Кириллов Михаил Михайлович

Врач парашютно-десантного полка (г.Рязань, 1956–1962 годы)

Михаил Михайлович Кириллов

Врач парашютно-десантного полка (г. Рязань, 1956–1962 годы)

Посвящается врачам воздушно-десантных войск

Сведения об авторе: полковник м/с в отставке, прослуживший в Советской армии 42 календарных года, доктор медицинских наук, профессор, академик Европейской академии естественных наук (ЕАЕН), медико-технической академии и военной академии Российской Федерации, Заслуженный врач России, писатель, коммунист.

Предисловие

Книга продолжает известную читателям «повесть временных лет» автора, включившую «Мальчиков войны» (1940–1946 годы), «После войны (школа)» (1947–1950 годы) и «Моя академия» (1950–1956 годы). В книге «Врач парашютно-десантного полка» отражены последующие события, с 1956 – го по 1962 – ой год, происходившие в г. Рязани в полку, где автору довелось служить врачом.

Книга повествует о продолжении профессионального роста автора, о формировании его идеологической позиции – позиции советского человека и коммуниста. В ней показано, как по погонам (лейтенантским) молодого врача встречали в полку и как по уму и сердцу его провожали из части спустя 7 лет, уже не замечая его капитанских погон. Доктора провожали.

Эта книга о мужестве десантников, коллективизме и войсковом товариществе.

Полк стоит на своем месте и сейчас, и сейчас в нем из школьников, но уже не за три года, а за год, готовят мужественных гвардейцев-десантников. Все также несут свою службу врачи и фельдшера медицинских пунктов полка и батальонов. Жаль только, что уже не осталось в живых тех медиков, кто честно служил в нашем полку в те годы. Они сделали свое дело.

Нынешняя российская армия, как и армия советская, по своему социальному составу остается рабоче-крестьянской, парадокс состоит в том, что ее предназначение изменилось, как изменилось и само государство. Нынешний военный врач должен это знать, иначе ему в рыночных условиях будет трудно успешно лечить рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели. Тем более, память о советском опыте работы может быть ему полезной. Добрые традиции живут долго и несмотря ни на что.

г. Рязань, 1956–1962 годы

После окончания Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова я прибыл в Рязань младшим врачом парашютно-десантного полка (в/ч 41450). Это было в начале августа 1956-го года. В кабинете старшего врача собрались офицеры медицинской и парашютно-десантной служб. В жизни полка стояло затишье: отпускное время. Я, как положено, доложил старшему врачу о своем прибытии, ответил на вопросы, попросил дня три на устройство семьи, получил добро и уже собирался уходить, как меня спросили: «Водку пьешь?». Я немного растерялся, но ответил: «Не пью». Мне тихо, но уверенно было сказано: «Будешь пить». С этим напутствием я вышел из медпункта. Во дворе меня ждала моя 19-тилетняя жена. Позже я понял, что перспектива с употреблением водки была вызвана необходимостью: многочасовые дежурства на прыжках в промокших валенках на аэродромном поле, открытом всем ветрам, требовали согревания. В этих случаях алюминиевая кружка с разбавленным аптечным спиртом шла по кругу, и это позволяло сохранить здоровье. Алкоголиков среди врачей и офицеров полка не было.

Полагалось представиться и командиру части. Им был полковник Евстафьев, в годы войны служивший в морской пехоте. Сел перед дверью его кабинета в штабе, ожидая своей очереди. Меня предупредили, что командир очень строг, даже суров. Якобы были случаи, когда в гневе он кулаком пробивал крышку письменного стола. Что мне было делать? Нельзя же было не идти. Постучал в дверь, вошел. За столом, заваленным бумагами, сидел крепко сложенный полковник в кителе, с волосами, подстриженными бобриком. Когда он поднял на меня глаза, я бодро, как учили, доложил, что такой-то прибыл для прохождения службы. Был я тогда 55-ти кг весом, не могучего телосложения. Лейтенантские погоны подчеркивали мою очевидную молодость. Командир хмуро посмотрел на меня и негромко, но требовательно спросил: «Прыгать хочешь?» (имелось в виду с парашютом). Дело в том, что врач, которого я сменял по должности, отказывался прыгать, ссылаясь на разные болезни. Это продолжалось долго, и для командования вопрос стоял весьма остро. Я, помедлив, ответил: «Нет». Брови у полковника поднялись, кулаки сжались, и он стал подниматься над столом. Я, выждав паузу (по Станиславскому), продолжил: «Не хочу, но буду, если надо». Командир грузно опустился на стул и облегченно сказал: «Ну, правильно: какой дурак хочет! А прыгать-то кому-то надо!» И, посмотрев на меня внимательно, он продолжил: «Молодец! Как это ты ловко завернул: не хочу, но буду. Это нам подходит! Иди, служи!» И я пошел в медпункт, как выяснилось, на 7 лет.

Мы с женой временно разместились у ее родной тети. Это была семья профессора Рязанского мединститута М.Н.Шишкина. Спали на матрасах, прямо на полу в одной из комнат, но это нам не мешало, ведь было нам вместе всего 42 года. Дочку привезли позже.

В ста метрах от дома находились набережная реки Трубеж, притока Оки, и рязанский Кремль. С высокой набережной было хорошо видно пространство до Оки и дальше, вплоть до Луковского леса. Сразу у дома размещался парк, в центре которого на постаменте среди цветов стоял бюст И.В.Сталина. Ездить до полка мне было далековато, за то Люсин Педагогический институт был близко.

Началась моя войсковая служба. Дней через десять я уже проводил свой первый самостоятельный амбулаторный прием. В медпункте, размещенном в бараке, были большая и светлая амбулатория, покрашенная белилами, лазарет на 20 коек, небольшая перевязочная, она же операционная, зубоврачебный кабинет, аптека, комната для личного состава и кабинет старшего врача.

Для приема было отведено время с 17 до 19 часов (до ужина в столовой). Я пришел пораньше, надел халат, привел в порядок стол и медицинские книжки тех, кто записался на прием. Мне помогал санинструктор. Ровно в 17.00 я подошел к двери, чтобы пригласить первого больного, но дверь в прихожую не открывалась. С большим трудом я вместе с моим помощником дверь открыли и увидели за ней шеренгу гренадеров, каждый из которых норовил пройти первым. Я сказал, что всех сразу принять не смогу, что им нужно подождать. Пока я говорил, между ними протиснулся щупленький солдатик и тут же уселся на кушетке. Вопрос решился сам собой, дверь захлопнулась.

Я сел за письменный стол и, глядя на больного, спросил: «Как вы себя чувствуете?» Эту фразу я заготовил заранее, полагая, что когда-то также принимал своего первого больного и С.П.Боткин.

Своим телосложением больной мой напоминал ребенка, одетого в гимнастерку не по размеру. Мне казалось, что когда я смотрел на него, он становился еще меньше ростом, приобретал жалобный, болезненный вид и как бы умирал… Фамилия его была Ребенок, он был украинец. Я повторил вопрос о его жалобах. Он, остренько взглянув на меня и тут же сникнув, быстро проговорил: «Голова, в грудях, колено». Я ахнул! Ничего себе, первый больной и, по меньшей мере, коллагеноз. Полисистемность поражения, похудание, астения были налицо.

Я внимательно осмотрел его, прощупал точки выхода тройничного нерва (патологии не было), прослушал сердце и легкие (чистейшие тоны и везикулярное, почти пуэрильное, детское, дыхание). Давление составило 115 на 70 мм рт. ст. Я измерил сантиметром оба коленных сустава. Суставы были худенькие и не отличались друг от друга ни на миллиметр. Было очевидно абсолютное здоровье моего «больного». Я сел за стол и сказал ему, что в настоящее время он здоров, но что я готов, если ему станет хуже, вновь принять его. Он посмотрел на меня благодарно, перестал «умирать» и вышел за дверь.

Позже один за другим в кабинет врывались стеничные гренадеры, прося у меня или требуя каких-то справок, допусков или освобождений. Ясно было, что здоровью их ничто не угрожает. А уже потом пошли действительно больные: с ангиной, бронхитом, поносом. Часть из них пришлось положить в стационар. Постепенно я понял, что настоящие больные всегда сидят в тени, они ослаблены, астеничны, у них нет сил расталкивать других, чтобы первыми показаться врачу. А подлинная работа связана именно с ними. Среди массы пришедших на прием их нужно было уметь видеть.

Месяца три спустя, где-то на дежурстве, ко мне подошел мой первый «больной» и, попросив прощения, признался, что приходил тогда на прием, просто желая познакомиться с новым доктором, приехавшим из Ленинграда. «В армейской жизни одни будни, скучно». Я сказал ему, что не в обиде, и если заболеет, пусть приходит. Но когда он как-то действительно приболел, мне было с ним очень легко: ведь я знал его как собственного ребенка, от темечка до пяточек. И здесь я сделал важный вывод: никогда не жалеть времени при первом знакомстве с больным, даже если оказывается, что он здоров. При повторных обращениях всякий раз экономишь во времени и в объеме осмотра. Если цоколь здания надежен, этажам ничто не грозит.

Рязанский полк. Когда привезли дочку Машеньку, от тетки пришлось съехать. Поселились в частном доме с печным отоплением. Там нам было плохо: холодно и соседи воровали. Дали нам помещение в бывшем штабе полка. Позже мы жили в двухэтажном кирпичном доме в Дашках – возле нашей части, в 10-ти метровой комнате на первом этаже. Дом построили солдаты, как говорится, «хапспособом».

Полк располагался в районе Дашки, на южной окраине Рязани. По железной дороге, идущей в сторону Ряжска и Мичуринска, размеренно и неторопливо шли товарные и пассажирские поезда. Через железнодорожное полотно напротив полка размещалось Высшее автомобильное училище и поселок. А за ним и речкой Павловкой на запад от Рязани до деревни Мервино и аэродрома Дягилево тянулось поле. От города в Дашки ходил троллейбус № 5. А если идти пешком, осенью часто по колено в грязи, то километров пять не меньше. Можно было идти и по шпалам по железнодорожному пути от вокзала Рязань-2.

Медпункт был в 15 минутах ходьбы от КПП полка и нашего дома. Работы было много: парашютно-десантный полк насчитывал 2 тысячи человек личного состава вместе с людьми самоходного и истребительного дивизионов. Кроме того, на нас замыкался военно-строительный отряд. Это был тот самый полк, который участвовал в парадах в Москве, на Красной площади. Амбулаторные приемы по 50 больных за вечер, работа в перевязочной и в лазарете, обеспечение парашютных прыжков и участие в них, дежурства, стрельбы, учения. С утра до позднего вечера на работе. Нужно было быть 25 лет от роду, чтобы справляться с такой нагрузкой. Вечером возвращался домой уже никакой.

А в городке жили семьи военнослужащих: детишки, жены, бабушки. Бывало так: только вернешься со службы, сапоги стащишь с ног, как в дверь звонят. Вваливается командир роты, вернувшийся из казармы. Пришел домой, а там больная жена: температура под 40, горло болит, дети брошены. Просит подойти посмотреть. Проклиная его, надеваешь сапоги и тащишься к нему через двор. Действительно: жена проглотить слюну не может, горит вся, в горле у нее – словно красный бархат, пробитый белыми звездочками. Фолликулярная ангина. Ну что можно сделать, когда уже 11 вечера? Не торопясь, осмотрев больную, успокоишь ее. Чем острее начало и ярче клиника, тем лучше прогноз. Назначишь таблетки оксиметилпенициллина (тогда это было все равно, что нынче какой-нибудь цефалоспорин), заставишь проглотить, раздавив, полграмма аспирина, соорудишь компресс на горло, приготовишь теплое полоскание с марганцовкой, и даже эта, не ахти какая, но деятельная, забота устраняет панику и успокаивает семью. Все это время маленькие ребятишки из своих кроваток как котята внимательно смотрят на происходящее. А как же: мама заболела! В 12 ночи ты уже дома, можно и поесть чего-нибудь. И спать. А утром нужно обязательно забежать к ротному, и убедившись, что жене его несомненно лучше, так как жар прошел и горло стало помягче, посоветовать вызвать участкового врача для дальнейшего, планового, лечения. И только потом можно топать в медпункт. Подобные случаи происходили часто и оттого все жители городка, старенькие и маленькие, знали, что я – доктор.

Вспоминается и другой случай. Как-то летом ко мне обратилась бабушка из нашего подъезда. Она была обеспокоена тем, что ее двухлетняя внучка уже двое суток спит. Девочка, по словам бабушки, кашляла, и врач батальона, осмотрев ребенка, назначил, наряду с другими лекарствами, таблетки кодеина – по одной три раза в день. Бабушка эти таблетки добросовестно давала своей внучке два дня подряд. К концу второго дня ребенок действительно перестал кашлять, но стал сонливым и, наконец, заснул совсем.

