Кириллов Михаил Михайлович

Моя академия. Ленинград, ВМА им. С.М.Кирова, 1950-1956 гг.

Михаил Михайлович Кириллов

Моя академия. Ленинград, ВМА им. С.М.Кирова, 1950–1956 гг

Учителям и выпускникам Академии посвящается

Сведения об авторе: Кириллов Михаил Михайлович – выпускник ВМА им. С.М.Кирова 1956 г., доктор медицинских наук, профессор, полковник медицинской службы в отставке, Заслуженный врач России.

Предисловие

История Военно-медицинской (Медико-хирургической) академии к настоящему времени насчитывает более 210 лет. На её развитии сказывались требования того или иного общественного строя, который существовал в России (СССР). Наиболее динамичным оно было в советские годы. Власть завоевали трудящиеся. Здравоохранение всегда отражает классовые интересы общества. В то время страна была охвачена голодом и эпидемиями. В 1921 году на съезде работников Медсантруда В.И.Ленин определил главную задачу советского здравоохранения. Он говорил: «Если мы спасем рабочего, мы спасем всё».

Значение Академии резко возросло в период Великой Отечественной войны. В те годы и сразу после войны Академия, с 1934-го года носившая имя С.М.Кирова, в наибольшей степени впитавшая фронтовой опыт и сохранившая все ценное из наследия прошлого, стала наиболее авторитетным учебным медицинским учреждением страны. Учиться в ней было престижно. Профессорско-преподавательский состав на 90 % состоял из фронтовиков – коммунистов. Именно к этому времени относятся воспоминания, приведенные в этой книге. На нашем курсе было до 200 чел. Нам повезло: почва, как говорится, была богатая, зерно добротное, и посев дал добрый урожай. Это очевидно и спустя полвека. Мы выросли за время учебы и в профессиональном, и в личностном отношениях. Академия готовила нас на всю жизнь: не войсковыми, а военными врачами. Наш выпуск не остался в долгу у наших учителей. Мы продолжили их дело, служа интересам народа.

С начала 90-х годов классовые приоритеты в стране изменились коренным образом. В этих условиях прежняя роль медицинской школы страны в целом и ВМА, в частности, была утрачена. Академия постепенно превратилась в третьеразрядное учреждение. Такая академия уже не может носить имя Сергея Мироновича Кирова. История советской военно-медицинской школы и последнего двадцатилетия несопоставимы.

Нас от выпуска осталась одна треть. Нам – под 80. Скоро уйдем и мы. В чем же смысл этой книги? Она воскрешает память о том времени, о той Академиии о нас . Она нас воскрешает.

Мои более ранние воспоминания относились к периоду Великой Отечественной Войны и к послевоенному времени. Они были опубликованы в повестях «Мальчики войны» (1909, 1910) и «После войны» (1910). В них шла речь о судьбе двух семей. После возвращения из эвакуации мальчики из первой семьи (Кирилловы) теряют мать, а девочки из второй семьи (Гришковы) – отца. Старшим из мальчиков был я. В 1946-м году обе семьи объединились. После окончания Шереметьевской средней школы Московской области в 1950-м году я поступил в ВМА им. С.М.Кирова и уехал в Ленинград. В этой книге речь пойдет о моей учебе в этой Академии и о самой Академии в пятидесятые годы. Персонажи прежних воспоминаний (родные, близкие, друзья, одноклассники) войдут и в данную повесть.

Первый учебный год (1950/1951)

Неву я увидел сразу по приезде в Ленинград с Пироговской набережной у Литейного моста. Она была так огромна, глубока и стремительна, что вид ее затмил на миг все мое прошлое и сделал несущественным все предстоящее. Потрясенный, я потащился в штаб Академии, что располагался рядом, на ул. Лебедева. Отделенный от улицы резной металлической решеткой, с высоким куполом, колоннами и гербом СССР на фронтоне, штаб находился в глубине обширного зеленого дворика, в центре которого над клумбой возвышался прекрасный бюст Сергея Мироновича Кирова. Дорожки в дворике вели к строевому отделу, где мне было объявлено, что я отныне – слушатель 1-го курса академии и что мне надлежит явиться в общежитие на ул. Боткинскую для прохождения службы. Вместе с другими, такими же вчерашними школьниками в гражданских пиджачках, я поднялся на последний этаж общежития и представился начальнику курса подполковнику м/с Б.П. Поликарпову, немолодому уже, небольшого роста, худощавому офицеру в кителе, портупее и в сапогах. На груди его был орден «Красной звезды». «Фронтовик, как наш директор школы», – подумал я.

Разместив в одной из комнат, меня отпустили для устройства личных дел.

Прежде всего, я поехал к родственникам отца, рабочим «Государственного оптико-механического завода (ГОМЗ)». Завод располагался на Выборгской стороне, где-то недалеко от проспекта Карла Маркса. Родные жили в общежитии на заводской территории. Громадное помещение цеха, приспособленное для жилья, было мебелью поделено на четыре части – столько было конкретных семей в этом большом семействе. Соседние цеха использовались таким же образом. Жилищный вопрос в Ленинграде в то время был очень острым.

Встретили меня радушно, они хорошо знали моего отца. Я переночевал у них. Цеховые переборки были такими тонкими, что я отчетливо слышал разговоры соседей. Так, одна из женщин в ответ на сетования собеседницы авторитетно заявила: «Суженого на коне не объедешь!» Это звучало как приговор. Такое выражение я слышал впервые.

Старшей в семействе была Прокофьева Мария Ивановна, сестра отца, женщина лет пятидесяти, работница завода еще с довоенных времен. Мужа у нее не было (погиб на фронте), но с ней были две дочери и сын – Анатолий – с семьей. Анатолий был добрый малый, но пил. Он только что вышел из тюрьмы. Пьяный, он булыжником разбил стекло в железнодорожной будке на заводских путях. Поскольку это был «объект», ему дали два года. В этой семье все частенько выпивали, кроме тети Маруси. Зарабатывали немало, а жили бедно.

Побывал я и у дяди Саши – фронтовика, который жил на Ржевке с женой и ее матерью – старушкой. Улица, где они жили, называлась Кабаниха. Дом был деревянный. Вокруг высились корпуса военных заводов. Последний раз мы виделись в 1945 году в Москве, в Лефортово, когда он вернулся с фронта и возвращался в Ленинград. Это была уже вторая его семья. Первую он по «дороге жизни» отправил на Алтай из блокированного Ленинграда глубокой осенью 1941 года. После окончания войны его жена и дочь не вернулись.

Тогда, в годы блокады, от голода умерли многие из большой семьи Кирилловых, проживавших на Ржевке и на Пороховых. Дядя Саша рассказал мне подробности гибели своих родителей. Дедушка, Иван Григорьевич, сидя в кресле позвал внучку и попросил молочка. Девочка растерялась, так как они уже давно не видели молока, и обратилась к бабушке, что ответить дедушке. Та сказала: «А ты налей стакан воды и дай ему». Когда внучка подошла к деду с водой, тот был уже мертв. Умер, сидя в кресле. А ведь они жили на Ржевке, это был пригород Ленинграда, и у них был огород, и был собран картофель, но это не спасло: из-за блокады и уничтожения немцами Бабаевских складов с продовольствием уже в сентябре 1941 г. в городе наступил жесточайший голод.

Позже, в апреле 1942 г. наступил черед бабушки. Она тоже умерла от истощения и была захоронена в той же братской могиле, что и дед. Сам Александр Иванович был мобилизован в армию и санитаром в медсанбате дошел до Румынии. Мы побывали с ним у братской могилы на Пороховых.

Созвонился и навестил я и других наших родственников по отцу – Новожениных: Анну Гавриловну, Татьяну Григорьевну и Лизу. Лиза только что поступила в Университет на географический факультет. Ее отец, Павел Григорьевич, двоюродный брат моего отца, погиб на Карельском фронте в 1942 г.

Прибыв на курс, вместе со всеми я получил на складе курсантское обмундирование, в том числе шинель и сапоги. Вечером старослужащие учили нас, молодых, подшивать подворотнички и наворачивать портянки. Сформировались взвода и отделения. Определился круг будущих друзей. Помимо выпускников школ, на курс были зачислены военнослужащие из войск, в том числе десятка три офицеров медицинской службы, фельдшеров, прошедших войну. Всего число слушателей достигало 150 (позже, к январю оно пополнилось еще 50-ю). Старшиной курса был назначен старший лейтенант м/с Клименко, командиром нашего взвода – капитан м/с Голоцван (молдаванин). Сформировались комсомольские организации. Замполитом курса чуть позже был назначен подполковник по фамилии Шпак.

31-го августа было проведено построение курса, а с 1-го сентября начались занятия. Теперь на лекции и в столовую мы ходили только строем. Началась служба. Все было впервые. Впечатлений было так много, что можно было устать только от этого. Читались лекции по анатомии и биологии. Мы учились писать лекционные конспекты. Тогда я узнал, что есть три способа конспектирования: запись слов лектора, запись мыслей лектора, то есть, только главного (этой селекции нужно было еще учиться) и, наконец, запись собственных мыслей по поводу мыслей лектора. Последнее было мало достижимо из-за отсутствия собственных мыслей. Говорили при этом, что так конспектировал Ленин: его карандашные заметки сохранились на полях книг, которые он читал в Лондонской библиотеке. У нас поначалу преобладало школярство.

Анатомический корпус располагался в конце ул. Лебедева, за Финляндским вокзалом. В старинное здание вели ступени, в высоком вестибюле по бокам от лестницы в глубоких нишах стояли скелеты мамонтов. Это впечатляло. Сама кафедра располагалась на втором этаже. Первый этаж служил подвалом, где обрабатывались и хранились человеческие трупы, служившие для учебного анатомирования и научных исследований. На самой кафедре имелись аудитория, помнившая 19-й век, многочисленные учебные залы со столами для препарирования трупов и богатейший музей. На стенах коридоров висели портреты ученых, в том числе, сотрудников кафедры.

Лекции читали академик генерал-лейтенант м/с В.Н.Тонков и профессор полковник м/с Курковский, а позже профессор генерал-майор м/с Долго-Сабуров.

Тонков был легендарной личностью. Ему принадлежал учебник нормальной анатомии, по которому нам предстояло учиться. Было известно, что в 1918-м году по ходатайству Максима Горького его и других ученых принимал в Кремле В.И.Ленин. Речь шла о сохранении научных школ и системы высшего образования в Советской России, о неотложных нуждах самих ученых и спасении их от голода. Существует даже картина, на которой запечатлена эта встреча. Сам академик был уже весьма стар, голова его и усы были седыми. Читал лекции он, сидя, тихим голосом, но без использования текста. На кафельном столе в тазиках лежали экспонаты – кости и суставы (излагались остеология и синдесмология). Интересны были его экскурсы в историю кафедры, и перед нами возникали образы Н.И.Пирогова, Буйяльского, Грубера и других великих анатомов.

Порядок на кафедре был строгим. Под руководством преподавателя слушателями производилось препарирование тканей в соответствии с тематикой занятий. Впечатляло, когда преподаватель погружал большой корнцанг в плевральную полость как в открытый мешок. Мы, в сущности мальчишки, видели, быть может, впервые в жизни, обнаженные тела молодых женщин, но женщин мертвых. К этому нужно было привыкнуть, здесь же что-то было святое и запретное.

Трупы приносили и уносили служители, так их называли. Санитары. Это была физически тяжелая работа. Мы знали, что многие из них работали на кафедре и в годы блокады, голодая и замерзая в неотапливаемых помещениях. Было ясно, что для них сохранение пироговского наследия, в особенности тогда, было не службой, за которую давали хлеб, а чем-то большим – служением . Отсюда вытекало, что их назначение – не санитары, а служители. То же в такой же мере относилось и к профессорско-преподавательскому составу кафедры того времени. Их работа являлась служением делу их учителей. Конечно, мы, слушатели, росли в этой обстановке. Учить анатомию нам предстояло больше 2-х лет.

На втором этаже располагалась кафедра гистологии (проф., полковник м/с Н.Г.Хлопин), восточное крыло здания занимали кафедра топографической анатомии и оперативной хирургии (проф., генерал-лейтенант м/с В.Н.Шевкуненко) и кафедра патологической анатомии, заведовал которой один из представителей академической династии Чистовичей – проф., полковник м/с А.Н.Чистович.

Проф. В.Н.Шевкуненко был слепым. Его каждый день привозили на машине. Он с сопровождающим поднимался по лестнице в здание и к себе в кабинет. Он продолжал работать, читать лекции исключительно по памяти. Мы задумывались: почему? Не было смены? Не успел отдать всего себя без остатка?

Кафедра биологии находилась в здании рядом с анатомическим корпусом. Запомнилось немногое: например, как мы под микроскопом рассматривали срез луковицы, изучали лекарственные растения. Это был цикл ботаники. Спокойная такая кафедра была. Она готовила нас к сложнейшему курсу фармакологии. Постепенно становилось ясно, что в системе обучения в Академии не было ничего случайного. Вел занятия по биологии молодой подполковник м\с Шпиленя. Во второй половине дня за забором – вдоль по улице Боткинской, где зеленел ботанический сад Академии, – он копошился на грядках, и мы – первокурсники – знали, что он – учёный , такой же, как Тонков, Павловский, Орбели и другие.

В октябре я заболел ангиной, причем так остро, что меня прямо с занятия по ботанике отправили в инфекционную клинику, что находилась рядом, за анатомическим корпусом. Ангина была тяжелая, однако температура на фоне пенициллина снизилась быстро. Со мной в палате лежал сержант из караульной роты академии. Ребята мне принесли литровую банку компота из вишен, и я охотно делился с соседом по палате. Это доброе дело позже откликнулось мне добром. Но об этом – в свое время.

Моим самым близким другом вскоре стал Саша Шугаев, сосед по койке. Мы были с ним оба небольшого роста, схожие по характеру и всегда ходили вместе. Народ это приметил сразу и прозвал нас «диплококки» и еще – «гемелюсы» (по названию парных мышц бедер). Он приехал в Академию из Белоруссии, из города Шклова. Его мать, как и других женщин села, оторвав от детей, в 1941 году фашисты угнали в Германию. Когда Белоруссию освободили, он жил и учился в детдоме. Школу закончил с золотой медалью.

У него разорвался ремень от шинели. Что было делать? Отпросились в выходной день съездить на барахолку. Она располагалась на Лиговском проспекте у Обводного канала. Народу там было – не протолкнешься. Чем здесь люди только не торговали! Нашли и нужный нам ремень. Боялись попасться военному патрулю, но обошлось. Оказалось, Ленинград – это не только красивые набережные, то есть совсем не Санкт-Петербург, и народ в нем всякий живет, причем живет бедно. У города в разное время были разные названия: Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград. Что нам казалось более правильным и близким? Конечно, Ленинград.

