезней тысячи. Память о них коротка, даже если они живут в твоем доме. Долго помнятся те больные, которые вошли в твое сердце, тяжелые больные, мученики, страдальцы. Иногда это память о тех, кому не сумел или не успел помочь, память-укор. Мои рассказы о больных позволяют воскрешать память о них, но не позволяют воскресить их самих. Эти рассказы поддерживают духовную жизнь врача. Врач начинается с больного и живет с ним, но и больные живут во враче всю его жизнь. Без памяти о больных врач умирает или становится ремесленником.

Примеры, приведенные в этой главе, разнолики и между собой не связаны. Их последовательность случайна. Но все они служат единому замыслу – профессиональному и нравственному совершенствованию врачей. Эта задача сегодня как никогда современна.

Тромбоз легочной артерии у больной ХОБЛ

1977 г. Куйбышевский (ныне Самарский) окружной военный госпиталь. На консультацию привезли полную женщину лет 55, жену начпрода Округа. Им с мужем пришлось подняться в терапевтическое отделение пешком на третий этаж, так как лифта не было. Беседовал я с больной в пустой палате. Какое-то время с нами был и ее муж.

В течение последних 10 лет она страдала хроническим обструктивным бронхитом и жаловалась на усилившуюся в последние дни одышку в покое.

Пациентка имела избыточный вес, но была подвижна и, несмотря на одышку, весьма общительна. Я обследовал ее: определялись тахикардия, тахипное, признаки эмфиземы легких. АД составило 155 на 85 мм рт. ст. По – видимому, это было ее обычное состояние. Больная охотно принимала участие в беседе, и ничто не предвещало какого-либо ухудшения в ее самочувствии.

Внезапно у нас на глазах она стала задыхаться, ее лицо потемнело, почернели губы и концевые фаланги пальцев рук. Болей в груди не возникло и артериальное давление не снизилось. Внезапность изменений вызвала некоторое замешательство у меня и присутствовавших врачей отделения, хотя сама больная, несмотря на резкое нарастание одышки и синюхи, сохраняла удивительное спокойствие. Такие явления у нее наблюдались впервые. Это продолжалось 5–7 минут. Я предположил развитие тромбоэмболии (или тромбоза) легочной артерии. Был вызван начальник отделения, санитары на руках спустили женщину с 3-го этажа и бегом, через госпитальный двор, доставили ее в реанимационное отделение. Через 10 минут ею уже занимались реаниматологи.

Капельно были введены антикоагулянты. Необходимые медикаменты (в частности, фраксипарин и даже стрептазу, тогда только появившиеся) были незамедлительно доставлены со склада по ходатайству мужа больной – крупного окружного начальника. Уже спустя 40 минут состояние больной существенно улучшилось: уменьшилась одышка, заметно исчез акроцианоз, нормализовались показатели свертываемости крови. Обследование не выявило традиционных причин для тромбоэмболии легочной артерии, в частности, сосудистой патологии органов малого таза и варикозных изменений нижних конечностей. Возможно, имело значение хроническое обструктивное заболевание легких, в настоящее время мы бы назвали его ХОБЛ.

Еще через неделю больная была переведена в плановое кардиологическое отделение, а к концу месяца уже прогуливалась по заснеженным дорожкам госпиталя под руку с мужем. В это время ее перевели на систематический прием фенилина.

Это наблюдение продемонстрировало внезапность развития тромбоза в системе легочной артерии, динамизм нарастания симптоматики и в то же время ее быстротечность и обратимость, а также эффективность использованных антикоагулянтных и тромболитических средств, в то время только появившихся в лечебной практике.

В последующем, в 80-90-е годы в нашей клинике (Саратовский военно-медицинский институт) было проведено специальное исследование состояния свертывающей системы крови при хронических обструктивных заболеваниях легких (Ю.И.Ямчук), подтвердившее закономерность патологии этой системы при ХОБЛ и бронхиальной астме.

Острый инфаркт миокарда

В декабре 1987-го года в Кабуле в госпитале советских войск мне довелось консультировать генерала З-ва, 60 лет, служившего в штабе Армии. Он лежал в отдельной палате, уже выздоравливал, связывался по делам службы по телефонам, специально установленным в палате, и через регулярно посещавших его сотрудников. Те незаметно появлялись и также незримо исчезали. Наверное, так было нужно.

Его история была необычной. Генерал несомненно имел отношение к мозговому центру штаба. Работая в Афганистане уже около 8 лет, то есть со времени ввода наших войск, он знал здесь все. И видимо был совершенно необходим. Молчаливый и малообщительный, он, тем не менее, располагал к себе простотой общения. Внешне он напоминал артиста Жженова (из кинофильма «Ошибка резидента»). Я заходил к нему, справлялся о его здоровье, мы подолгу беседовали о Ленинграде, о годах Великой Отечественной войны. Я рассказывал ему о своем отце, работавшем в то время в Москве в системе ГАУ и, в частности, в Главном бронетанковом управлении у генерала Рыбалко. Находились общие темы. Чувствовалась его усталость: война, все еще кровавая, заканчивалась, в том числе и для него. Но о своей работе здесь он никогда не говорил, а я и не расспрашивал.

А история его заболевания была таковой. Где-то полтора месяца тому назад у него, сразу после того, как он выпил стакан холодного кефира из холодильника, прямо за служебным столом развились жесточайшие боли за грудиной и в верхней части живота, такие, что он катался по полу. Прежде с ним такого никогда не было. Вызванный врач, дежуривший по Управлению, заподозрил острый коронарный синдром, ввел аналгетики, и больной был срочно доставлен в Центральный военный госпиталь, сначала в реанимационное отделение, а затем, когда боли были купированы и артериальное давление нормализовалось, в одно из терапевтических отделений. Поначалу исключался острый панкреатит, но электрокардиограмма подтвердила диагноз острого переднего трансмурального инфаркта миокарда. В последующем на фоне постельного режима коронарные боли прекратились полностью. Режим ведения больного был расширен. Показатели крови и ЭКГ постепенно пришли к норме. Тем не менее, лечение больного было продолжено в отдельной палате.

Конечно, выпитый больным стакан холодного кефира был случайным поводом для возникновения коронарной катастрофы. Закономерными причинами были постоянный и длительный психологический стресс, вызванный его службой в Афганистане, жизнь в условиях высокогорья и жары и возраст.

Днем в декабре в Кабуле было тепло, и генерал частенько выходил во двор госпиталя и, как другие больные, охотно принимал афганские солнечные ванны, сидя на скамейке рядом с модулем своего отделения. К этому времени он уже был комиссован и ждал отправки в Союз.

«Острый лейкоз с хроническим течением»

«Человеку трудно жить, не признавая никаких ценностей,

а врачу вообще нельзя работать»

(А.Ф.Билибин, 1969)

В 1964-м году я в качестве клинического ординатора клиники академика Н.С.Молчанова (Областная больница Ленинграда) во вверенной мне палате вел больного Ш-на. Ему было лет 50, но поскольку мне было всего 30, больной казался мне уже пожилым человеком. Он страдал острым миелобластным лейкозом уже два года, причем на первом году заболевания врачи добились ремиссии в его течении, что удается редко. Диагноз сомнений не вызывал и на этот раз. В его основе определяющим является гематологическая картина. Она точна как паспорт: высокий лейкоцитоз, бластная трансформация с большим вкладом миелобластов, «хиатус лейкемикус» («лейкемический провал»). Все это демонстрировала картина крови и костного мозга при поступлении больного в клинику.

В этот период больные острым лейкозом лечились в нашей клинике особенно часто: выполнялось серьезное диссертационное исследование на эту тему (И.И.Красовский). Гематологические исследования производила замечательный врач-лаборант Ю.З.Волчек.

Вскоре под влиянием лечения (цитостатик 6-меркаптопурин и преднизолон) у больного вновь возникла клинико-гематологическая ремиссия: снизился лейкоцитоз, сократилось число бластных клеток в костном мозге – до 10 %, в крови они исчезли полностью. Больной перестал лихорадить. Все это было необычно. Посоветовавшись со своим наставником (В.В.Бутурлиным), я попросил руководство клиники доложить об этом наблюдении на клинической конференции. Сообщение мое называлось: «Острый лейкоз с хроническим течением».

На конференции присутствовали Н.С.Молчанов, В.Г.Шор, Е.В.Гембицкий. Слушали меня внимательно, посмотрели препараты костного мозга и крови под микроскопами. Можно было сравнить гематологическую картину в острый период заболевания и в период ремиссии. Возражение вызвало только название случая. Как это: «острый лейкоз с хроническим течением»?! Вроде какая-то бессмыслица, что-то доморощенное. На этом и разошлись.

Больной был выписан. Спустя 7 лет уже в Саратове, в 8-й больнице, где я работал доцентом кафедры военно-полевой и госпитальной терапии, я вновь встретился с этим моим пациентом. У него наблюдалось очередное нетяжелое обострение лейкоза, завершившееся ремиссией. Конечно, за эти годы он заметно похудел и постарел, но «гематологический паспорт» его оставался неизменным и свидетельствовал только об одной нозологии: остром миелобластном лейкозе. Больной напомнил мне, что он из Махачкалы. Мы расстались. Он получал поддерживающую дозу препаратов.

В 80-е годы я был в командировке в Дагестанском медицинском институте. Там я познакомился с профессором-терапевтом по фамилии Ш-н. Я знал его по литературе. Разговорились, и я вспомнил о моем удивительном больном. Оказалось, что он был не однофамильцем, а одним из братьев профессора. Умер он, по словам профессора, где-то в 1973-1974-м году от лейкоза, которым болел 10 лет.

Причин этого уникального явления – хронического течения острого лейкоза – я не нашел в литературе. Единственное, что могло иметь значение, это пожилой возраст моего больного. А известно, что острый лейкоз – удел молодых. Ну и кто был прав в 1964-м году?

Комбинированная патология внутренних органов

1965 г., весна. Ленинградская областная больница, клиника Н.С.Молчанова. Уже месяц, как в палате у меня лежит больной А-в, 25 лет. У него заметный горб. Он малоподвижен, встает только к умывальнику и в туалет. От долгих разговоров устает. Беспокоят его боли в костях и одышка при движениях. Бледен как фарфор. Анемия очевидна и без анализов. Обследование это подтверждает: гипопластическая анемия, эритроцитов мало, и они бледно-розовые и как бы пустые, красный росток в пунктате костного мозга вполовину уменьшен. Природа анемии, как это обычно бывает, неизвестна. Но у него, судя по анализам крови и костного мозга, еще и хронический миелолейкоз. Селезенка отчетливо прощупывается, тем более, что кА к у всех горбатых, доступ для пальпации в левое подреберье свободен. Обострение лейкоза умеренное. Наблюдается базофильная и эозинофильная ассоциация. Само сочетание гиперпластического и гипопластического процессов в кроветворной системе необычно. Наши гематологи не находят этому объяснений. Может быть, имеет значение длительное применение цитостатиков (миелосана) в связи с лейкозом?

В связи с болями в правой половине грудной клетки у больного сделали рентгеноскопию (и графию) легких. Было выявлено затенение в области нижней доли правого легкого, тесно связанное с плеврой. При хроническом миелолейкозе иногда возникают лейкемоидные поражения во внутренних органах – своеобразный «десант» лейкозной ткани. Но так ли это? Вместе с доцентом И.И.Красовским в процедурной клиники больному произвели плевральную пункцию под местным обезболиванием. Жидкости не получили, но столбик ткани в толстом просвете иглы взять удалось. В окрашенных мазках под микроскопом были выявлены клетки периферического рака легкого. Этого мы, конечно, не ожидали.

Сочетание различных патологических процессов, особенно у пожилых, наблюдается нередко, но в нашем случае, у молодого больного, оно было уникальным.

Больному становилось все хуже, особенно сказывались анемические явления: одышка, слабость и сонливость. Тем не менее, пациент был контактен и адекватен, он многое знал, совсем недавно он успешно окончил Ленинградский университет. Больной понимал, что с ним и вполне сознавал свою обреченность. Я, как его лечащий врач, не знал чем же ему помочь. Как-то решил прокапать ему эритроцитарную массу, чтобы уменьшить анемические явления, даже принес к кровати капельницу, но он стал умолять меня не делать этого, так как ему казалось, что он этой процедуры не перенесет. «Я устал» – тихо промолвил он, не открывая глаз. Я не настаивал, и он благодарно покачал мне головой, не отрываясь от подушки. Он устал жить. Вскоре он умер, погрузившись в анемическую кому.

Инфекционный миокардит

В январе 1966-го года по поручению главного терапевта Ленинградского окружного госпиталя мне пришлось съездить на консультацию в город Лугу Ленинградской области, в гарнизонный госпиталь. Там наблюдался нетранспортабельный больной с тяжелым течением пневмонии.

В Луге я был впервые. Госпиталь был небольшим. Больной, старшина-сверхсрочник, находился в реанимационном отделении. Состояние его было действительно тяжелым, что и не позволяло эвакуировать его в Окружной госпиталь. Две недели назад он заболел пневмонией. Острое начало, поражение одновременно двух долей правого легкого, парапневмонический плеврит, высокий лейкоцитоз со сдвигом лейкоцитов до юных форм – все это свидетельствовало о крупозной пневмонии. В этом сомнений у лечащих врачей не было. Несмотря на энергичное лечение (пенициллин, цепорин, сосудистые средства, преднизолон, оксигенотерапия), процесс в легких упорно сохранялся и к тому же осложнился сердечной недостаточностью.

На ЭКГ появилась низковольтность, удлинился интервал PQ, возникли экстрасистолы. По ночам наблюдались приступы сердечной астмы, присоединились болевые ощущения в области сердца, тяжесть за грудиной.

Больной был уже не молод, ему было около 40 лет, и изменения сердца можно было бы трактовать как проявление ишемической болезни сердца, обострившейся на фоне тяжелой пневмонии. Но характерных проявлений коронарного синдрома и соответствующих электрокардиографических данных не было. Я высказал предположение об инфекционной (пневмококковой) природе поражения сердца, той же, что и поражения легких.

Поскольку я никогда прежде не встречался с таким течением пневмонии, определенная умозрительность моего предположения все же сохранялась. К тому же поражение сердца могло иметь не микробный, а просто интоксикационный характер, ведь пневмония действительно была тяжела. С согласия врачей отделения были усилены противоинфекционное и противовоспалительное начала в лечении больного. По приезде в Ленинград я доложил главному терапевту о результатах моей поездки. Он согласился с диагнозом.

Дней через 20 больной умер. На вскрытие тела умершего в прозекторской окружного госпиталя были приглашены и пульмонологи, и кардиологи. Были там врачи из г. Луги и я. Диагноз был подтвержден. Изменения в легких носили характер билобарной пневмонии в стадии начинающегося разрешения, миокард имел тусклый «вареный» вид, что, по мнению патологоанатомов, подтверждало диагноз миокардита. Клапаны сердца и коронарные сосуды изменены не были. Это наблюдение показало, что пневмококк действительно обладает большими «полномочиями», чем принято считать. Об этом когда-то писал и С.П.Боткин. В диагностике же правильнее исходить из единства этиологии одновременно происходящих поражений различных внутренних органов.

Коронаротромбоз

Новый, 1977-ой, год я, проходивший стажировку в должности ведущего терапевта Окружного госпиталя в г. Куйбышеве (Самаре), встретил в пятикомнатном люксе командующего Округом, так как в кэчевской гостинице в городе мне предложили только раскладушку в коридоре. В люксе было просторно, но холодно. Это было бы сносно, но так как эти покои находились рядом с реанимационной палатой отделения, каждую ночь меня по разным поводам стали будить дежурные врачи.

Так произошло и в эту новогоднюю ночь. В реанимационную палату прямо с вечеринки бригада скорой помощи привезла пятидесятилетнего подполковника.

Стало известно со слов жены больного, которая прибыла с ним, что на банкете он чувствовал себя очень хорошо, пил водку и шампанское, произносил тосты, танцевал. Где-то во втором часу ночи он закружился в вальсе, держа жену на руках. Веса ее тела он, видимо, не ощущал, так как женщина была миниатюрной и легкой, а он выглядел этаким крепышом. Внезапно ему стало плохо, он усадил жену в кресло и, стеная от боли в груди, опустился рядом, на соседнее кресло. Окружавшим его показалось, что он надорвался. От боли за грудиной он кричал и даже, на какие-то минуты, терял сознание. Сейчас же вызвали скорую. Прибывший врач ввел что-то обезболивающее и на носилках отвез его в госпиталь.

В палате боли у больного рецидивировали. На ЭКГ отчетливо определялась картина острой фазы трансмурального переднего инфаркта миокарда. Позвали меня. Дежурный врач вел себя спокойно, но, поскольку он был из лабораторного блока госпиталя, то есть не клиницист, чувствовал себя не очень уверенно. Наркотики снимали остроту боли, больной, по-видимому, не вполне понимал, что с ним, тем более, что прежде у него не было коронарных болей. Чувствовалась оглушенность его сознания. Жена сидела рядом с ним.

Больной был подключен к монитору, и было видно, что временами сердцебиение прекращается. В одну из таких пауз пришлось приступать к непрямому массажу сердца. Делать это было неудобно, так как функциональная кровать была для меня высока. Но эффект достигался: сердцебиение восстанавливалось и вместе с этим к больному возвращалось сознание, причем настолько, что он начинал рассказывать каким хорошим был новогодний вечер. Затем вновь возвращалась асистолия и выключалось сознание. Так было до десяти раз. Я уже устал проводить массаж сердца, весь в поту почти лежал на больном, а дежурный врач, стоя рядом, только советовал мне, как все это лучше делать. «Ударьте», – говорил он, «по грудине покрепче кулаком и сердце забьется!» Паузы становились все продолжительнее и, наконец, сердце больного остановилось.

Жена поплакала, она понимала, что случилось. Я ушел к себе в «покои», но долго еще не мог заснуть. Поразительно, как мы не понимаем, что своим мышлением и самой жизнью непосредственно обязаны нашему сердцу. А ведь это элементарно.

1-го января было вскрытие. Присутствовали два-три человека. Был подтвержден коронаротромбоз. Левый желудочек сердца был мертвым.

Молча вышли из прозекторской. На улице было тихо, сыпал снежок.

После этого случая меня поселили в комнате в одном из корпусов госпиталя.

Солдатская палата

Большой соблазн лечить больных оптом,

а нужно – в розницу, так как у каждого из них

с в о й бронхит и с в о й полиартрит

(Авт.)

Середина декабря 1987-го года. Кабул. Наш госпиталь. Последние дни, помогая терапевтам, коих осталось трое на 110 больных, веду солдатскую палату. Труд палатного врача монотонен, требует больших организационных усилий, но имеет неоценимое преимущество наблюдения за ходом болезни и влияния на него. Попробуй, полечи сразу 20 больных, если у половины из них выраженный трахеобронхит, а у второй половины – постдиарейный реактивный полиартрит! К тому же почти все они таджики и узбеки. Лежат на койках и сутками спят, отсыпаются за всю войну. Растолкать невозможно.

Бронхит поддерживается постоянной здесь ирритацией пылью. От нее не скроешься даже в госпитале. Пыль лессовая, аллергенна. К тому же по вечерам и ночам здесь холодно. Держится бронхит очень упорно.

Артриты в зимнее время стали чаще. Суставы, обычно голеностопные и коленные, отекают, болят, нередко присоединяются петехиальные высыпания, по типу геморрагической кожно – суставной пурпуры. Температурной реакции и реакции периферической крови, как правило, нет. Почти во всех случаях артриту предшествовала дизентерия. Имели значение и езда на марше на броне танков и бронетранспортеров, и ночевки на холодных камнях в горах.

Лечить таких больных трудно. Работаю с ними прямо в палате с двухъярусными койками. Языковой барьер. Иногда вызываю переводчика из персонала госпиталя. Большой соблазн лечить больных оптом, а нужно – в розницу, так как, если присмотреться, у каждого из них с в о й бронхит и с в о й полиартрит. Трудно быть профессором, но и палатным врачом – очень не просто. Часть из этих больных возвращается в строй, часть отправляется в Союз из-за негодности к службе в Республике Афганистан.

Поражение хлором

Посвящается проф. М.Н.Лебедевой

В одном из районов Саратовской области как-то (это было в семидесятые годы) опрокинулась и потекла цистерна с хлором. Облако хлора поднялось довольно высоко и медленно поползло в сторону райцентра. Началась эвакуация пионерлагеря, детских садов и школ. Начальство и медики не знали, что делать. В городе началась паника. По приказанию облздравотдела в район аварии выехала доцент нашей кафедры М.Н.Лебедева.

Поражение хлором относится к отравляющим веществам удушающего действия. Как преподаватели военно-полевой терапии мы теоретически это знали хорошо. Но практики, конечно, не было. Тогда мне вспомнилась встреча с очевидцем первого применения хлора с целью боевого поражения в мире. Это была беседа с Е.Ю.Махлиным, старейшим саратовским профессором. Состоялась она в 1967-м году.

После окончания учебы в Сорбонне в 1914-м году он, тогда молодой врач, был вынужден остаться во Франции, так как началась 1-я мировая война, и выехать в Россию стало невозможно. Чтобы не умереть с голоду, он поступил на службу во французскую армию младшим врачом полка.

В 1915 —м году он был одним из первых врачей – свидетелей применения немцами хлора против французов. Это было в долине р. Ипр в северной Франции. Махлин вспоминал: «То утро было тихим – ни выстрелов, ни канонады. Внизу, глубоко в долине, вдоль реки виднелись полосы окопов. Но что-то необычное происходило там. Наиболее низкие места заволакивало желтое облако, которое стелилось по ветру. Видны были фигурки французских солдат, метавшихся среди окопов и ползущих в гору, подальше от облака. Спустя некоторое время первые из них достигали вершины горы, где был развернут наш лазарет. Они задыхались, лица их были синюшны, у некоторых изо рта шла пена. Стало ясно, что мы видим картину токсического отека легких. Помочь несчастным было нечем – кислорода было мало, а противогазов еще не изобрели. Многие на наших глазах гибли». Это был первый в мире случай применения оружия массового поражения. Позже там же был применен иприт, названный так по названию реки.