Я осмотрел малышку. Она выглядела здоровенькой, в легких выслушивалось везикулярное дыхание совершенно без хрипов. Животик был мягкий, температуры не было. Спящий ангел! Мне стало ясно, что сон – результат передозировки кодеина, обладающего, как известно, наркотическим действием. Врачом была назначена взрослая доза препарата. Так батальонный врач лечил кашель у солдат-десантников. Он не знал или забыл детские дозы лекарств. В сущности, произошла врачебная терапевтическая ошибка, хотя и неумышленная. Батальонный врач в обычной жизни был хороший парень, смелый парашютист, но вот так ошибся. Бабушке я всего этого, конечно, не рассказал. Велел больше это лекарство ребенку не давать и заверил, что к вечеру девочка начнет просыпаться и кашлять больше не будет. Заглянув к ним вечером, убедился, что девочка проснулась и чувствует себя хорошо. Михаилу (так звали доктора) я, конечно, «врезал».

Вспомнились слова В.Гюго из романа «Отверженные»: «Если у священника двери дома должны быть всегда открыты, то у врача они никогда не должны запираться».

Как-то заболел офицер штаба майор К– в. Боли в животе. Старший врач распорядился, чтобы я сходил в городок и посмотрел больного у него на дому. Для воинской части дело обычное.

Больной сидел на диване, подложив подушку под правый бок. Боли носили приступообразный характер, не оставляли его и вне приступа и продолжались уже часов пять. Видно было, что больной с трудом терпит боли, вертится на диване, пытаясь найти щадящее положение. Боли отдавали в низ живота, в мошонку. Мочи было мало. Цвет ее не был изменен. Температура тела оставалась нормальной. Такого рода приступы боли в животе наблюдались у больного впервые.

Бросался в глаза кирпичный цвет лица больного. Мне показалось это значимым, так как описывалось при мочекислом диатезе.

Я старался понять, что с больным. При пальпации живота определялась болезненность в правой подвздошной области и ниже, но симптом Щеткина-Блюмберга отсутствовал. Язык был обложен. Поколачивание по спине в области правой почки было болезненно. Все это говорило скорее о почечной колике. Но нельзя было сразу отказаться и от предположения об аппендиците. При подъеме правой ноги боль усиливалась (симптом илео-псоаса), но это могло быть и не только при аппендиците. Диагностировать аппендицит у солдат мне уже ранее приходилось, а наблюдать приступ почечной колики – никогда. Теоретических представлений мне было достаточно, в ВМА им. С.М.Кирова нас учили очень хорошо. Я вспомнил проф. Завгороднего в клинике факультетской хирургии (в последующем генерал-майора м/с), который преподавал нам эту тему. Профессор прыгал по ступенькам лестницы в клинике, показывая прием диагностики болезненного прохождения камня в мочеточнике при этой провокации и одновременно прием освобождения мочеточника от застрявшего камня. У моего больного попытка даже слегка припрыгивать боль усиливала, и от этого пришлось отказаться.

Диагноз напрашивался сам собой, но я не спешил. А что если все-таки аппендицит?! Я решил обезболивающие средства не вводить, хотя больной мучился от болей, а ввести ему подкожно атропин, имевшийся у меня с собой в сумке, взятой в медпункте. Ввести не столько в лечебных, сколько в диагностических целях. Это помогло. Через 15–20 мин боли стали стихать.

Я вызвал из части санитарную машину и сам отвез больного в военный госпиталь. В приемном покое хирург подтвердил мой диагноз.

Так состоялся первый в моей практике случай диагностики приступа почечной колики. Врачебная жизнь только начиналась.

* * *

Осень 1956-го года выдалась напряженной из-за событий сначала в Польше (Владислав Гомулка), а позже в Венгрии (Имре Надь). Туда были введены наши войска. Псковская дивизия ВДВ была десантирована на Будапешт. Кстати, там участвовал наш выпускник Леня Фелицин. Заработал орден Красной звезды. Подняли по тревоге и наш полк. Уложили парашюты, в том числе и мне, хотя до этого я еще не прыгал. Позже воздушный вариант десантирования отменили. Загрузились на платформы на станции Рязань-вторая, две недели сидели в части и ждали. Приезжал легендарный генерал Маргелов. События в Венгрии разрешились, причем немалой кровью, и нашему полку был дан отбой.

Чуть позже, где-то в ноябре, в полку прошло открытое партийное собрание по поводу решений 20-го съезда КПСС. Зачитали письмо ЦК об осуждении культа личности И.В.Сталина по докладу Хрущева. Нужно сказать, что пересмотр представлений о роли Сталина в истории нашей страны оказался болезненным для всех. Партсобрание напоминало растревоженный улей. Болела душа за факты уничтожения Сталиным своих соратников по революции и социалистическому строительству, хотя бы и в интересах сохранения единства руководства страной. А как же его заслуги в организации победы над фашистской Германией?! У меня тогда сложилось мнение, что вскрытие «абсцесса» было необходимо, но что кому-то нужно было размазать гной по всей советской истории, а это было чревато еще большими последствиями. Говорили о культе личности, но какова была личность!

Вслед за разоблачительной компанией тело Сталина было извлечено из Мавзолея и захоронено рядом. До этого я еще успел увидеть тела Ленина и Сталина, лежавших вместе в Мавзолее. Сталинград был переименован в Волгоград, также как и все другие города и предприятия, носившие его имя. Был снят бюст вождя и с памятника в сквере в Рязани. Говорили, что сохранился памятник ему только в г. Гори на его родине. Не оставляла мысль об излишней жестокости принятых решений как если бы к правде примешалась чья-то месть.

Вскоре вернулся из отпуска и приступил к работе начальник нашего медпункта легендарный капитан м/с Генрих Александрович Гвоздев. Его очень любили санитары и фельдшера. Нам предстояло вместе работать.

* * *

В декабре начались парашютные прыжки. В этот месяц каждый в полку должен был выполнить не менее двух прыжков с аэростата (годовая норма составляла 7 прыжков). С моим участием и с помощью санитаров под контролем старшины Толи Беркова парашюты были уложены. И основной, и запасной. Производилось это на полу в медпункте, то есть в сухом месте. Говорилось, что с парашютом нужно обращаться «на Вы». Вместе со мной первый прыжок должен был сделать и прибывший к нам фельдшер лейтенант Ваня Полушкин.

Сами прыжки прошли благополучно. Декабрь – темный месяц, а когда поднялись на 400 м, над облаками оказалось синее небо и сверкающее солнце. Для меня это было открытие! Я сделал вывод, что как бы темно и трудно не было в жизни, нужно помнить, что над головой – обязательно светит солнце.

Совершить первый прыжок мне помог мой командир – начальник медпункта капитан м/с Генрих Александрович Гвоздев. Просто он дал мне сделать это самостоятельно и не выталкивал меня, как это часто делалось. Там, наверху, было незабываемо: светило солнце, небо было синим, а внизу плыли белые облака! Я прыгнул с порожка аэростата, обняв запасной парашют «как мать родную», и оказался в «молоке» плотного облака. Скоро внизу открылось заснеженное аэродромное поле, на котором люди казались черными муравьями. Собрали и дотащили мой парашют санитары, а мне, прямо в заснеженном поле, был вручен значок парашютиста. Крещение состоялось.

Отец рассказывал, что в 1931-ом году он в составе слушателей Военной академии связи участвовал в совершении парашютных прыжков где-то под Ленинградом. Нужно было из фюзеляжа самолета вылезти на крыло и спрыгнуть с него в сторону хвоста. И все это проделать на ветру. Он сделал все, как велели, но когда приземлился, оказалось, что брюки-галифе у него были разорваны по шву. В таком виде добирался до дому.

* * *

Под Новый год мне было присвоено очередное воинское звание старший лейтенант м/с. Отметили.

Будни врачебной работы давали основания для размышлений. Я уже тогда понял, что врачебная культура предполагает как ее внешние проявления, так и внутренние – содержательного свойства. Эти требования рождены тысячелетним опытом врачебного сословия. Они впитали воззрения Гиппократа, нравственную позицию Чехова и Вересаева, опыт советских врачей. Наиболее существенны и трудны в воспитании требования к внутренней культуре врача.

Эрудиция, умение работать с книгой, умение говорить и особенно слушать людей, умение убедить их, знание и понимание искусства – вот некоторые из признаков внутренней культуры врача.

Врачи – по социальному определению – интеллигенция. Некоторые делят ее на «низшую» и «высшую». На самом деле, речь может идти о врачах еще или уже не интеллигентах и о небольшой прослойке подлинных интеллигентов. К первым может быть отнесено студенчество, к уже не интеллигентам относятся врачи, так и не поднявшиеся к высотам своей профессии.

Одной из составляющих культуры врача является культура политическая. Врач, как никто, близок к народу, обладая специфическими возможностями влияния на людей и оценки уровня их жизни. Он постоянно сталкивается с проявлениями социальной несправедливости, с положением бедноты, с имущественным цензом на лекарства и диагностические исследования, на условия размещения в стационарах и т. д. Все это проблемы не только медицинские, но и социальные, а значит, политические. Врач обязан иметь «социальные» глаза, иначе он слеп. Так думал я тогда, так думаю и сейчас.

И нынешняя (российская) армия по своей классовой сущности по прежнему – рабоче-крестьянская. Парадокс состоит в том, что ее основное предназначение теперь – защита награбленного отечественной буржуазией. Если этого не понимать, трудно лечить рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели.

Важен и национальный аспект врачебной культуры. Помню, в наш медпункт из роты перевели только что призванного узбека Эшанкулова. Маленького роста, очень худой и слабый, он отставал в солдатской учебе, плохо говорил по-русски, не умел ходить на лыжах. Перевели к нам с просьбой откормить и позволить ему окрепнуть и втянуться в службу. В медпункте в то время служили санитары – все из Западной Украины: Лопатко, Холявко, Бородавко, Лавриненко, Коростыленко и Цвик. Ребята здоровые, упитанные и спокойные. А Эшанкулов среди них выглядел как ребенок. Черненький, черноглазый с морщинистым смуглым лицом. Сразу мы ему доверили лишь печку топить. Он быстро влился в общую благожелательную атмосферу медпункта, окреп, освоил укладку парашютов, справлялся с обязанностями дежурного. И мы решили нашего приемыша в роту не отдавать: прижился. А когда вышел срок службы, он еще на полгода оставался в медпункте, жил с санитарами и питался с больными в лазарете. Но каждый день ездил в город, в аптечный склад, куда мы помогли ему устроиться. В Узбекистан он уже не вернулся.

Помощь в адаптации солдат, призванных из национальных республик Советского Союза, в их приобщении к малознакомой им культуре, в учете их физических сложностей в условиях северного климата была задачей не только командиров и комиссаров, но и медицинского состава. Мы-то знали, что этим людям служить было тяжелее, и они чаще болели.

Помню, когда летом после амбулаторного приема проходил через полковой стадион, где на взгорке собирались узбеки и таджики – первогодки, обмениваясь сообщениями из своих родных мест, громко говоря на своих языках, я обязательно приветствовал этот «среднеазиатский парламент». Им было хорошо вместе, и они благодарно реагировали на одобрение мною их национального единства. Они были моими больными, знали меня лично, и я дарил им ответное уважение. Это была самая настоящая школа интернационализма на врачебном уровне.

Постепенно формировались отношения с коллегами по работе. Такой опыт у меня возникал впервые. Это очень объемная тема. Практически равная всей жизни. Профессиональная среда. Врачебный «цех». Труд врача почти всегда индивидуален, но врач – не индивидуалист. Он вынужден и должен приобщаться к опыту других и предлагать другим свой опыт. Но при этом он не должен навязывать себя коллегам, не должен вставать в позу судьи, если его об этом не просят. Здесь ценны разные стороны взаимоотношений. Это солидарность, которую нужно пронести через всю жизнь. Это память и ответственность перед Школой, перед своими учителями, следование их советам и тогда, когда их уже нет. Это корпоративность в хорошем смысле слова, врачебная поддержка, умение принять совет коллеги, признать свои ошибки (цена ошибки врача очень велика!). И, вместе с тем, принципиальность в отстаивании своих суждений.

Это и проблема врачебного цинизма, борьбы с черствостью и непогрешимостью, неприятия профессионального апломба. Хрестоматийно это история чеховского Ионыча. Когда появляется апломб, исчезает интеллигентность. Всякий искусственный пьедестал отвратителен. В среде врачей не должно быть место кляузникам, пьяницам, развратникам и ворам.