На учебу приехали разные ребята. Помню, Княжев, белобрысый парень, приехал в лаптях из вологодской деревни, но с медалью. Миша Макеев – славный парень, Жора Цыбуляк, остряк и балагур – из Наро-Фоминска. Пока не переоделся в форму, он ходил в бархатной курточке. Ким Сидоров, похожий на артиста Крючкова, бывалый такой, – из города Суземки. Юра Филимонов – москвич – высокий, кудрявый, красивый и ироничный – дополнял картину. Со старослужащими мы знакомились не сразу: их жизненные пути отличались от наших. У нас за спиной была только школа, а у них! Упомяну только о Сереже Мустафине. Он прибыл на курс в звании ефрейтора. Его в 30-е годы нашли маленького на железнодорожной станции в Татарстане, поместили в детдом. Он твердил только, что он – Мустафа. Дали ему фамилию Мустафин, а имя и отчество – в честь тогда очень популярного Сергея Мироновича Кирова. Так что другим моим соседом по койке был татарин. А в целом, и взвод наш, и курс представляли настоящий интернационал! И все – комсомольцы.

Ежедневно в 21 час проводилась вечерняя проверка. Строились в коридоре повзводно. Командиры докладывали старшине курса. Все это происходило весело. Толкались. Звучало и такое: «Сейчас как дам фибулей по мандибуле!» (костью голени по челюсти).

Питались в академической («шеровской») столовой. Шеровской она называлась по фамилии долго работавшего здесь директором тов. Шера. Туда и обратно ходили строем. Помню, в столовой раздатчицей работала молодая женщина по имени Клава. Обходила столы, держа на подносе стаканы с какао, и зычно кричала: «Чья какава?». Ее так и звали «Клава – чья какава». К слушателям она была очень доброжелательной и на них не обижалась. Лет через пятнадцать я встретил эту женщину в академическом детском садике, она работала здесь нянечкой: принимала и выдавала родителям малышей, в том числе, нашего сына Сереженьку. Она мало изменилась. Малышам с ней было хорошо.

За столовой располагался внутренний академический парк с вековыми деревьями. В него выходили запасные двери клиник и штаба академии, в нем располагались ботанический сад, детский сад и детская площадка. Днем здесь гуляли больные в больничных халатах и детишки. Посреди аллеи парка стоял на постаменте невысокий памятник Вилие – первому начальнику академии, генералу. Академия была открыта при императоре Павле 1-м. Среди деревьев располагался одноэтажный корпус на несколько комнат с одним входом. Его именовали «арабским домиком»: будто бы в нём когда-то жила арабская делегация. Домик этот был построен явно ещё в 19-м веке. На скамейках парка удобно было готовиться к экзаменам.

Приходили первые письма: от отца из Евпатории, от моих друзей из подмосковной Шереметьевки (Али Скобелевой, Бори Рабиновича, Тамары Еськовой, Майи Чигаревой). Судя по письмам, братья мои и сестра успешно учились и росли. Саша и Люся в Москве, а Володя – в Евпатории, где служил отец. У моих одноклассников складывалась студенческая жизнь. Писала даже наша учительница – Алевтина Алексеевна – просила кому-то что-то посоветовать или чем-то помочь. Я отвечал.

На ноябрьские праздники слушатели впервые получили увольнительные. Общежитие опустело, остался только наряд. Можно было, наконец, посмотреть Ленинград. Договорились, что город мне покажет Лиза Новоженина. Наш маршрут был таким: ул. Восстания, где она жила, Невский проспект, памятник Екатерине, Казанский Собор, Дворцовая площадь с выходом на нее через арку, Зимний дворец, Адмиралтейство, Александровский сад с памятниками Жуковскому, Гоголю и другим писателям, Пржевальскому, памятник Петру 1-му, Исаакиевский Собор, памятник Николаю Первому (о котором говорили, что «дурак умного догоняет, да Исакий мешает»). Уставшие возвратились домой к Новожениным.

За прошедшие с тех пор 60 лет (а бывать и даже жить в этом городе мне приходилось часто) вся его красота стала мне знакомой до боли. К тому же Ленинград – мой родной город. Но тогда, 7 го ноября 1950-го года, встреча с ним стала открытием, посвящением в мир прекрасного. Это вызвало состояние эстетического шока. Мальчик из Подмосковья, я, конечно, видел до этого Московский Кремль, Исторический музей, Большой театр, но все это было несравнимо с ансамблями Петербурга. Я был переполнен впечатлениями. Лиза, с детства знавшая эти достопримечательности, рассказывала о них увлеченно, с любовью, как о своих друзьях.

На следующий день мы прошли по улице Жуковского, мимо здания Цирка, памятника Пушкину и Церкви Спаса на крови и оказались на Марсовом поле. Громадное, оно простиралось до Кировского моста и Летнего сада. В центре его громоздились памятные гранитные плиты с надписями, напоминавшими засохшую кровь, и вечный огонь в честь погибших революционеров. Выпал снежок, и все напоминало картину, выполненную в графике. Лебяжья канавка не замерзла еще. Летний сад был полон опавших листьев и мраморные фигуры, и даже дедушка Крылов выглядели по-осеннему сиротливо. А за набережной простиралась самая широкая акватория Невы – между Литейным и Кировским мостами. За мостом видны были стены крепости и Петропавловский Собор.

Вернувшись домой, замерзшие, мы с удовольствием отведали горячего супа, а потом долго пили чай с вареньем. Рассказывали Лизиной маме и её тёте – Татьяне Григорьевне – об увиденном в эти дни. Мне казалось удивительным, как я мог так долго жить без этого. Лизанька, показав мне свой Ленинград и подарив его мне, уже только этим подняла меня на новую ступень человеческого роста. Прежние мои, школьные, привязанности не то, чтобы потускнели, но получили какое-то другое измерение. Я стал взыскательнее. Жизнь оказалась богаче, чем я считал, но и сложнее. Стало более очевидно мое несовершенство. Мне подарили, а что подарить мог я? Только наивную доверчивость и преданность? Среди этих замечательных, интеллигентных людей, ленинградцев, со сложившимся домашним бытом, мой уровень образования и воспитания оказался недостаточным. В моей жизни, кроме эвакуации, послевоенного детства и жизни среди чужих людей, ничего не было. Откуда же было взяться городской культуре! Тем не менее, у меня в Ленинграде появились родные люди и друзья. На этом и расстались: до Нового года вряд ли можно было увидеться. Но жизнь уже стала теплее. Мне ведь было всего 17 лет, родные были далеко и, кроме койки в общежитии и шинели, меня ничто не грело.

Занятия на анатомической кафедре становились все труднее. Было много фактического материала, требовалось знание латыни и навык пространственной памяти. Нужно было не только знать, к примеру, ту или иную борозду по латыни, но и мысленно представлять ее и видеть, где она находится. А таких бороздок, мыщелков и синусов было тьма. Рассказывали, что в 19 веке на экзамене практиковалось такое: профессор подбрасывал кость, а слушатель должен был успеть узнать ее за время падения. Приходилось зубрить и тренировать друг друга. Некоторые приносили в общежитие на ночь кости и буквально спали с ними. А утром возвращали. Мы очень уставали.

Сменился преподаватель, им стал доцент Французов, спокойный, но требовательный и справедливый человек. Мы не могли тогда понять, зачем нужна была такая тщательность фактических знаний. Видимо, это судьба всех фундаментальных базовых дисциплин, они – основа дисциплин конкретных, будь то хирургия или терапия. Не случайно анатомом из 200 человек нашего выпуска стал только один, ныне академик, сохраняющий в Мавзолее тело В.И.Ленина (Денисов-Никольский). Но тщательности и фундаментальности научились все.

После ноябрьских праздников всем взводом посетили Аврору. Поднялись по трапу. Прошли по отсекам и палубам, посмотрели и пощупали знаменитую пушку. Аврора стала музеем, одним из музеев Октябрьской Революции. Руководил им один из участников тех событий на корабле в 17-м году. Он и экскурсию вел. Это было также торжественно, как посещение Мавзолея.

Финляндский вокзал к началу 50 – х годов оставался небольшим. Перроны были оснащены фонарями старой конструкции. В сущности, вокзал был пригородным: обслуживал электрички. Старина его была привычной и какой-то домашней. В левой половине вокзала на рельсах стоял небольшой паровоз начала века, на котором в апреле 17-го года Ленин прибыл в Петроград из Финляндии. Теперь это было памятным свидетельством Революции.

Декабрь был холодным и темным. Улицу Боткинскую завалило снегом. Слушателей привлекали к его расчистке. Это было неплохо, так как позволяло нам побыть на воздухе и поработать физически.

Стало известно, что на Новый год я буду дневальным по курсу, а значит, планы на праздники сокращались. Дежурство дежурством, но Новый год нужно было как-то отметить. Запаслись продуктами. На ул. Лебедева был большой рыбный магазин. Мы любили заходить в него: столовская еда надоедала. Чего там только не продавалось! Селедка, корюшка, треска копчёная, в брикетах, завязанных веревочками, палтус, угорь морской. Жаль только, что жалование у нас было небольшим, но мы все же покупали. И на Новый год купили.

Дежурство на курсе ничем плохим не ознаменовалось, хотя в комнатах народ, конечно, выпивал. Попировали и мы, наряд.

Второго января мы с Лизой сходили на экскурсию в музей Арктики. Там были материалы о папанинцах (сам Папанин был в то время еще жив), палатки, лодки, приборы, фотографии полярников. Я вспоминал там о Боре Шеломанове, моем школьном друге, поступившем в Московский медицинский институт. Его отец был полярником и работал на Ямале. Лиза любила и знала географию, пойти в этот музей было ее инициативой. И я рад был, что побывал в нем. Не уверен, что этот музей существует сейчас. Среди увиденных льдин и торосов я не чувствовал себя одиноким. Мне показалось, что, может быть, из нас с Лизой получатся со временем «два капитана». Помните: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»

Сразу за новогодними праздниками началась экзаменационная сессия. Я всё сдал благополучно, главное, получил зачет по остеологии и синдесмологии. И группа наша прошла сессию без троек.

Перед самыми каникулами мне поручили выступить по радио Академии, вместе с профессорами Куприяновым (кафедра факультетской хирургии) и Рождественским (кафедра марксизма– ленинизма). Мне исполнялось 18 лет, и я должен был впервые принять участие в голосовании на выборах в Верховный Совет страны. Агитационные выступления были назначены на 26 января, то есть на день моего рождения. Это происходило в клубе. Хирург Куприянов, тогда уже очень известный профессор, убедительно агитировал радиослушателей за ученого из нашей академии. Марксист Рождественский страстно говорил о токаре с «Металлического завода», а я – о товарище Сталине. До этого меня в Политотделе долго тренировали. Сталина выдвигали везде, а проходил он по какому-то одному из округов. Я думаю, что у меня получилось не хуже, чем у профессоров.

В каникулы съездил в Москву. Там, на 3-ей Парковой улице, уже в 7-м классе учились Люся и Саша. Жили они вместе с сестрой Любой и тетей Валей. При встрече все было обычным и родным. Но впервые Люся обратилась ко мне как к старшему брату за советом, как ей дальше жить, к чему стремиться. Было очевидно, что она взрослеет. Появляются вопросы, а кого спросишь? Что я мог ей ответить? Нужно закончить 7 класс, нужно больше читать, особенно классиков и сверх школьной программы. Предложил ей поддерживать связь со мной, переписываться, не считать себя неудачницей и одиночкой, тем более что она на самом деле становилась очень привлекательной девушкой. Позже она стала присылать мне письма. И я ей отвечал. Она тянулась ко мне как к чему-то надежному, разумному и родному. Это у нее появилось еще в раннем детстве и находило во мне отклик. Я стал тревожиться о ней.

Побывал я и в Шереметьевской школе. По предложению Людмилы Ивановны, учительницы литературы, я и Аля Скобелева выступили в ее подшефном 10-м классе с рассказами об учебе в высшей школе и ответили на вопросы учеников. Мы стали их ближайшим будущим. Встретились в учительской и с Алевтиной Алексеевной, которая так и работала завучем школы. Прошло полгода, а жизнь нас, выпускников, уже заметно изменила. Школьное время стало восприниматься критически не только мною. Мы росли, становились более реалистичными, но в душе покрывались, по прежнему, все тем же школьным «романтическим одеялом». И Аля оставалась все такой же милой, но что-то, мое ленинградское, стало отодвигать ее от меня. Я в ней этого нового, высокого, образа, какой-то мечты уже не находил. Но она оставалась той девушкой, которой я еще год назад писал стихи. Появились сомнения. С другой стороны, нельзя же было жить всю жизнь в обнимку с мечтой как с Александровской колонной? Сомнения не разрешались и мучили.

Вернувшись с каникул, все мы почувствовали, что соскучились по друзьям, по Ленинграду и, как ни странно, по анатомке. Начались занятия по более сложным разделам анатомии: спланхнологии (внутренние органы), сосуды, нервная система и прочее. Это было сложнее, но ведь и мы уже стали другие, более опытные.

Нас, слушателей, периодически стали ставить в караул по академии. Это входило в обязанности караульной роты, имевшей свое помещение. А нас привлекали к этому, наверное, чтобы прививать навыки дежурной службы и обращения с оружием. Дежурства были ночные: с 17.00 до 8.00. Заступали в караул прямо после занятий и после окончания дежурства вновь шли на занятия. В дежурном помещении стояли нары, было душно, пахло ружейным маслом, сапогами и портянками. Разводящий – сержант – отводил к охраняемому объекту (обычно, это были секретные библиотеки, склады и т. п.), здесь производилась смена караула в соответствии с Уставом караульной службы, и начиналось двухчасовое дежурство. Затем 2 часа можно было отдохнуть на нарах и снова, как говориться, – ружье на ремень. Выдавалась тяжеленная винтовка Мосина образца 1891 г. и патроны к ней. Хлопотное дело, к которому нужно было как то привыкнуть.

Однажды в феврале я охранял секретную библиотеку. В помещении, это был длинный коридор с опечатанными дверями, было очень тепло и душно – батареи были огненными, а окна закрытыми. Ни стула, ни стола, ни подоконника. Я ходил-ходил по коридору, невыносимо хотелось спать. Тишина давила. И через час я заснул: видимо, прислонился к стене с ружьем в руках, сполз и так и сидел на полу в обнимку с винтовкой. Разбудили меня разводящий и сменщик мой – Игорь Стримовский. Оказывается, они, не дождавшись ответа на звонок, открыли дверь в библиотеку, нашли меня спящим (это было не трудно), растолкали, забрав винтовку на всякий случай, и вывели на улицу. Сменщик остался. Только оказавшись на морозном воздухе, причем не сразу, я понял, что что-то произошло. Я был без оружия! Только перед караульным помещением сержант отдал мне винтовку и объяснил, что же произошло. Сон на посту с оружием в руках! Это означало увольнение из Академии. Тем более, что накануне уже был подобный случай, там слушателя спасло только то, что он был кандидат в стипендиаты. Разводящий сказал, что не будет докладывать о происшествии. Пожалел меня. Оказалось, это был тот мой сосед по палате в инфекционном отделении, где я лежал с ангиной и с которым я делился компотом. Он не забыл меня.