Вернемся к пострадавшему райцентру. Инициативу неожиданно проявили пожарники города. В составе нескольких машин они подъехали к месту аварии и образовали из брандспойтов, поднятых вверх, водный заслон. Облако хлора стало таять на глазах. Хлор в присутствии воды превращался в нетоксичную хлорноватистую кислоту. Водой была обработана и цистерна, источавшая хлор, и вся площадка вокруг машины. Через час проблема была решена. Оказалось, что пожарные экипажи были обучены методам обезвреживания хлора, а, может быть, хорошо учили химию в школе. В то время еще не было службы МЧС.

Среди населения Городка все же было 2–3 больных средней степени тяжестт и несколько случаев легкого воздействия хлором в виде ларингита или трахеобронхита. Их лечение требовало только времени. Преподавание военно-полевой терапии на нашей кафедре обогатилось этим опытом.

Отравление антифризом

«Не умея признавать свои ошибки,

мы перестаем быть целителями»

(Хилфинер, 1985)

В одной из войсковых частей в Саратовской области группа бойцов выпила какого-то спирта. На каждого пришлось от 50 до 200 мл. Знали, что не этиловый спирт, но в каком-то кураже все же выпили. Через полчаса всех стало рвать. Рвота была мучительной, выворачивало все внутренности. Врач части осмотрел отравленных и скорой помощью на вторые сутки направил их в Клинический городок Университета. К этому времени стало очевидным развитие у всех пострадавших острой почечной недостаточности. Их разместили на функциональных койках в широком коридоре хирургической клиники.

Обследование выявило у каждого тот или иной уровень азотемии, почти полное отсутствие диуреза, появление в моче большого количества оксалатов. Я сам видел в микроскоп, как под стеклышком в капле осадка мочи медленно в большом количестве плывут октаэдры хрустального вида. Лаборант пояснила, что это патологические формы оксалатов.

Приезжали офицеры из воинской части. Привезли остатки выпитой жидкости. Судебно-химическое исследование определило характер яда. Им оказался антифриз. Насколько я понял тогда и помню, это из группы антифризов, использующихся в качестве антиобледенителей.

Больным становилось все хуже. Вокруг них «колдовали» анестезиолог В.А.Орешников и токсиколог А.А.Кажекин. Их готовили к проведению операции «искусственной почки», но состояние их было таким тяжелым, что эта операция все время откладывалась. Применение капельниц тоже было ограничено: диурез практически отсутствовал. Двоим из шести стало получше, и их вывезли из коридора в палату. В отношении остальных положение усугублялось. Им провели сеанс гемодиализа (доц. В. Гладков), но они постепенно погружались в азотемическую кому. К утру скончались все четверо. Вот такое несчастье. Нужно ли это помнить? Наверное.

Цистицеркоз легких и мозга

В бытность свою врачом медицинского пункта Рязанского парашютно-десантного полка (1956–1962 гг.) я раза два проходил месячное прикомандирование в противотуберкулезном отделении гарнизонного госпиталя. Лежали здесь в основном больные с хроническими формами туберкулеза, офицеры в отставке, солдаты срочной службы были здесь редкими пациентами. Здесь было тихо. Врачи (Калошин, Степанчук, Варшавская, Локшин и др.) работали слаженно и владели всеми методами инструментальной диагностики и терапии (пункции, торкоскопия, пережигание плевральных спаек, поддувание легких, прижигания и т. п.). Здесь было чему поучиться.

Вспомнил я об этом времени вот почему. Один из фтизиатров, спокойный и рассудительный украинец, очень любил есть сало. Ему его регулярно привозили и присылали с родины, с Украины. В ординаторской в холодильнике оно хранилось всегда. Сало было белейшее с розовыми прожилочками, с чесночком и действительно было очень вкусное и сытное. Съешь бутерброт с куском сала толщиной в два сантиметра и целый день сыт. Фтизиатр был щедр, а народ и не отказывался.

Но к несчастью однажды он заметил у себя кровохарканье, сначала скудное, а позже заметное и постоянное. Сделали рентгеноскопию и снимки, тем более аппарат был под рукой. Фтизиатры хорошо разбирались в рентгеновской картине легких. В то время как таковых пульмонологов в нынешнем понимании еще не было, а фтизиатры были знатоками. Кстати, меня в них это знание очень привлекало. Так вот, в паренхиме легких у нашего доктора были выявлены округлые довольно плотные образования. И не только в верхушках. Это был не туберкулез. Подумали, почитали и поняли, что легкие поражены цистицеркозом. Я встретился с этим впервые.

Вскоре состояние больного ухудшилось, появилась одышка. Еще позже у него нарушилась координация движений, как-то он даже упал на лестнице в отделении. Сделали снимки черепа, и в головном мозге тоже выявили кисты цистицерка. Больному был назначен постельный режим. Присоединилась рвота центрального генеза. Консультировались в Москве, в госпитале им. Бурденко. Назначались какие-то специфические препараты, но лечение было безуспешным. Больной впал в мозговую кому и скончался.

Сало, хоть и было не с рынка, а из родного села, оказалось зараженным. Нужно быть очень осторожным, тем более, кто из нас не любит украинского сала.

Эхинококкоз

В нашей клинике (г. Саратов, 8-я больница) в 90-х годах находилась на обследовании молодая женщина, у которой в легких были обнаружены два эхинококковых пузыря. Располагались они в прикорневых областях, и их картина на рентгенограммах сомнений не вызывала. Клиники не было никакой, разве что больная периодически испытывала диффузный кожный зуд.

Было известно, что она живет в сельской местности под Саратовом. О ее контакте с животноводческим комплексом у себя дома сведений не было. Собаку во дворе держали.

Проконсультировались с легочным хирургом (проф. В.И.Маслов). Больной предложили оперативное удаление эхинококковых пузырей. При этом утрата легочной ткани была бы минимальной, а асептика, предполагавшая сохранение пузырей при их удалении, была бы надежно обеспечена. Но больная отказалась от операции и была выписана по месту жительства.

Прошло полгода. Меня вызвали на консультацию в одно из хирургических отделений в Областной больнице. К своему удивлению, я встретился с моей прежней пациенткой. Но ситуация изменилась: больная была беременной, и этого уже нельзя было не заметить. Но и объем поражений эхинококкозом стал другим. Эхинококковые пузыри в легких увеличились в размерах и появились новые: где-то под капсулой печени и в области малого таза, возле придатков матки.

Клинических проявлений по-прежнему практически не было. Присутствующим на консилиуме было ясно, что провести нормальные роды со временем было бы невозможно, это грозило бы нарушением целости капсул пузырей и рассеиванием их по брюшине. Гинеколог и я долго убеждали больную в необходимости прерывания беременности, но она не соглашалась, так как беременность была у нее первой. Если бы она согласилась, то возможности последовательного оперативного вмешательства сохранялись бы, конечно. Разговоры закончились слезами и упорным отказом от предлагаемой помощи.

Спустя месяц у женщины произошли преждевременные роды, закончившиеся мертворождением. Дальнейший ход событий остался мне неизвестен.

Остановка сердца

В августе 1960-го года, в Рязанском десантном полку, где я работал врачом, для всего рядового состава проводили очередной марш-бросок на 3 км. Бежали по пересеченной местности за территорией части. На расстоянии двух километров по ходу трассы был оборудован пункт контроля: врач, санинструктор, офицер из штаба, зам. по физической подготовке и санитарная машина с шофером. Врачом был я. Дело было рутинным, но так как участников было много (до 1,5 тысяч) все было организовано четко. Бежали взводами, на время, так как проводился конкурс. Результаты фиксировали на финише.

Август. Жара. Бежали в гимнастерках или без них, но в сапогах. Настроение у гвардейцев было разным, кто-то выкладывался (соцсоревнование!) и таких было большинство, а кто-то бежал с ленцой. А мы – контролеры и наблюдатели – поддерживали бегунов. Им предстояло бежать еще километр, самый пик напряжения!

Прошло больше часа. Пробежало уже человек 500. Смотрю, один солдатик бежал-бежал, вдруг перешел на шаг и упал лицом в траву… Прямо возле нас. Приподняли его, повернули лицом кверху, а он, красный, потный, не дышит и без пульса. Раздумывать было некогда. Сразу приступили к оказанию помощи. Я проводил непрямой массаж сердца, а санинструктор, устроившись у солдата «в голове», открывал ему рот и делал вдох рот в рот: один на мои 4 качка в области грудины. Казалось, что время бежит, мы сами тут же взмокли – то ли от жары и напряжения, то ли от волнения. Остановившись на секунду, присмотрелись. Задышал! Дали ему попить водички и оттащили в тень, к машине. Сняли с него гимнастерку и мокрым полотенцем вытерли ему лицо, голову и грудь. Измерили давление: 115 на 80 мм рт. ст. Но у него сохранялась слабость, и болело в висках. Был он небольшого роста и не из числа гренадеров. Он уже мог сидеть, но мы его погрузили на носилки и отвезли в медпункт, а позже в госпиталь.

Что это было? Солнечный удар? Но сердцебиения не было минут десять. Что-то большее? Отбор в ВДВ был строгим, но ведь всего исключить было нельзя. Солдат был первого года службы, но прослужил уже месяцев 10 и даже прыгал с парашютом. Органической патологии сердца в госпитале установлено не было, солдат был выписан в часть, но был освобожден от участия в кроссах и поставлен на врачебный учет.

Ранение легкого

День закончился, было уже темно (ноябрь 1987-го года), когда в Кабульский госпиталь с аэродрома был доставлен раненый в левую половину грудной клетки в очень тяжелом состоянии. Было известно, что ранение было огнестрельным и сопровождалось массивным гемотораксом. Их обстреляли по дороге в Кабул. Лейтенант Т-дзе, грузин, сидел на броне. Вражеская пуля, срекошетировав, пробила грудную клетку, В клинике превалировали последствия резкого смещения средостения вправо с развитием острой дыхательной и сердечно-сосудистой недостаточности и явления геморрагического шока. В медроте до отправки в Кабул, вероятно, была предпринята попытка ликвидации гемоторакса, чтобы спасти ситуацию, но гемоторакс тотчас же накапливался.

Раненый тяжелел, и поэтому рискнули отправить его в Кабул, где была возможность оказания квалифицированной хирургической помощи.

После доставки раненого в госпиталь его из приемного отделения после рентгенографии легких сразу отвезли в операционную. Я затесался среди персонала операционной и все видел и слышал. Чем можно было объяснить устойчивость накопления крови в плевральном мешке слева? Ранением легочной ткани? Под наркозом вскрыли грудную клетку слева. Выявили участок ранения легкого, ушили его, но плевра вновь наполнилась кровью. Ее реинфузировали через правую подключичную вену, где поставили подключичный катетер.

Уточнили ход ранения. Пуля рванула левое легкое и, ранив подключичную вену, «упала» в задний синус. Здесь пулю нащупали и извлекли. К сожалению, поздно и с трудом вышли на раненую вену – источник кровотечения. Ушили и ее. Но раненый в силу всей совокупности причин, несмотря на перфузию ему за все время до 8 литров крови, включая реинфузию крови из плевры, буквально истек ею. В реанимацию из операционной раненого привезли в час ночи.

У хирургов тяжелая и часто неблагодарная работа. Не выжил, погиб этой же ночью лейтенант Т-дзе. Это наблюдение было приведено в моей книге «Кабульский дневник военного врача» (Саратов, 1996).

«Глаза инсульта»

В 1972 году в нашу клинику доставили Надю К-ву, только что окончившую школу. Головные боли, рвота. Обследование с участием нейрохирургов выявило аневризму одной из центральных мозговых артерий. Режим был постельный, но девушка вела себя активно, даже писала дневник. Вскоре произошел разрыв аневризмы и развился геморрагический инсульт. Больная продолжала оставаться в реанимационной палате терапевтической клиники, так как перевод ее в нейрохирургический стационар был уже невозможен. Вели ее консервативно, апоплексическая кома сохранялась.

Было удивительно, но на фоне обездвиженности и отсутствия глотательного рефлекса, взгляд ее казался совершенно осознанным. Более того, когда с ней заговаривали, особенно негромко, в глазах ее появлялись слезы. Слезы текли по щекам, и их приходилось вытирать. Прежде всего, она реагировала на общение с ней родных и друзей. Это казалось невероятным, но было ощущение, что она все-таки что-то видит и слышит. Эту девушку в клинике знали, и поэтому плакала не только она.

Вскоре состояние ее ухудшилось, кома стала глубже, глаза потускнели и провалились в глазницах. Она умерла.

Складывалось впечатление, что гибель мозга даже в процессе возникновения инсульта какое-то время частична, и возможность сознания, зрения и слуха в это время сохраняется.

Прошло 6 лет. В Окружном госпитале в Куйбышеве мне пришлось консультировать офицера, госпитализированного с целью освидетельствования перед увольнением из армии. Он болел хроническим миелолейкозом. Диагноз сомнений не вызывал: в его пользу свидетельствовали картина крови и костного мозга (лейкоцитоз, гиперплазия белого ростка без лейкемического провала), увеличение печени и селезенки, похудание). Тем не менее, самочувствие его оставалось удовлетворительным.

Внезапно, днем, во сне, у него возникла картина инсульта. Паралич движений, арефлексия, утрата контакта с окружающими. Это возможно при хроническом миелолейкозе за счет поражения мозга лейкемоидной тканью. Происходит своеобразный «десант» этой ткани. Возникает состояние, аналогичное по последствиям и сходное с сосудистым инсультом. Я осматривал больного неоднократно и обратил внимание на то, что взгляд его глаз оставался совершенно осознанным. Казалось, что не только я на него смотрю, но и он смотрит на меня. Его консультировали и гематолог, и невропатолог, ему ставили капельницы. Невропатолог не мог дать объяснения тому, что я про себя называл «глазами инсульта». Спустя двое суток больной скончался. Перед этим взгляд его утратил кажущийся осознанным характер. Глаза потускнели, и их закрыли, как это обычно делается умершим.

На секции диагноз основного заболевания был подтвержден, а в головном мозге выявлен очаг лейкемоидной ткани.

Скоротечная чахотка

Мы думаем, что жизнь кругла и сочна,

как яблоко, на самом деле она тонка,

как его кожица.

(Авт.)

В 1944-м году (мне тогда было 11 лет) отец взял меня в туберкулезный санаторий, который размещался в усадьбе «Болдино» в Горьковской области. Мы должны были навестить маму, уже 2 года болевшую туберкулезом. Все это время она лечилась в Областной туберкулезной больнице в Москве, на ул. Новая Божедомка. Шла война. Тогда было много калек, инвалидов и больных.

Усадьба, где размещался санаторий, представлялась особняком с высокими колоннами и флигелями по краям. Она очень напоминала пушкинское Болдино, известное по картинам и литографиям той поры. Я и сейчас думаю, что это Болдино было пушкинским. Помните его «Болдинскую осень»?

К нашему приезду маме стало легче. Она ходила в пуховом платке, часто кашляла и всякий раз сплевывала мокроту в специальную баночку с завинчивающейся крышкой. Кровохарканья не было. Нам разрешили, и мы вышли с мамой в громадный парк и гуляли там целый час.

В самом особняке имелась широкая красивая парадная лестница. По ней и в холлах медленно, как тени, ходили больные, одинаково бледные и худые, в одинаковых серых халатах. Когда они проходили мимо нас, то улыбались и почему-то хвалили меня за то, что я не забываю свою маму.

Неожиданно к нам быстрой походкой подошла девушка. Глаза ее были влажные, щеки румяные, почти пунцовые. Она оживленно заговорила с мамой, расспросила меня о Москве, об успехах в школе. Много смеялась. Девушка была прекрасна и совершенно не похожа на окружавших нас больных. Казалось, что ей жарко. Поговорив с нами, она также быстро покинула нас, сказав, что идет на процедуру.

Мы все трое еще посидели вместе на скамейке, но объявили, что отца и меня уже ждут в автобусе, который отвезет нас в Москву.

Прошел год, и как-то мама с грустью сообщила мне, что девушка, с которой мы встретились в санатории, умерла. У нее был инфильтративный туберкулез с распадом, быстро перешедший в чахотку. Умерла от легочного кровотечения. Мне подумалось тогда, что прекрасную птицу подстрелили на взлете. Мама пережила ее на 1,5 года.

СПИД?

В 1987-м году в нашу клинику госпитализировали молодого человека, 23-х лет. Он пришел в палату вместе с матерью. Жаловался на сильную слабость, головную боль, озноб. Было известно, что он только что окончил Саратовский университет и накануне ездил на соревнования в Венгрию.

Обследование предположительно говорило о сепсисе. Лихорадка, появление желтухи, гематурия, а главное, прогрессирующее поражение головного мозга за две недели совершенно изменили пациента. Он переставал узнавать врачей, соседей по палате, даже свою мать, общался охотно только со своей молодой женой, с которой расписался за неделю до госпитализации к нам.

Мать его постоянно твердила, что он заразился СПИДом, будучи в Венгрии и посещая там злачные места. Ни я, ни зав. отделением М.Н.Костюнина, ничего определенного об этом заболевании не знали. Инфекционист не имел лабораторных возможностей подтвердить или исключить этот диагноз.

Симптоматика нарастала, мозговые нарушения прогрессировали до степени распада личности. Больной перестал узнавать и свою жену. Наконец, наступила кома, и больной умер. Диагноз оставался неясным. Исследования на сифилис дали отрицательный результат. В крови микробы не высеялись. Пришлось думать о сепсисе или о неизвестной нам злокачественной нейроинфекции. Секции не было.

Интересно, что в это же время на Военно-медицинском факультете коллективу преподавателей главный терапевт МО СССР генерал-лейтенант м/с, академик Е.В.Гембицкий прочел лекцию о ВИЧ-инфекции. Он говорил, что эта инфекция в СССР редка (отмечена только в портовых городах, таких как Одесса, Ленинград, Владивосток), а на Западе быстро распространяется. Он предвидел, что вскоре СПИД станет проблемой и для нашей страны.

Сосудистая аномалия

Август. Жара такая, что асфальт плавится. В медпункт заходит отставник, бывший командир дивизии, генерал. Он часто заходит в часть – по привычке. Ему за 60. Очень демократичен и общителен. Вот и на этот раз: «Разрешите к вам, в холодок?»– обращается он к присутствующим.

Проходит, садится на кушетку. Попил воды из – под крана (похолоднее). Поговорили о том – о сём, и он предлагает послушать анекдот. Все согласны.

«Пришла как-то старушка из деревни к дьякону в церковь. Подошла, встала возле него и молчит. Батюшка спрашивает ее: «Что трешься? Говори, что надо». «Прошу молебен отслужить за упокой раба божьего», тихо отвечает старушка. Дьякон громко говорит: «Можно и за упокой». Старушка снова трется возле него и молчит. «Что замолкла?» – грозно спрашивает ее священник. «Молебен стоит полтинник, а у меня только четвертак, батюшка», смиренно отвечает просительница. Дьякон провозглашает: «Можно и за четвертак! Но учти!! Молебен будет говно!».

Посмеялись. Такой шутник был генерал. Посидел немного и говорит: «Что-то мне не по себе, сердце поддавливает». Я уложил его на кушетку и стал осматривать, сидя слева от него. Пульс? А пульса нет. Давление? И давления на аппарате Рива-Роччи нет. А он лежит себе, прикрыв глаза. Я взмок от неожиданности и волнения. Мне даже плохо стало. А он спокойно так говорит: «Померь на правой руке». Он ко всем обращался «на ты». Я перешел на другую сторону кушетки. Нахожу лучевую артерию – определяется пульс хорошего наполнения и напряжения. Измеряю давление: 145 на 85 мм рт. ст.! Смотрю на него с недоумением, потихоньку приходя в себя. А он, выждав паузу по Станиславскому, поясняет: «У меня это с детства. Врожденная окклюзия левой плечевой артерии.»

Полежал он еще немного у нас в холодке, а чего торопиться-то в этакую жару, да и ушел. А я пил валерьянку. Ну, кто же мог подумать о врожденной сосудистой аномалии!

Рак легкого

Старость– тупик вокзального перрона.

Здесь не спешат

(Авт.)

В 1978–м году меня вызвали на консультацию в больницу НИИ сельской гигиены. Она была расположена в самом центре Саратова, у сада «Липки».

Встретила меня миловидная молодая врач-терапевт. Посмотрели больного. Это был 70-летний сельский житель. Он был истощен, сильно задыхался и сидел на койке, держась за ее спинку. Лечь не мог уже несколько дней, так и спал, сидя. У него даже ноги отекли. Судя по рентгенограммам, у него был рак правого главного бронха и ателектаз почти всего правого легкого. Это было ясно. Проблемой для врача было отсутствие в больнице кислорода. Встал вопрос о переводе больного к нам, в пульмонологическое отделение 8 больницы. Больной был безнадежен. Ясно было, что наш заместитель главного врача по лечебной работе не одобрит моего решения. И все же я согласился взять больного к себе.

Бригадой скорой помощи он был доставлен в 8 —ю больницу. Зам. леч. пошумела, конечно, но дело было сделано. В палату к больному сразу подкатили баллон с кислородом, и больной стал дышать. Уже через полчаса он смог лечь головой на подушку и впервые за много дней заснул. Такие больные дышат, чтобы жить. Вела его врач М.Н.Костюнина.

Больной ожил. Рядом с ним все время была жена. Так продолжалось недели две, но злокачественный процесс нарастал. К одышке присоединилась интоксикация. Однажды он впал в гипоксическую кому и оксигенотерапия ему уже не помогала.