Однажды один из наших врачей принял больного с высокой температурой и тяжелой одышкой. Обследование выявило пневмонию. Было уже очень поздно, и врач оставил его в медпункте до утра. Глубокой ночью у больного развился бред, он стал метаться, а затем вдруг с криком, что за ним гонятся, в нижнем белье вскочил и, пробежав по спящим в палате, «рыбкой» нырнул в окно и, разбив стекла в рамах, окровавленный, выскочил в глубокий сугроб. Врач, выпивший накануне, долго не мог проснуться. Санинструктор, видя это, самостоятельно доложил о случившемся дежурному по части и, подняв по тревоге личный состав медпункта, организовал погоню за беглецом. А тот, гонимый бредом преследования, выбежал босиком на проходившее рядом с частью железнодорожное полотно и с невероятной энергией без остановки пробежал 15 километров по заснеженным шпалам и только тогда, обессиленный, свалился в кювет. Там его и нашли посланные за ним санитары, догонявшие его, ориентируясь по кровавым следам на снегу. Больного на руках, завернутого в одеяла, принесли в часть и отправили в госпиталь. Как ни странно, все обошлось, но не для врача.

* * *

В те годы случались встречи с однокурсниками по академии, так же, как и я, служившими в десантных войсках (Креслев, Салихов, Денисов-Никольский). Последний впоследствии стал академиком РАМН.

К 1958-му году отец и мама и с ними брат Володя переехали из Ленинграда в Рязань. Здешний климат был здоровее, и квартира располагалась на втором (а не на четвертом, как в Ленинграде) этаже. Для отца, перенесшего инфаркт миокарда, это было важным. Главное же было и для родителей, и для нас в том, чтобы жить рядом.

Вскоре они купили дом в деревне, недалеко от города. Сельская жизнь способствовала их оздоровлению. Мы ездили к ним, возили хлеб и другие продукты. К нам в деревню на отдых приезжали сестра Люба с дочкой Наташкой и тетя Валюша. Из Ленинграда приезжал и дядя отца Федор Григорьевич Кириллов. Яблоневый сад, лес, сеновал. Такое удовольствие!

Однажды пошли в лес по грибы, а на отца налетели то ли осы, то ли пчелы. Целый рой. Он голову лукошком закрыл, а мы ос разогнали. Но покусали его здорово. Еле до деревни дошли. Лечить-то нечем. Только холодными примочками да питьем холодного молока. Всю ночь мучился. После прошлогоднего инфаркта миокарда такая резкая аллергическая реакция могла быть очень опасной.

Профессиональная выносливость вырабатывается постепенно, это дается временем. Поначалу нет концентрации и умения доводить начатое дело до конца. Конкретных примеров много, и ими не удивишь.

1958 год. На этот год пришлась тяжелейшая эпидемия гриппа. Личный состав воинской части заболел позже населения города, но от контактов не убежишь. Быстро возросла плотность амбулаторных приемов, в том числе и в батальонных медицинских пунктах. В основном шли гриппозные. Как будто языки пламени охватывали подразделения. Через 3–5 дней роты просто выкосило.

Вначале лазарет развернули на 40 коек (вместо 20), и койки стояли в холлах и проходах. Позже клуб превратили в лечебницу и больных размещали в зале и на сцене. Это не спасало, пришлось класть в казармах на двухярусных койках, отгораживая еще здоровых. Одновременно в полку лежало до 600 человек из 2000. Болели и офицеры, лечась дома. Боевой полк стал практически небоеспособным. Личный состав медицинской службы был распределен по «отделениям» таким образом возникшего нештатного инфекционного госпиталя. Руководили им старший врач В.М.Головин и начальник медпункта Г.А.Гвоздев.

Из 600 больных до 100 одновременно были тяжелыми или крайне тяжелыми. Крайнюю тяжесть состояния определяли интоксикационный синдром, температура тела устойчиво более высокая, чем 39,0 – 40,0 градусов. Среди них встречались и больные с подозрением на пневмонию. Особенно важно было среди всей массы людей не пропустить этих больных. Они нуждались в антибиотикотерапии, были наиболее тяжелы и их отправляли в госпиталь, который тоже был переполнен.

Одна термометрия чего стояла (градусники из НЗ приходилось доставать). Осмотр требовал много времени. Работали одновременно 7 врачей. В помещениях было душно, а на дворе стояли ноябрьские холода, и проветривать было непросто. Больные метались в жару, лица их были красными, потными, донимали тяжелые головные боли, боли в глазных яблоках, жажда. Поразительно, но врачи не заболевали. Больных нужно было кормить. С этой целью из столовой солдаты приносили ведрами щи, каши и чай. К раздаче и уходу привлекались те из больных, кто чувствовал себя легче. Тоже относилось и к раздаче таблеток. Инъекции делали санинструктора. Особенно тяжелыми были дежурства, и, окончив их, врачи оставались на месте до вечера следующего дня. Все валились с ног.

К 10–12 дню массовость поступления больных ослабела, и постепенно стали освобождаться койки в казармах, позже опустел клуб, но еще довольно долго оставался переполненным лазарет. К концу эпидемии стали чаще выявляться осложнения гриппа: пневмонии, бронхиты, синуситы, астенические состояния. Это требовало дополнительных исследований, привлечения консультантов и даже госпитального лечения. Летальных исходов не было.

Несмотря на массовость и тяжесть течения эпидемия длительного и существенного ущерба боевой части не нанесла. Сыграла роль не только хорошая организация работы медперсонала и всего командного состава полка, но и состояние здоровья людей до вспышки гриппа, хорошее питание личного состава, характерное для советской армии того времени.

Гриппозные эпидемии, также как изнурительные амбулаторные приемы, были школой профессиональной выносливости, когда учишься работать ровно, спокойно, в бригаде, скрывая усталость, держа в фокусе тяжелых больных. Я тогда усвоил: если больной в фокусе внимания, значит все в порядке.

* * *

Летом 1958 года я побывал в Махачкале. Там уже 2 года зенитчиком проходил службу мой средний брат Саша. Служил он хорошо, окреп и возмужал. Покупались в Каспийском море. Запомнился удивительно гостеприимный народ. Позже мне пришлось побывать в Закавказье. В Махачкале было беднее, чем в Баку, но колорит был тот же. Постоянное ощущение женской красоты. Запомнилось и такое: худенькая беременная женщина медленно везет повозку со скарбом, а сзади шествует усатый бугай в кепи, похожем на аэродром.

Посетил детский киносеанс. Мордуленции разные: и русские, и дагестанские – вперемежку. Отношения детей просто пронизаны интернационализмом. Фильм шел интереснейший – «Ох, уж эта Настя!»

Посетил музей истории Кавказа. Шамиль. Какая сложная личность. 25 лет борьбы в горах, пленение русскими войсками и… еще 20 лет тихой жизни в Калуге с правом паломничества в Мекку. Как будто два разных человека. А может быть, война и мир в одном человеке?

* * *

Как-то в медпункт (дело было летом) зашли старший врач, бывший командир дивизии отставной генерал, который любил захаживать в полк, и командир полка. Он заметно прихрамывал. Старший врач прошептал мне: «У командира вросший ноготь, мучается, нужно удалить, приготовь все». Я пытался сказать, что я – терапевт и никогда раньше не удалял вросший ноготь, но объяснения не принимались. Пришлось идти в перевязочную. Ее светлая половина располагалась за занавеской. Там стоял и «операционный» стол походного образца. Пока мы с санинструктором кипятили шприцы, готовили перевязочный материал, в темной половине перевязочной за столом собрались пришедшие гости и фельдшер – зав. аптекой. На столе стояли большой граненый флакон с аптечным спиртом, графин с водой, тарелка с солеными огурцами и нарезанный хлеб. Время было до обеда и больше ничего раздобыть не смогли. Гости шумели в ожидании операции.

Когда я пригласил больного в операционную, наступила тишина, прерванная тостом: «Выпьем за удаление ногтя!» Все выпили. Принял дозу и командир и лег на операционный стол. Ноги его свисали: стол был короток. Вся конструкция скрипела, и я больше всего боялся, что она рухнет под тяжестью оперируемого.

Я обработал палец спиртом и йодом. Сделал в его основании два укола новокаином, перетянул палец туго марлевым жгутом, чтобы уменьшить кровотечение и, выждав, пока наступит анестезия, приступил к операции. Концевая фаланга пальца была заметно воспалена и отечна. Зажимом я приподнял ноготь и ловким движением снял его с ногтевой пластинки целиком. Проступили две капельки крови, и я наложил давящую повязку, сняв жгут с основания пальца. Через повязку просочилась капелька крови. Дело было сделано. Я объявил об окончании операции, а больной, лежа на столе, спросил: «Наркоз дал?». Дело в том, что, как все крупные мужики, он, как слоны мышей, боялся всяческой мелкой боли. Я повторил, что операция закончена. Он сел и посмотрел на забинтованный палец. Радости и удивлению его не было предела. Ему одели на стопу тапок, и он вернулся за стол, где его ждало угощение. Тут же было налито в стаканы. Был приглашен и я. Командир горячо благодарил меня. Были провозглашены тосты за удаленный ноготь, за меня, за советскую хирургию и т. д. Я отказывался, но прозвучало командирское «Пли!» и пришлось выпить полстакана спирта. Вода из графина пришлась кстати.

Через полгода сдавали двухэтажный кирпичный дом, построенный солдатами возле КПП полка, и мне с согласия командира дали комнату на первом этаже, размерами в 10 кв.м. Измученные жизнью у родственников, на частной квартире, в штабных помещениях, мы были счастливы. Вот что значит, когда терапевт хотя бы на время становится хирургом!

* * *

Жизнь в Дашках была довольно унылой. В город выбирались редко. Растили дочку Машеньку. Во дворе были у нее подружки, одна из них – Леночка Рубинштейн. А мама Леночки обучала меня английскому языку. У наших соседей Кутовых были сын Олежка, первоклассник, и дочка Лиличка двух лет. Олежке поручалось сестренку кормить кашкой. Он старательно это делал, приговаривая с каждой ложкой: «Ну, Лиличка, ешь!» А Лиличка, вся перемазанная в манной каше, так же старатеьно все выплевывала. Наконец, глядя на братика, она устало говорила: «Ну и дурак же ты, Олежка!» Потом Олежка снимал с нее испачканную рубашку, и полотенцем отмыв личико, ручки и ножки от кашки, одевал ей чистое платьеце. Лиличка, по-моему, была умнее своего братика.

Каждое утро во двор привозили бидон свежего холодного молока, и молошница, жена одного из наших офицеров, одетая в белый фартук, громко кричала: «Молоко! Молоко!» Так что было на чем варить манную кашу.

В нашем двухэтажном доме в Дашках жили семьи насальника артиллерии полка подполковника Виноградова, начальника связи майора Доценко, комбатов подполковника Гвоздева и майора Капустянского, командира роты связи капитана Березки. Все они были фронтовики.

* * *

Среди многих обязанностей врача медпункта части было обеспечение парашютных прыжков личного состава и собственное выполнение прыжков.

Прыжки проводились с аэростатов, с самолетов разных типов (АН-2, ЛИ-2, ИЛ-14, АН-8), и им предшествовала серьезная подготовка. Руководила всем этим парашютно-десантная служба: подготовленные мужественные офицеры. Я хорошо помню их: Торицын, Бабуркин, Шагалов. Обычно все проходило штатно, но наблюдались и сложности.

Часто это было связано с необходимостью при выброске людей уложиться в срок, выделенный для использования аэростата или самолетов. Здесь начиналась спешка – в полку и дивизионах насчитывалось до 2000 десантников. А осенью дни становились короткими.

Еще труднее было «выбросить» всех, если начинала портиться погода. Особенно если усиливался ветер, и людей начинало прикладывать о землю. Было обидно, скажем, двум ротам возвращаться в полк за 30 км «не солоно хлебавши», да еще в пешем строю. Десантников не зря называли суворовскими войсками, их редко возили на автомашинах. В этих случаях у руководителей прыжков начиналась «головная боль». Я и сам бывал в таком положении. Руководителям хотелось выполнить норму, но было страшно за людей. Оптимизм побеждал, и следовала команда: «Добьем остатки!». Но все обходилось, хотя медикам работы прибавлялось.