Позже, будучи в карауле, я чего только не делал, чтобы не заснуть: приседал, бегал, ползал по-пластунски, отжимался. А когда охраняемый объект был на воздухе, заснуть было трудно, но замерзнуть запросто.

В 1951-м году широко праздновалась какая-то годовщина советско-китайской дружбы. В Москве гостил председатель Мао. Композитор Мурадели написал песню «Москва-Пекин», где провозглашалось, что «Сталин и Мао слушают нас». В Политотделе решили создать на нашем курсе хор, который разучит эту песню-гимн и позже исполнит ее перед профессорско-преподавательским составом в клубе. Я был назначен ответственным организатором. Каких трудов стоило многими вечерами загонять слушателей на хор! Я искренне старался, и только за это меня не побили. Был и художественный руководитель. Зато как пели! Мужественная песня. Главное, что мы действительно верили, что Сталин и Мао слушают нас. По большому счету, так оно и было.

В художественной самодеятельности курса участвовала Катя Волкова – жена нашего слушателя, Юры Волкова. Полное имя ее – Екатерина Демьяновна. Она великолепно танцевала, а главное – была очень чистым и добрым человеком.

За общежитием располагался академический стадион: футбольное поле, волейбольная площадка, беговая дорожка. Стадион был окружен высоким забором из проволоки. С начала весны он стал использоваться интенсивно. Были свои рекордсмены: травматологи Ткаченко, Фаршатов, слушатели Бабияк (наш), Фелицын (наш), Камалов (наш). Это все – по бегу и прыжкам. Я был здесь середнячок.

Как-то меня окружили ребята и стали упрашивать выступить в соревнованиях со слушателями 2-го курса по боксу. Оказывается, я был единственным на курсе, имевшим вес «пуха». Действительно, я весил 53 кг (сейчас 88…). Секрет был прост: если я не соглашусь, нам запишут «очко». Пришлось уступить. Стали тренироваться в Ленинской комнате, вынеся оттуда мебель. Учили, как держать руки в перчатках, как отскакивать и увертываться, как нападать. Никогда раньше я не боксировал. Выяснилось, что против меня будет выступать в таком же весе тренер всей команды наших противников. Уж он-то знал, как нападать. Решили не отказываться. И вот, в мае. в Окружном спортзале (недалеко от института им. Плеханова) состоялись бои. Первой была моя весовая категория.

Вокруг площадки расположились немногочисленные зрители (с обеих курсов), высоко над головой уныло горела одинокая лампочка, замызганная при побелке. По команде я вышел на ринг. Сблизились с противником. Он был маленький и юркий. Страшно не было и больно тоже. Он методично бил меня в нос, а я только уклонялся. Мои перчатки иногда ударялись о его перчатки, но большего мне добиться не удавалось. Казалось, что его руки были длиннее. Когда объявили перерыв, я, сидя на стуле в своем углу, заметил, что мои перчатки были, словно лаком, покрыты кровью и что майка тоже была в крови. Мне обтерли лицо, вытерли перчатки и выпустили на ринг. Второй раунд был таким же. Он мог бить где угодно, но бил только в нос. Поскольку я держался хорошо, как мне казалось, бой был продолжен и в третьем раунде. К его концу я неожиданно мягко опустился на мат. Мне стало так легко. Лежал бы и лежал. Я что-то видел, но ничего не слышал. Не слышал криков зрителей, но слышал, что, стоя над моей головой, судья ведет счет. Я сообразил, что был в нокдауне и медленно поднялся. Я недоумевал, почему судья продолжает счет, ведь я уже стоял. Тут я услышал, что все кричат: «К бою! Руки подними!» Я поднял руки, и бой продолжился. Но еще через полминуты он был остановлен ввиду явного преимущества моего соперника, прозвучали аплодисменты, но к кому они относились, я не понял. Пошли к умывальнику. Вымыли мои лицо и грудь. Остановили кровотечение из носа, постирали майку и, поскольку другой не было, ее же, выжатую, и одели. В автобусе наши меня подбадривали и даже хвалили, так, как будто бы что-то я все же успел сделать. А вечером на ужине весь второй курс, стоя, выпил в мою честь по стакану компота: за храбрость.

Через месяц мне была вручена почетная грамота от имени Начальника Академии за второе место в легчайшей категории. Больше я в бокс не играл.

Много времени стало требовать изучение химии. Сначала неорганическая (Фома Рачинский, очень популярный профессор), затем органическая, физколлоидная (профессор Низовцев), и через год предстояла биологическая химия (профессор Г.Е.Владимиров). Этого требовало последующее изучение патологических процессов в организме человека и понимание лекарств. Преподаватели были замечательные. На стене химического корпуса, выходившего на Неву, висела доска, посвященная профессору-химику и, одновременно, композитору – Бородину, написавшему музыку к опере «Князь Игорь». Это было в конце 19-го века. Я узнал об этом впервые.

Старшиной курса стал майор медицинской службы Мироненко Георгий Семенович, фронтовик, грамотный, интеллигентный человек. Он оставался старшиной до конца нашего обучения.

Экзамены в весеннюю сессию прошли успешно. Впереди предстояли лагерные сборы. Они традиционно проводилось в Красном Селе.

И вот, в начале июля, весь курс на электричках выехал в Красное Село. Там, на возвышенности размещался лагерь: стояли развернутые в линию лагерные палатки с койками, имелись стационарная столовая, склады, душевые, медпункт. После размещения пришлось по графику стоять под грибком в качестве дежурного. За лагерем стоял лес, на его окраине возвышался памятный камень курсантам военных учебных заведений Петербурга, проходившим здесь подготовку еще в 19-м веке, поставленный самими курсантами, а через глубокую долину, по дну которой бежали электрички, располагался сам город Красное Село. На западе от лагеря высилась гора Воронья, с которой немцы в войну свободно рассматривали дворцы Ленинграда. Это была стратегически важная высота. Здесь шли упорные бои. Красное Село было захвачено.

20 июля я сбегал в город и послал телеграмму сестре Любе с поздравлениями – ей исполнился 21 год.

Лагерный цикл продолжался дней 20 и включал полевые занятия, различные построения и перемещения, ночную игру с хождением по азимуту и учебную тревогу с получением оружия и маршем через Красное Село далеко за город с последующим возвращением.

Тревогу объявили часов в 5 утра. Мы, молодые, воспринимая все всерьез, дружно бросились к оружейному складу за получением винтовок. Затем строем, с винтовками за плечами, двинулись в сторону Красного Села. Пока было по-утреннему свежо, идти было относительно легко. Но через час мы уже тащились, а не шли. А старослужащие, предвидя, что винтовок всем не хватит, получать их не спешили и теперь шли налегке. Винтовки были очень тяжелыми. Еще через час стало жарко, июльское солнце палило. Мы покрылись потом, он выступал на гимнастерках, щипал глаза. Болели ноги, наверняка возникли потертости. Но, когда подходили к лагерю, за километр, колонна подтянулась, построилась и затянула песню «Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать, то ли дело под шатрами в поле лагерем стоять». Чего нам это стоило! Но мы не подкачали. Когда пришли в лагерь и уже в палатках сняли сапоги, увидели пузыри на стопах и голенях. Босиком, хромая, потащились в медпункт, где нам была проведена первичная хирургическая обработка. В последствии дня три мы считались больными и приходили на перевязки. Вот какой оказалась цена наивного патриотизма. Когда я Юрку Филимонова упрекнул, что он, комсомолец, оказался в числе сачков, он ответил мне: «Моралист-скотина!». Но это осталось на его совести. В общем, я не жалею, что помучился на марше. Хотя бы потому, что поумнел.

В свободное время, особенно в жару, спускались к полотну железной дороги, к пруду. Помню, слушатель Шустов нырнул в пруд «рыбкой» с разбега и сильно ударился головой о каменистое дно. Лежал несколько дней с сотрясением мозга в лазарете лагеря.

В конце лагерного сбора курс построили возле кургана, возвышавшегося посреди поля и именуемого курганом Каткова. Полковник Катков, старший преподаватель кафедры тактики, был высокого роста, с могучей фигурой. Стоя на кургане в плащ-накидке, он напоминал статую Командора. Это впечатляло. По случаю окончания сборов в лагерь приехал и генерал-майор Н.А. Кичаев, заместитель начальника академии по строевой части. Одна нога у него была в протезе. До войны, в Туркестане, он, командуя кавалерийской дивизией, в учебном бою повредил ногу, которую позже ампутировали. Но он остался на службе, хотя на фронт уже не попал. Он поблагодарил курс за успешное проведение лагерного сбора и пожелал всем отдохнуть в предстоящем отпуске.

Отпуск я провел в Евпатории. Собрались все Кирилловы, в том числе из Москвы. Приехал и Анатолий Прокофьев, один из уже знакомых мне заводских родичей, сумев, бедолага, перед этим перепутать время убытия поезда из Ленинграда с утреннего на вечернее. Из-за этого потратился и жил у нас весь отпуск без денег даже на курево, зато все время был трезвым как стеклышко.

Море, абрикосы навалом, помидоры, арбузы, дыни и общение – все это нам подарила Евпатория.

При возвращении в Ленинград в конце августа на перроне ленинградского вокзала Москвы меня провожали мои друзья Аля Скобелева и Борис Рабинович.

Второй учебный год /1951/1952/

В сентябре к нам пришла приятная новость: нам, слушателям, не имевшим офицерских званий, присвоили звание младшего лейтенанта медицинской службы. Радости было много: мы получали жалование и право жить не в общежитии, а в городе.

Так, в 18 лет я стал офицером! (Знал бы я тогда, что мне осталось прослужить еще всего 41 год).

Вторая новость была в том, что наш курс переезжал с улицы Боткинской на первый этаж здания по проспекту Карла Маркса. Рядом с ним размещался Военно-медицинский музей (сейчас на этом месте – гостиница «Ленинград (С-Петербург)». Вход был с ул. Клинической. Комната нашей группы размещалась таким образом, что из нее была видна Аврора. Пока было тепло, можно было влезть в комнату через окно. В крайних случаях так и делалось.

Часть слушателей – женатых или имевших родственников в городе – из общежития ушли. Среди них был и Яша Могилевский, отец двух детей.

Клиническая улица была улицей особенной, на нее выходили несколько клиник: акушерства и гинекологии, ЛОР, стоматологии, а через двор – несколько хирургических, кожная и глазная клиники, приемный покой, Фундаментальная библиотека, а также кафедра физкультуры, клуб и столовая. Улица была вымощена деревянными вертикальными брусками, вбитыми каждый в землю на полметра вглубь. В дождь проезжая деревянная часть улицы поглощала лужи. Колесный и современный транспорт по такой мостовой ехал бесшумно, что способствовало охранительному режиму в ведении больных. Это была внутренняя улица академии.

В начале семестра пришлось познакомиться с Учебным отделом Фундаментальной библиотеки. Дело обычное: получали учебники. Но здесь работала удивительная библиотекарь – Валя, так ее все звали, а ее знали в Академии все. Увидев однажды читателя, она не только помнила его и книги, которые он взял, но и все, что касалось его, и безошибочно узнавала при новых встречах в библиотеке или на улице.

На площадке второго этажа библиотеки на постаментах стояли памятники ученым Академии, работавшим здесь в 19-м веке, в том числе Н.И.Пирогову, П. Загорскому и знаменитому анатому Буйяльскому. Медь памятников от прикосновений рук за сотню лет посветлела. Я постучал по одному из монолитов. К моему удивлению, в нем обнаружилась пустота. В других – то же. Это было открытие. Конечно, так и должно было быть, но казались – то они монолитами. Эта иллюзия возникала от внешней значительности памятников. Я уже знал, что такая же иллюзия иногда возникает при знакомстве с некоторыми людьми. Внушительные на вид, они на проверку оказываются пустышками.

Главным в семестре по прежнему оставалась анатомия. Практические занятия во все большей мере утрачивали механический характер, основанный только на запоминании. Но подготовка к занятиям требовала много времени.

Начались лекции по фармакологии. Читал их генерал маленького роста, рыженький и оттого похожий на солнышко. Его и звали – «эритроцит». На одной из лекций он вошел в аудиторию и торжественно произнес: «Блажен, кто поутру имеет стул без принужденья, тому и пища по нутру и все доступны наслажденья». Это была лекция о слабительных средствах.

Интересными были лекции и занятия по нормальной физиологии. Кафедра была тесно связана с деятельностью академика И.П.Павлова, умершего еще до войны. В ее аудитории лекции читали сначала проф. Лебединский (прямой ученик Павлова), а позже – проф. М.П. Бресткин. Оба были генералы м/с. Но люди они были совершенно разными: первый был аристократ, обладал изящной речью, второй был суетлив и выглядел, несмотря на генеральскую форму, как прапорщик. Правда, он умело проводил показательные вивисекции под наркозом на аудиторном столе. Он как бы извинялся за то, что носил генеральский мундир. Он не был виноват в смещении проф. Лебединского. Время было такое.

Раннее послевоенное время было насыщено переменами. Развернулась борьба идей в различных сферах жизни, в том числе в медицине и биологии. В 1948 году прошла памятная сессия ВАСХНИЛ АН СССР, на которой были подвергнуты разгрому виднейшие представители советской генетики довоенного времени (Н.И.Вавилов) и их последователи. Их обвиняли в бесполезности их деятельности для народного хозяйства, находившегося в трудном положении, в космополитизме, в буржуазном перерождении и т. п. Предавались анафеме даже их книги.

Это коснулось и ВМА. Наветы шли от академика Лысенко и его учеников, поддерживаемых ЦК партии. В результате по идеологическим мотивам были отлучены от активной деятельности видные ученые, в частности уже упоминавшийся нами начальник кафедры гистологии Н.Г.Хлопин. (Мы знали, что он ходит на работу уже лишенный права педагогической и научной деятельности). Слушатели, инстинктивно понимали, что этот человек страдает, при появлении его почтительно замолкали, как если бы нам было за что-то стыдно. Служители и преподаватели кафедры говорили о нем как о совершенно бескорыстном и преданном делу ученом.