Наступил момент, когда дыхание его прекратилось и пульс перестал прощупываться. Отсоединили носовые катетеры, и в этот момент больной приподнялся в кровати и с криком «Иди ко мне. Здесь так хорошо!» зубами схватил жену-старушку за предплечье и затем уже умер окончательно. Пришлось освобождать руку от зубов.

В момент клинической смерти больной, вероятно, наконец-то, освободился от тяжелейшей бесконечной мучительной работы по обеспечению дыхания и преодолению одышки. То, что для здорового человека в радость – мы живем, чтобы дышать, то для легочного больного – мука.

Кровопускание

«Верно, немногие знают,

на какие сильные мысли и глубокие явления

может навести незначительный сюжет»

(Н.В.Гоголь)

Жил в нашем доме в Саратове отставник, некто П-в. Добродушный, всегда румяный и общительный толстяк. Страдал одышкой. Его и звали за глаза «пыхтельщик».

Однажды, посещая военный госпиталь, я застал его в палате. Он лежал не высоко, как сердечные больные, но задыхался. Сосед обрадовался мне, как старому знакомому, но пожаловался, что одышка замучила. Я посмотрел его, познакомился в ординаторской с историей болезни. Неясного ничего не было: выраженная эмфизема легких. Вдох и выдох ничего не меняли в том надутом воздушном мешке, в который превратились его легкие. Показатели ЖЕЛ и мощность выдоха были резко уменьшены. Мое внимание привлекли высокие показатели гемоглобина и высоченный эритроцитоз – до 5 млн. в куб мм крови.

Я вспомнил, что где-то читал о пользе пиявок и кровопускания при эмфиземе легких. В палате мы с врачом решили сделать больному кровопускание, причем, учитывая его большой вес, убрать до 500 мл крови, заместив ее 300 мл физраствора в смеси с 5 % – ной глюкозой. Это было сделано.

Когда я на следующий день посетил больного, то застал его прогуливавшимся по коридору. Он легко дышал, песен он, конечно, не пел, но и слова не скандировал, как еще вчера. Показатели крови стали ближе к норме. Кровь не тащилась, а бежала по его сосудам. Он и врач были в восторге.

Я посоветовал повторить кровопускание, но не раньше 3-4-х дней. На следующей неделе вновь прибегнуть к кровопусканию, по состоянию больного, но не более, чем в количестве 300 мл с соответствующим замещением растворами.

Эта тактика, не изменяя ситуацию с эмфиземой легких, дала паллиативный эффект. Больной выписался с улучшением. В последующем, госпитализируясь, он с успехом прибегал к этой мере. Но успех всякий раз становился все меньше и продолжался короче. Еще знаменитый профессор Б.Е.Вотчал писал: «эмфизему легких нельзя вылечить, также как нельзя отрастить отрезанную ногу». Эмфизема легких не столько процесс, сколько результат заболевания.

Отзвук Чернобыля

В начале мая 1986-го года мне позвонили из Облздравотдела и предложили посетить клинику гематологии и профпатологии Саратовского мединститута. Все делалось в обстановке секретности и узнал в чем дело я, только прибыв в клинику. В Саратове сняли с поезда Припять – Балаково группу специалистов Балаковской АЭС, работавших на Чернобыльской АЭС, подвергшейся 26 апреля известной аварии. Со специалистами были и их семьи. Тип этих атомных станций был одинаков. Именно этим были обусловлены командировки работников из Балаково в Чернобыль. К этому времени (прошла неделя с момента аварии) весь мир знал о том, что у нас так тщательно засекречивалось.

В клинике я встретил ее руководителя проф. В.Я.Шустова. Мы вместе познакомились с приехавшими из Чернобыля. Люди, среди них женщины и дети-школьники, в количестве 15 человек, расположились в холлах и в коридоре. Их кормили.

Осмотр не выявил каких-либо специфических симптомов первичной лучевой реакции, чего мы ожидали. Наблюдались лишь усталость от поездки на поезде, тревожность от пережитого и от неопределенности их состояния. Правда, некоторые из них, по характеру работы в Чернобыле, находились вблизи станции. Они вспоминали, что в первые часы и дни после аварии они испытывали необычную сухость в полости рта и гортани, а также покашливание. Эти ощущения позже полностью исчезли. Лабораторное обследование, в том числе радиометрия, не выявило заметных изменений. Определялось у некоторых обследуемых лишь небольшое превышение дозы радиации. Характер их работы объяснял это. В каком-либо медикаментозном лечении обследуемые не нуждались.

Через 2–3 дня всю группу поездом отправили домой, в Балаково. Наблюдение за ними безусловно продолжалось и там: лучевое воздействие, особенно если внешнее поражение сочетается с внутренним (за счет радиоактивной пыли), не ограничивается первичной реакцией.

Армянская боль

В декабре 1988-го года я работал в Ереванском военном госпитале, выполняя обязанности профессора-консультанта. Это были дни армянской трагедии, связанной с тяжелейшим землетрясением 20-го века.

Где-то еще в первой декаде декабря в госпиталь по санавиации поступил из Ленинакана 70-летний армянин по фамилии Ч-нян. Его история была такова.

В то утро, когда произошло землетрясение, он шел по улице, направляясь к своему дому. Когда произошел первый подземный толчок, он увидел, как медленно оседает его 9-этажный дом. Он удержался на ногах и побежал в сторону дома. Там погибала вся его семья. Когда произошел второй толчок, впереди его упал уличный столб. Перелезая через него, он сломал ногу и дальше идти не мог. Взывал о помощи, но обезумевшие люди бежали мимо него. Наконец, бригада спасателей подобрала его и на машине скорой помощи отправила в аэропорт. Оттуда, не сразу, его отправили санавиацией в Ереван. Так он попал в госпиталь.

Лежал в переполненной палате. Между койками трудно было пройти. На всех навалилось горе. Раненые были раздражены, страдали от боли. У Ч-на установили перелом бедра. Операция остеосинтеза все время откладывалась, в первую очередь шли раненые с синдромом длительного раздавливания. Госпиталь был переполнен. Лежал, мучился от боли, тосковал.

Однажды под утро у него развились тяжелые боли за грудиной. Кричал. Сняли ЭКГ и выявили острый инфаркт миокарда. Отнесли в реанимационное отделение. Одинокий, худой, как сухое дерево, старик, лицо в небритой седой щетине. Он тосковал и плакал. Спустя пять дней он умер. Армянская боль.

Взрыв котла

Было это в ноябре 1960 г. К тому времени я уже 4 года отслужил младшим врачом полка. Осень, на дворе к семи вечера уже становилось темно. В свете, падающем из окон медпункт а, был виден грязный мокрый снег. Рабочий день завершался. Ушли последние амбулаторные больные, личный состав медпункта с ведрами для пищи убыл на ужин в столовую, закрылась аптека, собрался уходить и я.

В этот момент во двор медпункта с грохотом въезжает грузовая машина, в окнах мелькают тени, через 5 минут в амбулаторию солдаты вносят на руках восемь раненых. Кладут их веером на пол, толпятся, мешая подойти к пострадавшим. Слышны стоны. Оказывается, полчаса тому назад в артмастерской взорвался котел. Гвардейцы, чтобы согреться, забрались под котел. Взрыв накрыл всех, кто оказался рядом. Взрывная волна, куски металла, кипяток, пар, сажа…Тут же подогнали машину, пострадавших вытащили из завалов, втащили в кузов и повезли в медпункт.

В медпункте оказались только я и санинструктор. Пришлось встать на стул, чтобы оказаться над головами людей и, перекрывая стоящий гвалт, скомандовать, чтобы все лишние вышли из помещения амбулатории. Оставил двоих, чтобы напоили раненых. Послал в столовую срочно вызвать личный состав медпункта. Еще одного направил в городок за фельдшером-аптекарем, нужно было пополнить перевязочный материал. Санинструктору приказал кипятить шприцы, вытащить шприцы-тюбики из шкафа, открыть стерильный столик….

В комнате стало тихо. С ранеными можно было разговаривать. Постепенно, по ходу их осмотра, началась медицинская сортировка. Мы работали с моим помощником бок о бок. Я осматривал и беседовал с пострадавшими, он измерял им давление.

Состояние раненых было различным. Один был бледен и заторможен, тихо стонал. Нога его в голени неестественно свисала. Давление было низким. Была очевидна картина шока. Мы осторожно разрезали и сняли с ноги сапог. Наложили шину. Ввели из шприца-тюбика промедол. (Вода в кастрюльке со шприцами еще не закипела). У второго на лице и кистях рук свисали лоскуты ошпаренной кожи, он вел себя беспокойно, кричал, требуя помощи. С него сняли грязный бушлат, напоили, сделали инъекцию промедола и временно отвели в лазарет. У третьего рукав бушлата был пропитан кровью. После того, как его отрезали, стала видна ушибленно-резаная рана предплечья. Обработка спиртом, тугая повязка. Четвертый был очень перепуган, лицо его было в саже, он плакал, но видимой патологии выявлено не было, была вероятной контузия. Отвели в лазарет. И так далее.

Было слышно, как вернулись с ужина санитары. Прибежал аптекарь, принес марли и бинтов. Неожиданно в комнате появился командир полка и вопросительно посмотрел на меня. Я подумал, надо же, как «чертик на болоте». Все правильно: в части ЧП, ему доложили, он и прибежал. Я, кратко охарактеризовав состояние раненых, попросил его не мешать мне, и у него ума хватило молча подчиниться. Я попросил его только о транспорте, так как было очевидно, что часть из пострадавших нужно срочно вести в госпиталь. Он вышел, и уже через 20 минут санитарная машина стояла у нашего крыльца. Больше он не появлялся.

Вскипели шприцы и стали возможны подкожные и внутривенные вливания. Подключились вернувшиеся из столовой санинструкторы. Люди работали, продолжая начатое. Четырех раненых, в том числе с переломом голени, ранением руки и кровопотерей, во главе со старшим фельдшером эвакуировали в госпиталь. Работа переместилась в лазарет. Все были успокоены, накормлены и напоены. Вернулся фельдшер из госпиталя и доложил, что всех раненых благополучно довез, и они госпитализированы. К 10 вечера все закончилось, и можно было идти домой.

Анализируя происшедшее, я тогда удивился, что все сделал в основном правильно, хотя действовал интуитивно. Главное было в этой суматохе и обстановке паники собраться самому, занять командную высоту и подчинить деятельность всех участников своей воле. Поначалу это было даже важнее, чем профессиональная грамотность. Второе – это подготовленность личного состава медпункта и, наконец, третье – готовность вещей: шприцев, перевязочного материала, даже обыкновенной питьевой воды.

Острый аппендицит

Как-то артиллерия полка передислоцировалась по мосту через Оку и по еще замерзшим дорогам двинулась в Мещеру, обширный малонаселенный край севернее Рязани. Через полмесяца ожидался разлив, и, помедли немного, мы бы до артиллерийского полигона добраться не смогли. Ока весной разливается на десятки километров, оставляя отдельные возвышенные места, как правило, с расположенными на них редкими селами.

Машины вывезли людей и технику с боеприпасами на полигон, затерявшийся в обширном низкорослом лесу и обозначенный парой наблюдательных вышек. Лес не был огорожен, так как населения в этих местах не было вовсе. Почва была песчаная. Солнце днем грело хорошо и подразделения в палатках расположились на сухих местах. Ночью подмерзало, но солдаты топили печки и не мерзли. А дров искать было не нужно, вокруг валялись коряги.

Устроились. Организовали питание из походных кухонь. Гречневая каша с тушенкой, хлеб, чай. Приступили к стрельбам.

Взлетали ракеты и медленно спускались на маленьких парашютиках. Их несло ветром, и они были везде. Грохотали полковые пушки, снаряды ложились в цели. Дни были насыщены делом. А у врача какое дело? Утренний осмотр личного состава, контроль за приготовлением пищи, вечером прием больных в медицинской палатке: в основном небольшие перевязки. Со мной был и санинструктор. Погода стояла отличная, никто не болел.

Два раза в неделю прилетал АН-2, низко кружил над нашим палаточным лагерем и сбрасывал газеты, письма, продукты.

Однажды в воскресенье, после обеда, меня позвали посмотреть заболевшего солдата. Сам он идти к врачу отказывался. Все было типично: боли в правом боку, усиливавшиеся при движении правой ногой. Но температура была нормальная. С момента начала болей прошло часа два. Хотя общее состояние больного оставалось удовлетворительным, нужно было действовать. Но я еще все-таки выждал с полчаса, не зная, что мне с ним делать: как его везти до ближайшей участковой больницы, когда на многие километры дороги были скрыты под водой.

Доложил командиру, получил приказ любым способом доставить его в больницу в деревне Мурмино (по дороге на Рязань). Мне выделили грузовик и четверых бойцов. Выехали мы еще засветло. Местами дорога была видна хорошо, затем ее прерывала вода на сотни метров. Впереди перед машиной шел солдат, подчас по колено в воде. Затем вновь обнажалась дорога. Затем все повторялось. Хотя ехали медленно, в кузове все-таки трясло и больному становилось хуже. Солнце зашло, нас окружила тьма. Свет от зажженных фар выхватывал участки дороги, но мы продвигались, так как профиль и направление дороги все же угадывались.

По расчетам деревня должна была уже показаться. Это подтверждала и дорожная колея. Те, кто шли впереди, периодически менялись, но у всех ноги уже были мокрыми, а сапоги полными грязи. Наконец, показались слабые огоньки в окнах села. Тогда еще здесь не было электричества. Подъехали к больнице – одноэтажному зданию. Сняли из кузова больного, под руки привели его в приемный покой. Разбудили санитарку. Объяснили в чем дело и послали за хирургом, который жил здесь же в деревне. При свете керосиновой лампы осмотрели приемный покой. На койке спал какой-то мужичок, а под койкой на матрасе лежала в верхней одежде беззубая старушка, счастливая, что ей не отказали (завтра посмотрят), и что ночь она проведет в тепле.

Пришел молодой недовольный хирург. Не снимая плаща-болоньи, тут же посмотрел живот у больного, велел раздеть его и занести в операционную. Мы увидели из приемной, что там зажгли лампу поярче. Подошла медсестра. Операция началась. Хотелось бы думать, что хирург помыл руки.

Мы возле машины разожгли костер и грелись, не решаясь ехать назад в темноте, да и нужно было дождаться результата операции. Дождались: аппендикс был удален, больной заснул. К этому времени рассвело.

Поблагодарив хирурга, мы сели в машину и тронулись в обратный путь. Прооперированного солдатика мы забрали, когда всей колонной возвращались в Рязань.

Послесловие

«Удивительно, что врач может практиковать,

читая совсем мало, неудивительно,

что это у него плохо получается»

(Ослер, 1950)

Вот я и рассказал еще об одной группе моих больных. Как встречает читатель эти мои рассказы? Большинство одобряет, поражаясь моей памяти, не основанной на дневниках. Кто-то из моих учеников находит в своей памяти близкие образы и радуется этому. Для читателей – не медиков – чтение наиболее жестких страниц иногда оказывается чрезмерно тяжелым. А один из них даже сказал, что эти мои рассказы – «руководство для патологоанатомов». Некоторые находят мой опыт устаревшим, так как современный стиль отношения врачей к больным стал слишком скоростным, бездуховным, не включает необходимого анализа, углубленного чтения специальной литературы и часто подчинен исключительно добыванию денег.

Что верно, то верно: я в своей работе исповедовал то, чему меня учили мои Учителя – фронтовики и чему они сами учились у своих Учителей. Духовность советской медицины была традицией, начало которой уходило еще в 19-й век. Культ денег, поразивший современное врачебное сословие, уничтожает традиции советских врачей. Но дело не только в действительном безденежье сотен тысяч врачей и медицинских сестер. В стране лавочников, в которой доминируют рыночные отношения, неизбежно меняется психология и врачей, и больных.

Я не оспариваю ни одного из откликов моих читателей. Но я, конечно, остаюсь самим собой. Бог с бескорыстными, с теми, кто верен своему делу, своей Родине и самому себе.

Как живут и работают мои ученики? Не менее половины из них трудятся в университетских клиниках и кафедрах, в центральных госпиталях, больницах и поликлиниках. Очень многие – на двух работах. Усовершенствование ограничено семинарами, поездками на Конгрессы (если найдется спонсор), курсами. Выживают мои ученики. На библиотеки, на работу над собой времени нехватает. Это считается роскошью даже самыми лучшими. Вот для них я и пишу свои книги.

А в целом жизнь продолжается. Карла Маркса как-то спросили: «Что главное в его жизни?» Он ответил: «Борьба!» Сохранить себя, свою профессию в этой ущербной жизни – это ведь тоже борьба.

Глава четвертая

«Истиной нельзя овладеть,

ее можно пережить»

(С.Кьеркегер, Дания,19 век)

Пришла зима. На деревьях листьев почти совсем не осталось. Но на земле вокруг они еще лежат. Возьмешь в руки, и некоторые оттаивают. Оживают, даже пахнут. Летом и теплом. Не все, конечно. Так и люди, и события прошлого. Подержишь под сердцем, и они оживают. Случайность воспоминаний становится закономерностью.

Доброе перемешано со злым. Как в жизни. И несправедливость, и беззащитность, и жестокость. Все – правда. Вспоминаю, как в одном из домов отдыха под Москвой увидел такую сценку: мальчик, третьеклассник, катавшийся на качалках с маленькой девочкой-дошкольницей, будучи внизу, внезапно соскочил со своего конца, и девочка упала, больно ударившись о землю. От неожиданности и обиды она так и осталась сидеть на земле и лишь тихонько плакала. Это видела и мама девочки. Мальчишку, конечно, отругали. Я спросил его, зачем же он так сделал? Ей же больно! Нисколько не огорчившись, он ответил: «И меня вчера также сбросили!» Девочку успокоили, мальчишке все разъяснили, даже то, что такое фашизм. Но я понял, что зло и жестокость могут стать привычными, если их вовремя не пресечь.

Есть масса примеров добра, сострадания и среди детей, и среди взрослых. Так и в моих рассказах: случайно, что вспомнилось, но не случайны сами примеры клинической памяти.

Зимние «листья», что сохранились после былого клинического «листопада», я отогрел и оживил, и они превратились в новые рассказы о моих больных и прошлых событиях, в том числе и на войне. В рассказах я не столько отвечаю на вопросы читателей, сколько задаю свои. Такой уж я рассказчик.

Перелом челюсти

Как-то в декабре 1987 г. в Кабульский госпиталь из одной воинской части гарнизона привезли солдата второго года службы с ушибом лица и переломом нижней челюсти. Челюстно-лицевые хирурги провели обезболивание и шинировали челюсть, чтобы обеспечить ее срастание.

Необычной была история травмы. Этот рядовой систематически не подчинялся своему командиру взвода, постоянно оскорблял его, в том числе находясь в строю, попросту издевался. А командир взвода, молоденький лейтенант, только что выпущенный из пехотного училища, долго терпел издевательства, обращался за советом к старшим командирам и политработникам, но реальной помощи не получал. В результате служба у него не пошла. И вот однажды после очередной наглой выходки этого отморозка лейтенант в сердцах «врезал» ему кулаком в челюсть, да так, что тот отлетел в сторону и грохнулся на плац.

Взвод одобрительно отнесся к происшедшему, но пострадавшего пришлось отнести в медпункт, а позже отправить в госпиталь. ЧП: рукоприкладство офицера в служебной обстановке. Все могло бы пройти без последствий для офицера, но отморозок написал жалобу.

Лечение «раненого» не требовало больших усилий и не привело к каким-либо осложнениям. Через неделю он уже разгуливал по дорожкам госпиталя (днем даже в декабре в Кабуле тепло). Грозился засудить лейтенанта. Я видел этого «бойца». Наглый и самоуверенный.

Вероятно, тучи над командиром взвода сгущались. В госпиталь приехали командир его полка и замполит. Они на целый час оккупировали кабинет начмеда госпиталя, упрашивая его защитить молодого лейтенанта, только что начавшего свою службу. Подключили юриста армии. Где они были, когда лейтенант обращался к ним за советом и помощью! Официальное положение дела наталкивалось на реальную несправедливость и рождало еще большее зло. Положительную роль сыграло офицерское собрание части: офицера оставили в его должности. А солдата в конечном счете признали негодным к службе в ВДВ и перевели дослуживать в Ташкент.

«Коломенская верста»

Октябрь 1987 г. Кабульский госпиталь. В терапевтическом отделении много больных, традиционных для госпиталей мирного времени. Есть и местная патология. Командир бригады спецназа, 35 лет, до 2 метров ростом, кожа да кости, но жилистый и дюжий. Курит по 2–3 пачки сигарет в день. Бронхит и начальные признаки эмфиземы. Сейчас бы это назвали ХОБЛ легкой степени. Лечится. Но дело не в бронхите. Он систематически ходит в рейды, напряженные и опасные.

«Как только эту коломенскую версту еще не подстрелили, шутят соседи по палате. Его ведь из-за каждой скалы видно». Физиологические резервы человека, по-видимому, очень велики, и дело не только в бронхите и резком дефиците массы тела. К тому же сам он говорит, что в его родне все длинные и худые.

У спецназовцев трудная работа. В горы бойцы берут по 6 литров воды, оружие, боеприпасы, продукты. Работа опасная. Выследить и уничтожить караван противника, везущий боеприпасы, сложно. К этому долго готовятся, используя все виды разведки. Сутками ждут в засадах, связываясь по рации.

И у каравана своя тактика. Километрах в пяти впереди идет кочевник с посохом (его пропускают), а за ним тащится цепочка верблюдов (и это еще не то), а уж потом движутся машины – тойоты, доверху груженые, с людьми и оружием, в любой момент готовые обороняться. Не вовремя выйти из-за камней – значит, выйти на верную смерть.

Сообщают авиации, вертолеты с малой высоты «раскрывают» караван, он становится уязвимей, и тогда уж начинается атака.