Помню и другие опасные эпизоды. Как-то у позже выпрыгнувшего из самолета гвардейца не полностью раскрылся основной парашют, и он влетел в стропы своего предшественника. Тот инстинктивно ухватился за стропы падающего мимо него парашюта и, намотав их на руку, сдержал падение товарища. Приземлились они быстрее обычного, так как висели вдвоем на одном парашюте, но приземлились благополучно. Запасные парашюты открыть было нельзя, они бы помешали друг другу. Да и руки были заняты. Все это происходило у меня на глазах, они пролетели рядом со мной метрах в 20-ти. Командир дивизии, наблюдавший эту картину с аэродромного поля, наградил спасителя командирскими часами.

Как-то летом в один день произошли сразу два происшествия.

Прыгали с самолетов. Командир роты связи по фамилии Березка, фронтовик, выпустив своих гвардейцев в открытую дверь самолета, выскочил и сам. В воздухе, спустя какое-то время, он увидел проплывающий перед ним карабин собственного парашюта и понял, что забыл зацепиться в самолете. Мы снизу видели, как он камнем падает на землю. Но уже на полпути к земле он раскрыл запасной легкий шелковый парашют. Тот вспыхнул на солнце белым шариком, и падение прекратилось. Офицер приземлился нормально и как будто даже не испугался. У него за плечами была уже не одна сотня прыжков. А ведь дома его ждали сразу три Березки: жена и две дочки. Семьи, зная об этих опасностях, годами переживали за своих отцов.

К концу дня случилось и еще одно ЧП. Сержант, по фамилии Муха, выпрыгнул из самолета нормально, но очень скоро понял, что «чулок» не полностью сполз с самого парашюта, и тот, раскрывшись не полностью, болтался над головой парашютиста. Десантник падал камнем, ничего не предпринимая. Все, кто был на аэродромном поле, бежали сломя голову к месту ожидаемого падения. Бежали и кричали: «Запасной, запасной!!». Наконец, когда до земли оставалось уже чуть меньше 200 метров, над головой гвардейца запасной парашют все-таки открылся, но при этом лопнул пополам. Половинки его, то расходились, и падение парашютиста возобновлялось, то сходились, и тогда падение резко замедлялось. Мы боялись теперь, что запаска может замотаться за нераскрывшийся основной парашют. Но этого, слава Богу, не случилось.

В последние минуты падения половинки лопнувшего парашюта сомкнулись, падение замедлилось, и гвардеец приземлился на обе ноги. Приземлился и встал как вкопанный. Нужно сказать, что он был ростом под два метра и весом под сто кг. Могучий как дуб. В принципе, на службу с таким весом в ВДВ брать не должны.

Он стоял посреди аэродромного поля как памятник. Ничего не слышал и не видел. С лицом бледным, как мел. Вокруг него лежали рваные полотнища парашютов. Гвардейцы принесли носилки. Положили его и потащили к санитарной машине. Тащили вшестером, такой он был тяжелый. Все радовались, что парень жив.

Дали ему выпить разведенного спирта. Я осмотрел его. Давление было 160 на 100 мм рт. ст., а пульс 60. Переломов я не выявил, они могли быть, учитывая характер приземления.

Это был психологический шок. Парашютный шок. Постепенно оглушенность его сознания проходила, он стал узнавать своих друзей, и к нему вернулся слух. Медикаментозной терапии не потребовалось. Дав ему отдохнуть в тенечке за машиной и напоив его сладким чаем, я отвез его в Рязань, в госпиталь, для более тщательного обследования. Все обошлось.

Зимой прибыли на аэродром под Рязанью. Прыгать должна была полковая школа. Старший у них был политработник капитан Лелик. С обеда повалил снег, да так, что не осталось и дорог. Десантников разместили в палатках, а офицеры попросились на постой в соседней деревне. И я с ними. На следующий день стало еще хуже: снег падал стеной. Какие тут прыжки, выехать на дорогу невозможно было: все занесло! К вечеру из Рязани все же подъехала крытая машина, привезли продукты сухими пайками. Больных не было, и я решил с этой машиной вернуться в часть. Оставил Лелику бутылку аптечного спирта (400 мл), сказав, что на всякий случай, для обработки ран, мало ли что. И уехал. Ничего не случилось, но спирт мне потом не вернули. В медпункте, когда я рассказал об этом, все долго лежали от смеха. Святая простота.

* * *

Осенью произошел необычный случай. Уже после ужина в медпункт прибежали несколько солдат, возбужденно кричавших, что в столовой под столами спрятался сумасшедший – гвардеец из их роты.

Вместе с ними я проследовал в солдатскую столовую. Зал был большой – на 1,5 тысячи едоков. Его, как всегда после ужина, убирали дежурные. Сдвинув столы, подметали и, в последующем мыли швабрами цементный пол. Кто-то из дежурных заметил, что под столами прячется солдат. Его окликнули и предложили вылезти. Но он залез еще глубже и потребовал, чтобы к нему не приближались, так как он будет защищаться. Прокричал, что он «Дикобраз и покрыт острыми иглами».

Я залез под стол и с помощью фонаря, который предусмотрительно прихватил в медпункте, разглядел этого несчастного, испуганного и, вместе с тем, озлобленного человека. Говорить с ним было бесполезно. От уговоров он становился еще более агрессивным.

Вызвали дежурного по части и дежурный взвод, решили, что парня нужно извлечь из его укрытия, отодвинув столы, и на командирском газике, заблокировав больного с помощью десантников на заднем сиденье, отвезти в психбольницу.

Так и сделали, причем решительно и, вместе с тем, бережно. Сначала он вырывался, но его затащили в машину, зажали с двух сторон и повезли. Один из сопровождавших был другом больного и всю дорогу успокаивал его.

Город погружался в темноту, психбольница была расположена за городом, и мы добрались до нее часа через полтора. В машине больной вел себя отрешенно, но спокойно, не разговаривал, понимая, видимо, что его держат крепко.

Подъехали к приемному покою больницы, расположенному в одноэтажном деревянном флигельке, и под руки отвели больного солдата в комнату дежурного. Им оказалась маленькая, тщедушная старушка в медицинском халате, которая, сидя у настольной лампы, вязала носки. Мы усадили доставленного на кушетку, покрытую клеенкой, и стали ждать, продолжая крепко держать его. Я полагал, что придет врач-психиатр, но никто не приходил. Я рассказал старушке-сестре о случившемся, о содержании бреда у больного, о том, что он в последний час несколько успокоился. Мой диагноз был: шизофрения, острый психоз, бред преследования. Ранее я наблюдал таких больных только на кафедре психиатрии ВМА им. С.М.Кирова.

Сестра, выслушав мой рассказ и сделав запись в журнале, подошла к больному сзади и, ничего не говоря, накинула ему на шею удавку из толстой лески (так мне показалось). Удавка затянулась ловким движением, и больной тут же отключился и обмяк. Выждав с полминуты, старушка отпустила леску и попросила нас уложить солдата на кушетку. Мы раздели его, и сестра поставила ему клизму с хлоралгидратом.

Одежду мы взяли с собой, а пришедшие санитары на носилках унесли доставленного внутрь здания больницы.

Потрясенные, мы покинули приемный покой и возвратились в часть. Спустя два месяца солдат вернулся в полк и был уволен из армии.

* * *

В 1958-м году я вступил в Коммунистическую партию. Перед этим совершил прыжок из самолета ИЛ-14. Это было посложнее, чем из АН-2 (двери узкие и скорость выше). Рекомендацию мне дал Г.А.Гвоздев.

Медпункт переехал в здание бывшего штаба полка. Стало просторнее. Расширился лазарет, и был сделан изолятор на две инфекции, имевший отдельный вход.

Много сил требовало проведение диспансеризации. Анализы крови и мочи и флюорография производились в госпитале, а антропометрические и физикальные исследования в медпункте. Дело обычное, но хлопотное. Нужно было охватить всех. Особенно утомительными были бесконечные записи в медицинских книжках. Но было и нечто интересное в этой работе. Я выявил десятки особенностей или вариантов нормы при перкуссии и аускультации сердца и легких. Это, в частности, касалось аномалии 2-го тона сердца на легочной артерии и функционального систолического шума сердца. Обследуемые были молоды (18–20 лет), и органы у них продолжали развиваться. Это отражалось на формировании звуковых явлений. Можно было и проследить за стабильностью выявленных вариантов на протяжении последующих 2-3-х лет (тогда служили три года). Я доложил о результатах этого исследования на совещании врачей.

Хорошей организации требовало проведение ежегодных прививок. Шутка ли: через медпункт должны были пройти 1,5–2 тысячи гвардейцев.

* * *

Как-то на совещании офицерского состава полка командир сообщил нам о слежке, которую вели военные атташе ряда европейских посольств, перемещаясь по насыпи вдоль железной дороги, граничащей с территорией нашей части. Были предприняты меры повышенной бдительности.

Зимними вечерами, когда не было прыжков, в медпункте собирались любители преферанса (Бобуркин, Рыбак, Гвоздев и др.), Курили беспрерывно. Сидели заполночь.

* * *

В 1959-ом году жена успешно окончила педагогический институт. Попыталась устроиться в школу учителем литературы или истории, но мест не было. Предложили пойти научным сотрудником в Рязанский краеведческий музей с зарплатой 450 руб. Стала осваивать материалы экскурсий. Машеньку устроили в детский сад.

Много раз посещали Рязанский Кремль. Жена охотно показывала его нам, и чувствовалось, что она знает и гордится его стариной. При входе в Кремль стояла высоченная колокольня, дальше, через двор, собор Бухвостова, архиерейские покои, здание музея, отдельно здание художественного музея и во дворе небольшое кладбище.

Мы жили в своей десятиметровой комнате. Нашими соседями была семья командира роты С.С.Кутового. Жили дружно. Помню, как возвращаясь поздними вечерами с парашютных прыжков или учений, оказывался в объятиях жены, такой теплой и родной. Дочку старались не будить.

Постепенно накапливался житейский и войсковой опыт. Как-то нужно было отправить группу больных в поликлинику: на консультации к различным специалистам, на рентгеновские исследования и электрокардиографию. Время подпирало, а своя санитарная машина была где-то на выезде. Я вышел на дорогу, ведущую к КПП полка, и остановил грузовик, шедший в город. Дал команду больным залезть в кузов, а сам сел рядом с шофером. Приказал ему довести нас до поликлиники. Типичный захват. Объяснил недоумевавшему шоферу, что иначе пострадают люди. Удивительно, но он послушался, и дело было сделано. Чтобы возвратить солдат в полк вызвали медпунктовскую машину. Начальник медпункта Гвоздев сказал после этого случая, что я становлюсь военным человеком.

Отслужив 3 года, вернулся из армии брат Саша и уехал в г. Загорск инженером на Оптико-механический завод. Вскоре он женился.

Как-то в медпункт прибегает солдат, находит меня и сообщает, что моему отцу стало плохо и что наши соседи просят меня подойти. Я прибежал к себе домой и действительно нашел отца слабым, очень расстроенным, с неясными болями в области сердца. Осмотрел его, но ничего существенного не нашел. Выяснилось, что он был в поликлинике, в рентгеновском кабинете. После рентгеноскопии врач сказал как бы про себя: «Сердце утонуло в диафрагме», хотя ничего плохого не нашел. У отца к тому времени уже было два инфаркта миокарда, и услышанное его испугало. Он еле доехал из города до нашего дома и через соседей вызвал меня. Отец – гиперстеник, в этих случаях сердце действительно лежит на диафрагме, и это – норма. Комментарии рентгенолога были не только неуместны, но и опасны. В своем темном кабинете он не увидел человека. Я дал отцу капель корвалола, успокоил его, объяснив, что у него все в порядке. Деонтологии всем нам нужно учиться.

* * *

1959-ый год. В то время в Рязани, будто бы, действовала нелегальная молодежная коммунистическая организация, по-видимому, студенческая по своему составу. Но говорили об этом глухо.

Как-то плыл я на теплоходе по реке Оке от Рязани до Белоомута, возвращаясь из отпуска на артиллерийские стрельбы. Сидел на палубе, уставленной мешками и чемоданами. Людей было много. В основном, колхозники. Вскоре обратил внимание на парня, сидевшего на лавке недалеко от меня. Не заметить его было нельзя. Он периодически возбуждался и начинал бессвязно кричать. При этом он зло, на разные лады, повторял проклятья, типа «Свинья! Будь ты проклята! Свиная рожа! Будь ты проклята, кукурузная свинья!» Он ни к кому конкретно не обращался, но слышен был всем, и река далеко разносила его проклятья. Можно было принять его за юродивого. Отдохнув немного, он повторял свой «репертуар». И так в течение часов двух. В такие минуты он производил впечатление сумасшедшего, на которого «находило», а, может быть, и впрямь был ненормальным. Он уже изрядно надоел утомленным спутникам, среди которых преобладали крестьяне, и на него уже перестали обращать внимание, вздрагивая лишь всякий раз, когда он начинал орать.