Эта волна обрушилась и на физиологическую школу. Насаждение кортико-висцеральной теории смело существовавшую академическую школу физиологов, в недрах которой шло творческое развитие идей И.П.Павлова. Видные ученые были вынуждены оставить свои лаборатории и кафедры, их не выслушивали, с ними не считались. Среди них были Орбели, Лебединский, Гинецинский и другие.

Нам приказывали работать в фондах библиотеки и вымарывать тушью фамилии неугодных ученых в учебниках и монографиях. Так ученых казнили, хорошо хоть не сжигали их книги. Это мы сейчас так думаем, а тогда мы полагали, что распоряжение Политотдела было правильным.

В ту пору мы, слушатели Академии, многого не понимали в происходящем, как не понимали, почему, например, такое большое значение в прессе и на радио придавалось тогда работе И.В.Сталина «Марксизм и языкознание», книге, несомненно, написанной им самим, но не имевшей большого политического значения. Думаю, что об этом ажиотаже, устроенном идеологическим аппаратом партии, не знал и сам тов. Сталин.

Тогда особенно упорно отстаивалось все отечественное в науке. Возможно, эта борьба с «западничеством» была упрощением и извращением правильного тезиса о значении победы советского народа над фашизмом, его роли в освобождении Европы, о превосходстве социалистической системы, тезиса, который сам по себе ни в каком подтверждении не нуждался.

Ученые страдали, полезные направления в науке отбрасывались на десятки лет. На смену этим ученым приходила посредственность, не лишенная хватки и практической результативности, но так ничем и не прославившая науку.

Но не все мирились с этим положением. Известный физиолог, уволенный из АМН, Гинецинский вынужден был устроиться в какой-то экспедиции на Белом море и там, экспериментируя на рыбах и медузах, увлеченно исследовал механизмы нарушений водно-солевого обмена. Впоследствии он издал великолепную монографию по этому вопросу.

И всё же мелкие людишки, случайные карьеры были редкостью. Их вытесняла традиция служения делу.

В начале 50-х годов по Ленинграду прокатилась волна преследований среди партийных работников и руководителей учреждений и предприятий: началось так называемое «ленинградское дело», якобы связанное с заговором ленинградского руководства против центрального советского правительства. Именно так было истолковано стремление к большей самостоятельности Ленинграда в структуре государственной власти, хотя это и соответствовало действительному росту значения северной столицы.

Люди тогда не очень понимали смысл происходящего. К тому же все осуществлялось секретно. Полетели головы, были расстреляны виднейшие коммунисты, руководившие обороной блокадного города, в том числе тов. Кузнецов и Попков. Сотни были посажены или уволены. Помню, один из слушателей был исключен из Академии только за то, что отказался развестись со своей женой, отец которой был объявлен «врагом народа».

Это сейчас я все понимаю. А тогда все происходило как будто где-то и нас практически не касалось.

На смену нашему первому начальнику курса пришел другой – полковник Дробышевский, человек интеллигентный, тоже фронтовик.

А обычная жизнь шла. Как-то один из сокурсников попросил меня встретиться с его девушкой, студенткой Университета, и попытаться уговорить ее отказаться от чрезмерной привязанности к нему. Просьба была, согласитесь, очень деликатная. Почему он попросил об этом именно меня, я не знал, мы не были близкими друзьями. Но надо было выручать парня.

Я пришел к указанному месту их свидания. Это был садик возле домика Петра на Петровской набережной. Посетителей там было мало, и я быстро нашел эту девушку. Она, конечно, удивилась, что вместо ее возлюбленного пришел другой младший лейтенант медицинской службы. Познакомились, и я объяснил, почему С. не смог придти. Когда она успокоилась, я сказал ей, что у него сейчас трудный период – и в учебе, и в семье. И в отношении их дружбы у него немало сомнений, поэтому он просит о некоторой передышке: ему нужно подумать о многом для их же пользы. Говорил я спокойно, выслушивал ее, успокаивал, когда она начинала плакать. Сказал, что С. не очень надежный человек и что она, возможно, заслуживает лучшего. Мне стало как-то обидно за нее, она была такая славная, что даже начинала нравиться мне. Она была студенткой 2-го курса географического факультета Университета. У нас нашлись даже общие знакомые. Постепенно она успокоилась, и, пообщавшись, около часа, мы уже расстались друзьями. На следующий день я обо всем рассказал С., сделав вывод о том, что он вряд ли достоин ее, упомянув и о своей симпатии к ней. Позже они помирились и спустя какое-то время поженились. Я случайно встретил их вместе у метро «Владимирская» спустя 15 лет. Оба они жили и работали на Камчатке и были счастливы.

На кафедре анатомии прямо в большом коридоре были выставлены экспонаты из коллекции Н.И.Пирогова, представлявшие собой заспиртованные тела младенцев, имевшие те или иные пороки развития мозга или внутренних органов. Хотя прошли уже более 100 лет, эти материалы хорошо сохранились. Демонстрировали нам и атлас Пирогова, содержащий изображения срезов тканей и органов человеческого тела, выполненные им лично с учетом всех правил топографии. В свое время это было новаторством в анатомии. Целый класс был занят шкафами, в которых хранились черепа раненых с той или иной черепно-мозговой травмой, полученной в боевых условиях (Крымская и Балканские войны).

Много сил требовало освоение латинского языка, но это было нужно, по-крайней мере, при изучении анатомии. Посещали занятия и по французскому языку. Преподаватели были отличные (Щёголев, Сидорова). Особенно нам удавалось утреннее приветствие («Лё камарад профессор! Лё групп нюмеро труа э презант о компле!»). Произнося его, я поражаю собеседников знанием французского и спустя 50 лет!

Наше развитие продолжалось не только в профессиональной области. Как-то в октябре, проходя по ул. Лебедева, я поднял письмо, без конверта, сложенное пополам, валявшееся у водостока. Письмо было написано синими чернилами крупным почерком. Уже первые строки заинтриговали меня. Писала женщина. Она обращалась к любимому мужчине с мольбой не оставлять ее. Каждая строчка письма буквально горела страстью, нежностью, отчаянием. Ее не оставляла надежда, и она не хотела прощаться. Женщина переживала трагедию. Мне все это было незнакомо, любовь превратилась в крик о помощи.

Делать было нечего. Повидимому, тот, кто письмо получил, не пожелал его сохранить. Письмо меня потрясло живым чувством. Я посоветовался с моей двоюродной сестрой Люсей, которая жила в Ленинграде, училась уже на 4-м курсе педиатрического института и готовилась стать детским психиатром. Она объяснила состояние этой женщины как адекватное ее чувству, делающему ей честь. Можно было думать, что адресат не достоин такой любви. Так бывает. «Бурное чувство обычно долгим не бывает», – сказала она. «Придет освобождение, полученный урок научит. Так что, может быть, все будет даже к лучшему». Чужие уроки тоже учат.

Часть слушателей, у которых появились деньги и свободное время, стали охотно знакомиться с женщинами свободного поведения, «ночными бабочками», как я их называл. Они возвращались в общежитие поздно, подвыпившие. Потом хвалились успехами и приобретенными навыками. Особенно славился Дом офицеров, у входа в который вечерами собирались десятки проституток.

Многие зачастили в различные институты, на танцы, не вылезали из кафе, подыскивая себе невест.

Однажды я был свидетель, как гардеробщица в нашей столовой, уже старая и больная женщина, громко и негодующе отчитывала одного из таких «ходоков», рекомендуя ему и таким, как он, прочесть «Крейцерову сонату» Льва Толстого. Когда-то я читал это произведение. Что-то о ревности и измене. Решил, что надо перечитать. Но бросилось в глаза другое: старая гардеробщица была на голову образованнее и воспитаннее нас, «академиков».

Анна Гавриловна, Лиза и я съездили на Ржевку, на Полигон. Там жили Александр Григорьевич Новоженин c женой тетей Аней. В тех местах до войны жило большое семейство Кирилловых. На Ржевке, на Пороховых, на артиллерийском полигоне. Жила там и Елизавета Григорьевна Кириллова, родная сестра моего деда. Судьба у Кирилловых сложилась по-разному. Большинство в блокаду умерли с голоду. Выжили немногие. Елизавета в 20-е годы молодой девушкой вышла замуж за вдовца – мичмана еще царского флота Григория Новоженина. У того от первого брака была дочь – Татьяна, оказавшаяся ровесницей новой жене отца. Елизавета родила мужу двух сыновей: Павла и Александра. В 30-х годах и она, и муж ее умерли. У Татьяны и Александра детей не было, а у Павла Григорьевича и его жены Анны Гавриловны в 1931 году родилась дочь Лиза. Мой отец дружил со своим двоюродным братом Павлом и с Татьяной. В 1942 г. дядя Павел погиб на Карельском фронте.

Татьяна Григорьевна своей семьи не имела и жила с Анной Гавриловной и Лизой. Она десятки лет, в том числе в течение всей блокады, работала старшей хирургической сестрой Куйбышевской больницы на Литейном. После войны она была награждена орденом Ленина. Продолжала тетя Таня трудиться и в те дни, о которых я повествую в этой книге. Я думаю, что к ней вполне применимо уже знакомое читателю звание «служитель», которое характеризовало ленинградцев того времени.

Дядя Саша Новоженин был моряк, капитан второго ранга. Воевал. Остался жив. Работал на Полигоне. Встреча у них в семье была очень теплой. Эта поездка закрепила наши родственные связи. Нужно сказать, что отец мой, служба которого уже 4 года продолжалась в Евпатории, в частности на крымском артиллерийском полигоне, мечтал перевестись со временем в Ленинград. Его тянуло на родину.

В конце декабря возникло содружество слушателей нашего курса и артистов труппы Пушкинского театра. Артисты, которые приходили к нам, были хорошо известными. Инициатором этого содружества стал один из наших слушателей – Зорин Александр Борисович, уже тогда выделявшийся подчеркнутой внешней культурой, системностью знаний и, вместе с тем, скромностью. (Сейчас он крупнейший кардиохирург России, профессор, генерал-майор м/с). Встречи проходили в одном из холлов Клуба Академии.

В это же время произошло несчастье – умер от отита слушатель нашей группы Олег Хохлов, отличавшийся отменным здоровьем. На курс он прибыл из Кронштадта. Не вовремя обратился к врачу, а потом даже личное участие в его судьбе знаменитого профессора Воячека – начальника кафедры болезней уха, горла, носа – не спасло его. Умер от менингита. Это была первая потеря на курсе. Она показала нам, как молодость обманчива. Вскоре умер и слушатель Хорст – от лейкоза.

Кафедру ЛОР-болезней возглавлял профессор, генерал – майор м/с В.И Воячек. Его знал весь Ленинград. Рассказывали, что в 20-е годы было трое двоюродных братьев Воячеков, и все Володи. Они возглавляли общество «Долой рукопожатие», созданное, вероятно в гигиенических целях: эпидемий после революции было предостаточно. В 30-е годы К.Е.Ворошилов, посетив с инспекцией ВМА, наградил, от имени Верховного Совета СССР, проф. В.И.Воячека орденом Ленина. В нашу бытность он, хоть и читал лекции и оперировал, был уже очень стар. Он жил в доме на Кутузовской набережной и ходил на кафедру пешком через Литейный мост. Иногда мы сами это видели. Вечером, накинув на пижаму генеральскую шинель, он частенько прогуливался по набережной напротив своего дома. Однажды хулиганы напали на него, сняли с него шинель и убежали. Он вернулся домой, сообщил об этом в милицию. Милиция вышла на воровское сообщество с просьбой помочь вернуть украденное. Воячек был так знаменит, что эта просьба была немедленно выполнена. Более того, воришки принесли свои извинения профессору.

Не помню, как справляли Новый год. Затем долго шли экзамены, главным из которых был экзамен по нормальной анатомии. Готовились, забывая даже поесть. Но все прошло отлично, сказалась длительная, почти двухлетняя подготовка и высокая квалификация учителей. Они, собственно, экзаменовали самих себя.

Каникулы. Куда поехать? Конечно, в Шереметьевку, к друзьям. Дня два пожил у Рабиновичей, повидался с Алей. Встреча показала, что, оставаясь друзьями, в чем-то большем мы теряем друг друга. Время и возникший новый опыт отдалили нас настолько, что стало ясно – впереди у нас разные судьбы. Я и позже бывал в Шереметьевке, но мы с ней там уже не встречались.

4-й семестр был заполнен различными предметами. Многие из них были важными. Это касалось патологической анатомии (нач. кафедры – проф. А.Н.Чистович), фармакологии (проф. С.Я.Арбузов), биохимии (проф. Г.Е.Владимиров). Но тревожили и другие дисциплины: тактика и ОТМС, марксизм-ленинизм,

На кафедре патанатомии были замечательные коллекции – как макро– так и микропрепаратов. Сколько труда было вложено преподавателями и лаборантами, чтобы собрать и сохранить их, превращая в музей. Запомнились и преподаватели: проф. М.М.Гольштейн, Агеев, Чудаков. Здесь прививались навыки микроскопии. Одного запоминания препаратов было мало, нужно было осмысленно представлять себе тот патологический процесс, который эти препараты только иллюстрировали.

В марте мы с Юрой Филимоновым вместо занятия по тактике уехали за город на электричке. Оба мы тяготились изучением Полевого Устава. Филимонов без конца придирался к молодому преподавателю – майору. Даже отказался отвечать на вопрос, какова должна быть ширина окопа. Причем здесь медицина! А ведь он был не прав: ширина окопа должна была составлять не менее 2-х метров, это позволяло пользоваться носилками при выносе раненых. В общем, нашла коса на камень. Филимонов получил тройку по тактике. Это была единственная тройка из всех оценок, полученных им за все время учебы в Академии. Остальные были отличными. Это не позволило ему получить золотую медаль академии и даже диплом с отличием. Ему предлагали пересдачу, но он отказался. Вот такой был мой друг Филимонов.

Занятия по марксизму-ленинизму я любил. Здесь приветствовались дискуссии. Было не просто, но интересно вчитываться в работы Ленина. Не любил я только ведения конспектов. Иногда их наличие и прилежность ценились выше, чем знание.

Преподаватели были разными. Некоторые запомнились своей убежденностью и принципиальностью. Такими были профессора Рождественский и Курбатов. Рождественский внешне был очень похож на Суворова. Холерик, спорщик в наступательной манере, даже хохолок на его голове выдавал это сходство. Курбатов, иллюстрируя как-то в споре непримиримость капиталистической и социалистической систем, сталкивал свои кулаки. А кулаки у него были огромные. Это убеждало.