Бог знает, как этому капитану, «коломенской версте», удавалось уцелеть в этой боевой обстановке! Какую выдержку нужно было иметь! Обыкновенная мишень. Нервы изнашиваются, тем более, что ты такой «жираф большой». В перерывах между рейдами реабилитация обязательна.

«Шабашник»

Ереван. Декабрь 1988-го года. Госпиталь «Эребуни».

Хожу по хирургическому отделению. Хожу, как будто ношу несу. Люди охотно доверяют мне свою боль, и хотя я больше молчу или, послушав сердце и легкие, подбодрю тем, что с этим у них все в порядке, или о Саратове и Волге упомяну – не Бог весть что, – очень благодарны.

Одессит (русский по национальности) – «шабашник» (как он сам себя назвал), 26 лет, приехал в Ленинакан 7 декабря в 9 утра. Пришел домой и лег спать. Приехал так, без определенной цели. Вдруг заходила комната, и понесло вещи. Ухватился за спинку кровати. Во время 3-го толчка, основного, выбросило стену дома с большим окном, и в этот провал вылетела койка. Упала с 8-го этажа на груду обломков ножками вниз и тотчас же была накрыта панелью. Головной конец сдержал тяжесть плиты, хотя и сплющился, а левая голень попала под край плиты. Было трудно дышать, так как прижало грудь, но орал «благим матом».

Люди доползли до него, но 5 часов не могли сбросить плиту, не было чем. Затем подъехала техника, пострадавшего вытащили и отвезли в «Эребуни», крупнейшую больницу Еревана. Ампутация бедра в нижней трети. Написал письмо только матери. Жене в Одессу не сообщает – «зачем расстраивать», а может быть, не уверен в ней.

С тех пор вот уже больше трех недель не спит: «Ничего не берет – ни седуксен, ни снотворные». И не потому только, что болит рана. Его поражает стечение обстоятельств: случайно приехал, случайно за 2 часа до землетрясения, случайно вылетел вместе с койкой, и она его спасла. «Приехал за ампутацией здоровой ноги». А теперь, как жить, если твоя профессия – шабашник? Что ему ответишь». Он помолчал и добавил: «Первые две недели непрерывно рвало, хотя голову и не ушибло». Синдром длительного раздавливания. Интоксикация.

Столбняк

Декабрь 1988 г. Ереван, время массового поступления пострадавших из зоны землетрясения. Посетил реанимационное отделение госпиталя «Эребуни».

На 18-ти штатных койках в дни массового поступления здесь лежало до 50-ти больных, заполняя широкий коридор. Правда, многие умирали тут же, доставленные уже в агональном состоянии. Показывал мне больных сам заведующий Эдуард (Эдик), фамилию я не запомнил.

Энергичный и подготовленный реаниматолог.

В отдельной палате лежал молодой армянин, поступивший из Спитака. Всего лишь ссадина на ноге и… столбняк. Уже 18 дней на искусственной вентиляции легких. Теперь уже есть признаки восстановления самостоятельного дыхания. Эдик говорит, что он выкарабкается. А несколько дней тому назад здесь же умерла от столбняка женщина. Все это – дефект первой помощи, не вводят противостолбнячную сыворотку. Было еще трое мужчин, больных столбняком: все умерли.

Мне прежде не приходилось видеть больных столбняком. Вспомнил, что еще в 60-тые годы таких больных лечил мой однокашник, а ныне профессор Г.Н.Цыбуляк.

Спустя несколько дней еще один мой визит в госпиталь Эребуни.

Идем с Эдиком в палату, где лежал тот больной со столбняком.

Лежит без аппарата искусственного дыхания, поправляется. Рядом – родственники. Здесь так принято.

Напротив лежит пожилая женщина. Поступила из Кировакана.

Глядя на нее, Эдик сердится и говорит, что и здесь причина столбняка в дефекте работы предыдущего этапа медицинской помощи.

История этой женщины была таковой: она поступила в Ереван, в военный госпиталь из Спитака. Во время землетрясения ее завалило обрушившимся домом, при этом левая кисть была прижата горячей плитой. С диагнозом – инфицированный ожог левой кисти 3б степени – находилась на лечении с 9.12 по 31.12. 26-го ее кисть была ампутирована. Была выписана к родственникам в Кировокан. А три дня спустя в связи с ухудшением состояния ее вновь направили в Ереван, но на этот раз в больницу «Эребуни». Здесь был установлен диагноз столбняк (тризм, затруднение глотания). Применены лечебные сыворотки, но безуспешно.

Было установлено, что при поступлении в военный госпиталь противостолбнячный анатоксин ей введен не был. Лечащий хирург в военном госпитале высказывал подозрение на столбняк еще в 20-х числах декабря, но не был поддержан невропатологом.

Вот записи невропатолога в истории болезни: «Жалобы на затруднение при открывании рта. Тризм жевательных мышц, ригидность затылочных и фасцикулярных мышц». А заключение: «Столбняка нет, истерическая реакция. Микстура Павлова». И позже: «Поведение установочное. Разговаривает сквозь стиснутые губы. Выражен повышенный тонус, по просьбе расслабляется. Истерическая реакция. Реланиум.»

В начале января больная умерла от столбняка. Умер и как будто выздоравливавший мужчина. Чего-то недосмотрели. Говорят, разъяренные родственники здесь же избили реаниматолога Эдика. Жаль если так. Доктор он хороший. От столбняка умерли все больные, у которых он был выявлен. Всем им сразу после травмы не был введен анатоксин.

Эти наблюдения, которым уже четверть века, я привел в своей книге «Армянская трагедия. Записки врача» (Саратов, 1996)

Отравление уксусной эссенцией

В 1968-м году в Саратов, в тогда еще маленькую областную больницу была доставлена из сельского района 16-летняя девушка, ученица 9 —го класса школы, с отравлением уксусной эссенцией.

Дело было так: ухаживал за ней ее одноклассник, и случилась у них любовь. Все было по взаимности, но она забеременела. Начались страдания. Жила она у своей бабушки в поселке. Сказать о случившемся кому-либо боялась, в том числе и бабушке. Месяца через четыре животик ее стал заметен. Девочка заметалась. Парнишка к ней очень хорошо относился, все время был с ней, но и он не смел признаться своим родителям, а сам не знал, что предпринять в этом положении. Тогда девушка в отчаянии решила покончить с собой и выпила уксусной эссенции. Выпила глотка два. Обожгла рот, горло и пищевод. Было очень больно, но кричать не могла и тем более глотать. Когда увидела ее дома бабушка, то сразу и понять не могла, а как узнала о причине отравления, стала ругать ее за то, что она не открылась ей вовремя. Вызвали скорую помощь и отвезли в Саратов, в клинику.

Скромная простая девушка маленького роста. Просто ребенок. Возле нее сидел ее парнишка. Тоже, в сущности, подросток. Лицо поступившей было бледным, вокруг губ виднелись следы от потеков кислоты. Говорила шепотом. Глотала с трудом из-за болей и только жидкую пищу: теплое кипяченое молоко с маслом, сырое яйцо, теплый сладкий чай. Аппетита у нее не было, поэтому кормили с ложечки. Ухаживали за ней медсестра, паренек ее и приехавшая позже бабушка. Присылали продукты и родители ее жениха, они любили эту девочку.

Осмотрел ее и хирург (в областной больнице было хирургическое отделение). Применялась консервативная местная тактика. Использовались перорально антибиотики, в том числе местного действия. Из-за вдыхания паров кислоты в первые минуты поражения присоединился трахеобронхит. Обеспечивалась профилактика возможной токсической пневмонии. Требовалось время. Некротические изменения по ходу поражения должны были отторгнуться. Больную нужно было кормить. Применялся зонд. Это позволяло вводить бульоны. Боли во рту постепенно стихли. Пневмония не состоялась. Пищеводного кровотечения, которого боялись, не случилось. А самое главное, удалось сохранить беременность. Все это время нашу пациентку наблюдала гинеколог.

Где-то недели через две хирурги в условиях нашего отделения перешли к тактике бужирования пищевода, чтобы предупредить его рубцевание. Девочка перешла на полупостельный режим, стала больше двигаться. Я приходил к ней каждый день. Персонал отделения привык к ней и полюбил ее. Как жаль, что в трудную минуту возле нее не оказалось внимательного и мудрого человека.

Она выписалась, но еще долго приезжала к нашим хирургам. Знали, что приступила к занятиям в десятом классе и что благополучно родила ребенка.

Рак Фатерова соска

Это было в 1955-м году, в Ленинградской областной больнице, в клинике Н.С.Молчанова. Я был тогда слушателем 5-го курса ВМА им. С.М. Кирова, и мне была поручена курация больной с тяжелой желтухой неясного генеза. В результате своих наблюдений с учетом данных специального обследования я должен был составить историю болезни этой больной в качестве контрольной работы.

Больная уже с месяц находилась в клинике и была в основном обследована. Было ей лет 50, и отношения наши носили условный характер: я в ее глазах был всего лишь молоденьким студентом.

Она мучилась от болей в центральной части живота, её истощали рвота пищей, беспокоил зуд кожных покровов. Желтуха носила интенсивный характер. Цвет кожи был темно-коричневым с зеленым оттенком. Кожа была в расчесах. Заметным было похудание. Стул был обесцвечен и напоминал куски свечи.

Разговаривала со мной она неохотно, но я все же выяснил у нее, что желтуха возникла как-то сразу, буквально за неделю, и быстро усилилась. Ей предшествовала постоянная боль в эпигастрии. При обследовании было обнаружено умеренное увеличение печени, высокий прямой билирубин в крови и отсутствие стеркобилина в кале. В моче отмечалась уробилинурия. Желудок и пищевод не были изменены. Все это говорило о механической природе желтухи. Вместе с тем, камней в желчном пузыре найдено не было. Природа закупорки желчи была неясна и нашему преподавателю П.С Никулину. Затруднялся и лечащий врач. В то время еще не было УЗИ брюшной полости. Поэтому диагноз носил синдромный характер.

Конечно, мне эта загадка сразу оказалась не по зубам. В поисках сведений о дифференциальной диагностике механических желтух я увлекся предположением о раковом поражении желчевыводящих путей, тем более, что процесс имел явные черты злокачественности (темп, прежде всего). Порылся в книгах. Написал контрольную историю болезни и отдал ее преподавателю.

Учебный цикл заканчивался зачетом по госпитальной терапии. Принимал его профессор М.Л.Щерба – автор известной монографии «Общий амилоидоз». Наш преподаватель сказал профессору о моем самостоятельном мнении о больной, которую я курировал. «Пятерка» была обеспечена.

Позже больная умерла. Диагноз клиники – «Рак Фатерова соска, механическая желтуха» – был подтвержден.

Выродок

В реанимационное отделение Кабульского госпиталя в начале декабря 1987-го года поступил здоровенный солдат с толстыми набухшими от крови повязками на голове. Агрессивен, сквернословит нещадно. Медсестры, привязывая его к койке, покрикивают: «Молчи, выродок! Добрые люди гибнут, а таким везет!»

Дело необычное. Оказывается, он давно уже издевался над молодыми солдатами в своем взводе, издевался как-то особенно изощренно. Один из солдат повесился. Прямых улик не нашли, и садист остался в подразделении, и, переждав время, вновь занялся прежним. Стал заставлять молодых пить раствор хлорамина.

В конце концов, кто-то из бойцов не выдержал и, когда мучитель заснул на койке, схватил топор и нанес ему шесть рубленых ран на голове. Ухо разрубил, щеку, но ни одна рана на черепе не оказалась проникающей. Вывернулся, бандюга.

Позже он отлеживался в хирургическом отделении. И самое главное – еще неизвестно, кого осудят.

Бронхоастматический статус

1968-й год. В терапевтическое отделение 1-й Саратовской областной больницы была доставлена из района школьница 15-ти лет с затяжным приступом бронхиальной астмы. Бронхиальная астма – дело обычное для ЦРБ, но в данном случае приступ оказался тяжелым.

Клиническая картина приступа экспираторного удушья у больной была обычной, но купировать его при поступлении в отделение не удалось. Обструкция бронхов не поддавалась традиционным методам. Использовались пероральные бронходилятаторы, внутривенные вливания, в том числе гормональных средств (30–60 мг преднизолона), теплое питье, банки на спину, массаж грудной клетки и пр. Приступ временами немного отступал, но рецидивировал вновь. Мы тогда мало знали о бронхоастматическом статусе, вероятно, то, что наблюдалось у нашей больной, и было статусом.

Девушка, худенькая, явно не спортивного вида, очень устала, так как из-за удушья не могла в постели лечь и хотя бы немного поспать. Что было делать? Приходилось вновь и вновь повторять малоэффективные попытки лечения. Дело шло к окончанию рабочего дня, оставлять неразрешившуюся ситуацию на дежурного врача было опасно.

Я подсел к больной у ее изголовья. Вдох короткий, выдох долгий и надсадный. В глазах больной усталость и отчаяние. Интуитивно я приблизился к ней и, взяв ее за руки, стал навязывать ей более эффективный ритм дыхания. Более медленный, но более полный выдох. «Делай, как я!» – говорил я, глядя ей в глаза. «Дыши, как я!» «Слушайся меня!» Мы стали с ней как одно целое. Это было трудно. Временами я уставал и делал для себя передышку. И вновь мы дышали с ней синхронно. Постепенно она стала выдыхать свободнее. Через 15 минут этой работы она впервые откашлялась. Это был очень хороший признак. Я дал ей отдохнуть от «командного» режима и распорядился, чтобы ей дали свежезаваренного сладкого горячего чая. Удушье оставило ее. Она опустилась на подушку и заснула. Я смог уйти из клиники только после этого. Утром следующего дня больная дышала нормально.

Что это было? Интенсивная психотерапия и навязанная волевая регуляция дыхания? Ее собственных сил на это не хватило бы. А может быть, это был суммарный результат всего, что в тот день применялось? Как в той присказке: «Ел-ел и наесться не мог, а булочку съел под конец и наелся.»

Вот такой случай был. Хотите, верьте, хотите, нет.

Знаю, где умру

Страшно не умереть,

а превратиться в прошлое,

не утвердив себя в настоящем

(Авт.)

В 1964-м году (я был тогда клиническим ординатором в клинике Н.С.Молчанова) к нам госпитализировали старика. Было известно, что подобрали его в вестибюле здания Ленсовета – упал в голодный обморок. В Ленинград его погнала беда.

В палате, пока был слаб, дед больше молчал, но потом постепенно разговорился. Вспомнил, как еще парнишкой в подпасках жил. Мировую войну отвоевал. Женился, но детей Бог не дал. Жили в деревне тихо и ладно. С Отечественной вернулся даже не раненый, а ни деревни, ни жены, никого – все немцы сожгли. Подался в соседний район – в пастухи. Неделю у одних, неделю у других, так и жил, пока силы были. А когда работать не cмог, кормили из милости. Да ведь людям самим трудно было – время послевоенное. Можно было бы и о пенсии похлопотать, да лет пять до того беда приключилась: документы потерял. А как их справишь? Деревни, где он жил, в разные годы то за Новгородской, то за Псковской, то за Ленинградской областями числились. Деревенские посоветовали, и подался он в Ленинград, пешком, к большой советской власти.

Добрался, пришел в Облисполком. Толкался – толкался в дверях и в коридорах, пока без сил не свалился. Оголодал.

В клинике его откормили, окреп, отогрелся душой. Парикмахер постриг его. Аккуратный такой старичок стал. Месяц пролежал, другой пошел. Не знали, что же с ним делать.

В ту пору вел палату я. Среди моих больных был фронтовик – бывший замполит полка. Общительный и добрейший человек. Написали мы с ним письмо в Ленинградский обком партии об этой истории и приложили официальную выписку из больницы. А дней через 20 пришел ответ с решением – направить деда в Дымовский дом престарелых Ленинградской области и оформить паспорт.

Как мы радовались! Радовался и дед.

Уже осень была на дворе. Принесли ему, кто что мог, из одежды. Я галифе военное принес. Все отделение провожало деда. А к лету от него пришла весточка. Чья-то рука точно повторяла дедовы слова: «Сообщаю вам, что сыт, здоров, обут и одет, за коровками ухаживаю. Ничего мне не надо. А главная моя благодарность – что я з н а ю, г д е у м р у…»

Ему было страшно не умереть, а превратиться в прошлое, не утвердив себя в настоящем. И он жил.

Милосердие в его разных проявлениях, в том числе врачебное, в те годы особенно, было частым, несмотря на то, что люди после войны жили плохо, а может быть, потому, что плохо жили. Лучше чувствовали другого человека.

Война догнала

Декабрь 1988 г. Госпиталь «Эребуни». В хирургическом отделении лежит небритый старик, 68 лет, из Спитака, инвалид 2-й группы в связи с анкилозом голеностопного сустава после огнестрельного ранения, полученного еще в Великой Отечественной войне.

Во время первого подземного толчка был на втором этаже дома. Упало перекрытие, сдавило стопу больной ноги. Из-за этого он оказался таким неловким. Кричал. Никто не слышал. Потом уже кричать не мог, только стонал. Отдыхал. Пальцами здоровой ноги стал подкапываться под сдавленную ногу. Стопу ему удалось вытащить лишь через 15 часов. Вылез из развалин самостоятельно. В «Эребуни» ему была сделана ампутация пострадавшей стопы. В о й н а д о г н а л а.

Спустя неделю я вновь посетил госпиталь. Старый солдат с ампутированной стопой, лежит на прежнем месте. Рядом с ним его жена – старуха в платочке. Улыбается щербатым ртом, считает, что уже скоро сделают протез.

Позже я встретил ее в коридоре, прижавшуюся к стене, в слезах. «Старик мой не знает, что сыну в другой больнице ногу по бедро отняли». Вот тебе и еще один удар приготовлен, солдат.

Отравление ракетным топливом

Как-то к исходу дня в пульмонологическое отделение Ленинградского окружного госпиталя из ракетной части доставили сразу трех отравленных. Были очевидны признаки дыхательной недостаточности, больных рвало, развивалась желтуха, снизился диурез.

Больные были в сознании. С их слов, они отравились парами одного из ракетных топлив, хранившегося в ракетной шахте. Состав его был им неизвестен.

Они уже не раз спускались туда и отливали себе ядовитую жидкость в ведра, используя ее для очистки туалетов в казарме. Чернота туалетов немедленно сменялась белизной. Дешево и сердито. Главное, чтобы начальство об этом не знало.

Гептил, ксилидин, какой-то окислитель? Условие было одно: ведро нужно было нести так, чтобы содержимое в нем не плескалось. Когда эта техническая жидкость начинала плескаться, из нее вырывалось и начинало дымить тяжелое черное облачко. Солдаты знали это и носили ведра аккуратно. Сначала одевали противогазы. Но убедились, что носить эту жидкость можно и без противогаза.

А однажды, когда они все трое поочередно несли ведро с жидкостью, на лестнице, из-за неловкости одного из них, жидкость расплескалась, да так, что вылилась на ступени. Все трое выбежали из помещения, где все произошло, но каждый успел вдохнуть пару раз ядовитого пара, имевшего резкий удушливый запах. Конечно, они пожалели, что были без противогазов. Из медчасти, дав подышать кислородом, их отправили санитарным транспортом в Окружной госпиталь.

В отделении, прежде всего, им дали кислород. Позже из палаты их стали поочередно возить на каталках в процедурную, где с участием реаниматолога проводили обменное переливание крови. Из одной вены забирали до 500 мл крови, а в другую вену почти одновременно вводили 5 %-й раствор глюкозы и физраствор примерно в таком же объеме.

Характер поражения врачам в отделении был не вполне ясен. Клиника свидетельствовала о комбинированном поражении, поскольку страдали и легкие, и другие внутренние органы. Возможно, это объяснялось сложным составом компонентов ракетного топлива. В лечении действовали посиндромно: лечили то, что видели.

Приезжали представители командования этой части. Это было ЧП, выявившее обычное солдатское разгильдяйство и отсутствие в воинской части порядка в хранении высокотоксичных веществ.

Дезинтоксикационная тактика постепенно дала положительные результаты. Через месяц исчезла желтуха, нормализовался состав мочи, исчезла картина токсического бронхита. Солдаты были освидетельствованы ГВВК и возвращены в воинскую часть. О результатах последовавшего расследования мы так и не узнали.

Красавица Айда

В ноябре 1987-го года в реанимационное отделение Кабульского госпиталя госпитализировали молодую жену мэра города Кабула с тяжелой пневмонией. Звали ее Айда. Женщин – афганок обычно в госпиталь не клали. Но здесь было сделано исключение – по просьбе мэра. Ей ставили капельницы. Ежедневно ее навещали начмед госпиталя и ведущий терапевт.

Она лежала на функциональной койке рядом с ранеными. Когда сестры их перебинтовывали, она со страхом и вместе с тем с любопытством поглядывала на эту картину из-под краешка одеяла. Возможно, она никогда раньше не видела так близко обнаженные мужские тела и окровавленные повязки.

Когда дела ее пошли на поправку, ее перевели в одну из палат терапевтического модуля. Здесь ей было спокойнее. Муж привозил ей фрукты. Она стала выходить в коридор отделения, смотрела телевизор, общалась с больными. Молоденькая, в сущности, девушка, в мужском обществе она чувствовала себя превосходно. Тоненькая, как шахматная фигурка, с точеным смуглым личиком, белозубой улыбкой, она весь день торчала в коридоре среди коричневых больничных халатов. Вот где афгано-советская дружба! Что значит молодость!

К середине декабря за красавицей Айдой приехал муж. Рядом с ним она стала сама строгость, но, улучив момент, когда контроль исчезал, она, как и прежде, слала всем нам свою лукавую улыбку.

Тромбоваскулит легочных сосудов

Знакомый мне мужчина средних лет (больной С-н) обратился с просьбой положить его к нам в больницу в связи с лихорадочным состоянием и кровохарканьем. Это было в 80-х годах. До этого случаев кровохарканья у него не было. Аускультативно и рентгенологически была установлена острая правосторонняя пневмония, по-видимому, недельной давности. Состояние больного было средней тяжести и особых опасений не вызывало, однако, смущало постоянное кровохарканье, временами обильное. Кровь, смешанная со светлой мокротой, имела темно-вишневую окраску. Кровохарканье – симптом, нехарактерный для пневмонии.