Как врачу мне было любопытно наблюдать за ним, и у меня зародилось сомнение. Он был не один, и этот второй вел себя невозмутимо, временами отлучаясь и бродя по палубе. Заметил я, что между припадками крика и проклятий «юродивый» становился вполне нормальным. Все это не напоминало мне ничего из психиатрии. А вот образ Никиты Сергеевича вполне.

Я даже прошелся по палубе мимо него, чтобы лучше его разглядеть. Да, конечно, умный, ироничный и временами наглый взгляд его не оставлял сомнений в инсценировке. Но в таком случае это была тяжелая работа.

Это было время после 20-го съезда партии и разоблачения культа личности Сталина, время формирования совнархозов, время липовых рапортов о сдаче 2-3-х планов по мясу, в том числе на Рязанщине, приведших после разоблачения к самоубийству первого секретаря Рязанского обкома Ларионова. Смутное было время, время волюнтаризма. И оппозиция этому, безусловно, была.

На какой-то остановке теплохода у шлюзов, уже к вечеру, «пропагандист» и его спутник сошли на берег.

Позже, осенью, я увидел этого парня в городском парке Рязани, сидевшего на скамье и беседовавшего с кем-то. Он был в костюме и галстуке. Никаких странностей в его поведении я не заметил. Больше я его не видел. Эта встреча подтверждала мои корабельные наблюдения. Я думаю, что невольно прикоснулся к тайной организации.

В 1966–1967 гг., уже в Саратове, прошел слух о раскрытии в Рязани якобы заговора так называемых «молодых коммунистов». Имело ли это какое-нибудь отношение к моим случайным наблюдениям, я не знаю. К тому времени Хрущева сменил Брежнев.

* * *

Когда должны были прилетать самолеты для проведения серии парашютных прыжков личным составом полка, и об этом становилось известно, биоритмы жизни у большинства десантников резко менялись. Прежде всего, нарушался сон. Мне, например, постоянно снились сцены покидания борта самолета. Всплывали кадры кинофильмов военного времени, когда я, будто бы парашютист – разведчик, десантируемый в партизанский отряд, выпадал в круглое отверстие в полу самолета (так действительно было во время войны) и оказывался темной ночью в партизанском лесу. Бывало, просыпался в поту.

Напряжение несколько уменьшалось, когда самолеты прибывали. Обычно они садились на аэродром Дягилево под Рязанью. Начиналась суматоха с получением со складов и укладкой парашютов. Лечила занятость делом. А потом происходил выезд десантников по графику на аэродром, посадка их в самолеты и, наконец, начинались сами прыжки. Все это делалось коллективно, и человек не оставался один на один с собой, кроме момента самого прыжка. После прыжка наступало успокоение, и можно было запросто совершить и второй, и третий прыжки. Здоровая реальность вытесняла тревожность страхов. Самолеты улетали, и начиналась обычная спокойная работа и жизнь.

Жизнь воинской части постоянно чему-то учила. Помню весной 1959 г. парадный расчет полка – числом до батальона – убыл из Рязани в Москву, в Лихоборы, что недалеко от метро «Сокол». Личный состав и медслужба разместились в громадном санпропускнике, работавшем еще в годы войны и полностью готовом к санобработке тысяч бойцов в случае мобилизации. Так и жили среди кранов и душевых установок.

В Тушине шли тренировки к параду на Красной площади, медицинская служба работала в обычном режиме, столовая кормила сотни три десантников. С нами был и командир полка. Он предлагал мне войти в парадный расчет, чтобы во время парада проехать по Красной площади. Я отказался, так как в детстве участвовал в праздничных демонстрациях и видел на трибуне Мавзолея Сталина и других руководителей страны. Желания увидеть Хрущева у меня не было.

У медиков во время подготовки к параду работы было мало: апрель, май – тепло, больных оставили в Рязани. Старший врач полка Головин Василий Михайлович – офицер с фронтовым опытом (в 1945 г. десантировался у озера Балатон) – был деятелен и строг, особенно к сотрудникам столовой. Он отлично понимал, что значит накормить недоброкачественной пищей людей накануне майского парада. Чуть ли не спал у складов, котлов и раздаточных. Повара, конечно, были классные, тоже фронтовики в прошлом, мастера своего дела. Но вот однажды, дня за три до участия в параде, в 5 утра, все мы, медики, дежурный по части и командир, были подняты с коек и вызваны на кухню. А случилось то, что повара на 1,5 часа раньше положенного закончили варку мяса, вытащили его из котлов и приступили к разделке. Старший врач приостановил работу кухни и запретил использование мяса. 63 кг! Хотя у многих были сомнения в правильности этого решения, да и забракованного, но на вид нормального мяса было жалко, к тому же повара клялись, что все обойдется, но Головин стойко стоял на своем, и командир его решение не отменил и строго наказал поваров, приказав вычесть из их зарплаты стоимость мяса. Слишком велика была угроза сорвать государственное задание. Конечно, не обошлось и без работника особого отдела. Завтрак и обед были без мяса, но что поделаешь. Я бы, как врач, на это, наверное, не решился и даже не очень одобрял строгость своего начальника: мне казалось, что мясо было как мясо, подумаешь, сварили раньше времени. Только потом я понял, что за строгостью стояли принципиальность и опыт. Цена всему была забота о здоровье солдат. И еще я понял, что за поварами нужен глаз да глаз.

* * *

Хозяйство в полку было огромно. Овощехранилище, которым заведовал начпрод части и старшина Тер-Петросян, оказалось подземным городом. Ящики с картошкой, гурты с кочанами капусты, бочки с солеными огурцами, мешки с солью, с сахаром, с чаем и – отдельно – атлантическая сельдь в бочках, в холодильнике – мясные туши на крюках. Обслуживал все это богатство хозвзвод. Шутка ли – 2000 едоков. Десантники должны были быть обеспечены полностью. Это соблюдалось.

Столовая с кафельными полами на два зала была заставлена длинными столами и скамьями. Кормили в два потока. Кухня на 5 котлов. Отдельно – печка, на которой на дровах готовились диетические блюда. Как-то столовую посетил генерал Корещенко – командир дивизии, приехавший из Тулы, где располагался штаб нашей дивизии ВДВ. Через «амбразуру», где раздавалась пища, увидел, как солдатик тащит к печке дрова. Возмутился и приказал в гневе: «Убрать дрова!» Вид дров не гармонировал с видом сверкающих на солнце котлов. Солдатик молча унес дрова, а когда генерал и его свита удалились, принес их обратно и стал топить печку. Как быть, диетчиков тоже кормить нужно, а их набирались десятки. В общий котел не все можно положить. Старшим в столовой был повар с фронтовым стажем – прапорщик Сохрин. До сих пор вспоминаю пшенную кашу, сваренную в котле, жареную треску и вкуснейшую малосольную селедку. Кормили хорошо, а дежурного врача тем более. Не зря говорят: «Если врач сыт, и больному легче». Население города снабжалось заметно хуже. Помню, как сам часа два простоял как-то в продмаге на территории части с бидоном в очереди за подсолнечным маслом.

* * *

В полку случались и трагедии. Как-то поздней осенью в районе реки Павловки, в 2-3-х км от нашей части в ходе тренировочных занятий роты связи утонули сразу два десантника, тяжело нагруженные рациями. Рации располагались у них за спиной. И речка-то была небольшой, но с очень крутым и глубоким спуском. Оказавшись в холодной воде, они под тяжестью снаряжения не смогли выплыть. Командиры не досмотрели, иначе бы ребят можно было спасти. Командир взвода Голубев тогда чуть не помешался.

* * *

Будничные хлопоты в медпункте как-то незаметно вытеснили память об Академии. Это удивительно, но я совсем не вспоминал о своих друзьях Саше Шугаеве, Юрке Филимонове, Сереже Мустафине, я не знал даже, где они служат. Жил как на острове посреди океана. Это удивительное свойство памяти. Как будто кто-то в тебе переворачивает страницу интересов. Такое уже бывало: в Лефортово бараки, в которых мы жили в сороковых годах и откуда выехали в 1946-м году после смерти мамы, оказывается, существовали потом еще до середины пятидесятых, а я и не знал. Как будто кто-то целую и очень важную страницу жизни перевернул. Мы, наверное, путешественники в душе, и плывя по жизни, забываем оставленные нами острова. Настоящее вытесняет прошлое, освобождая место для будущего.

Несколько раз ездили с женой в Москву и Ленинград. Я просиживал в Фундаментальной библиотеке Академии, виделся там с некоторыми однокурсниками (Олег Кошиль, Жора Цыбуляк, Дима Долматов). Все они уже перебрались в Ленинград и учились или работали в академии. Это казалось несбыточной мечтой.

* * *

Человеческое тепло измерить сложно. Врачу тем более: шагу нельзя шагнуть, не одаривая других этим самым теплом. Какое-то портативное ходячее МЧС с обогревом.

В 1961 году, в июне, на военном аэродроме под Тулой ежедневно проводили парашютные прыжки с тогда еще новых самолетов АН-8. Прыгал весь полк, в том числе медпункт. Я был старшим среди медиков. Ранний подъем, получение парашютов со склада, погрузка, выезд на аэродромное поле.

До этого десантники прыгали с самолетов АН-2, ИЛ-14, даже с Дугласов военного времени. Прыгали через дверь в борту самолета. А здесь в брюхо самолета усаживалось впятеро больше парашютистов, все по сигналу вставали с сидений и, двигаясь друг за другом в два ряда, приближались к громадным воротам в хвосте корабля и выскакивали в бездну. Это место называли «хлеборезкой». Плотный воздух подхватывал тела и заставлял лететь их сначала по прямой, и лишь потом начинался спуск по касательной к земле. Все это время каждый отчаянно прижимал к груди рукоятку от тросика, идущего от парашюта, и считал про себя: «1001. 1002, 1003 до 1007». Затем тросик выдергивался, парашют выпадал из укладки и раскрывался. Медленно приближалась земля, и парашютист парил под белым куполом. Это были минуты счастья, преодоленного страха, торжества мужества. Помню, что когда я несся от самолета, передо мной на фоне неба чернели мои сапоги. Было не до смеха. Аэродромная земля была твердой.

Самолеты забирали подразделения по очереди. В ожидании мои медики лежали на парашютах, терпели июньское дневное пекло и тоскливо наблюдали за взлетом и посадкой самолетов. Страшновато подолгу ожидать неизбежное. Вдруг ко мне подбегают сержанты соседней роты и сообщают, что у них отказчик. «Говорит, что болен, а мы не верим. Боится! А у нас через 20 минут посадка!» Просят меня срочно осмотреть «больного». Невыполнение прыжков строго осуждалось, да и страдало участие в соцсоревновании подразделений батальона. Дело было серьезное. Судя по их угрожающей мимике, у меня возникло подозрение, что еще немного, и они устроят самосуд.

Пошли в роту. В плотном окружении гвардейцев стоял солдатик небольшого росточка, бледный и испуганный. «Что с тобой случилось? – спросил я его тихо и доверительно. Все замолкли. «Утром был понос», отвечает. Народ взревел: «Врет!» Я поймал его затравленный взгляд и, не отпуская его, тихо сказал: «Если бы ты знал, как я не хочу прыгать, если бы моя воля, ушел бы куда глаза глядят. Что такое парашют? Это же тряпки. Но у меня личный состав 15 человек. Как я их брошу? К тому же я – коммунист, неудобно как-то. Приходится, братишка. А ты не бойся! Ребята на тебя орут, потому, что за дело болеют. А вообще-то они к тебе неплохо относятся, ты только доверься им, они тебе помогут: и в самолет посадят, и вытолкнут, и на земле встретят, парашют помогут собрать и донести…» В глазах его исчезла затравленность. Нашелся кто-то, кто понял его страх перед прыжком и страх остаться изгоем. Он заколебался. Это почувствовали его товарищи и одобрительно зашумели. «Федя! Ты не бойся, ты не один, мы тебе поможем, мы все сделаем вместе!» И, не дожидаясь рецидива сомнений, надели на него парашют и, обнимая, гуськом пошли на посадку. А я поплелся к своим, рассчитывая, что, в крайнем случае, вытолкнут и меня. Коллектив – великая вещь.

Прыгнул мой крестник и, как все, усталый и счастливый в конце дня укладывал парашют для следующего прыжка. Прыгнули и мы.