Кафедра ОТМС утомляла своей секретностью и обилием огромных таблиц. Конечно, навыки работы с секретной литературой и ведения секретных тетрадей были необходимы в воспитании командирских качеств. Но любовью это не пользовалось. Вместе с тем, кафедра запомнилась тем, что представляла собой целое созвездие крупных организаторов медицинской службы, знающих организацию её армейского и фронтового звеньев по личному опыту. Все профессора и преподаватели были фронтовиками. Среди них: генералы и полковники м/с Георгиевский, Григорьев, Иванов, Капустин. Только 5 лет прошло с момента окончания войны, опыт был огромен и требовал обобщения.

По кафедре организовывалось дежурство. Дежурный располагался у входа и должен был проверять пропуска. Все входящие такие пропуска предъявляли. Однажды в мое дежурство по лестнице от входной двери на кафедру стал медленно подниматься уже очень немолодой генерал Григорьев. Его все узнавали по густым черным бровям (позже такие мы видели только у Леонида Ильича Брежнева). Когда он поравнялся со мной, я, поприветствовав его, вежливо попросил предъявить пропуск или удостоверение личности. Он внимательно посмотрел на меня и, сдвинув брови, сказал, что сейчас покажет, и прошествовал на кафедру. Действительно, минут через 10 он вышел и показал мне удостоверение личности, заверенное министром обороны. А что было делать? Если бы я не спросил его, мог бы получить выговор. А так – все было по инструкции. Хотя его брови значили больше подписи министра.

Объявили о подписке на 35-ти-томное издание «Опыта Советской медицины в Великой Отечсственной войне 1941–1945 гг.». Издание осуществлялось на меловой бумаге, с цветными иллюстрациями, по распоряжению Совета народных комиссаров СССР, подписанному самим И.В.Сталиным. Издание для того времени было просто шикарное. Я подписался, хотя не вполне представлял себе, для чего это мне нужно. И хотя в последующие годы выкупил не все тома, не пожалел об этом. Они и сейчас со мной, несмотря на то, что за всю мою офицерскую жизнь жить пришлось на 14 квартирах. Есть среди томов и 29-й, «Болезни у раненых», под редакцией проф. Н.С.Молчанова, в последующем моего учителя.

В пригороде Ленинграда – в поселке Ольгино – жила моя родная сестра по отцу Оля. У нее была трудная судьба. Я уже писал об этом в книге «Мальчики войны». Блокадница. Мы не виделись с 1946 года. Я съездил к ней. Она жила в маленькой комнате, и у нее была уже годовалая дочка – Леночка. Муж ее бросил. Как жить? Нужно же было работать. Ребенка оставляла у соседей. Устроилась кондуктором в трамвайном парке. Денег нехватало. Раз в месяц она приезжала, и мы встречались. Делился с ней своей зарплатой.

К весне стало известно, что отца переводят из Евпатории в Ленинград на должность Ученого секретаря Военно-исторического музея артиллерии МО СССР. Должны были вернуться все, в том числе Саша, Володя и Люся.

Экзамены за 4-й семестр были сданы успешно.

В июне поездом из Симферополя вся наша семья прибыла в Ленинград. Все, кроме отца и мамы, оказались здесь впервые.

Поселились на маленькой улице Воскова, на Петроградской стороне, рядом с ул. Кропоткина, где жила семья Алексеевых, знакомая отцу еще с 20-х годов. До этого я у них бывал.

По приезде, разместив свои вещи, пошли в гости к Алексеевым. Это была учительская семья. В единственной, 16-тиметровой, комнате жили и старая учительница, уже на пенсии, Елизавета Михайловна, которая в 20-е годы работала под руководством Н.К.Крупской по созданию детских коммун, и Мария Сергеевна, учитель младших классов, 48-ми лет, которая вынуждена была лежать, прикованная к койке после операции на спинном мозге, и ее дочь Мариичка, закончившая десятилетку. Мария Сергеевна давала уроки на дому. Жили скромно, но в холодильнике у них всегда хранились банки с консервами. На черный день. Это был блокадный синдром, свойственный всем пережившим голод. До войны у них была квартира на Кировском проспекте, но их дом разбомбили немцы. Мария Сергеевна в 20-30-е годы дружила с нашей родной мамой, училась с ней в одной группе в Герценовском педагогическом институте, очень переживала ее смерть в 1946-м году. Когда-то именно в этой семье и познакомились мои родители.

Вот к ним-то мы и пришли. Встреча получилась нервной. Конечно, в этой высокообразованной семье наша вторая мама – Наталья Васильевна – ко двору не пришлась. С ее неполным средним образованием она, по их мнению, занимала не свое место в воспитании мальчиков и по определению не могла заменить нашу родную маму. Для отца и мамы это было обидно и, самое главное, это было несправедливо. Ведь она уже более 5-ти лет кормила, обстирывала и искренне заботилась об этих самых мальчишках. Мальчишки учились и росли здоровыми. Саша устраивался в Оптико-механический техникум, Вова перешел в 5-й класс. Да еще и своих дочерей поднимала. Ее нужно было поддержать, ведь ей и так было тяжело. Конечно, нашу родную маму, необыкновенную маму, которую они помнили, заменить было невозможно никому. Но мы и выжили-то благодаря отцу и этой второй нашей маме. Конечно, никто не сказал ей плохого слова, но и спасибо не сказали тоже. Правда, договорились, что Володя поживет у них какое-то время, чтобы разгрузить семью. Больше мама к ним никогда не приходила. Несправедливость долго лечится.

Вернулись в свою комнату на ул. Воскова и стали жить. Отец устраивался на работе в Музее. Приезжала Оля. Мы с Люсей и Вовкой осматривали Ленинград: кинотеатр «Великан», Кировский проспект, Петропавловскую крепость.

По маминой инициативе мы спустя 10 дней выехали в поселок на реке Вырица, в дом ее знакомой. Хозяев не было, и нам было вольготно. Здесь были и Володя, и Саша. Купались в речке, она была глубокая и холодная. Санька чуть не утонул в ней. Ходили в лес по грибы и землянику. Набирали целые корзины.

Через неделю вернулись в Ленинград. Они переехали в дом на ул. Куйбышева. Я ушел в общежитие, но забегал к ним.

Третий учебный год (1952/1953)

Третий курс считался одним из наиболее сложных. Предстояло сдавать экзамены по фармакологии, патологической анатомии, патологической физиологии, биохимии. Помимо этого, начинались клинические дисциплины: общая хирургия и пропедевтика внутренних болезней. Наш профессиональный рост только начинался, в этот период нашей учебы, при всех индивидуальных особенностях каждого, мы росли, как говориться, строем, также как ходили на лекции. Индивидуальность развития, выбор специальности нас еще ожидали.

Перемены в моей личной жизни тоже были достаточно типичными. Друзья по общежитию один за другим женились. К Саше Шугаеву из Белоруссии приехала Яна Карпович. Она была дочкой того самого директора Шкловского детского дома, в котором вырос он сам. Любовь началась у них еще в школе, и сейчас она приехала поступать в Санитарно-гигиенический институт им. И.И.Мечникова. Поступила. Познакомились мы с ней как-то на Пироговской набережной. Она была общительной и немного шумной девушкой. Такой она показалась мне на фоне сдержанного и скучноватого Саньки. Когда она узнала, что я буквы и людей вижу в цвете, тотчас же попросила меня сказать, какого цвета она? «Н» – серого цвета, «А» – белого. Вместе получилось: конь в яблоках. Смеялись. Она помнит это до сих пор, и иногда в письмах подписывается таким образом. Чуть позже в Ленинград приехали вся семья Карповичей, и Саша с Ниной поженились.

Юрка Филимонов познакомил меня со своей девушкой. Звали ее Мила. Она была студенткой мединститута. Она болела, и мы навестили ее в больнице. Это была красивая, умная и немного грустная девушка. Мы погуляли во дворе. Юрка острил и смеялся, а я в ее присутствии отчего-то робел. Она была в бархатном берете и напоминала испанскую принцессу.

Как-то в сентябре мы группой на теплоходе поехали в Петергоф. Там-то все пары и сошлись. Знакомая Вали Щербины с черными косами, в белом платье и широкой белой шляпе красовалась на палубе, действительно выделяясь своей красотой и напоминая какой-то женский образ из картин Врубеля. Все были красивые, ведь нам было по 19–20 лет.

А мне частенько было тоскливо. Писал стихи.

Туманный вечер,

Мокрые перила,

В Неве столбы огней

Да мутная волна.

А мне не легче,

И Нева не мила,

И теплых нет очей,

И лишь тоска одна.

Запомнилась кафедра биохимии. Преподаватели, как правило, были не молоды. Седые полковники, в том числе женщины. Кафедра еще до войны изучала различные биохимические процессы на вершине Эльбруса, в условиях относительного кислородного голодания. Это привело к открытиям. Кафедра и, прежде всего, проф. Владимиров, отличались интеллигентностью.

Нам рассказали о случае, происшедшем на курсе, который предшествовал нашему. Слушатель по фамилии Шлепаков, как и все, сдавал экзамен по биохимии. Это происходило в большом светлом зале с окнами, обращенными на Неву. Были расставлены 4 стола, достаточно далеко друг от друга. За ними готовились слушатели. Впереди, напротив, за большим столом размещались экзаменаторы. Вопросы в билете Шлепакову были понятны, кроме последнего, пятого по счету. В нем значилось: «Фитонциды. Их характеристика. Назовите основных представителей этой группы». Слушатель совершенно не представлял, что это такое. Получить подсказку от соседа было невозможно: сидели далеко. Делать было нечего, и Шлепаков сел отвечать. Все шло вполне удовлетворительно. Но, когда осталось рассказать о фитонцидах, он смог сказать только, что они уменьшают у больного общую слабость. И повторив это несколько раз, умолк. Экзаменаторы огорчились и стали задавать наводящие вопросы: «Как же так! Это же так просто. Вы это, конечно, знаете. Это же знают все старушки». Но Шлепаков тупо смотрел на доброжелателей, которые просто не знали, как ему помочь. Наконец, одна из них, седая профессорша, полковник м/с, спросила его в отчаянии: «Ну, скажите, чего нельзя есть, когда идешь в театр?!» В глазах Шлепакова просветлело, он приободрился и радостно воскликнул: «Горох!». Экзаменаторы и слушатели, присутствовавшие в зале, упали от хохота. С тех пор фитонциды на кафедре стали именоваться шлепанциды! Это быль, я лично знал героя. Но позже это стало легендой и учебным пособием.

В октябре сдавали зачет по патанатомии. Зачет принимал сам А.Н.Чистович. В экзаменационном классе мы сидели за столиками и последовательно рассматривали гистологические препараты, характеризующие ту или иную патологию. Подойдя ко мне, профессор одобрительно кивал головой, слушая мои пояснения, пока, остановившись на последнем препарате, сказал, что я оценил его неправильно и вежливо попросил, чтобы я еще раз внимательно его посмотрел. На стекле была картина жировой эмболии: круглое оранжевое пятно, характерное для краски конго-рот. Оно занимало; всего поля. Больше я ничего не видел Он подошел еще раз и еще раз. Все, сдав зачет, вышли, остался я один. Убедившись, что я так и не мог ничего сказать, он огорченно сказал мне, протягивая пустую зачетку: «Идите, бездельник!» Было очень обидно, так как я добросовестно готовился. Оказывается, кроме жировой эмболии, в уголке слайда имелся туберкулезный бугорок. Вот в чем была зарыта собака! Сам Чистович болел туберкулезом. Конечно, он не мог мне этого простить. Пришлось приходить на кафедру и просматривать микропрепараты. А друзья отдыхали. Когда я пришел пересдавать зачет, профессор встретил меня, как ни в чем не бывало, даже приветливо, быстро принял зачет и позже, выйдя в коридор, где я маялся в ожидании зачетки, пригласил меня в соседнюю комнату и усадил за стол, заваленный кафедральными бумагами. Я недоумевал. Он несколько раз заглядывал в комнату, где я сидел, и хитренько посматривал на меня. Это меня заинтриговало. Оглядевшись, я заметил зачетную ведомость, в которой напротив моей фамилии стояла оценка «Хорошо». Рядом лежала моя зачетка. Поняв, что педагогический спектакль окончен, я ушел. Я думаю, что мы оба остались довольны.

Наша семья поселилась в съемной комнате на ул. Куйбышева. Я бывал у них, особенно в субботу и в воскресенье. Побывал в Артиллерийском музее, у отца на работе. Музей и теперь располагается в здании Кронверка Петропавловской крепости, сразу за Заячьим островом. Артиллерийские орудия разных калибров стояли как в залах музея, так и в его дворе. Отец еще только осваивался в своей должности.

Люся училась в школе на Петроградской стороне, недалеко от дома. Их школу посещали известные артисты Пушкинского театра Лебзак и Адашевский. Она тянулась к театру, знала наизусть много стихов Пушкина и Лермонтова, в том числе много сказок. Я как-то увидел ее среди одноклассников в кинотеатре «Великан» в синей шапочке. И она увидела меня. С грустью переглянулись.

Надвигалась осень, дни становились все короче. Брат Володя учился в мужской школе. Виделись мы с ним редко. В ноябрьские праздники в беседке на углу Летнего сада играл духовой оркестр Военно-морского флота. Тогда, как и сейчас, это было редкостью.

Однажды, осенью, меня назначили патрулем по городу. В комендатуре я, как и все патрули, получил инструктаж и пистолет. Определили мне маршрут: Литейный проспект, от ул. Некрасова до Литейного моста. Ходил и ходил. Одного солдата-разгильдяя остановил, да и тот убежал. К 24.00 вернулся в комендатуру, чтобы сдать оружие. И надо же такому случиться: из отделения милиции в районе Волкова кладбища коменданту в этот момент сообщили, что какой-то рабочий из строительного батальона угрожал персоналу ножом в соседней столовой. Требовали прислать представителя комендатуры для разбирательства. Добирался туда каким-то трамваем и долго искал в полной темноте отделение милиции.

С милиционером пошли в батальон. Выяснилось, что там все уже спят и объявлять проверку нецелесообразно, да и cтроителям завтра на работу идти надо. По телефону доложил коменданту, а уж он и забыл, кого и зачем послал. Разрешил возвращаться. А как? Хорошо, что один из милиционеров ехал в центр на мотоцикле, он и отвез меня, но только до площади у Московского вокзала. Пришлось топать по ночным улицам до комендатуры на Садовой, а потом уже без сил добираться к общежитию через Литейный мост. А Вы бывали в районе Волкова кладбища ночью?

Бывали со мной в то время и курьезные случаи. Наша группа взяла абонемент в Эрмитажный театр, что на Дворцовой набережной, и мы всю осень посещали лекции по искусству. Белый мраморный зал, обрамленный колоннами, амфитеатром места для слушателей, покрашенные в белый цвет, низкая сцена, диапроектор, трибуна для лектора – все это успокаивало. В этот вечер, после занятий, я забежал домой, перекусил, на темной лестнице быстренько почистил сапоги и, опаздывая, бросился через Кировский мост к лекторию. Вошел в зал, когда уже потушили верхний свет, сел на свободное место. Речь шла о фламандском искусстве. В перерыве свет зажгли. И тут я заметил, что у меня почищен только один сапог, а другой грязный хуже некуда. Пришлось просидеть, не вставая, всю лекцию, стараясь остаться незаметным. Рассеянность – ранний признак будущего ученого?