Под влиянием антибиотиков и противовоспалительных средств пневмония стала проходить, а кровохарканье упорно сохранялось. Был отмечен эритроцитоз (до 5 млн) и неадекватно низкие цифры СОЭ (до 5 мм в час). Возникло предположение о тромбоваскулите сосудов легких. Пневмония могла спровоцировать сосудистую патологию. Назначили глюкокортикоиды и реополиглюкин. Аспирин давать побоялись из-за опасности усиления кровохарканья. Кровохарканье уменьшилось и стало более редким. Лечение гормонами и реологически активными растворами было продолжено. Спустя 10 дней кровохарканье прекратилось полностью. Показатели крови нормализовались.

Спустя год больной поступил в хирургическую клинику с предположением об аппендиците. Мне сообщили о возможной операции. Зная об особенностях реакции микрососудов и свертывающей системы у больного, я счел необходимым сообщить об этом хирургам и посоветовал им отказаться от операции, применить глюкокортикоиды и понаблюдать.

Болевой синдром исчез, и больной был выписан под наблюдение врача поликлиники. Возможно, и здесь тромбоваскулит формировал ложную картину аппендикулярной колики.

Госпитальные новости

Очень важно воспитание молодых врачей,

у которых руки уже хороши,

ум догоняет, а сердце отстает

(Авт.)

Ноябрь 1987-го года. Кабульский госпиталь. Реанимационное отделение. События здесь происходят каждый день.

Солдат упал с гимнастического снаряда. Перелом грудины, гемоторакс, ушиб сердца. Двух других били «деды» за непослушание. Били прямо в область сердца: электрокардиографическая картина как паспорт: «трансмуральная ишемия» левого желудочка. Эти изменения – следствие кровоизлияния в мышцу сердца и последующего некоронарогенного рубцевания – держатся необыкновенно устойчиво. И за этим следует негодность к службе.

Реаниматологи говорят: практикуется в казармах и такое: подойти к спящему и ударить в область сердца кулаком: остановка. Второй удар – запуск. А если не удалось – утром находят мертвого. Объяснение – внезапная смерть.

Вот и сегодня привезли из терапевтического отделения солдата. Старослужащий избил молодого – соседа по палате. Сначала гонял его за водой, а когда тот отказался, избил. Избиение случайно прервала медсестра, услышав из коридора сдавленное рыдание. Случись такое в Великую Отечественную войну – задушили бы выродка.

Привезли семерых обожженных. Троих – наиболее тяжелых – поместили в реанимационное отделение (25–30 % глубокого поражения кожи). Шок. Ожоги лица. Их машина в горах подорвалась. Все успели выскочить, и были бы целы, но стали выкатывать бочку с бензином (жалко стало), а та и взорвалась. Крестьяне-афганцы довезли их до нашего медпункта. Ожоговый шок миновал, все трое «размочились». Отправили их в Союз самолетом: лечение ожогов – процесс длительный. А здесь они лечатся особенно плохо. Сказывается высокогорье, кислородная недостаточность.

Как бы там ни было, бесконечно жаль ребят – подорвавшихся, обгоревших, спинальных, с дырками в черепе, хромых и истощенных.

Удалось «вытащить» двух бойцов с черепно-мозговыми травмами. Помогла гипербарическая оксигенация. Появились сознание и речь. Теперь дело пойдет.

Здешние хирурги и реаниматологи мне по душе. Народ простой, сплоченный, любят пошутить и посмеяться. Черствость? Втянутость в дело? Корка? Наверное. Ведь каждый день возле ран, у повязок, у капельниц и трубок. Все обострено и, вместе с тем, привычно. Но очень важно воспитание молодых врачей, у которых р у к и у ж е х о р о ш и, у м д о г о н я е т, а с е р д ц е о т с т а е т.

Саркоидоз

В нашу 8-ю больницу лег больной П-в, 45 лет, с подозрением на опухолевый процесс в легких. Чувствовал он себя превосходно, но был несколько испуган предположениями о грозном диагнозе.

За неделю до этого он получил семейную путевку в один из крымских санаториев, но прохождение флюорографии омрачило его радость: рентгенологи обнаружили изменения в легких, которых не было при предыдущем контрольном исследовании.

В клинике, действительно, был подтвержден факт гиперплазия грудных лимфоузлов с обеих сторон. Узлы казались мягкими и были увеличены умеренно. Что это было, поначалу не знал никто. Двусторонний процесс нехарактерен для опухолей, и это успокаивало. Результаты анализов крови и мочи были нормальными. Компьютерная томография легких, уточнив расположение узлов, не выявила патологических изменений в самой легочной ткани. Бронхоскопия не установила патологических изменений в бронхах. Следовательно, мы имели дело с изолированным поражением лимфатических желез переднего средостения, не имевшим никакой клиники и какой-либо общей реакции организма больного.

Дифференциальный диагноз позволил говорить о саркоидозе грудных лимфоузлов средостения. Саркоидоз имеет 3 стадии в своей прогрессии: изолированную (только лимфоузлы средостения), с поражением уже самой легочной ткани и – наконец – диффузную (все легкие). Первая стадия характеризовалась обратным развитием, третья была необратимой и сопровождалась тяжелой дыхательной недостаточностью. Наш предыдущий опыт подтверждал данные литературы об отсутствии обязательной и тем более специфической терапевтической тактики в случаях с первой стадией заболевания. И в данном случае больному нами не было назначено какое-либо лечение. Конечно, для окончательного суждения требовалось наблюдение и время.

Этиология и природа саркоидоза до сих пор не выяснены. Официальные документы часто относят это заболевание к туберкулезу, и фтизиатры хорошо знакомы с этим заболеванием. Конечно, мы консультировались с фтизиатром. Он согласился с нашим диагнозом и с необходимостью дальнейшего наблюдения.

Больной таки съездил с семьей в Крым, скрыв сам факт обследования в нашей клинике. И с ним ничего не случилось. Через полгода изменения лимфоузлов в легких больного исчезли. Конечно, процесс мог бы и прогрессировать. Это означает, что заболевание в ранней стадии может излечивать сам организм. Пульмонолог выступает в таких случаях всего лишь в качестве наблюдателя.

Командир полка

Вызвали в хирургическое отделение госпиталя. В громадной палате лежит человек 30. Среди раненых, в небольшом закутке безо всяких удобств сидит на койке крупный мужчина, 45-ти лет, в больничном халате. Один рукав спущен, из него торчит сооружение, которое поддерживает левое плечо в гипсе. Спать можно только на правом боку. Меня предупредили – это командир полка.

Кашляет, пневмония, но состояние вполне удовлетворительное. Послушал его, сделал назначения. Он крепкий – все будет в порядке.

История его такова: выходили с боем из-под Гардеза (это возле границы с Пакистаном). Тянули свои пушки, окапывались, так как «духи» обстреливали. В один из минометных обстрелов взрывом его отбросило на противоположную стенку окопа. Ударился левым плечом. Боль была адская, рука в бушлате повисла. Сполз на дно окопа и потерял сознание.

Санинструктор подобрался к нему и сделал обезболивающий укол. Он пришел в себя, но сильно гудела голова. Вероятно, была еще и контузия. Солдаты, как только обстрел прекратился, оттащили его в полковой медпункт. Оттуда его переправили на вертолете в Кабул, а с аэродрома на машине в госпиталь.

На рентгене подтвердили перелом левого плеча в средней трети, без смещения и без осколков. Решили обойтись без металлоостеосинтеза, ограничившись гипсованием. Вот уже месяц ходит в гипсе. Скоро гипс будут снимать.

Позже встречал его на прогулке во дворе госпиталя. Радуется, что легко отделался и особенно тому, что из Афганистана будет отправлен в Ташкент, а далее, наверное, на старое место службы. Представлен к правительственной награде. Его навещают однополчане. Полк его благополучно вышел из зоны боев.

Декабрь 1987-го года. Все здесь ждут окончания войны. Она не нужна ни солдатам, ни генералам.

Ознобление легких

Летом 1990 года на кафедре реаниматологии в Клингородке города Саратова состоялся консилиум. В нем приняли участие, в частности, проф. Н.А.Ардаматский, проф. Г.Г.Жданов и я.

У реаниматологов находился необычный больной. Было известно, что он работал грузчиком в холодильном складе крупного мясокомбината г. Саратова. Его ежедневной обязанностью было снимать с крюков замороженные коровьи туши и вывозить их на тележках или вытаскивать на спине к выходу со склада. Это была тяжелая работа. Накануне она носила авральный характер.

К вечеру того дня он почувствовал себя плохо, его знобило и трудно стало дышать. Подобные эпизоды бывали с ним и прежде – работа такая. Он принял меры: принял горячий душ, выпил водки и грамм аспирина. Но лучше ему не стало: нарастала одышка. В связи с этим он был доставлен в реанимационное отделение больницы. На рентгене определялось диффузное затенение обоих легких. В крови – высокий лейкоцитоз. С учетом анамнеза дифференциальный диагноз содержал предположения о тотальной пневмонии, альвеолите, озноблении легких. Больного перевели на аппарат ИВЛ.

Состояние его ухудшалось. Созвали консилиум. Обсуждались указанные выше предположения. Я вспомнил о возможности острого дистресс-синдрома на фоне ознобления легких. Говорили также о каком-то диссеминированном процессе в легких аллергического характера. К общему мнению не пришли. Назначили парентерально большие дозы глюкокортикостероидов («палочка-выручалочка»), продолжили оксигенотерапию и применение антибиотиков.

Лучше больному не становилось. Вызвали консультанта из отделения диссеминированных заболеваний легких ВНИИ пульмонологии МЗ СССР (Ленинград). Часа через четыре консультант прилетела в Саратов, и консилиум собрался вновь, вечером того же дня.

Консультант поддержала предположение об альвеолите как следствии ознобления легких и о развитии дисстресс – синдрома. Тогда это понятие только появилось, в частности, на основе исследований, проведенных в этом институте (В.И.Воинов). В основе этого синдрома лежал тяжелый эндотоксикоз. Требовалась экстракорпоральная тактика (гемосорбция, гемодиализ и т. п.). По назначению консультанта был осуществлен гемодиализ. Больному стало легче, но он по – прежнему оставался нетранспортабельным.

Функции консультанта ограничены. Знаю, что специалист из Ленинграда убыл на следующий день, что тактика лечения с включением методов очищения крови была продолжена с определенным успехом. Летние заботы прервали контакты с клиникой реаниматологии, и я, к сожалению, не знаю об окончательном исходе этого случая.

Добавочная долька легкого

Служащая ректората нашего Университета как-то поделилась со мной своей бедой: у ее сына – студента 1-го курса – возникло кровохарканье. Он случайно обнаружил это сам, кашлянув в носовой платок, а затем уже показал матери. Кровохарканье – это всегда серьёзно. Как долго это продолжалось до его обнаружения – было неизвестно: недели, а может быть и месяцы. Оно не было массивным, скорее наоборот, но наблюдалось постоянно. Самочувствие юноши было нормальным, только в самое последнее время присоединилась некоторая нервозность.

Сделали рентгенографию и тщательную рентгеноскопию: все было нормально. При осмотре в различных положениях хорошо просматривались и воздушность паренхимы легкого, и четкость прикорневых лимфоузлов, и свобода плевральных синусов. Юноша никогда ранее не болел. Томография легких также ничего не выявила. При бронхоскопии в одном из мелких бронхов правого легкого была обнаружена дорожка крови, но без явлений эндобронхита.

Компьютерная томография выявила над диафрагмальной плеврой еле заметное структурное образование типа дольки легочной ткани примерно три на четыре сантиметра и до одного сантиметра в высоту. Образование не имело видимой связи с самим легким.

Это напоминало врожденную дополнительную дольку легкого, одну из редких аномалий развития этого органа. Возможно, с этим чаще сталкиваются рентгенологи и морфологи. Особенностью этих форм является их полная автономность от ткани легких. У них собственное кровоснабжение (из a. brachialis) и нет связи с системой бронхов. Иначе это называется легочный секвестр. Каким же образом оказалось возможным кровотечение из секвестра, если кровохарканье на самом деле связано с ним?

Это можно объяснить только нарушением целостности легочной дольки в силу ее травмы. Кровь в этом случае поступает из нее в рядом расположенный бронх.

Суммировав все данные обследования, обратились к торакальным хирургам одной из клиник Москвы. Было предложено удалить дольку легкого во избежание прогрессии патологического процесса в ней. Со временем это могло закончиться нагноением или привести к метаплазии. Как говорят, «сорную траву с поля вон».

Юношу успешно прооперировали, устранив, таким образом, источник кровохарканья и других возможных осложнений.

Кулацкая пуля

Когда я проходил клиническую ординатуру на кафедре у проф. Н.С.Молчанова в Ленинградской областной больнице, мне поручили консультировать больных в урологическом отделении. Поручение было ответственным, так как нужны были познания в урологии, а поначалу их у меня не было.

Урологи встретили меня доброжелательно, а я не стеснялся советоваться и с ними, и со своими терапевтами. Дело чаще сводилось к дооперационным осмотрам и послеоперационным назначениям. Я старался и быстро освоился с обязанностями консультанта. Мою молодость коллеги-урологи быстро перестали замечать.

Один из больных выделялся среди всех. Он лежал в небольшой одиночной палате, обследовался и получал консервативное лечение. Я осмотрел его как терапевт, выяснилось, что я ему не нужен, но, разговорившись, подружился c ним.

У него был паралич обеих ног в результате огнестрельного ранения поясничного отдела позвоночника с разрушением спинного мозга. Наблюдались и некоторые нарушения мочеотделительной функции. В 1930-м году в него, тогда молодого большевика и председателя колхоза, стреляли односельчане-кулаки. С тех пор прошло более 30-ти лет. Он все эти годы, за исключением периода блокады, регулярно госпитализировался в урологическое отделение Ленинградской областной больницы и активно занимался общественной работой. Еще в 30-е годы он был признан почетным гражданином области и награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Пациент тщательно следил за состоянием своего здоровья, пунктуально выполнял все лечебные назначения, а главное, постоянно занимался физкультурой. Он выглядел не старше своих 63-х лет, обладал мощной мускулатурой (руки, торс). Если бы не ноги, которые он, тем не менее, разрабатывал под руководством врача лечебной физкультуры, никак нельзя было бы увидеть в нем инвалида. Моральный дух его оставался высоким. Он заражал людей оптимизмом, оставаясь тем, кем он был всегда – большевиком.

Послесловие

«В конце концов, каждый остается один;

и вот тут-то и важно, кто этот один».

(Из старого философского трактата)

Все чаще ловлю себя на мысли о нарастающем одиночестве. Одиноких людей много, гораздо больше, чем мы думаем. Мудрая Фаина Раневская как-то заметила: «Одиночество – это когда некому рассказать о своем одиночестве». Пытаюсь рассказывать. Учеников много, но даже благополучные не спешат откликнуться. Может быть, именно оттого, что благополучные. Это – прав да. Но не вся. Главное – а ты – то сам – кто? По – прежнему, боец или все отработавший старик? Насколько широки твои интересы, насколько ты еще можешь быть полезен другим? Насколько одинокими могут оказаться те, кто, не думая об этом, сегодня о тебе забывают? Надо держаться.

И еще одно. Некоторые (немногие) одиночества не испытывают. Один мой очень способный и очень деловой ученик за короткое время достиг всего (защитился, защитил, написал, опубликовал, побывал) и заслуженно забрался на вершину своего благополучия. А мне он все это время казался мощным паровозом, который проскочил все станции и не заметил, что ему только и остается проехать их по – новой. А на самом деле, он проехал мимо себя. На мой упрек он ответил, что “не его удел жить на горе Афон и есть кузнечиков». Прорва успешности, где средства подменяют цель. Ну, а что потом? Потом девальвация «ценностей» и неизбежное одиночество. Святостью горы Афон, конечно, сыт не будешь. Но ведь многие на этой горе живут всю жизнь. Выбор, конечно, есть. Выбор есть всегда.

Жизнь продолжается.

Глава пятая

Книга не должна быть слишком длинной,

иначе читатель может ее недочитать

(Авт.)

Когда мне стукнуло 80, и я убедился, что при этом со мной ничего не случилось, я решил, что рассказы о моих больных будут продолжаться.

И хотя память моя все больше напоминает пустой тюбик, все-таки что-то в ней еще есть. Нашлось и на эту книжку, а всего за год напечатано рассказов более чем о 120 больных. Я, конечно, не подарил им жизнь, но память о них подарил.

Мои воспоминания случайны по времени и значимости прошедшего, по полноте и точности воспроизведения событий и течения заболеваний, но они не случайны по отношению к читателю и рассчитаны на его глубокий интерес к личности больного человека, к взаимоотношениям врача и больного, не скованным существующими уродливыми экономическими стандартами, к уважению отечественной школы клинического мышления как к вершине профессиональной деятельности врача.

Рассказы подчас тяжелы по своему содержанию и восприятию. Они как бы не о море, а о кораблекрушениях. Речь идет не о влюбленных и «Алых парусах», а чаще всего о смертельно больных людях, нередко об упущенных возможностях их лечения и о последнем мужестве умирающих. Получается некий реквием в миниатюре. Но и не писать об этом нельзя.

У многих врачей есть в душе рассказы о своих больных, но почти всегда это рассказы-исповеди для себя. И, как правило, этого достаточно. Но кто-то должен поделиться этим с другими, если сможет.

«ДУЧЕ»

«Наша мысль сбивается с верного пути потому,

что соскальзывает в колею, накатанную

одним – двумя известными нам случаями»

(Ослер)

Это будет небольшой рассказ из детства. Шла война. Среди мальчишек нашего двора в Москве, в Лефортово, в 1943–1944 годах самым маленьким был младший сын семьи Шмелевых, имени которого я уже не помню. Было ему не больше 5 лет, и все ребята звали его Дуче из-за того, что он был толстым и напоминал Муссолини, таким, как того изображали в карикатурах.

Было мне в то время 10 лет. Мой отец (начальник производства) и отец мальчика, дядя Шмелев (шофер грузовой машины), работали на военном заводе, занятом тогда выпуском артиллерийских снарядов, а также артиллерийской оптики для пушек. Завод был рядом, за забором.

У меня было два братика: Саша, 7 лет, и Володя, 3 – х лет. Наша мама болела туберкулезом и уже больше года лежала в больнице. А у Дуче были и родители, и старший брат, Валька, мой сверстник. Время было трудное, но детское. Война была рядом, но и для детства оставляла некоторое пространство.

Уже отпраздновали окончание Сталинградской битвы и с чердака полюбовались первым в Москве салютом (по случаю победы на Курской дуге). Мы были уверены, что товарищ Сталин победит фашистов и играли во дворе в победоносную войну. С нами везде была и малышня, и Дуче тоже. Я уже год, как вступил в пионеры. Старший из нас был Димка Ершов. Он и был заводилой, другие были помоложе и почти одногодки (Березовский, братья Темновы, Сахаров, Рызванович, Северов). Мы, школьники, посещали раненых в госпиталях, читали им стихи, убирали стеклотару на военном аптечном складе.

Многие семьи ждали своих родных с фронта. На заводе мужчин было мало, только те, у кого была бронь. Изредка во двор возвращались раненые на костылях. Похоронки приходили, а похорон я не помню.

Питались плохо, хотя хлеба нам дома хватало: у нас было три детские карточки. Все тогда жили одинаково плохо: и рабочие, и инженеры. Богатых не было. А Дуче как был толстяком, так и оставался таким. Наверное, он не мог похудеть при любом питании.

Нрава он был доброго, дружил со всеми и с девчонками тоже. Смешной такой. И мы его любили, и бабушки души в нем не чаяли. Большим удовольствием было для них потискать его, сказать что-нибудь ласковое и при случае угостить конфеткой. Тогда выпускались «подушечки», конфеты без фантиков.

Так мы и жили. Но вдруг, где-то в августе 1944-го года, случилось несчастье. Дуче отравился арбузом и уже в больнице умер. Не усмотрели домашние. Мальчик съел испортившийся арбуз. На похороны детей не пустили. Горе поселилось во дворе. Нелепость какая-то. Детское горе измерить трудно. У детей долго не бывает собственных потерь, и каждая такая потеря кажется им собственной маленькой смертью.

Среди нас был мальчик чуть старше меня – Витя Чибисов. Мы вместе были в эвакуации на Урале и вместе вернулись в наш двор. Отец его был комиссаром партизанского соединения и был убит в бою. Эту семью и на заводе, откуда он ушел на фронт, и во дворе, где они жили, очень уважали. Витьку ставили в пример и жалели его. Для нас это тоже было горе, мы знали его отца-командира, но потерять нашего Дуче, этот кусочек жизни, для нас было тяжелее, словно это мы его не уберегли.

На окраине Спитака

Конец декабря 1988-го года. Я в качестве профессора-консультанта Ереванского военного госпиталя находился в Армении и посещал госпитали, в том числе в Спитаке и Ленинакане.

В Спитак меня довез на своей Волге начальник ГВМУ генерал-полковник медицинской службы академик Ф.И.Комаров.

Проехали через поверженный город. Тяжелейшая картина разрушений. Целым осталось здесь только громадное кладбище. На окраине города, куда мы прибыли, были видны сохранившиеся части железнодорожного пути и остов элеватора. Выше элеватора, на склоне горы разместился военно-полевой госпиталь в лагерных палатках. Жилья вокруг не было. На путях работали русские рабочие-строители. Там же, прямо у забора, находился пункт междугородной телефонной связи. В кучах мусора, засыпанных снегом, валялись предметы домашней мебели, какие-то тряпки и детские игрушки.