Создать настроение, придать уверенность человеку иногда может только врач. Как тут не вспомнить М.Я.Мудрова, который еще в начале 19-го века писал: «Долгом почитаю заметить, что есть и душевные лекарства, которые врачуют тело, они почерпываются из науки мудрости, чаще из психологии. Сим искусством печального утешишь, сердитого умягчишь, нетерпеливого успокоишь, бешеного остановишь, дерзкого испугаешь, робкого сделаешь смелым, скрытного откровенным, отчаянного благонадежным. Сим искусством сообщается больным та твердость духа, которая побеждает телесные боли, тоску, метание и которая самые болезни иногда покоряет воле больного».

В то время практиковались и ночные прыжки. Когда выпрыгнешь, то с большой высоты хорошо видно, как внизу по шоссе движется колонна микроскопических автомашин, подсвечивая себе дорогу лучиками фар. А чем ближе к земле, тем становится темнее. Внизу выкладывались костры, служившие ориентирами для приземления. Но, как ни рассчитывай, все равно контакт с землей происходил неожиданно. Шмякнешься в душистый клевер, и вставать не хочется, такое счастье. Над головой звездное небо, а вокруг тишина.

Тем летом полк располагался в Теснитских лагерях, под Тулой. Жили в лагерных бараках, и медпункт был здесь же. Помню, вечером солдатам показывали фильм «Великий гражданин» о Сергее Мироновиче Кирове. Замечательный фильм. В наше время его, конечно, нет на экранах.

К нам приезжали начмед дивизии Преображенский и командир тульского медсанбата Аронов. Осталось доброе впечатление.

Как-то лагерь посещали создатели современного тогда парашюта ПД-47 братья Доронины. Надежный был парашют. Хотя, может быть, не очень маневренный. Все свои 40 прыжков я совершил на нем, родимом.

А однажды весь полк построили в лагере на плацу: на встречу с нами приехал легендарный генерал Еременко. Старик что-то говорил по микрофону, но слышно было плохо. Расходились строем поротно и пели знаменитую в то время песню: «Путь далек у нас с тобою. Веселей, солдат, гляди. Вьется-вьется знамя полковое, командиры впереди. Солдаты, в путь, в путь, в путь. А для тебя, родная, есть почта полевая. Вперед, труба зовет. Солдаты, в поход!»

* * *

Ситуаций, когда врачу приходится поступать решительно, даже если он сам по природе своей этим качеством не отличается, предостаточно: такова жизнь. Приведу лишь один пример.

Было это в ноябре 1960 г. К тому времени я уже 4 года отслужил младшим врачом полка. Осень, на дворе к семи вечера уже становилось темно. В свете, падающем из окон медпункта, был виден грязный мокрый снег. Рабочий день завершался. Ушли последние амбулаторные больные, личный состав медпункта с ведрами для пищи убыл на ужин в столовую, закрылась аптека, собрался уходить и я.

В этот момент во двор медпункта с грохотом въезжает грузовая машина, в окнах мелькают тени, через 5 минут в амбулаторию солдаты вносят на руках восемь раненых. Кладут их веером на пол, толпятся, мешая подойти к пострадавшим. Слышны стоны. Оказывается, полчаса тому назад в артмастерской взорвался котел. Гвардейцы, чтобы согреться, забрались под котел. Взрыв накрыл всех, кто оказался рядом. Взрывная волна, куски металла, кипяток, пар, сажа…Тут же подогнали машину, пострадавших вытащили из завалов, втащили в кузов и повезли в медпункт.

В медпункте оказались только я и санинструктор. Пришлось встать на стул, чтобы оказаться над головами людей и, перекрывая стоящий гвалт, скомандовать, чтобы все лишние вышли из помещения амбулатории. Оставил двоих, чтобы напоили раненых. Послал в столовую срочно вызвать личный состав медпункта. Еще одного направил в городок за фельдшером-аптекарем, нужно было пополнить перевязочный материал. Санинструктору приказал кипятить шприцы, вытащить шприцы-тюбики из шкафа, открыть стерильный столик….

В комнате стало тихо. С ранеными можно было разговаривать. Постепенно, по ходу их осмотра, началась медицинская сортировка. Мы работали с моим помощником бок о бок. Я осматривал и беседовал с пострадавшими, он измерял им давление. Состояние раненых было различным. Один был бледен и заторможен, тихо стонал. Нога его в голени неестественно свисала. Давление было низким. Была очевидна картина шока. Мы осторожно разрезали и сняли с ноги сапог. Наложили шину. Ввели из шприца-тюбика промедол. (Вода в кастрюльке со шприцами еще не закипела). У второго на лице и кистях рук свисали лоскуты ошпаренной кожи, он вел себя беспокойно, кричал, требуя помощи. С него сняли грязный бушлат, напоили, сделали инъекцию промедола и временно отвели в лазарет. У третьего рукав бушлата был пропитан кровью. После того, как его отрезали, стала видна ушибленно-резаная рана предплечья. Обработка спиртом, тугая повязка. Четвертый был очень перепуган, лицо его было в саже, он плакал, но видимой патологии выявлено не было, была вероятной контузия. Отвели в лазарет. И так далее.

Было слышно, как вернулись с ужина санитары. Прибежал аптекарь, принес марли и бинтов. Неожиданно в комнате появился командир полка (тогда им был полковник Пашовкин) и вопросительно посмотрел на меня. Я подумал, надо же, как «чертик на болоте». Все правильно: в части ЧП, ему доложили, он и прибежал. Я, кратко охарактеризовав состояние раненых, попросил его не мешать мне, и у него ума хватило молча подчиниться. Я попросил его только о транспорте, так как было очевидно, что часть из пострадавших нужно срочно вести в госпиталь. Он вышел, и уже через 20 минут санитарная машина стояла у нашего крыльца. Больше он не появлялся.

Вскипели шприцы и стали возможны подкожные и внутривенные вливания. Подключились вернувшиеся из столовой санинструкторы. Люди работали, продолжая начатое. Четырех раненых, в том числе с переломом голени, ранением руки и кровопотерей, во главе со старшим фельдшером эвакуировали в госпиталь. Работа переместилась в лазарет. Все были успокоены, накормлены и напоены. Вернулся фельдшер из госпиталя и доложил, что всех раненых благополучно довез, и они госпитализированы. К 10 вечера все закончилось, и можно было идти домой.

Анализируя происшедшее, я тогда удивился, что все сделал в основном правильно, хотя действовал интуитивно. Главное было в этой суматохе и обстановке паники собраться самому, занять командную высоту и подчинить деятельность всех участников своей воле. Поначалу это было даже важнее, чем профессиональная грамотность. Второе – это подготовленность личного состава медпункта и, наконец, третье – готовность вещей: шприцев, перевязочного материала, даже обыкновенной питьевой воды.

* * *

Врачебная культура, прежде всего, военного врача имеет и другие особенности. Это проявляется в организационных навыках.

Как-то артиллерия полка передислоцировалась по мосту через Оку и по еще замерзшим дорогам двинулась в Мещеру, обширный малонаселенный край севернее Рязани. Через полмесяца ожидался разлив, и, помедли немного, мы бы до артиллерийского полигона добраться не смогли. Ока весной разливается на десятки километров, оставляя отдельные возвышенные места, как правило, с расположенными на них редкими селами.

Машины вывезли людей и технику с боеприпасами на полигон, затерявшийся в обширном низкорослом лесу и обозначенный парой наблюдательных вышек. Лес не был огорожен, так как населения в этих местах не было вовсе. Почва была песчаная. Солнце днем грело хорошо и подразделения в палатках расположились на сухих местах. Ночью подмерзало, но солдаты топили печки и не мерзли. А дров искать было не нужно, вокруг валялись коряги.

Устроились. Организовали питание из походных кухонь. Гречневая каша с тушенкой, хлеб, чай. Приступили к стрельбам.

Взлетали ракеты и медленно спускались на маленьких парашютиках. Их несло ветром, и они были везде. Грохотали полковые пушки, снаряды ложились в цели. Дни были насыщены делом. А у врача какое дело? Утренний осмотр личного состава, контроль за приготовлением пищи, вечером прием заболевших в медицинской палатке: в основном небольшие перевязки. Со мной был и санинструктор. Погода стояла отличная, никто не болел.

Два раза в неделю прилетал АН-2, низко кружил над нашим палаточным лагерем и сбрасывал газеты, письма, продукты. За две недели пребывания в этом лесном санатории я очень окреп.

Однажды в воскресенье, после обеда, меня позвали посмотреть заболевшего солдата. Сам он сидел в своей палатке и идти к врачу отказывался. Все было типично: боли в правом боку, усиливавшиеся при движении правой ногой. Но температура была нормальная. С момента начала болей прошло часа два. Хотя общее состояние больного оставалось удовлетворительным, нужно было действовать. Но я еще все-таки выждал с полчаса, не зная, что мне с ним делать: как его везти до ближайшей участковой больницы, когда на многие километры дороги были скрыты под водой.

Доложил командиру, получил приказ любым способом доставить его в больницу в деревне Мурмино (по дороге на Рязань). Мне выделили грузовик и четверых бойцов. Выехали мы еще засветло. Местами дорога была видна хорошо, затем ее прерывала вода на сотни метров. Впереди перед машиной шел солдат, подчас по колено в воде. Затем вновь обнажалась дорога. Затем все повторялось. Хотя ехали медленно, в кузове все-таки трясло и больному становилось хуже. Солнце зашло, нас окружила тьма. Свет от зажженных фар выхватывал участки дороги, но мы продвигались, так как профиль и направление дороги все же угадывались.

По расчетам деревня должна была уже показаться. Это подтверждала и дорожная колея. Те, кто шли впереди, периодически менялись, но у всех ноги уже были мокрыми, а сапоги полными грязи. Наконец, показались слабые огоньки в окнах села. Тогда еще здесь не было электричества. Подъехали к больнице – одноэтажному зданию. Сняли из кузова больного, под руки привели его в приемный покой. Разбудили санитарку. Объяснили в чем дело и послали за хирургом, который жил здесь же в деревне. При свете керосиновой лампы осмотрели приемный покой. На койке спал какой-то мужичок, а под койкой на матрасе лежала в верхней одежде беззубая старушка, счастливая, что ей не отказали (завтра посмотрят), и что ночь она проведет в тепле.

Пришел молодой недовольный хирург. Не снимая плаща-болоньи, тут же посмотрел живот у больного, велел раздеть его и занести в операционную. Мы увидели из приемной, что там зажгли лампу поярче. Подошла медсестра. Операция началась. Хотелось бы думать, что хирург помыл руки.

Мы возле машины разожгли костер и грелись, не решаясь ехать назад в темноте, да и нужно было дождаться результата операции. Дождались: аппендикс был удален, больной заснул. К этому времени рассвело. Поблагодарив хирурга, мы сели в машину и тронулись в обратный путь. Прооперированного солдатика мы забрали, когда всей колонной возвращались в Рязань. Ему повезло.

* * *

В Рязани проходил какой-то этап чемпионата мира по парашютному спорту. Участвовали и женщины, и мужчины, в их числе чемпионы мира (Надежда Пряхина и Островский). Были и зарубежные спортсмены. Всех их разместили в гостинице в центре города. Соревнования проходили на аэродроме у села Болшево, там, где обычно проводились прыжки и нашего полка. Возили спортсменов на автобусе. С утра я подходил к гостинице и подсаживался к ним со своей санитарной сумкой (перевязочный материал, йод, спирт, хлорэтил и др.).

Прыжки осуществлялись с самолета АН-2 с разных высот. Главными были прыжки на точность приземления. В центре аэродромного поля обозначался круг, в который и должно было происходить приземление. Для опытных участников это была рутинная работа. Но, конечно, работали мастера. Помню, когда в самый круг приземлилась Надежда Пряхина, удивительно красивая девушка, руководитель приказал солдату помочь ей освободиться от парашютов и отнести их. И при этом упрекнул его в том, что тот не понимает, что эта девушка – многократный чемпион СССР и всего мира. «Помочь ей – дело чести для любого мужчины», сказал он.

Работа продолжалась несколько дней. Однажды парашютиста на высоте километра понесло ветром вдоль аэродрома в сторону полотна железной дороги. Им оказался чемпион мира Островский. Мы на машине двинулись вслед, но парашютист не спускался, таким сильным был верховой ветер. Наконец, чтобы не опуститься на железнодорожное полотно, управляя стропами, он резко уменьшил площадь купола, и парашют пошел вниз. Приземлился он прямо в песчаную насыпь. Я подбежал к нему. Диагностировав растяжение связок правого голеностопного сустава, обрызгал больное место хлорэтилом и туго перевязал широким бинтом. Мы отвезли его на аэродром. Надо же, он пролетел километра полтора! Интересно, что у земли в это время заметного ветра не было.