Кафедра паразитологии завершала цикл биологических дисциплин. Ее возглавлял академик, генерал-полковник м/с Евгений Никанорович Павловский – известный исследователь паразитарных болезней в регионе Средней Азии. Кафедра обладала богатыми коллекциями эндемичных паразитов и большим фотоматериалом. Исследования Е.Н.Павловского имели мировое значение. Коллектив кафедры составляли сподвижники и ученики ученого. Случайных людей здесь не было. Пожалуй, это и было наиболее памятным и поучительным. Е.Н. во время своей лекции непрерывно ходил вдоль трибуны и, закинув руку через свою большую седую голову, чуть наклонив ее, чесал противоположное ухо. Такая у него была привычка. Некоторые из наших слушателей копировали его, но Павловскими не становились.

В конце ноября переехали в дом на Саблинскую улицу, недалеко от Большого проспекта. Там было просторнее, плата была поменьше, но отопление было печное. Как-то нам привезли два кубометра дров и выгрузили их во дворе, прямо в снег. Я и братишка Володя, ученик 5-го класса, должны были поколоть дрова и занести их в дом. Я торопился, так как нужно было вернуться на лекцию. Стали таскать дрова: я побольше, Вовка поменьше. Через 10 минут он стал отлынивать от работы, ныл, что у него заболел живот. Я рассердился: ведь это было общее дело. Заставлял, заставлял, упрекал, но он таскать дрова отказался. Пришлось мне все сделать самому и, оставив его в квартире с его животом, я убежал на лекцию. Вечером вернулся домой и узнал, что Вовку отвезли в хирургическое отделение и прооперировали по поводу флегмонозного аппендицита. Конечно, я мог бы разобраться в ситуации несколькими часами раньше, будь я меньше поглощен дровяной проблемой, заслонившей от меня реальное состояние братишки, но, видимо, во мне еще не заработало чутье будущего врача. Мирское отодвинуло милосердное: животик-то у братишки действительно болел.

Частая смена квартир – обычное дело для военнослужащих. Лимитируют средства, а зарабатывал их только отец. Правда, к этому следует добавить, что большая часть моей зарплаты также шла в семейный котел. Отец хлопотал о получении квартиры, и к декабрю обещание было дано.

Сохранилась запись из дневника, зарисовка зимнего города.

«Декабрь. Пироговская набережная. Мокрый гранит. Шинель темна от сырости. Над Невой клочьями стелются облака. Над темной водой чугунно нависают мосты. Неподвижен грязно-серый лед. Почти касаясь его, торопливо летит черная птица. У низких берегов стынет шуга. Ветер несет волны против течения. Кажется, ничто не в силах сковать стихию реки и неба, широко раздвинувшую город. Плечи домов прижались друг к другу. Чернеют заводские трубы, подпирая низкое небо. Затаилась «Аврора». Над черной решеткой Летнего сада сиротливо торчат голые деревья. Ветви их под натиском ветра стелются. Дрожит мокрый кустарник. Сутулятся спины прохожих.

Всё залегло за низким бруствером набережных – словно солдаты лежат вповалку в серых промокших тяжелых шинелях, упершись коваными сапогами в мостовую. Кажется, что по цепи, преодолевая ветер, бежит команда: «Эй, Петропавловски-и-й!. Убери штык, прижмись к земле…».

Город держит оборону. От ветра тяжело дышать. Не оторваться от мокрых перил. Стихия захватывает. Не уйти от борьбы, от любви, от боли, от памяти в воронках, от преодоления. Не город, а училище стойкости. Мой родной город. Кто прошел его курс, научился ждать, в шторм – залечь, упереться коваными сапогами в родную землю, слиться с ней и выдержать, тому под силу cбросить тяжелую плиту неба и опрокинуть на город бескрайнюю синь».

Стихи в прозе. Желание облегчить душу, сбросить напряженность. Учеба в Академии воспитывала стойкость.

Перед Новым годом посетил семью Ратнеров – в районе Советских улиц. Они были евреи, жившие в Ленинграде уже четверть века. Мне была знакома их дочь, студентка. Познакомился у них с Фимой, студентом Политехнического института, юношей, приехавшим из Серпухова, который, как мне показалось, сюда приходил, так как в Ленинграде у него не было других родных, а, может быть, просто приходил поесть. Его кормили.

Евгений Аркадьевич, педиатр, был уже не молод, но продолжал работать в поликлинике. В печати муссировалось дело врачей. Черной краской замазывались имена крупнейших ученых, в том числе прошедших проверку войной. Речь шла, прежде всего, о профессоре М.С.Вовси, главном терапевте Красной (Советской) армии с 1941 по 1948 годы. Очередной заговор? Но дело было еще и в том, что 90 % арестованных были евреями, и это подчеркивалось.

В этой семье с возмущением говорили о начавшейся волне издевательств над киоскерами, библиотекарями, врачами в поликлиниках и учителями еврейской национальности или еврейской наружности. Люди вынуждены были увольняться. И этому никто не препятствовал. Антисемитизм легко разжигает пожар национальной ненависти. Ты живешь плохо? Так вот почему ты живешь плохо! Я не знал, что ответить этим людям. Мне было стыдно. И многим моим товарищам. Но не всем.

Под Новый год собрались с соседями по общежитию перейти замерзшую Неву, благо она текла у нас прямо под окнами. Мы видели, как это делают другие. Осторожно спустившись с Пироговской набережной, там, где начинается Большая Невка, наискосок от стоявшей впереди «Авроры», медленно пошли по льду, обходя торосы. День был сумрачный. Идти было страшновато. Под ногами неслышно неслась многометровая невская стремнина. Вспомнилась картина какого-то художника, где Ленин в пургу пешком идет по Финскому заливу. Это вдохновляло. Отсюда, с реки, город был очень красив, нарядно убран снегом. Было необычно тихо, и все казалось далеким, немного нереальным. И прежние мысли, и тревоги здесь смотрелись как-то иначе. Наверное, нужно иногда отрываться от привычного, видеть его со стороны, в новом измерении и, возвращаясь, чувствовать себя обновленным.

Дошли до спуска на Петровской набережной и через сугробы поднялись наверх. Не помню, зачем это было нужно делать. Экстрим?

Новый год отметили всей семьей. Была и елка. Жили ожиданием собственной квартиры. Было известно, что дают три большие комнаты, правда с соседями, общей кухней и на 5-м этаже. Все равно это было здорово! Квартира была в доме на ул. Тракторной, у самой площади Стачек.

Год предстоял тяжелый. Ребятам нужно было переходить в новые школы, мне готовиться по самым трудоемким предметам, отцу много работать в новой для него должности, а маме все это обеспечивать. Было еще ощущение предстоящих перемен в стране, что-то разъедало власть («ленинградское дело», «дело врачей», смещение маршала Жукова и перевод его в третьеразрядный военный Округ, доминанта секретности, субъективизм, манипулирование ценностями в духовной жизни). Возникало ощущение искусственности многих решений власти на фоне ежедневного трудового подвига народа по восстановлению разрушенной страны и естественной инерции ее развития, ставшего возможным в результате с такой кровью добытой победы.

С началом каникул мы с Люсей поехали к Нарвским воротам, к месту нашей будущей квартиры. Зашли в школу на Тракторной улице, где она должна была учиться. Через проспект Стачек стоял наш дом. В школе мы застали только уборщиц, но кое-что все-таки выяснили. Прошли через широкую площадь, в центре которой стоял огромный из гранита памятник С.М.Кирову. В конце площади располагалось здание Кировского райсовета, за ним – большой парк, окруженный ажурной металлической решеткой. Присмотрелись, оказалось, что решетка эта – с Дворцовой площади, где она обрамляла западный фасад Зимнего дворца. Многие не знают об этом. Эта решетка видела расстрел мирной рабочей демонстрации, ведомой провокатором попом Гапоном, 9-го января 1905 года. А демонстрация как раз шла от Путиловского завода, от площади Стачек. Своеобразный подарок рабочему классу.

В Люсины каникулы сходили в Эрмитаж и поняли, что его осмотр требует системы и большого труда, может быть, даже всей жизни. Те, первые, впечатления запомнились нам надолго.

Прошла сессия, зачеты и экзамены, занявшие у меня дней 20. В каникулы я никуда не поехал, так как предстоял переезд. К 1 февраля были уже на новом месте и стали обустраиваться. Люся и Володя приступили к учебе. А родители по путевке поехали в санаторий «Архангельское».

С февраля начались лекции и практические занятия по пропедевтике внутренних болезней. Кафедра и клиника пропедевтики находились в том же здании, что и наше общежитие, но имели отдельный вход со двора. Лекционный зал представлял собой глубокий амфитеатр, внизу стояла трибуна. Все это освещалось единственным высоким окном. Без искусственного освещения было темно. Лекции читал проф. Н.Н.Савицкий, высокий суховатый лысеющий мужчина. Читал он тихим голосом, монотонно и скучно. Но мы знали, что он действительно выдающийся ученый, известный работами по гастроэнтерологии, изучению проблем нейроциркуляторной дистонии, военной токсикологии, а также инструментально-диагностическими исследованиями (в частности, разработкой метода механокардиографии).

На кафедре работали профессора и преподаватели: Трегубов, Л.П.Иванов, Морозов, Никитин, Лулаков, Гисматуллин.

Нашей группе раздали на курацию больных. Нужно было освоить навыки обследования больного, последовательность осмотра, оценить основные симптомы болезни. Не болезнь саму и тем более не ее особенности и варианты, а только симптомы. Это была отечественная система клинического обучения. Сначала «буквы», затем (5 курс) «слова», а уж потом «предложения» (6 курс). Конечной целью обучения было увидеть не болезнь, а больного человека. Так учили наши великие учителя Пирогов и Боткин.

Преподаватель Лулаков выделил мне на курацию больную ревматизмом и митральным пороком сердца женщину лет 35-ти. Он сам привел меня к ней в палату. Сложным оказалось не аускультировать сердце, дифференцировать его тоны и шумы, а преодолеть психологический барьер между собой и больным человеком. Я был очень взволнован поначалу, так, что больная, увидев перед собой в сущности как бы своего сына, которому неловко было даже дотрагиваться до ее груди, сама помогала мне, и я с ее помощью перкутировал и выслушивал ее сердце и лежа, и на боку, и сидя. Кожа ее была слегка влажная, она при движении немного задыхалась и к концу моего обследования заметно устала. На щеках ее был виден цианотический румянец, характерный симптом митрального порока сердца. Мне было жалко ее, тем более что мы с ней как бы подружились. Прогноз был плохим: тогда на сердце еще не оперировали. Преподаватель согласился с моими данными.

Так происходило каждый день. Больные менялись, опыт закреплялся. Но к своей первой больной я наведывался просто так, и она была этому рада. Я видел больных глазами своих школьных учителей, так, как если бы они были со мной рядом. Были и вечерние дежурства. В результате круг наблюдений расширялся. Вечером клиника, да и сами больные были какими-то другими. Наверное, не зря раньше земские врачи жили при больницах и наблюдали своих больных круглосуточно. Однажды на дежурстве я видел и принимал участие в проведении больному сифонной клизмы. Это был больной с высокой азотемией, и ему был проведен простейший кишечный диализ. Его «отмывали». Делала это дежурная сестра. Это была ежедневная плановая процедура.

Потом мы перешли на кафедру общей хирургии. Заведовал ею профессор генерал-майор м/с В.И.Попов. В прошлом он был фронтовой хирург и предложил вместо переливания крови раненым введение солевого раствора (известного как «жидкость Попова»).

Все началось с десмургии, науки наложения повязок. Преподавал уже пожилой полковник м/с Янчур Н.М., фронтовик, очень энергичный и дотошный. Без дотошности этому искусству не научишься. Были и другие преподаватели. Проф. Казанцев, например, заведя всю группу в гипсовальную, спрашивал, чего не должно быть в гипсовальной? И уходил (оперировать? чай пить в ординаторской?). Чего не должно быть? Бог его знает. Может быть, воды, раковины? Минут через сорок возвращался, задавал новую загадку, не ответив на первую, и снова уходил. Великий педагог.

Как-то в клинику прямо с Пироговской набережной санитары внесли раненого мальчика лет 14-ти и на каталке, громыхая по мраморному полу, чуть ли не бегом, мимо меня повезли его в операционную. Он, опираясь на локти, с трудом поднимал голову и дико кричал от боли. Лицо его было искажено. Он был очень бледен, цвета зеленого лимона. Ног – не было. Все закрывала простыня в крови.

А история была таковой. Мальчик перебегал трамвайные пути у самого Литейного моста и попал под колеса трамвая. Ему отрезало обе ноги на уровне голеней. Трамвай остановился, выскочил водитель и пассажиры. Все на рельсах было в крови. Валялись отрезанные голени. Быстро, брючными ремнями, наложили жгуты на бедра. Кровотечение уменьшилось. Кто-то сказал, что рядом находится хирургическая клиника, и мужчины, сами все в крови, держа мальчика на руках, бегом понесли его. Бежать им было не менее 300 метров. Приемный покой был рядом. Вызвали санитаров с носилками и каталкой. Так пострадавший и оказался в операционной.

В операционную сбежались хирурги. Мы, слушатели, собрались в ординаторской. Часа два продолжалась работа, переливалась кровь. Кровопотеря была огромной. Эректильная фаза шока, которая наблюдалась при поступлении, сменилась глубокой торпидной. Констатировалась резко выраженная анемия. Ее устранение оказалось трудной задачей даже для весьма опытных врачей, вчерашних фронтовиков. К вечеру мальчик умер.

На экзамене по хирургии со мной произошел казус, знакомый психиатрам. Когда проф. Попов попросил меня назвать ряд инструментов, к примеру, языкодержатель, пинцет, корнцанг и т. п., я вместо этих простых названий говорил: «Это, чтобы держать язык», «это, чтобы удалить осколок» и т. д. Он внимательно посмотрел на меня и, ничего не сказав, поставил «отлично» и отпустил. Афазия от волнения, а, может быть, от любви к хирургии… Хорошо, что не немота.

Не могу вспомнить занятий по патфизиологии. Не о самом предмете, а о кафедре. А ведь ею руководили известные физиологи – проф. П.П.Гончаров, будущий начальник Академии, проф. И.Р. Петров, проф. Шанин.