Госпиталь отапливался печками-буржуйками. Над палатками вились дымки. Элеватор был в низине. Говорили, что в нем еще было зерно, но ходить туда боялись, считалось, что не все трупы погибших были извлечены. Унылую картину представляла эта окраина города. Ни транспорта, ни жителей. Все было обезлюжено. За элеватором простирались заснеженные горы. Светило солнце, никого не грея.

Раненых не было, в хирургическом отделении полевого госпиталя производились единичные операции по поводу травм или аппендицита. В терапевтическом отделении находилось небольшое количество больных пневмонией из числа военнослужащих, строителей и жителей города.

Оживленным местом в госпитале было приемное отделение. Это был блок из больших лагерных палаток. Вход был утеплен. Посредине каждой палатки стояла железная печка с вытяжной трубой. Солдаты-истопники топили ее на совесть. По краям помещений были поставлены широкие скамьи для посетителей. В следующей палатке стояли уже ненужные пироговские ряды.

Время для самого активного поступления раненых и больных к концу декабря уже прошло, и госпиталь, по-видимому, утрачивал свою необходимость, тем более обогревать его было трудно: на каждую печку требовался солдат-истопник. Ф.И.Комаров, в частности, и приехал, чтобы подыскать новое место для госпиталя, но в каменном помещении. Спитак был совершенно разрушен, в ближайших городах Кировокане и Степановане, куда он съездил, взяв меня и других товарищей, высились лишь остовы многоэтажных домов. Выжившие жители ютились в сараях, пристройках и подвалах. Жили без света. Дети не учились.

Поэтому открытое для всех помещение приемного отделения госпиталя, особенно по вечерам, становилось пунктом обогрева для всех этих несчастных. Включалась госпитальная электростанция: загорались лампочки. Кое-кому из приходящих посетителей делались перевязки. Закутанных малышей их армянские матери раздевали, и те бегали вокруг печки, как вокруг елки. Здесь же больным давали таблетки от кашля и лечили насморк. Заходили и русские рабочие – строители – показать дежурному хирургу свои ушибленные руки и просто посидеть, погреться. Здесь можно было запастись кипятком.

Как-то произошел рецидив землетрясения. В это время я сидел на стуле, и меня покачало как на рессорах автомашины – неожиданно, но мягко и не страшно. Потряхивало не раз. Мне объяснили: «Три балла». Здесь это было привычным.

Меня покормили в палатке-столовой. Запомнился горячий клюквенный кисель с белым хлебом.

Вечерело, когда генерала Комарова повезли в Ереванский госпиталь, прихватили и меня. Трасса была забита транспортом. Дорогу освещали многочисленные автомобильные фары. Страна везла и везла в пострадавшие районы Армении все нужное для восстановления, для строительства, для жизни людей.

Лейкоз-эритробластоз

С 1962-го года вместе со мной в клинической ординатуре ВМА им. С.М.Кирова при кафедре академика Н.С.Молчанова учился врач Х-й. Он прибыл на учебу из воинской части, расположенной около Сухуми.

Мы с ним сразу подружились, делились знаниями, наблюдениями и помогали друг другу. Я уже упоминал о нем в своих рассказах. Многое для нас было общим, прежде всего, наши Учителя, которых мы здесь обрели (Н.С.Молчанов, Е.В. Гембицкий, И.И.Красовский). Оба мы засели за кандидатские диссертации. Он по гематологии, я по пульмонологии.

Обо всем не расскажешь, но вспомнилось мне, как однажды весной он привез на поезде из Абхазии, с места своей прежней службы, несколько больших картонных ящиков с ветвями мимозы. Там в это время она бурно цвела и поставлялась во все города страны. Но ведь это везде, а здесь прямо в клинику. Как он догадался съездить! Ветви были свежие, желтые комочки яркими, крупными и пахучими. Женщины клиники были ему очень благодарны.

Он привозил цветы и в следующие вёсны.

Закончилась ординатура, и наши пути разошлись. Он остался в Академии, в Центре крови и тканей, и, защитив кандидатскую диссертацию, принялся за докторскую, тем более, что материала у него было достаточно, а я, поработав в Ленинградском окружном госпитале один год, до конца службы уехал в Саратов, на кафедру терапии Военно-медицинского факультета и в последующем возглавил ее. Мы по-прежнему дружили. Встречались, в том числе у него дома.

В 1985-ом году я, приехав в Ленинград, узнал, что друг мой болен и лежит на кафедре факультетской терапии академии. Врачи говорили о болезни крови. Я навестил его. Чувствовал он себя достаточно бодро, разве что бросалась в глаза бледность. О своей болезни он не упоминал. И я не спрашивал. Говорили о жизни, о детях и внуках. Каждому из нас было за пятьдесят. Было о чем поговорить. Попрощались, обнявшись.

Вышел я из палаты с тяжелым сердцем. В ординаторской мне сообщили, что у моего друга острый эритробластоз, или «красный» лейкоз, по имени – Ди Гульельмо.

Гематологи знают, что эта форма заболевания отличается особенно злокачественным, агрессивным течением. Больной по специальности постоянно имел дело с препаратами крови и часто наблюдал гематологических больных. Инфекционная основа лейкозов не доказана, но такая версия приходит в голову и не исключена до сих пор.

Друг мой умер спустя несколько месяцев в той же клинике.

Алиментарная дистрофия

Начало 90-х годов. Терапевтическая клиника госпиталя им. Н.Н.Бурденко. Я был там по диссертационным делам своего ученика, с которым мы вместе работали в Ереванском военном госпитале в период армянского землетрясения.

Однажды, выйдя из кабинета в коридор, я увидел бредущую в десяти шагах от меня человеческую фигуру, напоминавшую вешалку с повешенным на ней длинным госпитальным халатом на плечиках, со стриженой головой и ногами, тонкими как спички, которыми он медленно и неуверенно передвигался в больших для него тапках по коридорному ковру.

Худоба этого человека поражала. Казалось, что еще немного, и он может переломиться или упасть. Я спросил сопровождавшего меня врача об этом человеке. Оказалось, что это солдат, один из нескольких, доставленных из Владивостока с острова Русский, погибавших там от голода. У него была резко выраженная алиментарная дистрофия. Он пролежал в госпитале под капельницами уже больше недели, и ему только что разрешили ходить.

Я тут же вспомнил о публикациях с места тех событий. Целое подразделение, находившееся на острове, было оставлено на полуголодном режиме в связи с массовыми кражами продуктов питания из армейских складов. Люди были отрезаны от материка и начали голодать. Это происходило в зимнее время. Сообщалось о нескольких погибших голодной смертью. Когда преступление вскрылось, оставшихся солдат перевезли во Владивосток, на военно-морскую базу. Состояние их было тяжелейшим, требовались меры питательной реанимации. Часть из больных была переведена в Хабаровск, часть в Москву.

Сохранилась научная литература о массовом заболевании у ленинградцев-блокадников, известном как алиментарная дистрофия. Как-то я обнаружил целые стопы книги об этом заболевании, написанной в блокадные годы известными тогда ленинградскими учеными. Книги были сложены на подоконнике в библиотеке, списанные и подготовленные для сдачи в макулатуру. Одну из них я взял себе и по ее материалам подготовил лекцию для слушателей нашего военно-медицинского факультета. Забытое уникальное прошлое.

Солдаты, отправленные в Москву и пережившие голод на острове Русском, выжили, но наверняка были признаны негодными к военной службе. Было следствие, но о его результатах мне ничего неизвестно.

«Разгромили атаманов, разогнали воевод и на Тихом океане свой закончили поход»…

Зверство

Зима 1970 года. Ожоговое отделение второй советской больницы г. Саратова, кафедра военно-полевой хирургии (начальник – проф. В.Р.Ермолаев). Поступила молодая женщина, лет 25-ти. Ее привезли на каталке из операционной, где сразу при поступлении сделали первичную хирургическую обработку в области крестца, промежности и бедер. Делали все это под наркозом.

История больной постепенно становилась известной и была такова. Накануне вечером она с приятелями, работавшими с ней на одном заводе, много выпила. Идти не могла. Приятели вчетвером довели ее до мостика через Глебычев овраг. Там, около моста, эти звери ее поочередно изнасиловали и совершенно пьяную, в алкогольной коме, с опущенными ретузами и поднятой юбкой, оставили прямо в сугробе. Было где-то 3 часа ночи. Только часов в шесть, когда на мосту включили освещение, первые прохожие смогли ее заметить. Вытащили на мост и вызвали скорую помощь. Так она оказалась в ожоговом отделении.

У нее обнаружили глубокое отморожение мягких тканей крестцовой области и бедер. Когда тело отдирали ото льда и снега, пришлось отрывать и кожу, и вмерзшую одежду.

Сама пострадавшая ничего не помнила и пришла в себя только в палате. Обожженных в отделении было много, а отмороженные наблюдались редко и, тем не менее, лечили этих больных именно здесь.

В годы Великой отечественной войны, особенно в блокадном Ленинграде и на Ленинградском фронте, сложился громадный опыт по лечению отморожений, или холодовой травмы.

Я оказался в ожоговом отделении, поскольку в это время вел здесь занятия с группой слушателей. Практические занятия шли по теме «Ожоговая болезнь». Это позволило мне наблюдать эту больную и в палате, и на перевязках.

В перевязочной ей проводилось удаление погибших тканей, осуществлялась антисептика, подготавливались условия для пересадки в дальнейшем здоровых тканей. Слава Богу, у больной не пострадали почки и не появились тазовые расстройства. Какое-то время больная лихорадила.

К ней многократно приходили следователи, но об этом врачи знали мало. Когда уменьшились явления токсемии, и больная перестала лихорадить, ее самочувствие улучшилось. Родных в Саратове у нее не было (она была из деревни), и к ней редко кто приходил (видимо, только с работы).

Оказалось, что у нее золотой характер. Она была общительна и приветлива со всеми. Не жаловалась, хотя и понимала, что ее ждет инвалидность. Молодость и хороший аппетит способствовали положительному течению раневого процесса. Пересаженная кожа постепенно приживалась. Приходилось устранять келоидные рубцы, мешавшие восстановлению движениий в тазовой области. С ней занимались лечебной физкультурой. Наконец, она встала на костыли и стала ходить по коридору отделения. Ей много внимания уделял начальник отделения доцент Павел Иванович Атавин и старшая медсестра Софья Мариановна Афанасьева. Все лечение заняло несколько месяцев. Я заходил к больной и после того, как закончился цикл учебных занятий.

Знаю, что она оформила инвалидность и была направлена на реабилитацию в какой-то санаторий. Учитывая хороший характер, её пытались оставить в отделении техничкой. Но не получилось: нагибаться, чтобы мыть полы, и таскать тяжести ей было тяжело.

Прошло лет пять. Однажды я увидел ее в троллейбусе. Она была в старом пальто и стоптанных туфлях. Встав у стойки возле кондуктора, склонив свою все еще белокурую голову, она просила милостыню. Тогда в трамваях и троллейбусах нищенство было частым (убогие, цыгане, инвалиды).

Лицо ее выдавало уже некую печать алкоголизма. Она не узнала меня, когда мы встретились глазами. Кто она? С кем она? По-видимому, жизнь вытолкнула ее на обочину.

В Институте гематологии и переливания крови

В январе 1983 года проводилось совещание руководителей кафедр военно-полевой терапии Военно-медицинских факультетов страны. Руководил совещанием Главный терапевт МО генерал-лейтенант м/с проф. Е.В.Гембицкий. Принимали участие Г.К.Алексеев, Е.В.Ермаков, Б.Ф.Мурашов, А.Ф.Ершов и я (проф. Л.М.Клячкин поехать тогда не смог).

По программе встречи, в частности, было посещение Института гематологии и переливания крови. Военно-медицинская служба имела определенные достижения в этой области.

Мы прибыли в институт. Нас встретил проф. Файнштейн, известный гематолог. Состоялась беседа о достижениях в гематологии, о спорном предложении синтетической «голубой» крови, о лечении лейкозов, о заготовках костного мозга у космонавтов и т. д. Все было очень интересно. Потом нам показали асептический блок института.

Он помещался в отдельном отсеке института, занимая целый этаж. Кроме вспомогательных подразделений (лабораторий, хранилища компонентов крови, системы очищения воздуха и др.), было две или три палаты с туалетом и душевой установкой в каждой, изолированных от других помещений блока, с выходом в общий коридор. В каждую такую палату поступал специально отфильтрованный воздух с улицы и вытяжной вентиляцией удалялся через отверстие над плинтусом прямо в коридор. А из коридора на больничную лестницу. Это полностью устраняло присутствие в палате микробов.

В палатах находились больные с заболеваниями крови. Поскольку нам предстояло войти в одну из них, нас одели в защитную одежду (плотный халат, маска с прорезями для глаз, высокие бахилы). Это ограничивало микробный контакт с больным, но главный барьер заключался в непрерывной вентиляции воздуха, поступающего в палату.

Мы вместе с проф. Файнштейном вошли в палату. На широкой кровати лежала молодая женщина, по-домашнему одетая, с книгой в руках. Поздоровались. Читала она «Анну Каренину». Разговорились. Она страдала острым лейкозом. Медикаментозно и лучевым воздействием ей был радикально подавлен белый росток костного мозга (при этом страдал весь костный мозг). В результате она оказалась полностью беззащитной перед микробами, находившимися в воздухе, на ее коже и во внутренних органах. Её готовили к пересадке донорского костного мозга. А может быть, этот процесс уже происходил. Больная ходила по палате, как у себя дома, читала книги. Ее болезненное состояние выдавали лишь невысокий субфебрилитет и синяки в областях инъекций, в том числе на грудине.

Расчет состоял в том, что в условиях полного подавления измененного костного мозга здоровый костный мозг успешно приживется и обеспечит полную клинико-гематологическую ремиссию в течение лейкоза. Асептический блок позволял пройти этот период без инфекционных осложнений. А когда наступит ремиссия, будет осуществлен забор собственного уже восстановившегося костного мозга, и материал этот будет помещен в банк крови, расположенный здесь же. При возникновении в последующем рецидива лейкоза (а это было неизбежно) вновь будет проведена иррадикация костного мозга больной и достигнутая ремиссия будет использована вновь. Теоретически, да и практически, это создает условие для многократного достижения ремиссии и продления жизни.

Проф. Файнштейн привел десяток успешных примеров такой тактики. Без асептического блока она была бы невозможна.

В Институте сохранялись образцы костного мозга и космонавтов, и ученых в расчете на их использование при возникновении лучевой болезни.

Нам было рассказано о дальнейших планах Института по оборудованию целого асептического комплекса уже из 12 палат. Говорилось и о создании большей мощности воздухообмена в таких палатах, что приводило к достижению надежной асептики в зоне обитания больного. Микробы просто смывало бы воздухом, и посетителям можно было бы обходиться без специальной защитной одежды. Так, можно было запросто забежать к больному в болонье и поделиться впечатлениями о последнем футбольном матче…

Редко удается видеть больного лейкозом, у которого бы уже не было старого костного мозга, но еще не было нового, здорового.

Госпиталь в Ленинакане

В начале января 1989-го года мне довелось съездить в госпиталь в г. Ленинакане. Прошел почти месяц после трагического землетрясения. Здешние врачи рассказывали, как это было. Я привел эти наблюдения в своей книге «Армянская трагедия. Записки врача» (Саратов, 1996). Но они сохранились и в памяти.

Современное здание госпиталя было разрушено, при этом погибли 8 больных и три медсестры: все были раздавлены лестничными пролетами. Сохранилось лишь старое здание постройки 1834-го года, сделанное из армянского туфа. Подпрыгнуло, но устояло.

Каждый из медперсонала как-то пострадал. У кого-то семья погибла полностью, у кого-то чудом осталась целой, но завалило жилье, и некуда было деться. Сотрудники госпиталя бросились в город. Спасая своих, спасали чужих. Начальник медицинского депо потерял дочь и обезумел, его долго не могли найти, иначе раньше можно было бы получить палатки, имущество и развернуть работу.

Когда начали поступать раненые, оперировать их пришлось в барачной лагерной палатке. Хирург Юсибов, кстати, наш саратовский выпускник, уже у операционного стола обнаружил, что работает в тапочках. Семьи, оставшиеся без крова, разместили в палатках. Дети, холод, плач и стоны. Раздавали солдатскую пищу даже самым маленьким.

Условия работы оказались особенно тяжелыми во второй половине 7 декабря и в ночь на восьмое, так как не было освещения, недоставало растворов и стерильного материала. Сказывалось испытанное потрясение. Ночью работа шла при свете костров и автомобильных фар, а в операционной – при свечах. Диагностика повреждений и тем более состояния внутренних органов была затруднена (холод, невозможность раздеть раненых, скученность, нехватка персонала). Распознавание шока основывалось на констатации частого нитевидного пульса, холодного липкого пота и общей заторможенности раненого («засунул руку под фуфайку – холодный пот и скрип, значит, шок и подкожная эмфизема, что осложняет торакальную травму)».

Спустя 3–5 дней поступление раненых уменьшилось. Перевели работу госпиталя в старое здание. Отправили семьи в Союз, к родственникам. Но многие остались, ютятся по углам. Начальник госпиталя А.М. Нигматуллин, наш выпускник, потерял квартиру, живет у своего шофера, местного жителя.

Вместе с терапевтом я посмотрел больных, лежащих в госпитале. Их было 13. У одного бензиновая пневмония. Поначалу был тяжелым, сейчас поправляется. У другого – первичный, клинически яркий, суставной ревматизм, у остальных – бронхит, ангина. В палате более или менее тепло.

Познакомили меня с замполитом госпиталя. Он, как и все здесь, тяжело пережил первые сутки трагедии. У него полностью погибли и квартира, и добро, поначалу были какие-то неясности с семьей, хотя потом все они нашлись. Хоронил погибших. Он очень болезненно пережил все это. Произошел длительный нервный срыв. Все эти четыре недели он … плачет. Работает и плачет. Семью отправил в Уфу, там им уже выделили 3-х комнатную квартиру. Казалось бы, все позади, но нервная система кровоточит. «Не зарастет на сердце рана…» Сидит он в комнате, где сложены книги из госпитальной библиотеки. Бережет их. Охраняет он и пайки, которые пока что выдают военнослужащим. Говорит, что подписные издания были украдены в первую же ночь, а библиотекарша-армянка наутро же уволилась.

Хирург Юсибов, о котором я уже упоминал, лишь спустя три дня после непрерывной работы, смог отлучиться с территории госпиталя. На улице возле него остановилась легковая машина, и из нее вышли двое бородатых армян, хорошо одетых, в модных пальто и шарфах, с холеными руками и, подойдя к нему, сказали: «Мы знаем, что ты, азербайджанец, помогал нашему народу, оперировал и спасал наших детей, но к несчастью, ты – азербайджанец – наш враг, и мы будем вынуждены тебя убить. Даем тебе месяц. 7.01 или тебя здесь не будет, или расстанешься с жизнью. Каждые 5 дней мы будем тебе напоминать об этом». Сели в машину и уехали. Все делалось в открытую. Через 5 дней прибежал мальчик, передал записку-напоминание, спустя еще 5 дней – другую. Доложили по команде в Округ. Ждут решения. Пещерный, изощренный национализм «высоколобых».

И это тогда, когда Н.И.Рыжков, председатель Совета Министров СССР, уже 20 дней сидит в Армении и, пользуясь своей властью, эшелонами гонит сюда строительные материалы, уголь, продовольствие и медикаменты для пострадавшего населения республики!

От землетрясения тогда погибло 25 тысяч человек и 18 тысяч остались калеками.

На следующий день я убыл в Спитак, а оттуда возвратился в Ереван.

Любовь во спасение

Многое заканчивается,

даже не начавшись

(Авт)

Году в 1973, осенью нашу клинику в 8-й больнице г. Саратова полностью заполнили больные постгриппозной пневмонией. Город охватила очередная эпидемия гриппа. Это делалось всегда, так как клиника наша была областным пульмонологическим центром. И в этот раз госпитализировали 250 человек, в том числе из области.

Было мне тогда 40 лет, я был доцент кафедры терапии.

Тяжелых больных было несколько десятков. Палатные обходы и клинические разборы проводились систематически. Работа была тяжелой. Это продолжалось месяца полтора. Я уже тогда понял, что пневмонии были, конечно, разными при формальной схожести, но особенно разными были сами больные.

К одной из них я заходил ежедневно, иногда не один раз. У нее была выраженная дыхательная недостаточность и тяжелый инфекционно-токсический синдром. Все это накладывалось на остаточные явления перенесенного до этого гриппа.

Поначалу она даже бредила. Ей было 25 лет. Лицо ее было красное и потное от лихорадки, глаза влажные, края носа участвовали в акте дыхания. Она металась в постели и капризничала, как ребенок. Ее черные волосы рассыпались по подушке. Я выслушивал ее легкие и старался ободрить и успокоить. Она привыкла к моим визитам, стала ждать меня. И я привык к ней, она нравилась мне.

Шло время, антибиотики, глюкокортикоиды, оксигенотерапия делали свое дело, и она стала поправляться. Ей казалось, что она выздоравливает и потому, что я её не забываю. Я ее не разуверял и в шутку обещал даже, что, когда она поправиться, сходим с ней на дискотеку.

Так бывает, когда больной становится как бы родным человеком, особенно если ему больше некому помочь. Он ждет тебя и тянется к тебе как ребенок. И ты лечишь его не только лекарствами, но и своим лекарством любви. Обман не велик и оправдан, поскольку он лечит.

Она поправилась, стала выходить в коридор. Я приходил к ней, но все реже и реже – надобность во мне исчезала. Ее навещали ее заводские подруги, и она постепенно возвращалась в круг своих прежних привязанностей. Вскоре она выписалась. Прошел месяц, я уже забыл о ней. И вдруг встречаю эту девушку у дверей ее бывшей палаты. Крепкая, здоровая, но какая-то другая, чужая. Обыкновенная. Мне показалось, что она подурнела. Я почувствовал себя виноватым и огорчился, так как оказалось, что я уже забыл ее. А может быть, не она стала другой, а я? Как только исчезла нужда во мне, я отошел в сторону, и спасительная связь между нами растворилась.