Такое явление бывает. Меня самого как-то зимой отнесло в лесок на краю этого аэродрома. Купол парашюта зацепился за ветви берез, и я повис над оврагом, занесенным снегом. Провалившись в снег, не доставая ногами дна оврага, я «поплыл» по снегу к его краю и вскоре нащупал земную твердь. Потихоньку вылез, а тут и гвардейцы подоспели.

* * *

С назначением министром обороны маршала Жукова в войсках возросли строгости. Это касалось дисциплины и состояния физической подготовки офицеров. Как-то тренировались в прыжках через коня. У многих не получалось. Контролировал занятия сам командир полка – полковник И.И.Шингарев. Подошла моя очередь. Я разбежался, оттолкнулся и, пролетев над конем, благополучно спрыгнул на землю, не ударившись копчиком о снаряд. Командир сказал: «Этот доктор все может!» Я тогда весил не более 65 кг, поэтому и пролетел над конем как птица. Но и позже такие прыжки у меня получались.

Был выдвинут на должность командира медсанбата в Кировобаде и убыл от нас капитан Гвоздев Г.А. Закончилась эпоха. Я отказывался переходить на командную должность, сохраняя свой лечебный профиль. Начальником медпункта стал Е.С.Рыбак. А я стал готовиться к экзаменам в адьюнктуру в ВМА им. С.М.Кирова. В полк прибыли ст. лейтенант Д. Дронин и лейтенант Ю.Г.Верхогляд. В Рязани, стараниями генерала Маргелова, было открыто знаменитое в последующем Высшее десантное училище. Многие из офицеров нашего полка перешли в это училище.

В эти годы, еще до полета Ю.А.Гагарина, в полку была сформирована группа офицеров, периодически командируемых в районы приземления спускаемых космических аппаратов.

* * *

В те годы существовала система ежегодных месячных врачебных стажировок. Я договорился пройти одну из таких стажировок в Москве, в больнице Боткина, на базе клиники профессора М.С.Вовси.

Вспомнились мне два случая, связанные с этой клиникой. М.С.Вовси в течение всей войны был главным терапевтом Красной Армии (с 1941 по 1948 год). В 1952-м году он и группа московских профессоров были арестованы по «делу врачей». Незадолго до смерти Сталина их выпустили.

В одной из палат клиники я вел больную сорока лет. У нее в последние годы наблюдались повторные тромбофлебитические эпизоды различной локализации. В самое последнее время наблюдались признаки тромбофлебита сосудов сетчатки обоих глаз. Ни терапевтам, ни окулистам природа этих рецидивов ясна не была. Никто на кафедре не владел и литературой вопроса.

На обходе, который проводил М.С.Вовси, были представлены все шестеро больных палаты, в том числе и моя больная. У профессора была такая манера: он, осмотрев больных, в палате заключения не делал, а разбор проводил у себя в кабинете после обхода. Я был стажер, но он внимательно и строго выслушал и меня. Он был немного удивлен, что я не докладываю, как это принято, а рассказываю, причем не только о болезни (факты, сроки), но и о самой больной (где лечилась, что она думает о своем заболевании и т. д.). Я рассказал также, о том, что мне удалось прочесть по поводу этого непонятного заболевания. Особенно непонятна была природа миграции процесса.

После обхода все врачи собрались в кабинете профессора, и он в той же последовательности, что и в палате, проанализировал услышанное ранее. Он уточнял, позволял спорить и, наконец, утверждал свое мнение. Видимо, у них в клинике так было принято. Дошло и до моей больной, по порядку она была последней. Видно, что профессор затруднялся в диагнозе, и никто из присутствующих ничего добавить к сказанному мной не смог. Он попросил меня еще раз поделиться прочитанным в журнале. Статья была из Одессы и была опубликована в 1941 году в журнале «Врачебное дело». Я наткнулся на нее, несколько дней поработав в Центральной медицинской библиотеке на пл. Восстания. Тот случай был аналогичен, и речь в нем шла о редкой разновидности хронического тромбоваскулита. Видимо, мой рассказ позволил что-то лучше понять и в отношении моей больной. Вовси похвалил меня за полезные литературные поиски и пожелал успеха в службе.

Второй случай связан был с моим дежурством по этой клинике (я был помощником дежурного). Я добросовестно осматривал поступивших и тяжелых больных. Поздно вечером я долго беседовал со старым седым стариком, которого моя заинтересованность в его состоянии так ободрила, что он рассказал мне многое из своей жизни. У него была гипертоническая болезнь. Оказалось, что он – внук академика Столетова, в начале 20-го века впервые в мире открывшего, что свет имеет вес. Мы проговорили целый час, и старик был растроган моим вниманием. По-видимому, он был очень одинок. А утром он умер во сне. Возник инсульт. Таким образом, я, наверное, был последним, с кем он говорил при жизни. Я узнал об этом перед самой утренней конференцией. Это так огорчило меня, что я вместо трафаретного доклада о дежурстве рассказал присутствовавшим об этом интересном человеке. Это вызвало у студентов даже смех. Конечно, мой рассказ был никому не нужен. Просто я горевал. Проводивший конференцию проф. Б.З.Чернов (известный терапевт в годы войны) сделал мне замечание за ненужные и неуместные на конференции подробности в ущерб необходимым сведениям. Так что рассказывать о больных следует не везде и не всем. И все-таки в этом что-то было. Говорят же, что иногда перед самой смертью у умирающего возникает какое-то озарение, его оставляют боли и тоска, и он успокаивается.

* * *

В 1959 году мне было присвоено звание капитан м/с. В 1960-ом году в журнале «Советская медицина» была опубликована моя статья «Об изменениях мягкого неба при гриппе», написанная по материалам уже упомянутой мною гриппозной эпидемии. Это была моя первая журнальная публикация. Должен сказать, что в первый год работы в медпункте я не прочел ни одной научной и даже художественной книги. Я не мог видеть печатного слова, так надоел мне процесс чтения за 10 лет учебы в школе и 6 лет обучения в академии. Хотелось только живой работы, и недостатка в этом не было. За то позже меня словно прорвало, и я стал ходить в городскую научную библиотеку и в библиотеку Рязанского мединститута. Рылся в каталогах и в отечественных журналах. Стал подумывать о продолжении учебы в Академии.

Размеренную жизнь медпункта как-то нарушил случай. Наш фельдшер, старший лейтенант Иван Полушкин, будучи в городе, случайно оказался рядом с преступником, который угрожал окружающим пистолетом. Полушкин бросился на бандита и выбил пистолет из его рук. Это было на городском рынке. Подоспевшие мужики скрутили возмутителя спокойствия. Кто бы мог подумать! Такой спокойный и неброский на вид офицер. Десантник!

* * *

У отца и мамы была дача – деревенский дом в селе Вышетравино, в 8 км от железнодорожной станции Денежниково. Во дворе имелся яблоневый сад. Яблок в августе было много. Как-то на санитарной машине с солдатами съездили в эту деревню. Загрузились доверху. В медпункте яблок хватило всем.

Жизнь часто сталкивала меня с политработниками. Чаще это были неплохие ребята, хорошо знавшие личный состав и помогавшие командирам. Но были и формалисты, и просто шкурники. Замполит полка подполковник Богданьков был известен тем, что всякий раз, приходя в роты, говорил перед строем: «Агрессоры не спят!» Так он укреплял бдительность. Солдаты так его и звали. Как-то после учений в части выявилось много обмороженных. Распутица, обувь вымокла, а потом сразу подморозило. Некоторых пришлось в медпункт класть на перевязки. Случайно была комиссия из штаба дивизии. В ее составе – несколько политработников. Я, польщенный вниманием одного из них, поделился с ним этой своей озабоченностью. А он донес. На совещании офицеров прозвучали эти данные. Ничего страшного, тем более, что это была правда, но старший врач, найдя меня глазами, посмотрел на меня удивленным и осуждающим взглядом. С политработниками нельзя было быть наивным, нельзя доверяться их сочувствию. Тут же продадут. Это тоже была учеба. Искренность оказалась наказуемой.

* * *

Полумиллионная Рязань жила своей городской жизнью. Чувствовалась близость к Москве. Я нередко ездил в столицу и работал в читальном зале Центральной медицинской библиотеки. Проходил усовершенствование в Рязанском военном госпитале, в туберкулезном отделении (начальник подполковник Локшин). Освоил там плевроскопию, пережигание спаек и технику поддувания легких. Видел больного с цистицеркозом легких и мозга у офицера, любившего есть сало. Случай закончился летально. Все это расширяло кругозор полкового врача, но хотелось чего-то более капитального. По материалам исследований в госпитале, написал и опубликовал в журнале «Лабораторное дело» статью «О цветной реакции желчи».

Несмотря на успехи, частенько посещало чувство неудовлетворенности в связи с неизбежным однообразием в работе. Попытался устроиться в системе ВВС в Москве (ездил туда с моим одноклассником Борей Рабиновичем), но предложили мне кадровики должность врача-парашютиста в спасательной группе без обеспечения жильем. Меня это, конечно, не устроило.

В это время младший брат Володя успешно учился в Рязанском радиотехническом институте. Он познакомился, а позже женился на Валентине Александровне Царевой, родившей ему двух сыновей и пятерых дочерей. Моя жена Люся успешно работала в Краеведческом музее. В 1957-ом году мы с ней съездили в Белоруссию, в санаторий Лепель. Побывали в Брестской крепости. 1961-м году отдыхали на турбазе в Кисловодске, посетили лермонтовские места и Домбай.

* * *

В 1961 г., накопив кое-какой опыт научной работы в медпункте полка, я поехал в Ленинград сдавать экзамены в адьюнктуру Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова.

Полк, где я служил, стоял на самой окраине Рязани. Мимо на юг бежали железнодорожные составы, напоминая стуком своих колес о заброшенности нашего существования. В полку я работал увлеченно и честно, но чувство профессиональной невостребованности с годами росло, и я упорно готовился к учебе.

Экзамены проходили в клубе академии. Иностранный я сдал на «отлично», философию – тоже. А экзамен по терапии пришелся на 12 апреля. Экзамен этот решал мою судьбу. В комиссии среди профессоров выделялся самый пожилой – генерал – лейтенант м/с главный терапевт Советской Армии Герой Социалистического Труда академик Н.С. Молчанов. Ему приносили какие-то бумаги, он их просматривал и подписывал, выражая недовольство. Он был чем-то взволнован, часто взъерошивал свои полуседые волосы, лицо его было красным, словно ему было жарко. Я тогда мало знал его.

Я вытащил, как мне казалось, хороший билет: клиника инфаркта миокарда, лечение желчнокаменной болезни минеральными водами и др. Подготовившись, смело сел отвечать. Слушали молча и доброжелательно. Но когда я сказал, что при инфаркте миокарда больной мечется от боли, Молчанов громко воскликнул: «Что за чушь! Никогда не видел, чтобы больной инфарктом миокарда бегал по комнате!» В воцарившейся тишине я дерзко возразил: «Товарищ генерал! Метаться – не значит бегать по комнате! Больной мечется по постели». В запальчивости я не отдавал себе отчета, что на моем экзамене после его замечания уже можно было ставить крест.

Я продолжил ответ с не меньшим энтузиазмом. Когда же я, чуть погодя, сказал, что на электрокардиограмме при инфаркте миокарда наблюдается подъем интервала ST в виде купола, Молчанов вновь громко воскликнул: «Что за чушь! Купол, купол! Откуда Вы это взяли?» И вновь в зале разлилась тишина, и вновь я, повернувшись в его сторону, четко отпарировал: «Товарищ генерал! Пусть будет не купол, а дуга, выпуклость, как Вам будет угодно». А сам подумал: «Действительно, почему именно купол? Чертов мой парашютизм!» Это была недопустимая дерзость. Но было уже поздно что-либо исправлять, к тому же Молчанов был явно не в духе. Наконец, когда я стал рассказывать о лечебных водах Кавказа, успев назвать славяновскую и смирновскую, он вновь прервал меня, громко упрекнув, что я не сказал о баталинской воде. Мне и здесь пришлось возразить, так как я просто не успел о ней рассказать.

Все это время я держался хорошо и как-то даже не сознавал, что получил, по меньшей мере, три смертельных поражения. Конечно, я не прошел по баллу. Тройка! Обидно мне было и горько, но академия слезам не верит. Предстояло возвращаться в Рязань, в полк, под парашют.