3-го марта внезапно тяжело заболел и 5 марта умер Иосиф Виссарионович Сталин. Это известие было воспринято всеми, кого я знал, как личное горе. Возникло чувство великой тревоги за будущее государства. Сталин самим фактом своего существования как бы уравновешивал те трудности, которые испытывали люди после войны. Вера в него была необычайной.

Помню, утром 6 марта встретил Юру Устинова, шедшего по Клинической улице, веселого такого, шапка набекрень. Оказалось, что он не знал о случившемся, а узнав от меня, совершенно переменился в лице.

Этим же утром наша группа была на кафедре военной гигиены. Стояли в коридоре, тихо переговариваясь. В 8.30, как это и положено, мы построились, к нам вышел полковник медицинской службы Глибин – наш преподаватель, фронтовик. Седой, строгий и немногословный. Он тихо сообщил нам о смерти Иосифа Виссарионовича, постоял, отвернулся, отошел в сторону и беззвучно зарыдал. Успокоившись, он вернулся к нам и разрешил разойтись. Такой добровольной, осознанной, безусловной подчиненности какому-либо человеку я никогда больше не испытывал. Все мы не испытывали. А, может быть, других таких людей в нашей жизни не было? С точки зрения создания и защиты рабоче-крестьянского государства И.В.Сталин – фигура поистине великая.

Похороны Сталина в Москве привлекли миллионы людей: москвичей и не только. Отец и мама, бывшие в это время в Москве (у них как раз закончилась путевка в санаторий «Архангельское»), участвовали в похоронах. Где-то в районе Трубной площади возникла давка. Отцу стало плохо. Если бы он упал, его бы затолкали и задавили, как многих других. Его спасла мама, она подхватила его и с трудом вытащила к краю движущейся толпы, в какую-то подворотню. Там они пришли в себя и, переждав натиск толпы, отправились к Любе, на 3-ю Парковую. Жертв в Москве было много.

В течении общественной жизни после смерти вождя сразу что-то изменилось. Было прекращено «дело врачей». Все они, сидевшие в тюрьмах, подвергнувшиеся пыткам и издевательствам, оболганные, были выпущены на свободу. С Мавзолея прозвучали речи Молотова, Берии и Маленкова. Эстафета была принята. Но возникли сомнения в единстве преемников. Разное говорили и о смерти Сталина, и о последних часах его жизни.

Но жизнь продолжалась, шла весна. В начале марта в последний раз после войны было опубликовано Постановление ЦК и Совета Министров, еще подписанное Сталиным, о снижении цен на продовольственные и промышленные товары.

В апреле в Ленинграде произошло наводнение. Шел ладожский лед. Невская волна заливала парапеты набережных, подвалы домов. Нас подняли по тревоге, но каких-либо действий поручено не было. Через несколько часов подъем воды в Неве прекратился и нас распустили по домам. Но картина запомнилась, особенно пляшущее крошево льда у мостовых опор. Поздно вечером спустились к набережной, невская волна её уже не заливала, но опасность сохранялась. Казалось, что когда-нибудь водная прорва смоет наш каменный город в море.

Где-то в мае ко мне подошел один из слушателей нашей группы с просьбой посоветоваться. Он должен был вскоре жениться, но его мучило то, что его будущая жена – еврейка. Я даже видел ее как-то на Боткинской вместе с ним. Это была очень красивая женщина. Он боялся, что ее национальность повредит его карьере. Я попытался успокоить его, приведя десятки подобных примеров с благополучным итогом. Конечно, подлец. Но он все же женился на этой женщине. И стал эпидемиологом. На татарках жениться не боялись.

Все три экзамена, которые не зря называют полулекарскими, а именно: по фармакологии, патфизиологии и патанатомии, я сдал на отлично. И вся наша группа была не худшей на курсе. Тогда имели значение результаты соцсоревнования.

В начале каникул с Люсей были в Москве и возле Музея Ленина встретились с Борей Рабиновичем и Борей Шеломановым. Побродили по Манежной площади и, устав, решили подняться на седьмой этаж гостиницы «Москва», на так называемое «седьмое небо». Рассчитывали посмотреть на Кремль сверху. Оказалось, что там ресторан. На Кремль мы посмотрели и расположились за столиком в хорошем настроении. Подошла шикарная официантка и спросила нас, что мы закажем. Денег у нас было очень мало, и мы попросили принести четыре стакана чая и печенье. Она сочла наш заказ оскорблением для их ресторана и высказала это нам в лицо. Очень недемократично. Мы, конечно, возразили ей. Но пришлось уйти.

Я и Майя Чигарева съездили на Ленинские горы. Маечка – моя одноклассница, мы не виделись с самого выпуска. Сели на электричку на станции Хлебниково и от Новослободской на метро доехали до Ленинских гор. Вообще-то она была подругой Бори Рабиновича, но он по какой-то причине поехать с нами не смог.

У метро купили килограмм печенья и, побродив по высокому травяному откосу, нашли свободное место. День был отличный, теплый и солнечный. Людей было много, в основном студенты. За Москвой-рекой раскинулись Лужники. Справа от метромоста виднелись стены и колокольня Новодевичьего монастыря. Два года прошло, было о чем рассказать друг другу. Она по прежнему жила со своей мамой и братом в поселке на Клязьме, недалеко от Шереметьевки, но была в курсе жизни и учебы одноклассников. Макаров и Таня Кузяева, Юра Федоров и Аля Сергеева поженились. Объединиться собирались и Майя с Борей, а также Галя Якимова и Саша Пушкин. Такой дружный оказался наш класс. В нашей школе трудились все те же учителя.

Поели печенья, но его было так много, что пришлось отдать его каким-то девчонкам. Счастливые вернулись в Шереметьевку. Остались стихи, в них были такие строки: «…до чего хорошо и чудесно, что всего нам по двадцать лет!» Как много с тех пор воды утекло и в Москва-реке, и в речке Клязьме.

Побывали с Люсей на Ваганьковском кладбище, посетили могилы наших родителей. Здесь жизнь остановилась. Только клены немного подросли. Но нам, молодым, мысль о нашей последней остановке в голову не приходила.

В семье решили, что Люся и Володя вместе с Марией Ивановной Прокофьевой, нашей теткой, на лето поедут в Гдов, в Псковскую область. Мы попрощались на Балтийском вокзале. Расставаться было грустно.

Люся – на Псковщину, а я, по приглашению своего товарища по группе Мити Московенко, поехал на Украину. В самую ее сердцевину – в Черкасскую область, в деревню Смильчинцы. Ехали через Киев (видел там Днепр, Софийский Собор, памятник Богдану Хмельницкому), через Белую Церковь и Цветков. Последний отрезок пути мы с Митей проехали в кузове грузовой машины уже ночью, держась за ее борта и рискуя выпасть из неё.

Когда слезли с машины, оказались в кромешной тьме, только звезды светили на небе. Дотащили свои чемоданы до первой хаты, постучали. Открыл нам дверь старый дед и когда понял, что приехал Митя, всполошил весь дом. Зажгли керосиновые лампы, на столе появились соленые и свежие огурчики, заскворчала яишница с салом в большой сковороде, притащили из погреба запотевшую самогонку непрозрачную, сизого цвета, поставили стаканчики и тарелки, нарезали хлеб. За стол сели все, человек 10. Остались спать только малые дети. Так они рады были, что приехал Митя. Долго не ждали, налили самогонки. Мои протесты и отказы приняты во внимание не были. Решив, что я должен быть с народом, я тоже выпил полстаканчика. Яичница с салом толщиной сантиметров в 5 была очень сытной. Потом еще, потом еще… Мне стало так хорошо на душе, словно это меня встречали. А потом нас положили спать, причем оказалось, что ноги меня не слушаются и меня отнесли по моей просьбе на телегу с сеном, что стояла во дворе. Проснулся я поздно, солнце стояло в зените и било мне в лицо, было полно мух, голова трещала, хотелось только пить.

Мы добрались с Митей до дома его тетки только часам к трем дня, поскольку ее дом был на другом конце улицы, а в каждой хате Митю ждали: разведка была на высоте. Днем стало видно, что все хаты побелены и все выглядело так, как у Гоголя в его «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Митю ждали. И дело было не только в радушии его земляков и в уважении к нему – ведь он учился в Ленинграде, в Академии, а в том, что в годы оккупации немцы повесили и его отца, и его мать, так как они были коммунисты, а отец еще и председатель сельсовета в этих Смильчинцах. Люди об этом помнили.

Оказалось, что в селе у Мити живет его сестра, десятиклассница. Хорошая девушка с необычным именем Гера. Я уже потом понял, зачем он меня пригласил к себе на родину. Но мы с ней не подружились почему-то. Были и другие знакомства, но и они не захватили меня. Наверное, оттого, что место было уже занято.

Ходили с Митей на бахчу. За чекушку водки сторож-дед готов был отдать полбахчи. Но ведь много не съешь и много не унесешь. За то, какими вкусными были и арбузы, и дыни!

В газете «Правда» в те дни вышло Постановление ЦК и Совета Министров, подписанное Маленковым, о снятии с колхозов и совхозов всех недоимков, или долгов. Сельское хозяйство было в послевоенном упадке, много ли возьмешь с голого. Постановление было очень своевременным. Я решил, что мне следует, как комсомольцу, донести текст Постановления до колхозников. Отправился на полевой стан, где копнили сено десятка полтора женщин и двое мужиков, и в перерыве прочел им этот документ. Слушали внимательно и одобрительно.

Перед отъездом на веранде хаты у Митиной тетки состоялся прощальный ужин. Ассортимент угощений был тот же. Зато гостей было полсела. Никого не приглашали, приходили все, кто хотел. Так здесь было принято. Когда уходили, весело было смотреть, как вместо одной круглой Луны на небе видно было полторы. Не одна и не две, а полторы. А босые ноги утопали в прохладной пыли сельской дороги.

К концу августа все вернулись. Люсе с Володей на Псковщине было скучновато, но ягодно. Они заметно окрепли. Мы были рады друг другу. Впереди предстояла учеба: Люсе в десятом классе, брату – в 6-ом. А меня ожидал 4-й курс.

Ленинград – заводской город. На заводах работали миллионы рабочих. Именно они – рабочие – были главными людьми города. Но и обывателей было много, а лавочники тогда только начали поднимать голову. Брат Володя из окна нашего дома видел, как по ночам по проспекту Стачек едут колонны танков. Это – продукция Кировского завода. Днем их, по видимому, грузили на платформы прямо на заводских путях. Вокруг Академии были крупнейшие заводы: Кировский, Светлана, Металлический, Арсенал, Оптико-механический, Балтийский и другие. Мы, слушатели, представляли собой лишь небольшой отряд медицинской интеллигенции, посланный на учебу и оплаченный трудом рабочего класса. Это соотношение нам следовало помнить всю жизнь и помнить, что ещё предстоит рассчитаться за оказанное классовое доверие.

Четвертый учебный год (1953/1954)

Приступили к занятиям по факультетской терапии. Без сомнения, это была основная терапевтическая кафедра академии. В 19-м веке ею руководил Сергей Петрович Боткин. Памятник ему стоял и стоит теперь перед входом в здание клиники. Задумавшись, наклонив голову, погруженный в мысли о больных, он сжимает руками за спиной стетоскоп. Именно так, прежде чем войти в больничную палату, и мы приостанавливаем свой шаг. Это памятник не столько Боткину, сколько вообще врачу – терапевту. Идеал.

В этой кафедре позже работали проф. М.И.Аринкин, впервые в мире предложивший метод стернальной пункции и первый образец пункционной иглы. В наше время кафедрой и клиникой заведовал проф. В.А.Бейер, тоже гематолог. В годы войны он описал лейкоцитоз у раненых, имевший стрессовую природу. В кафедре были и залы для занятий, и лекционный зал, имевший отдельный вход с улицы, и преподавательские, и, разумеется, палаты. Кроме В.А. Бейера, лекции читал проф. Александров, разработавший своеобразный стетоскоп. Среди преподавателей были В.А. Петров, С.Б.Гейро, уволенный, а позже восстановленный в должности доцента кафедры в связи с «делом врачей». Адьюнктом кафедры являлся Д.Я.Шурыгин, в последующем видный эндокринолог и начальник кафедры терапии для усовершенствования врачей.

Мы изучали болезни внутренних органов. Постулат прошлого гласил: лечат не болезнь, а больного. Но чтобы лечить больного, нужно сначала разобраться в болезнях.

Лекции читались интересно. Подбирались показательные больные, симптомы и течение болезней у которых были классическими. Найти такого больного было не просто, ведь в практике преобладают пациенты с «нетипичной» клиникой, с теми или иными вариантами течения болезни. Такой педагогический прием, как клинический разбор больного в ходе лекции, имеет отечественные корни, и использовался еще Боткиным и Захарьиным.

Мне казалось, что я был подготовлен хорошо, очень любил готовиться по учебнику Зеленина и Гельштейна (лучшему и сейчас из всех учебников по внутренним болезням), а экзамен чуть не завалил. Принимал его сам Бейер. Пока готовились, меня терроризировал Квасников, сосед по столу, прося подсказку. Пришлось шумно вертеться. Когда я сел перед Бейером, он обвинил меня в том, что мне подсказывали. Я оправдывался, но не мог же я сказать правду. Отвечая на вопрос о циррозе печени, вопрос, который я знал, я зря в самом начале упомянул, что слово «цирроз» отражает рыжий цвет больной печени. Бейер решил, что я поверхностен, и поставил мне тройку. После экзаменов командир взвода и комсорг пошли к Бейеру выручать меня (у меня еще не было троек). Тот смилостивился и изменил оценку на «хорошо».

Нужно сказать доброе слово о командирах взводов, как правило, в прошлом фронтовиках и фельдшерах. Все они были коммунисты еще с фронта. У нас во взводе это были капитаны м/с Матвеев, Часовских, Голоцван, Борисов. Они учили нас выдержке, объективным оценкам жизненных ситуаций. За плечами их был немалый опыт. В трудные минуты, при неудачах они часто выручали. И на кафедрах преподаватели к ним прислушивались. Важную воспитательную роль играли и слушатели, пришедшие в Академию из войск, сверхсрочники. Помню Колю Головащенко, Ивана Чупина, Андреева, Мухлыгина, Диму Хохлова, Мишу Сененко, Головина, Лукьянова. Один из них, Данилов, освобождал Берлин. Он рассказывал о некоторых эпизодах из своей фронтовой жизни. «Однажды, в каком-то немецком городке, в парке, – говорил он, – я увидел немца с автоматом в руках, который шел мне навстречу. Как только он увидел меня, тотчас же упал на землю и спрятался за широкой клумбой, разделявшей нас. Я упал тоже, но с другой стороны клумбы. И по часовой стрелке мы стали ползти, сохраняя расстояние между нами. Когда оставалась половина круга, мы вскочили и разбежались в противоположные стороны, не стреляя друг в друга. Дело в том, что у меня уже не было патронов. Возможно, что и у немца тоже». Другой случай. «Забегаем в подвал дома, а там два десятка немцев: сидят, лежат, стоят с оружием и без него. Не стреляют. Но нет уверенности, что не будут стрелять. Боец, который был со мной, не раздумывая, всех их расстрелял из автомата. Ненависть сработала. Но за такую неоправданную жестокость, тогда наказывали».