Она, видимо, почувствовав мое отчуждение, спросила с надеждой: «А как же дискотека?» Видимо она на что-то рассчитывала, раз пришла повидаться. Что я мог ей ответить? Что это были любовь и ложь во спасение? Сказал что-то о занятости, просил заходить, если что. И мы попрощались. Согласитесь, все-таки обидно, когда любовь проходит.

Белорусский лес

Я прибыл в артиллерийский полк танковой дивизии, в г. Борисов, на войсковую стажировку. Шел 1955-й год. Стажировкой заканчивался 5-ый курс учебы в ВМА им. С.М.Кирова. Город Борисов располагался на реке Березине, где когда-то застрял Наполеон и откуда вынужден был, оставив армию, бежать в Париж.

Почти сразу после моего прибытия в медпункт части вся танковая армия стала готовиться к выходу на большие учения. Полковая санитарная машина укомплектовывалась имуществом, медикаментами, перевязочными материалами, продуктами.

Выехали из Борисова ночью и проследовали через Минск, Барановичи и, восточнее г. Слонима, свернули в лес. Роль нашего полка по плану игры была держать оборону.

Медпункт развернулся в глухом лесу и в последующем никаких частей, даже собственного полка, я так и не видел. Кроме старшего врача полка и меня, в медпункте были фельдшер, санинструктор и шофер.

Ночью в глубине леса фосфоресцировали гнилушки, и лес выглядел как в сказке о Берендее. Из ближайших деревень к нам стали приходить бабушки-крестьянки. Узнали как-то, что приехали врачи. Иногда они приводили с собой ребятишек. Бабульки жаловались чаще всего на боли в суставах и в позвоночнике. Все они были крестьянками, пережившими войну и оккупацию. Руки у них были мозолистые, в узлах из вен. Приходили обычно после обеда до десятка человек. Пришлось вести амбулаторный прием. Белорусский язык не мешал мне. Все было понятно. Кому-то из них я давал таблетки от боли и воспаления, кому-то от высокого давления, некоторых перевязывал, а кому-то ограничивался советом. Так продолжалось несколько дней. В награду они приносили яички в лукошках, лук, огурцы. Мы не отказывались. Бабушки были довольны и благодарны особенно за внимание. Это была неплохая школа амбулаторной терапии.

«Война» еще продолжалась, когда срок моей стажировки закончился. Распрощавшись с товарищами, через Барановичи и Москву поездом убыл в Ленинград, в отпуск, к семье.

Лимфогрануломатоз

Трудно профессору,

но и палатному врачу не легко.

(Авт.)

Лимфогрануломатоз – в обычной терапевтической практике – нечастое, но сложное заболевание, своеобразное медицинское НЛО. Все эти больные чем-то похожи друг на друга и особенно трудностями диагностики.

Обычно это мужчины, больные среднего возраста, худые. Но может быть, таких довелось видеть только мне? Для них характерны мышечные боли, пониженный психический тонус, тоскливое ожидание худшего, и все это на фоне сниженного аппетита, потливости, низкого субфебрилитета. Обычна некоторая анемизация, но, вместе с тем, наблюдаются умеренный нейтрофильный лейкоцитоз, ускорение СОЭ до 20–25 мм в час. Характерны парестезии и временами зуд кожных покровов. Эти больные в большей мере напоминают больных туберкулезом. Но нет главного: нет поражения паренхимы легочной ткани, обязательного для специфического процесса. Вместе с тем, имеется не сразу определяемое увеличение периферических (обычно подмышечных и надключичных) или внутригрудных лимфоузлов. Предположение о лейкозе не подтверждается характером изменений формулы крови. Возникает впечатление о каком-то вялом инфекционном процессе. Соответствующие исследования (посевы крови и др.) этого не устанавливают. Так что же это!?

Когда наблюдаешь больного неделями и не находишь диагностического решения, возникает ощущение бессилия. Как лечить? Общеукрепляющими средствами и витаминами? Но ведь что-то за этим субфебрилитетом и похуданием скрывается?

Методом отрицания (дифференциальная диагностика) выходишь на патологию лимфатической системы, и то, если все же определяется лимфаденопатия. А это – темный лес. Здесь могло бы помочь пункционное или, еще надежнее, гистологическое исследование удаленного лимфоузла. Но и это, конечно, не обязательно. Нужен опытный гистолог, а где его взять? Еще труднее с внутрилегочной лимфаденопатией.

Если гистолог фиксирует гранулематозный процесс в лимфоузлах, диагностика продвигается вперед. Но и в этих случаях приходится направлять больного и гистологические препараты в Обнинский институт, лаборатории которого славятся высочайшей техникой исследований.

Больной остается там и для лечения. Заболевание считается излечимым, особенно в случае поражения периферических узлов. Об этом пишут, но сам я никогда таких больных не лечил. Поэтому, об этом не пишу.

Удивительное заболевание. Намучаешься, пока докажешь его суть. НЛО, да и только!

Жертвы беспечности

После двух часов полета из Ташкента, приземляясь, кружим над Кабульским аэропортом. Самолеты, снижаясь на посадку, отстреливаются от возможных пусков стингеров.

Аэродром кажется небольшим, на краю полосы несколько домиков, чахлые кусты, дощатая уборная – одна на всех. Но аэродром вполне современный: принимает все типы самолетов. Рядом с аэродромом инфекционный госпиталь и воздушно-десантная дивизия. За территорией аэродрома невысокие горы.

Прибыл в госпиталь. Устроился в интернатуре. На 3 месяца я здесь – профессор-консультант. В этот же день узнал о трагедии, произошедшей в горах рядом с аэродромом.

Рассказывали: команда солдат в количестве 19 человек во главе с прапорщиком, вооруженным только пистолетом, на грузовике отправилась в ближайший карьер за гравием. Дело было не новое, да и аэродром был рядом, но их подстерегли «духи». Какая беспечность! Прапорщик даже достать пистолет не успел, как их схватили. Издевались вдоволь. Огнестрельное оружие не применялось, чтобы не привлекать внимание. Действовали ножами и прикладами.

Когда в части хватились людей и обнаружили место их гибели, бандитов уж и след простыл. И это в непосредственной близости от крупнейшего аэродрома. Афганцы у себя в горах как дома. У них свой повод для мести и жестокости. Очевидно, что война не скоро закончится.

Каждый день в госпиталь по команде «Поток» из аэродрома поступали раненые. Туда их из медицинских рот, как правило, доставляли на вертолетах. Из приемного отделения на каталках санитары везли в реанимационное или в хирургические отделения. Кабульский госпиталь советских войск, фактически выполнявший роль фронтового госпиталя, насчитывал более 1000 коек, причем на 90 % хирургических. За 10 лет афганской войны только погибших было 15 тысяч советских бойцов и командиров.

Наш интернациональный долг стоил большой крови.

Коллапс

Летом 1971-го года мне пришлось руководить войсковой стажировкой слушателей Саратовского военно-медицинского факультета в ракетной дивизии с базированием ее штаба в окрестностях города Бологое.

Все было обычно: прибытие, размещение стажеров по «площадкам» и их систематическая работа в медицинских пунктах дивизионов. Это достаточно самостоятельная деятельность (по завершении 5-го курса), но требующая контроля.

В центральной «усадьбе», как именовалось место размещения штаба, находился и сам ракетный госпиталь.

Однажды в городок ко мне приехал заболевший слушатель. Боль в горле, температура. Меня в гостинице он не нашел (я объезжал в этот день своих подопечных) и решил полечиться самостоятельно: пошел в баню.

Баня была хорошо натоплена, но было душно. Потер по традиционной просьбе «спинку» соседу и, потрудившись, почувствовал себя совсем плохо: возникла резкая слабость и, боясь упасть, он вышел в прохладный предбанник и от слабости лег на холодный каменный пол. Стало легче, но находившиеся рядом голые мужики, не позволили ему лежать на холодном полу и положили на скамью. Наверное, это был обморок, ангина давала о себе знать.

Отлежавшись, он оделся и по совету соседей по бане потихоньку побрел в госпиталь. Было воскресенье, принял его дежурный врач, осмотрел и с диагнозом лакунарная ангина положил в инфекционное отделение. Назначил инъекции пенициллина, аспирин и полоскание. Температура была 39,5.

В палате, верхняя часть которой была застеклена, он был один. Через коридор находилась другая палата, и там было несколько больных. Через стеклянную переборку их было видно.

Спустя полчаса после введения антибиотика больной почувствовал, что потеет. Жар сменился ознобом и возникла резкая слабость. Он сообразил, что под действием пенициллина стала критически падать температура тела. Холодный пот заливал лицо. Что было делать, к нему никто не подходил?! Он приподнялся в постеле сколько было силы и, дотянувшись, постучал рукой в стеклянную переборку. Один из больных в противоположной палате, сидевший на спинке койки, оглянулся на стук и увидел падающую руку. Не поленился и сходил на пост, к сестре.

Сестра прибежала и диагностировала коллапс. Больной попросил ее тотчас же сделать ему кордиамин, причем таким шприцем, который есть, даже использованным, чтобы не терять время. Он рассчитывал подстегнуть упавшее давление (грамотный был парень). А давление было 70 на 30 мм рт. ст. Он попросил не терять время и на ожидание врача. Укол был сделан. Уже через 5-10 минут от места инъекции стало разливаться тепло. Оно шло волнами и достигло головы. Окрепло сознание. Давление поднялось и вскоре составило уже 100 на 55 мм рт. ст.

Инъекция кордиамина, как известно, очень болезненна, но эффект стоил того. Подошел дежурный врач. В это время к больному подоспел и я. Когда я вернулся из поездки в гостиницу, там мне подсказали, что меня искал заболевший слушатель. Со слов больного я и узнал обо всем.

Ну а позже состояние больного выровнялось. Был вызван ЛОР-врач, и лечение ангины продолжилось. С общеукрепляющей целью больному поставили графин с глюкозой и аскорбинкой. Жидкость именовалась «коктейль Таня» в честь спасительницы-медсестры. Возможно, помогала и возникшая между ними симпатия. Через две недели слушатель был выписан из госпиталя и продолжил стажировку.

Олежка

В 1950-м году Олег Х. и я вместе поступили на 1-й курс ВМА им. С.М.Кирова: он из Кронштадта, я из Подмосковья. Оба были медалисты. Нас определили в одну учебную группу.

Учились упорно, чего стоила только анатомия! Он был здоровяк, даже этакий увалень. Добродушный, доброжелательный парень, готовый прийти на помощь всегда, но не навязчивый. Иногда к нему приезжала старшая сестра из Кронштадта, они были дружны.

Все его любили и считали своим. Свои личные переживания он напоказ не выставлял, никогда не жаловался и не ныл. Характера был мужского, одним словом, оправдывал выражение «Мы из Кронштадта!»

Лично нас ничего не связывало, просто все время были рядом.

Осенью 1951-го года всем молодым с нашего курса, бывшим школьникам (кроме нас, были еще и офицеры-фронтовики, бывшие фельдшера), присвоили звание младший лейтенант медицинской службы. Условия общежития стали свободнее, да и увеличилось денежное довольствие.

Зимой 1952-го года, после каникул, Олег заболел. Постепенно выяснилось, что у него болит ухо. Внешне состояние его здоровья было так благополучно, что ни он сам, ни окружающие долго не придавали значения его нездоровью. Так было, пока у него не поднялась высокая температура, и из ушной раковины не показался гной. Направили его в ЛОР-клинику, которая и находилась-то рядом, надо было только перейти узенькую Клиническую улицу.

Руководил кафедрой и клиникой ЛОР – болезней профессор генерал-лейтенант м/с В.И.Воячек. Это был знаменитый врач и в Академии, и в Ленинграде. От старых ленинградцев я слышал такую историю. В 20-е годы здесь жили 3 двоюродных братьев Воячеков и все Володи: Володя рыженький, Володя беленький и еще какой-то. Они образовали общество под девизом «Долой рукопожатие». По-видимому, это было вызвано неблагоприятной эпидемиологической обстановкой в Петрограде в те годы (сыпной тиф, холера). Один из братьев и стал в будущем профессором В.И.Воячеком. В начале 30-х годов после инспекции Академии нарком обороны К.Е.Ворошилов наградил Воячека орденом Ленина. В наше время он был уже очень не молод.

Воячек осмотрел Олега, поставил диагноз гнойного отита и госпитализировал к себе в клинику. Не знаю, что именно с ним делали в клинике (возможно, и вскрытие полости среднего уха), но ему стало лучше, и он был выписан на амбулаторное лечение и вернулся в общежитие. Однако, спустя полмесяца у него вновь поднялась температура и возобновилось выделение гноя из уха. Больного госпитализировали. И вновь им лично занимался Воячек.

Вскоре на курсе стало известно, что Олегу стало совсем плохо, он потерял сознание, и у него диагностировали гнойный менингит.

Олег умер. Это была первая потеря на нашем курсе. Было невероятно, что это произошло с самым здоровым из нас. Ему было 19 лет. Хоронили, как положено, с воинскими почестями. Сестра Олега перевезла гроб с его телом в Кронштадт, на их семейное кладбище.

Cистемная склеродермия

В 6-ой больнице г. Саратова в 70-80-ые годы кафедру терапии возглавляла проф. Н.А.Чербова, известная своими работами в области ревматологии. По ее приглашению мне нередко приходилось участвовать в клинических разборах и в консилиумах в ее клинике.

Консилиумы, собирая специалистов, многому учат их участников. Это хорошая школа.

Однажды анализировалось состояние больной, 50-ти лет. У нее прогрессировала общая слабость и похудание без лихорадки и конкретных изменений со стороны внутренних органов, но со значительным ускорением СОЭ. Существующее представление о «болезни ускоренного СОЭ» само по себе беспредметно и, как правило, свидетельствует об увертюре чего-то еще не познанного, диагностика которого требует времени. Получается, что терапевт, словно охотник в засаде, вынужден терпеливо ждать, пока «дичь» неосторожно выдаст себя. Конечно, больной были назначены противовоспалительные и симптоматические препараты, но лечение причины заболевания было невозможно.

Внимательный осмотр кожи спины больной выявил участок ее уплотнения величиной с маленькое блюдце. Такое локальное изменение кожи могло свидетельствовать о несистемной склеродерме. Дерматологи это хорошо знают. Локальные изменения наблюдаются и при несистемной волчанке (хейлоз). Но ускорение СОЭ для локальных изменений не характерно.

Я предположил, что, возможно, это дебют системной склеродермии, заболевания, входящего в группу больших коллагенозов, таких как системная красная волчанка и узелковый периартериит. К сожалению, нужно было время, чтобы убедиться в прогрессирующем характере изменений кожи и внутренних органов больной. Это подтвердило бы их системное значение.

Через какое-то время консилиум собрался вновь. Прогрессия была налицо. Может быть, это и было самым главным в системе доказательств.

Ухудшилось общее состояние больной. Она заметно похудела. Лицо стало амимичным, кожа его буквально обтягивала, вокруг рта образовались морщины, делая его похожим на застегнутый кисет. Снизился и эмоциональный тонус больной.

Ее госпитализировали, назначили глюкокортикоиды. Это привело к снижению СОЭ и улучшению самочувствия больной, но попытка уменьшения дозы преднизолона приводила к обострению процесса. Появились изменения в моче (протеинурия) и в крови (азотемия), что свидетельствовало о развитии почечной недостаточности. Это считается характерным для системной склеродермии (так называемая склеродермическая почка).

Существует мнение, что склеродермия – маркер опухолевого процесса. Тогда можно было бы говорить о ее вторичном характере. Однако, данных о наличии какой либо опухоли у больной выявлено не было.

Последовало длительное лечение, исход которого, тем не менее, к сожалению, был предрешенным.

Предчувствие

23.12.1988-го года я получил указание вылететь в Ереван для работы с пострадавшими при землетрясении, которое произошло 7-го декабря.

Армянская диаспора, даже судя по наблюдениям в Саратове, в эти дни сжалась как пружина. Аэропорт был забит армянами. Вылететь было невозможно. Подумалось, а у русских это чувство возможно? Было ли такое когда-нибудь? Разве что в ноябре 1941-го года при обороне Москвы.

Лететь в Армению было страшно. Готов ли я был к тому, что там меня ожидало? Было известно, что уже в первые дни после землетрясения погибло 25 тысяч человек и было ранено и искалечено еще 18 тысяч жителей республики.

Что я раньше знал о землетрясениях и массовых трагедиях?

1948-ой год. Москва. Учитель географии на уроке задумчиво, как бы размышляя, говорит нам – ученикам 9-го класса, – что вчера, по его мнению, где-то в северном полушарии земли произошло сильное землетрясение: в комнате у него ни с того, ни с сего, скрипя, медленно открылась дверка массивного шкафа, которую и руками-то открыть было невозможно. Позже сообщили, что произошло разрушительное землетрясение в Ашхабаде. Тогда на помощь пострадавшим пришел весь Советский Союз.

Малые трагедии. Здесь, в Саратове, ночью взорвался газ и рухнул дом, погребя под обломками 11 чел. Обвалился потолок аварийного дома и балками придавил спавшую семью – ребенка и его молодых родителей. Это было только что, в начале декабря 1988-го года.

Выкарабкаться пострадавшим было невозможно. Через раскрытую кровлю рванул ледяной холод, а из прорванной трубы отопления на распятые тела лился кипяток.

Когда мужчину привезли в ожоговый центр (в это время он и был нами осмотрен), он еще не знал, что его жена и дочь погибли на месте.

Эти воспоминания и наблюдения, рождая тоскливые предчувствия, готовили меня к встрече с чем-то куда более страшным.

27-го декабря мне удалось-таки вылететь в Ереван.

Эпилептический статус

Врачебные дежурства в областной ленинградской больнице в 60-е годы, когда мне пришлось там работать, были очень напряженными. Хирургические отделения обеспечивались бригадой хирургов. Этого требовала необходимость проведения экстренных операций. А на все отделения терапевтического профиля приходился единственный врач-терапевт. Больница размещалась на 8-ми этажах. На любой из них, не считая приемного покоя, врача могли вызвать в любую минуту. Как клинический ординатор я дежурил два раза в месяц.

Дежурства спокойными не бывали, только по этажам набегаешься так, что утром уже ног не чувствуешь. Нужно было быть 30-ти лет отроду, чтобы выдерживать такую нагрузку. Кроме собственно терапевтических отделений, терапевт мог быть вызван и в неврологическое, и в кожное, и в ЛОР, и в другие отделения.

Познаний в медицине мне в общем-то хватало, но все равно дежурил со справочником. Случались и неожиданности.

Как-то вечером вызвали в неврологическое отделение. В холле среди других больных лежала больная эпилепсией. Обычно эпилептические припадки кратковременны. Я наблюдал их к тому времени несколько раз. Здесь важно было обеспечить безопасность больного во время судорог, чтобы он не упал и не нанес себе травму. После припадка больной обычно затихал и погружался в непродолжительный сон. Но в данном случае наблюдалось нечто другое.

У больной (было ей лет 25) возникший припадок не прекратился, как обычно, а непрерывно рецидивировал. Больную приходилось держать вдвоем с медбратом, буквально навалившись на нее. Тонические судороги переходили в клонические. Голова ее металась по подушке. Тело больной было горячее и влажное. Из-за этого удерживать ее было трудно. Она буквально выскальзывала из рук. Рот ее периодически открывался, обнажались зубы, она отплевывала кровь (прикус языка) и стонала.

Пришлось привязать ее за руки и за ноги к кроватной сетке. Она обмочилась. Прошло минут 20. Ясно было, что это не приступ, а эпилептический статус. Бессознательному состоянию и судорогам не было конца.

Послали больничную машину за невропатологом. Все это время я держал голову больной, наклонив ее так, чтобы она не захлебнулась кровью и слизью, скопившимися у нее во рту. До приезда специалиста мы сделали больной клизму с хлоралгидратом. Следовало бы ввести внутривенно глюкозу и физраствор, так как больная была обезвожена, но из-за судорог поставить капельницу не удавалось.

Приехавший невропатолог с нашей помощью перевел больную в реанимационное отделение больницы и, применив внутривенно противосудорожные средства, купировал статус.

Утром я посетил больную. Она спала. Рядом стояла капельница. Лечение продолжалось. На руках больной были видны гематомы – результат наших вечерних усилий.

Состояние больной улучшилось, и в последующем она выписалась из больницы, но дальнейший прогноз, по мнению ее лечащих врачей, оставался неопределенным.

Операция по Фиеске

Добрая память – это любовь

(Авт.)

Сосед по квартире в г. Рязани, полковник в отставке, страдал стенокардией и часто обращался ко мне. За два года до этого, в 50-летнем возрасте, он перенес крупноочаговый инфаркт миокарда.

Нередко я заставал его на лестничной площадке нашего дома. Он стоял там или ходил, «укачивая» свою левую руку.

Он выходил на лестничную площадку, чтобы не беспокоить свою семью. Помимо загрудинных болей, как-то все же поддававшихся действию нитратов, он мучился от постоянных болей в левом плечевом суставе и плече. Лекарства не помогали. Я полагал, что это было проявлением иррадиации коронарных болей, но можно было заподозрить и плече-лопаточный синдром, тоже имевший ишемическое происхождение.

По моему совету он обратился к кардиологу гарнизонной поликлиники и был направлен в госпиталь.

Его осмотрел ведущий кардиолог, назначил аналгетики, коронаролитики, новокаиновые блокады в области плеча. Стало получше, но боли сохранялись. Врач был очень внимателен к больному, но помочь ему был не в силах. Тогда он пригласил на консультацию госпитального кардиохирурга. Тот славился среди пациентов. Да и фамилия его была замечательная – Добрадин.