Вышел я из клуба. Было где-то около часу дня. Над головой ярко светило солнце, переливаясь, сверкала Нева, небо было голубое и высокое. Было по-летнему жарко. Все это так не гармонировало с моим мрачным настроением, что, перейдя мост Свободы через Большую Невку, я выбрался на тихую улочку Петроградской стороны, параллельную ул. Куйбышева. Здесь было прохладно, малолюдно и никто не мешал мне горевать…

Впереди, метрах в десяти от меня тяжело передвигался уродливый горбун, 25-30-ти лет. Тело его было согнуто так, что было расположено параллельно асфальту улицы, а короткие ноги с трудом позволяли ему преодолевать бордюр тротуара. Он опирался на короткую палку и, останавливаясь, отдыхал на ней, подставляя ее себе под грудь. Шел он медленно, тяжело дыша, и напоминал большую черепаху.

Приблизившись к нему вплотную, я остановился, так ужаснула меня его беспомощность. Что мои сегодняшние огорчения по сравнению с ним! Я шел, а он полз. Неудачи были, есть и будут, но все еще можно наверстать. А вот этому бедняге, моему сверстнику, легче не будет никогда. Сколько же стойкости нужно ему, чтобы просто передвигать свое тело!

Я поднял голову, увидел небо над темной улицей и быстро пошел в сторону Петропавловской крепости. Пройдя с сотню шагов, я оглянулся, так как мне подумалось – а был ли горбун? Да, тот медленно брел по улице…

Простор Невы, панорама Стрелки Васильевского острова, море солнца – все это обрушилось на меня, так что я не сразу и заметил, что рядом со мной масса людей. Оживленная, радостная, толпа все прибывала, Почему-то все устремлялись через Кировский мост к Марсову полю. Трамваи не ходили. Люди кричали: «Гагарин, Гагарин!». Наконец, я понял, что в космос запустили корабль и на его борту наш, советский, летчик – Юрий Гагарин. Люди вокруг меня пели, обнимались, ждали новых сообщений, переживали, как закончится полет. Соучастие в свершившемся, прекрасном и уникальном, событии планетарного значения воспринималось как личное счастье.

Но где-то в душе затаилась боль. Я представил себе, как в это же время медленно, как краб, по тротуару передвигается горбун, как ему трудно поднять голову, чтобы увидеть небо и людей, сошедших с ума от радости. Возможно, он прижимается к водосточной трубе, чтобы его ненароком не сшибли, но и в его душе светится радость от услышанного и заставляет забыть о себе…

Таким был этот день – 12 апреля 1961 года – для меня и для многих людей на Земле.

* * *

Вскоре я возвратился в Рязань, в полк, влился в работу и сделал тем летом 14 прыжков с парашютом. Жизнь вошла в привычное русло. И также уныло стучали колеса поездов за окнами медпункта…

Осенью 1961 года я получил первую в моей жизни собственную однокомнатную квартиру в центре Рязани. Через двор располагалась квартира родителей. Можно было жить.

Я попытался поступить в заочную аспирантуру по терапии в Рязанский медицинский институт. Беседовал тогда со мной доцент Н.А.Ардаматский (позже мы с ним заведовали кафедрами в Саратове). А тогда он отказал мне, справедливо заметив, что с военным человеком в гражданском Вузе возникнут сложности.

А в феврале следующего года мне по вертушке вдруг позвонили из штаба. Кадровик сквозь телефонный треск проорал: «Пришла из дивизии телефонограмма о клинической ординатуре в ВМА им. С.М.Кирова. Это не для тебя?» «Для меня, для меня!» – заорал я в ответ и побежал в штаб умолять начальство, чтобы отпустили. Документы отослали в Ленинград. Стали ждать.

В феврале-марте у нас прошли окружные учения. На лыжах через рязанскую, тульскую и белгородскую области. Я и личный состав медпункта двигались на санитарной машине. Подбирали обессиливших солдат и давали им отдохнуть. Помню, чтобы шофер не заснул за рулем, я громко пел песни, которые знал. На какой-то дороге проехали мимо стоявшего на пригорке генерала Маргелова, бывшего в десантной куртке. Он наблюдал за ходом учений. Развертывали медпункт в лесу, рыли окопы на случай «обороны». Спали в палатке на еловых ветках. Топилась печка-«буржуйка». Возвратились в Рязань к концу февраля без потерь.

Во время учений в полку произошел случай самострела. Солдат выстрелил себе из автомата в стопу прямо через сапог. Дело было в лесу. Сапог сняли, обработали рану и туго перевязали. Особиста долго не было, и пока я ждал возле раненого, мой медпункт уехал. Передав солдата прибывшему офицеру особого отдела, я ушел догонять своих. Пришлось выходить из леса на шоссе самостоятельно. По дороге шла боевая техника, и меня подобрали гвардейцы, ехавшие на танке. Довезли до железнодорожной станции, и я, наконец, соединился с товарищами по медпункту. Погрузились в теплушку и поехали в Рязань.

* * *

К маю стало известно, что я зачислен в клиническую ординатуру. А позже пришел и сам приказ о моем зачислении. Стал готовиться к отъезду в Ленинград.

Я был направлен именно в клинику академика Н.С.Молчанова. За три года учебы здесь из меня сделали такого доктора, что этой школы мне хватило на всю мою жизнь.

В полку меня провожал старший врач полка Василий Михайлович Головин.

Незадолго до отъезда, 29 мая 1962 года, у нас родился сын – Сергей. Когда в 5 утра у Люси начались схватки, она меня разбудила, и я побежал искать такси. Такси нигде не было. Ни на 1-ой Рязани, ни на Рязани-второй. И я бросился бежать к родителям, вспомнив, что у них есть телефон. В целом я пробежал километров 5–6. Приехала машина, но по дороге, когда до роддома оставалось всего 500 метров, у машины спустило колесо. Схватки у Люси стали длительнее и больнее, но она терпела и успокаивала шофера. Наконец, мы приехали. Отвел я жену под руки в роддом. Долго стучали в дверь. Наконец, жену приняли. А я вернулся к такси и узнал у шофера, как его зовут. Оказалось, Петр. Это нам не подходило. Мы ждали Сережку. И спустя час он родился. Блондин с карими глазами. Через 5 дней они с мамой уже были дома. Нам помогала дочка Машенька.

1-го сентября 1962 г. Машенька пошла в 1 класс.

Таким выдалось это мое последнее рязанское лето. Оно было летом перемен, летом движения к будущему. Но ведь мы были молоды, и будущее нас не страшило.

Служба в полку дала мне много. Я сблизился с народом, соразмерил себя с другими людьми, вдоволь «поел солдатской каши», воспитал себя и как врач, и как человек. Вступил в партию, в которой с 1928 года состоял мой отец, сын рабочего – участника Обуховской обороны. Династия продолжилась. Я познал силу коллективного товарищества и прислонился к армейскому мужеству, подготовил себя к дальнейшему профессиональному росту. Родина дала мне много, наступило время отдавать.

7 лет службы в парашютно-десантном полку, участие в серьезных войсковых учениях, позволили мне убедиться в реальном могуществе Советской армии того времени, впитавшей фронтовой опыт, накормленной, хорошо оснащенной и дисциплинированной, подчиненной основной задаче – защите нашей Родины. Известное тогдашнее заявление Хрущева о том, что мы им покажем «кузькину мать», голословным не было.

Послесловие

В конце июня, полюбовавшись на своего сыночка лишь один месяц, уехал я в Ленинград, учиться в клинической ординатуре. Дома остались родители, брат Володя и Люся с двумя ребятишками.

В Учебном отделе Академии оказалось, что я прибыл рано. Кроме приказа о зачислении, должен был прийти непосредственный вызов. В полку не разобрались. Что делать? Определили меня временно в отдел кадров, где я добросовестно отработал 2 месяца. В сентябре 1962-го года меня, наконец, направили на кафедру, к Н.С.Молчанову.

В полку же продолжалась своя напряженная жизнь. Но время брало свое. Через год уволился старший врач В.М.Головин, еще через год старшина А.Берков, уволились офицеры-фельдшеры Н.Е.Кузьмин и А.С.Афанасьев, их заменили фельдшеры срочной службы. Ваню Полушкина перевели в другую часть. Дольше всех работал зубной врач майор м/с Мальковский Петр Егорович.

Уволившиеся офицеры устроились на работу в городе, так как на военную пенсию было не прожить. Головин и Кузьмин стали работать в городской санэпидстанции, Афанасьев стал заведовать аптечным складом.

Я редко потом бывал в самом полку, но проезжая на поезде (а поезда и сейчас идут мимо полка), всякий раз с болью в сердце всматривался в проплывавшие мимо дорогие силуэты зданий казарм, столовой и медпункта, где я прожил целых 7 лет.

С тех пор прошло полвека, и в полку, да и в Рязани, не осталось уже почти никого, кому бы я мог послать эту книгу.

В девяностые годы, после моего увольнения в запас, стали чаще переписываться с моим бывшим старшим врачом Василием Михайловичем Головиным. Вот одно из его писем ко мне.

«Прожили уже год в «демократическом государстве», и что показал этот год борьбы за власть? Пока что, есть власть коррумпированных структур, мафиозных монополий и сплошная спекуляция, именуемая «демократами» коммерцией. В результате вся торговля оказалась в руках «коммерсантов-молодцов», продающих товары в 5-10 раз дороже. А в магазины стало страшновато заходить, от либерально-свободных цен может хватить «кондрашка». У нас с женой на двоих 7600 руб., а продукты стоят: масло сливочное – до 600 руб. кг, колбаса – от 200 до 600, сахар и подсолнечное масло 170 руб. и т. п. Но это сегодня, а завтра цены вновь повысятся. Все идет к тому, что придется испытывать голод (колхозы и совхозы распадаются, а фермеры скоро останутся с лопатами и граблями). Да что ожидать, если идет борьба только за должности в Совете министров. Где уж тут до «блага народа». А среди чиновничества – сплошное взяточничество. Возрождают церкви и храмы, а больницы и школы разрушаются.

Вот моя исповедь на закате жизни после «счастливого» детства, войны от первого до последнего дня и «спокойной и обеспеченной» старости. 10 октября (1992 г.) окончил трудиться, не позволяет здоровье. С однополчанами личные встречи редки, больные все больше сидят дома из-за разных хвороб, а так – связь телефонная. Фронтовики – комбат Гвоздев и майор Куприков умерли. Когда это случилось, во дворе им на гробы всем миром собирали. На 1993 год газет не выписал, не на что».

Подполковник Головин, старший врач полка, воевавший у озера Балатон в Венгрии в 1945-м году и пославший меня на учебу в клиническую ординатуру Академии 30 лет тому назад, скончался накануне расстрела Белого дома.

Литературные труды М.М.Кириллова

Кабульский дневник военного врача. Саратов. 1996. 67 с.

Армянская трагедия. Дневник врача. Саратов. 1996. 60 с.

Мои учителя. Саратов. 1997. 40 с.

Незабываемое. Рассказы. Саратов. 1997, 113 с.

Перерождение. Выпуски 1,2,3,4,5. 1999–2006. Саратов.

Учитель и его время. Саратов. 2000, 2005. 150 с.

Спутница. Журнал «Приокские зори». Тула.№ 2. 2008.

Мальчики войны. Саратов. 2009. 58 с.

Врачебные уроки. Саратов. 2009. 52 с.

После войны (школа). Саратов. 2010, 48 с.

Мальчики войны. 2-е, дополненное, издание. Саратов 2010. 63 с.

Моя академия. Саратов. 2011, 84 с.

Иисус Христос (очерк). Проза Ру. и статья в сборнике «Рязанский Кремль». Рязань. 2012. 10 с.

Статьи о Н.И.Пирогове и С.П.Боткине, о моих учителях (М.С.Вовси, Н.С.Молчанове, Е.В.Гембицком, С.Б. Гейро, В.В.Бутурлине, М.Я Ратнер), о моих учениках и больных – на страницах журнала «Новые Санкт-Петербургские врачебные ведомости» и журнала «Вестник новых медицинских технологий», Тула, за 2000–2012 – е годы.

Главы из книги «Незабываемое». Журнал «Волга-ХХI век». Саратов, 2010 г.

Остатки. Саратов, 2012. 56 с. Рукопись.

Мои больные (рассказы). Саратов. 2012. 73 с.

Мои больные (рассказы). Книга – вторая. Саратов. 2012. 47 с.

Третий лишний (рассказ). Журнал «Приокские зори». Тула, № 4, 2012. 3 с, «Проза ру», 2012 г.

Врач парашютно-десантного полка. (Повесть). Саратов, 2012, 44 с.

Content

Кириллов Михаил Михайлович Врач парашютно-десантного полка (г.Рязань, 1956–1962 годы)

Михаил Михайлович Кириллов Врач парашютно-десантного полка (г. Рязань, 1956–1962 годы)

Предисловие

г. Рязань, 1956–1962 годы

Послесловие

Литературные труды М.М.Кириллова