Не знаю, как именно кардиохирургу пришла в голову мысль сделать больному операцию на маммарных сосудах, улучшив, таким образом, кровоснабжение миокарда. В литературе того времени имелись данные о положительном эффекте данной сосудистой пластики, да и сам Добрадин уже имел некоторый опыт в применении такой операции. По автору, разработавшему методику сосудистой реконструкции маммарных артерий и их вживления в сердечную мышцу, операция имела название операции по Фиеске.

Полковник и хирург много беседовали и пришли к согласию в отношении оперативного лечения. Да и деваться было некуда: боли не покидали больного.

Работая тогда в медпункте части, я по делам часто бывал в госпитале и навещал своего соседа по дому. Знал я и хирурга Добрадина. Я тоже поддержал идею об операции.

В то время (60-е годы) еще не производились современные операции аорто-коронарного шунтирования и стентирования венечных сосудов, а операция по Фиеске, технически гораздо менее сложная, создавала все же какой-то шанс.

Операция была сделана. Эффект наступил быстро: сначала исчезли приступы стенокардии, а позднее прекратились и боли в плечевой области.

Спустя месяц, сосед уже не укачивал свою руку как ребенка. В последующие годы, пока я жил в Рязани и мог его видеть, он не страдал от стенокардии.

Больные муковисцидозом

Я познакомился с больными муковисцидозом и вообще с этой патологией всего лишь 20 лет тому назад. Когда учился в академии (50-е-60-е годы), мы об этом заболевании вообще ничего не знали.

Муковисцидоз – заболевание, поражающее легкие и поджелудочную железу, относится к врожденной, генетически обусловленной патологии, и проявляется уже в раннем детском возрасте. Прогностически оно всегда неблагоприятно, причем финал наступает, как правило, рано. Именно поэтому во взрослой клинике до недавнего времени таких больных не было. Их можно было встретить только в детских стационарах. Сейчас положение изменилось. В результате применения современных препаратов, поступление которых регламентируется всемирной программой и специальным фондом, эти больные стали жить дольше (изредка даже до 30-тилетнего возраста) и стали пациентами взрослых клиник. Их лечение требует определенного искусства, настойчивости и даже самоотверженности врачей и родителей.

Поступление таких больных во взрослый стационар всегда единично и спорадично, и это представляет проблему, прежде всего потому, что терапевты мало знакомы с этой патологией.

В 8-й больнице г. Саратова мне пришлось наблюдать и лечить до десятка таких пациентов. Особенность состояла в том, что их лечение нельзя было приостановить. В последние десятилетия организация лечения этих больных имеет централизованный характер.

Обычно эти больные астеничны, прежде всего, в физическом отношении. Как правило, преобладают легочные поражения – по типу бронхоэктатической болезни с частыми гнойными обострениями. Реже к этому присоединяются деструктивные изменения поджелудочной железы. В этом случае возникают трудности и в обеспечении больных питанием.

Как-то в нашу клинику поступили одновременно сестра и брат, больные муковисцидозом. Ей было 20 лет, а мальчику – 18. В детстве у девочки патология легких была диагностирована поздно, поэтому было допущено рождение и второго ребенка.

При поступлении девушка была покрепче, проявления болезни под влиянием лечения уменьшились и наступила ремиссия. Она выписалась, продолжила учебу в университете и была полна жизненных планов. А у мальчика обострение закончилось летально. Он не питал иллюзий, обреченность воспринималась им, если так можно сказать, спокойно, без истерики. Он все понимал и привык к неизбежности смерти с самого детства. Но ведь и продолжение жизни, которое было ему уготовано, было мучительно. Эти дети, оставаясь детьми, годами живут в обнимку со смертью.

Через полгода в клинику вновь поступила его сестра, и на этот раз преодолеть обострение не удалось. Несмотря на полноценное лечение, она умерла.

При каждом поступлении таких больных в нашу клинику их посещал врач-педиатр, который вел их еще в детском стационаре в течение многих лет. Он консультировал нас в отношении лечения. Конечно, это был подвижник. Лечил и хоронил, лечил и хоронил. Где еще найдешь такого? А что делать? Все люди смертны, но как можно жить и работать в этой генетической душегубке?!

Лечение этого заболевания с годами, конечно, совершенствуется, больным муковисцидозом все больше продлевают жизнь. Совершенствуется и генетическое консультирование, но до решения вопроса еще далеко.

Хроническая почечная недостаточность

В 1964-м году в клинике Н.С.Молчанова у меня в палате находился больной Л, студент. У него была установлена хроническая почечная недостаточность как следствие ранее перенесенного диффузного гломерулонефрита.

Отеков у него не было, но сохранялась гипертензия, преимущественно диастолического типа, рефрактерная к гипотензивным средствам. Головных болей и рвоты не было. Аппетит был снижен, наблюдалось похудание, кожа была сухой, но без зуда и расчесов. Мочи было мало – всего до полулитра за сутки. В анализах мочи отмечались снижение удельного веса – до 1,010 при малом диурезе и незначительная эритроцитурия. В крови определялись умеренная анемия и азотемия – до 60 мг/%.

Сомнений в диагнозе не возникало, обострения основного заболевания не наблюдалось. Были назначены бессолевая диета, гипотензивные препараты, внутривенно – осмотические диуретики.

Самочувствие больного все время оставалось стабильным. Он не любил лежать и подолгу бродил по клинике. Однажды он пожаловался, что у него уменьшилось количество выделяемой мочи. Позже, при сохранении неплохого самочувствия и обычной двигательной активности, диурез у больного снизился до 100 мл в сутки, а еще через несколько дней практически возникла анурия. Азотемия стала нарастать. Наблюдавшаяся диссоциация клинических и лабораторных симптомов была непонятна. Обычно симптоматика изменяется синхронно. Мысль об инфаркте почек, чем можно было бы объяснить внезапное возникновение анурии, не находила подтверждения.

Прошла неделя с того дня, как у больного прекратилось мочеотделение. Нужно было что-то предпринимать, несмотря на поразительное сохранение неплохого самочувствия у пациента. Он не мочился, не потел, у него не было рвоты и поноса, а азотемия нарастала. Это значило, что шлаки из крови никак не выводятся. Долго такое положение сохраняться не могло.

Выяснили, что в клинике факультетской хирургии ВМА им. С.М.Кирова, что на Пироговской набережной, один из энтузиастов-преподавателей (доктор Е.С. Копосов) налаживает установку гемодиализа. Более того, его доморощенная конструкция уже действовала. В те годы в Ленинграде еще не существовало центров по детоксикации крови.

Договорились с этой хирургической клиникой, и я на санитарной машине отвез туда моего больного.

Оставаться там долго я не мог. Но мы справлялись по телефону и знали, что попытки наладить больному гемодиализ производились. Не сразу, но эта тактика оказалась успешной: у больного восстановился диурез и снизился уровень азотемии.

Больной ненадолго даже вернулся к нам в клинику. Выглядел измученным, но работа почек действительно улучшилась. Это было первым моим знакомством с экстракорпоральным методом лечения хронической почечной недостаточности.

Вросший ноготь

Рязанский полк. 1958 год. Как-то в медпункт (дело было летом) зашли старший врач, бывший командир дивизии отставной генерал, который любил захаживать в полк, и командир полка. Он заметно прихрамывал. Старший врач прошептал мне: «У командира вросший ноготь, мучается, нужно удалить, приготовь все». Я пытался сказать, что я – терапевт и никогда раньше не удалял вросший ноготь, но объяснения не принимались. Пришлось идти в перевязочную. Ее светлая половина располагалась за занавеской. Там стоял и «операционный» стол походного образца. Пока мы с санинструктором кипятили шприцы, готовили перевязочный материал, в темной половине перевязочной за столом собрались пришедшие гости и фельдшер – зав. аптекой. На столе стояли большой граненый флакон с аптечным спиртом, графин с водой, тарелка с солеными огурцами и нарезанный хлеб. Время было до обеда и больше ничего раздобыть не смогли. Гости шумели в ожидании операции.

Когда я пригласил больного в операционную, наступила тишина, прерванная тостом: «Выпьем за удаление ногтя!» Все выпили. Принял дозу и командир и лег на операционный стол. Ноги его свисали: стол был короток. Вся конструкция скрипела, и я больше всего боялся, что она рухнет под тяжестью оперируемого.

Я обработал палец спиртом и йодом. Сделал в его основании два укола новокаином, перетянул палец туго марлевым жгутом, чтобы уменьшить кровотечение и, выждав, пока наступит анестезия, приступил к операции. Концевая фаланга пальца была заметно воспалена и отечна. Зажимом я приподнял ноготь и ловким движением снял его с ногтевой пластинки целиком. Проступили две капельки крови, и я наложил давящую повязку, сняв жгут с основания пальца. Через повязку просочилась капелька крови. Дело было сделано. Я объявил об окончании операции, а больной, лежа на столе, спросил: «Наркоз дал?». Дело в том, что, как все крупные мужики, он, как слоны мышей, боялся всяческой мелкой боли. Я повторил, что операция закончена. Он сел и посмотрел на забинтованный палец. Радости и удивлению его не было предела. Ему одели на стопу тапок, и он вернулся за стол, где его ждало угощение. Тут же было налито в стаканы. Был приглашен и я. Командир горячо благодарил меня. Были провозглашены тосты за удаленный ноготь, за меня, за советскую хирургию и т. д. Я отказывался, но прозвучало командирское «Пли!» и пришлось выпить полстакана спирта. Вода из графина пришлась кстати.

Через полгода сдавали двухэтажный кирпичный дом, построенный солдатами возле КПП полка, и мне с согласия командира дали комнату на первом этаже, размерами в 10 кв.м. Измученные жизнью у родственников, на частной квартире, в штабных помещениях, мы были счастливы. Вот что значит, когда терапевт хотя бы на время становится хирургом!

Послесловие

Память – венец жизни

(Авт.)

Итак, мне – 80. Я пережил своих родителей и учителей. Восемьдесят – это, конечно, много. Мне подумалось даже, что я – восьмитысячник, горная вершина, наподобие пика Ленина или пика Коммунизма в Гималаях. Насколько я знаю, их еще не переименовали. Выше-то и не бывает.

Как я дополз до такой высоты, не знаю. И войну пережил, и эвакуацию, и продовольственные карточки, и смерть мамы в детстве, и службу в парашютно-десантном полку, и работу в Афганистане и в пострадавшей Армении, и утрату советской власти, и 45 лет работы только в саратовской городской больнице.

И все еще ползу. Да ни я один. Кое-кому из моих друзей и родных уже чуть больше 80, другим почти 80, многим за 70. Мы – как альпинисты. Перекликаемся друг с другом и ползем вверх по крутому гребню жизни. Здесь, на высоте, очень тревожно: снежные лавины, ветра, каждый метр дается с боем. С нами память и о тех, кого уже нет. О родителях, учителях, друзьях и наших больных. Огромная, как жизнь, она умещается у каждого в маленьком сердце и помогает жить.

С высоты восьмитысячника далеко видно. Над головой темно-синее небо и яркое солнце. А внизу – все бело. Седина ущелий и обрывов уходит в далекие низины, где и жизнь-то сверху почти не видна. Воздуха маловато, но простор потрясает.

Но если приглядеться, видно, как плохо живут люди там, далеко внизу. Стоят заводы. Уже 20 лет стоят. По всей стране разлилась власть денег. Воруют и воруют, по – крупному воруют. И чем больше воруют, тем злее пинают советскую власть. Закрывают роддома и делают платными образование и здравоохранение. Выбрасывают на свалку целые куски народной памяти и исторической правды. К власти дорвались лавочники, готовые продать все, что только можно продать.

Врачи и сами больные ходят в наручниках «экономически выгодных» стандартов, вытесняющих клиническое мышление, достижения отечественной медицинской школы. Больной человек со свойственной ему индивидуальностью перестает быть основой клиники. Скоро он должен будет лечить себя сам. Великие учителя – Мудров, Пирогов, Боткин, Захарьин, Бурденко, врачи– фронтовики – превращаются в бессмысленные памятники с острова Пасхи. Случайные люди занимают места главных врачей, ректоров Университетов, министров, депутатов, толпами осаждают злачные места. Сверху все это видно лучше, чем вблизи. «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», писал еще Радищев.

Книга «Мои больные» служит цели защиты достоинства врача и больного человека, заслуживающих чего-то большего, чем строчку в финансовых расчетах министерских лавочников.

Очерк об авторе

М.М.Кириллов родился в Ленинграде на Петроградской стороне в семье военнослужащего и учительницы. После окончания Шереметьевской средней школы Московской области в 1950 году он поступил в Военно-медицинскую академию им. С.М.Кирова. По ее окончании в 1956 г. в течение 7 лет проходил службу врачом парашютно-десантного полка в г. Рязани. Там же вступил в Коммунистическую партию. В 1962–1965 гг. учился в клинической ординатуре на кафедре госпитальной терапии ВМА им. С.М.Кирова (руководители – академик Н.С.Молчанов и профессор Е.В.Гембицкий). В 1965–1966 гг. – ординатор терапевтического отделения Окружного военного клинического госпиталя ЛенВО. С 1966 г. судьба и профессиональная деятельность М.М.Кириллова тесно связаны с г. Саратовом и Военно-медицинским факультетом при Саратовском государственном медицинском институте, где он проходил службу в должностях преподавателя, старшего преподавателя и начальника кафедры военно-полевой и госпитальной терапии. В 1987 г. работал в Кабульском советском военном госпитале в качестве профессора-консультанта. В 1988–1989 гг. в период оказания помощи пострадавшим от землетрясения в Армении исполнял обязанности профессора-консультанта Ереванского военного госпиталя. После увольнения из ВС в запас в 1992 г. был избран заведующим кафедрой интернатуры СарГМУ. В 2000 году был назначен профессором кафедры терапии усовершенствования врачей и кафедры интернатуры Саратовского военно-медицинского института. Закончил службу в декабре 2010-го года в связи с расформированием института.

Михаил Михайлович – один из основателей саратовской пульмонологической научной и клинической школы, член Правления Всесоюзного (Всероссийского) общества пульмонологов (с 1988 г.), председатель областного общества пульмонологов в Саратове (с 1988 г. по 2001 г.) и председатель диссертационного совета по пульмонологии в СГМУ, член ВАК СССР (РФ) с 1990 по 1994 гг., в 1996–1997 гг. – проректор Саратовского государственного медицинского университета.

Основные научные направления и интересы М.М.Кириллова: пульмонология, военно-полевая терапия, медицина катастроф, история отечественной терапии. Его наиболее значимые научные труды: «Нефрологические аспекты диагностики и интенсивной терапии в пульмонологии» (1993), «Патология внутренних органов при травме» (в соавт. 1994), «Терапевтическая помощь пострадавшим при землетрясении» (в соавт., 1995), «Заболевания органов дыхания, гемореологические аспекты» (в соавт.,1997), «Патология внутренних органов при травме в терапевтической клинике» (в соавт.,2007), «Мои больные» (2012–2013). Из 550 научных публикаций более 150 содержатся в центральных отечественных и зарубежных журналах.

Кириллов Михаил Михайлович – доктор медицинских наук, профессор, почетный член отделения фундаментальных клинико-биологических исследований им. Лейбница Европейской академии естественных наук (ЕАЕН), действительный член Медико-технической академии России, действительный член Военной академии России, действительный член Нью-Йоркской академии наук, Заслуженный врач РФ.

Михаилу Михайловичу принадлежат более 15 художественно-публицистических произведений, в том числе: «Кабульский дневник» (1996), «Армянская трагедия» (1996), «Учитель и его время» (2000, 2005), «Перерождение» (1999–2006), «Мальчики войны» (1910), «Моя академия» (1911), «Врач парашютно-десантного полка» (1912) и др.

Под его руководством подготовлено 6 докторов и 33 кандидата медицинских наук. Он является членом редакционных советов журналов «Пульмонология» (Москва), «Новые Санкт-Петербургские врачебные ведомости», «Вестник новых медицинских технологий» (Тула). Он – член Всемирного биографического общества (Кембридж, Великобритания).

М.М.Кириллов награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3 ст. 18 советскими медалями, медалью республики Афганистан, орденом Сталина, медалью Жукова.

Литературные труды М.М.Кириллова

Кабульский дневник военного врача. Саратов. 1996, 67 с.

Армянская трагедия. Дневник врача. Саратов. 1996. 60 с.

Эхо (письма выпускников). Доклады Военной академии РФ. 1997, 10 с.

Мои учителя. Саратов. 1997. 40 с.

Незабываемое. Рассказы. Саратов. 1997, 113 с.

Перерождение. Выпуски 1,2,3,4,5. 1999–2006. Саратов. 500 с.

Учитель и его время. Саратов. 2000, 2005. 150 с.

Спутница. Журнал «Приокские зори». Тула.№ 2. 2008.

Мальчики войны. Саратов. 2009. 58 с.

Врачебные уроки. Саратов. 2009. 52 с.

После войны (школа). Саратов. 2010, 48 с.

Мальчики войны. 2-е, дополненное, издание. Саратов 2010. 63 с.

Моя академия. Саратов. 2011, 84 с.

Иисус Христос (очерк). Вестник новых медицинских технологий, Тула, 2000, 3 с.

Статьи о Н.И.Пирогове и С.П.Боткине, об учителях (М.С.Вовси, Н.С.Молчанове, Е.В.Гембицком, С.Б. Гейро, В.В.Бутурлине, М.Я Ратнер), об учениках и больных – на страницах журнала «Новые Санкт – Петербургские врачебные ведомости» за 2000–2013 – е годы.

Главы из книги «Незабываемое». Журнал «Волга-ХХI век». Саратов, 2010 г.

Мои больные (Рассказы). Книга первая. Саратов. 2012. 73 с.

Мои больные (Рассказы). Книга – вторая. Саратов. 2012. 47 с.

Мои больные (Рассказы). Книга – третья. Саратов. 2012, 33 с.

Третий лишний (рассказ). Журнал «Приокские зори». Тула, № 4, 2012. 3 с., газета «Коммунист Поволжья», Саратов, 2012, 1 с.

Врач парашютно-десантного полка. Повесть. Саратов. 2012, 44 с.

Мои больные (Рассказы). Книга четвертая. Саратов. 2013, 32 с.

Мои больные (Рассказы). Книга пятая. Саратов. 2013. 35 с.

Content

Кириллов Михаил Михайлович Мои больные (сборник)

Михаил Михайлович КИРИЛЛОВ Мои больные

Предисловие

Глава первая

Расслаивающая аневризма аорты с разрывом ее в перикард и развитием тампонады сердца

Больной с амилоидным митральным пороком сердца

Больной с сотрясением сердца

Больной с ушибом сердца

Больной с фибрилляцией предсердий

Случай первичного ревматизма

Больной крупозной пневмонией

Больная лейомиоматозом легких

Больной с микрокистозной гипоплазией легких

Больной с жировой эмболией легких

Больной буллезной эмфиземой легких

Больной с ушибом легкого (кровоизлиянием в легкое)

Ирритативная бронхопатия

Больная идиопатическим гемосидерозом легких

Больной идиопатическим фиброзирующим альвеолитом

Больная нервно-психической формой бронхиальной астмы

Случай макрокистозной гипоплазии (поликистоз) легких

Ателектатическая пневмония

Больной острым диффузным гломерулонефритом

Больной лептоспирозом с поражением почек

Больной геморрагическим васкулитом (болезнь Шенлейн-Геноха)

Больные анемией

Больная острым лейкозом

Случай тяжелого течения диабета

Случай острого развития диабета

Эпидемия гриппа

Больной с сепсисом

Случай минно-взрывной политравмы

Случай спинальной травмы

Ожоговый шок

Послесловие

Глава вторая

Первый больной

Ангина

Передозировка кодеина

Приступ почечной колики

Острый психоз

Парашютный шок

Приступ бронхиальной астмы

Отравление метиловым спиртом

Постмиокардитический кардиосклероз

«Голубой уклон»

«Малярийный плазмодий»

Послеоперационное кровотечение

Тромбоэмболия легочной артерии

Обструкция тромбом от подключичного катетера правого сердца и легочной артерии

Рецидивирующий тромбоз легочной артерии

Миксома правого предсердия

Доброкачественная опухоль средостения со сдавлением сердца

Анафилактический шок

Послесловие

Глава третья

Тромбоз легочной артерии у больной ХОБЛ

Острый инфаркт миокарда

«Острый лейкоз с хроническим течением»

Комбинированная патология внутренних органов

Инфекционный миокардит

Коронаротромбоз

Солдатская палата

Поражение хлором

Отравление антифризом

Цистицеркоз легких и мозга

Эхинококкоз

Остановка сердца

Ранение легкого

«Глаза инсульта»

Скоротечная чахотка

СПИД?

Сосудистая аномалия

Рак легкого

Кровопускание

Отзвук Чернобыля

Армянская боль

Взрыв котла

Острый аппендицит

Послесловие

Глава четвертая

Перелом челюсти

«Коломенская верста»

«Шабашник»

Столбняк

Отравление уксусной эссенцией

Рак Фатерова соска

Выродок

Бронхоастматический статус

Знаю, где умру

Война догнала

Отравление ракетным топливом

Красавица Айда

Тромбоваскулит легочных сосудов

Госпитальные новости

Саркоидоз

Командир полка

Ознобление легких

Добавочная долька легкого

Кулацкая пуля

Послесловие

Глава пятая

«ДУЧЕ»

На окраине Спитака

Лейкоз-эритробластоз

Алиментарная дистрофия

Зверство

В Институте гематологии и переливания крови

Госпиталь в Ленинакане

Любовь во спасение

Белорусский лес

Лимфогрануломатоз

Жертвы беспечности

Коллапс

Олежка

Cистемная склеродермия

Предчувствие

Эпилептический статус

Операция по Фиеске

Больные муковисцидозом

Хроническая почечная недостаточность

Вросший ноготь

Послесловие

Очерк об авторе

Литературные труды М.М.Кириллова