Нужно сказать, что фронтовики, особенно офицеры, бывшие фельдшера, не любили делиться своими воспоминаниями о войне, хотя каждый из них мог бы рассказать о пережитом не меньше, чем Константин Симонов. Это было слишком больно для них, да и для слушателей тоже. Кровавые тряпки войны сползали со вчерашних ран слишком медленно.

Молодые и неженатые, и я тоже, продолжали жить в общежитии. Быт наш был неустроен. Кипятили чай электроспиралью. За общим столом и ели, и играли в шахматы. Потом все это частенько валялось. Там же занимались проявлением фотопленок. Однажды, придя поздно, в темноте (не желая кого-то разбудить) я отпил из трехлитровой банки, стоявшей на столе. Оказалось, что в ней проявитель. Соленая такая водичка. Эту банку мы называли «цистерна Хили» (из анатомии путей лимфооттока в грудной полости). В основном она использовалась в качестве графина для воды.

Очень редко, но нас назначали помощниками дежурного по Штабу Академии. Дежурство было суточное. Самое тревожное было связано с утренней встречей Начальника Академии. Остальное время было занято телефонными распоряжениями. Ночью все запиралось, и можно было поспать. Я застал разных начальников академии.

Первый из них был академик, генерал-полковник м/с Леон Абгарович Орбели, физиолог, ученик Павлова. Он жил на просп. Карла Маркса, рядом с Академией. Вскоре он было уволен, и я видел его последний раз на похоронах проф. Раисы Яковлевны Голант, известного психиатра, в марте 1953 года. Эти похороны пришлись на время смерти Сталина и завершение «дела врачей». К ее дому на ул. Петра Лаврова пришли десятки профессоров Ленинграда. В частности, там был и проф. Лепорский, известный гастроэнтеролог и диетолог.

После Орбели Академию возглавил генерал-лейтенант м/с Столыпин. Это именно при нем нам присвоили воинское звание младший лейтенант м/с, чего не делалось ни до, ни после нас. Затем был генерал-лейтенант Завалишин (похоронен на Ваганьковском кладбище). Еще позже – генерал Волынкин. А к 1954-му году Академию возглавил генерал-полковник м/с, начальник кафедры патфизиологии, профессор П.П.Гончаров. Он оставался начальником 15 лет. Еще позже, после нашего выпуска, начальником стал начальник кафедры ОТМС Н.Г.Иванов. Его коротко называли «НГ».

Летом 1954 г. Академии был вручен орден Ленина. На стадионе был выстроен весь личный состав. Орден вручал член Политбюро ЦК КПСС Фрол Романович Козлов. После рапорта начальника Академии Козлов протянул ему руку для рукопожатия. В это время все стояли по стойке «смирно». Но у П.П.Гончарова незаладилось снять перчатку, видимо, очень тесной была. Так Козлов и стоял, пока наш начальник мучился с перчаткой. Минут пять. Конфуз. Наконец, Козлов улыбнулся и просто приобнял его, чтобы устранить неловкость. Дальше митинг продолжился, как полагается, с прохождением слушателей перед трибуной. В этом году академии исполнялось 155 лет.

Кафедра факультетской хирургии запомнилась мало. Возглавлял ее тогда еще полковник м/с Ситенко, профессор с фронтовым прошлым. Он отличался тяжелой поступью, словно ноги у него были чугунные. Шел на кафедру по ул. Лебедева, ни на кого не глядя, погруженный в себя.

Отдельные лекции читал уже не молодой профессор генерал-лейтенант м/с в отставке В.Н. Шамов. Читал своеобразно. Тему «Холециститы», например, он читал в форме анализа собственных ошибок при операциях на желчном пузыре. Этот уровень чтения лекции целесообразен для хирургов, проходящих усовершенствование, но не для слушателей 4-го курса, которых и в операционную-то не очень пускали. Но читал он понятно и доверительно. Анализ собственных ошибок! На это не всякий специалист способен. Мы это понимали, этот старик нам доверял что-то очень важное, и слушали как никогда. Был на той кафедре и профессор П.Е.Завгородний. Старался быть нам полезней. В конце коридора у них в клинике была лестница, так он, спрыгивая со ступеньки на ступеньку, учил нас приему, способствующему отхождению камней из мочеточника при мочекаменной болезни. Так наглядно! Я и сейчас вижу, как он спрыгивает. Не стеснялся. Он позже стал Заместителем начальника Академии. С ним я впервые удалил липому на лице у пациента в поликлинике академии. Так удачно вышло, что мне подумалось, не стать ли мне хирургом.

Может быть, под влиянием П.Е.Завгороднего мы с Сашей Шугаевым пошли на кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии, которую в это время изучали, чтобы записаться в кружок. Вы видели когда-нибудь мышечный купол шеи? Это же храм, Домский собор, если смотреть снизу! Так целесообразно размещены и прикреплены мышцы к нижней челюсти, черепу, ключицам и лопаткам. Нас встретил молодой и крепкий преподаватель по локоть с голыми руками и в фартуке. Он, видимо, оторвался от операционного стола. Узнав, зачем мы пришли, и по достоинству оценив наши благородные чувства, он, тем не менее, отказал нам в работе у них, сказав, что здесь хирургия, а не Эрмитаж. И мы ушли. В то время уже многие определялись с выбором специальности, а у меня и Саши такой выбор не складывался. А ведь в это время кое-кто из наших уже оперировал, работая на кафедрах. Значит, мы еще не дозрели.

Cлушатели часто дежурили и по академии, и вне её. Дежурства были неизбежной нагрузкой для нас, они утомляли, отрывая от учебы. Мы понимали, что академия, раскинувшаяся на несколько кварталов города, должна была как-то сама себя обеспечивать. Но это тоже была академия того времени, поэтому я пишу и об этом.

Лиза уехала в Борзю. Это городок южнее Читы, по дороге в Монголию. Место гиблое: сопки, тайга, захолустье. Но на географическом факультете такие места для стажировки, наверное, наиболее интересны. Анна Гавриловна ждала ее, получая редкие весточки. Чтобы поддержать ее, да и из собственного интереса, я сходил с ней в Александро-Невскую лавру и старое кладбище при этой лавре. Лавра это церковь, знаменита она тем, что в ней прямо под полом захоронен Александр Васильевич Суворов. На полу выложена надпись: «Здесь лежит Суворов». И к этой памяти нечего добавить. А на кладбище было много обелисков в честь теперь уже мало известных генералов и адмиралов царской армии времен Порт-Артура (1904–1905 гг.), в том числе генералу Белому. Грустная была экскурсия. Анна Гавриловна, работник реставрационного учреждения, хорошо знала историю Петербурга и Лавры.

Месяца через два Лиза возвратилась со стажировки. Жизнерадостная, полная впечатлений. Ее переполняла романтика Забайкалья. В эти дни по радио стали исполнять песенку: «Милый чибисенок! Голосок твой звонок. Вместе с нами песню запевай!» Эта песенка была о ней.

От них я ехал к нашим, на проспект Стачек, в свое родное Забайкалье с его бездорожьем, лесными топями и надеждами. А оттуда в Академию, на занятия.

Новый год встречали в своей собственной квартире.

После сессии в мои каникулы мы с Люсей продолжили посещение Эрмитажа. Зал за залом. Вели записи своих впечатлений. Обменивались ими, обогащая друг друга. Потом было уже невозможно сказать, где чья находка. Это было так же приятно, как угощать, как раньше, друг друга земляникой. Мы становились равными, и только ее косички и школьная форма выдавали ее возраст. С тех пор Эрмитаж – наш общий друг.

Началось изучение детских болезней. Кафедра располагалась на Боткинской, была какой-то теплой, такими были преподаватели, слышались голоса детей. Профессор М.С.Маслов, начальник кафедры, генерал-майор м/с, являлся тогда главным педиатром Министерства Обороны. Молчаливый, внимательный, с прокуренными усами, он никогда не повышал голоса. Мне почему-то здесь понравилось. Я решил, что буду педиатром. Может быть, я вспомнил, как в эвакуации ухаживал за младшими братьями? И записался в кружок. Им руководил подполковник Г.Н.Гужиенко, спокойный и доброжелательный человек. Он дал мне тему для моих наблюдений, подсказал, какой литературой воспользоваться. Тема называлась: «Содержание хлоридов в крови и моче у детей, больных аллергическими заболеваниями (ревматизмом, пневмонией и бронхиальной астмой)».

Все это происходило на фоне занятий по этому предмету. Когда курс шел строем на лекцию по Боткинской, а я выбегал и заскакивал в детскую клинику по своим лабораторным делам, остряки вслед мне кричали: «Кириллов пошел меконий титровать!» (меконий это фекалии плода).

Анализы я делал в кафедральной лаборатории. Для них мне нужны были раствор хлористого аммония и аргентум нитрикум. Это реактивы для определения хлоридов. Сложность была в том, чтобы взять кровь (сыворотку) из вены и собрать суточную мочу. Кровь брали сестры для других целей, а заодно и для меня. А как соберешь мочу?! Я приходил вечером, и отозвав в сторону какого-нибудь Витеньку или Виталика, 3-х-5 лет, просил их писать только в свой горшок, а не в унитаз, причем целый день или хотя бы полдня. Сколько попадало в штаны, когда ребенок не добегал до горшка, оставалось неизвестным (!). С девочками было проще, они были послушнее и меньше отвлекались. Дело шло. Очень помогало внимание Гужиенко. Он подбадривал и подсказывал.

На заседаниях кружка, а было там, таких как я, слушателей пять, он часто говорил о том, что нам предстоит. «Если Ваш коллега в медпункте вечерами сидит дома или ходит в кино, не считайте его хуже себя. Просто он т а к счастлив, – говорил он. Если Вы пропадаете в библиотеке, или спешите в лабораторию с пробирками, и это делает Вас счастливыми, не считайте себя лучше тех, кто этим не занят. Нужно выбирать хомут по себе. Если хомут тесен, он натрет шею. И его нужно снять. Если хомут слишком велик, с ним намучаешься. Нужно подыскать хомут по шее, но уж тогда не жаловаться, а терпеть, поскольку это и есть т в о е счастье». Говоря это, он улыбался. Мудрый был человек и добрый, этот Георгий Николаевич Гужиенко. В сущности, хоть он и не был терапевтом взрослых, он стал моим первым профессиональным учителем. Позже я видел его дважды. Лет через 10 в окне троллейбуса на Литейном проспекте и еще позже в окне электрички в Парголово. Оба раза мы узнали друг друга и успели помахать рукой. Я бы мог тогда сказать ему, что нашел свой хомут, свое трудное счастье.

Работу я сделал и написал большую статью в сборник трудов Академии. Ее прочел Маслов, вызвал меня к себе и спросил сквозь усы: «Сам написал?» И похвалил. Я был единственным, кто из кружковцев довел дело до конца. В 1954 г. работа вышла в тезисах, а в 1956 г. в Трудах Академии под тем же названием и без соавторов. Спустя много лет об этой работе уважительно отзывались видные нефрологи.

Как-то бегло прошли мы кафедру кожно-венерических болезней, хотя этот предмет был очень важен в подготовке войскового врача, как позже оказалось. Проф. Павлов, доцент Подканьян – их я запомнил. Однажды нам продемонстрировали молодую женщину, переведенную из тюрьмы. У нее был сифилис. Она сидела в женском кресле, раздвинув ноги. В области половых губ у нее было несколько бубонов. Ее специально доставили из тюрьмы, чтобы нам показать. Сифилис, тем более, вторичный, был редкостью тогда, несмотря на недавнее окончание войны. Женщину лечили.

Почему-то смутно помню кафедру нервных болезней.

Начались занятия по акушерству. Запомнился этот цикл как сугубо практический. Началось с того, что мы наблюдали операцию аборта, которую делали жене одного из слушателей. Оперировал под общим наркозом какой-то молодой гинеколог. Выглядело это, как кровавая вивисекция. А женщина, оглушенная эфирным наркозом, во время операции громко и в то же время нежно признавалась тут же стоявшему мужу в любви. Аборт – это убийство.

Преподаватель у нас был очень опытный, профессор, полковник м/с Роман Романович Макаров, маленький и сухенький мужичок. Разбиралась тема бесплодия. Производили осмотр молодой женщины, у которой на гормональной основе неожиданно выпали все волосы на голове. Голова была как колено. Несчастная женщина.

На вечерних дежурствах наблюдали роды. Сидели в отдельной комнате, а когда у какой-либо роженицы процесс родов начинался, нас приглашали в родовую палату. Одеты мы были с ног до головы во все белое и стерильное. Здесь с этим было очень строго. Чаще нашей задачей было только наблюдать за процессом родов. Тут я подметил одну закономерность: если женщина была небольшого роста, худенькая, по характеру злючка, с высоким животом, то роды у нее проходили быстро и обязательно рождался мальчик. Если женщина была полная, рыжая, капризная, с животом, как у лягушки, то рождалась девочка, роды шли медленно, и ей требовалась физическая и психологическая помощь персонала. Я, глядя на роженицу в момент, когда прорезывалась головка ребенка, угадывал его пол. Свидетелями была вся группа. Так было 8 раз. Когда мы наблюдали роды уже на занятии, в присутствии Романа Романовича, я в 9-й раз предсказал предстоящий исход. И вновь угадал. Роман Романович сказал, что хотя это и совершенно бесполезно (а ведь тогда не было УЗИ), но интересно. Но что если мне удастся доказать природу этой закономерности, мне можно будет претендовать на Нобелевскую премию. Цикл акушерства окончился, к гинекологии мы приступали осенью этого года.

Весной у отца произошла неприятность: он случайно потерял секретные документы. Банально забыл их в магазине. Когда хватился, пропажа исчезла. Спасло его только то, что при экспертизе секретности, ее уровень был снижен почти до нуля. Обошлось выговором. Эти переживания, конечно, отразились на здоровье отца. Это учило осторожности.

Однажды отец посетил райком партии, к которому территориально относился Музей артиллерии. Тогда вошло в правило издание Открытых писем ЦК по различным вопросам, и отец попросил у первого секретаря Петроградского райкома такое письмо для своей организации. Тот отказал, упрекнув в ненужном ажиотаже. Тогда отец, член ВКПб с 1928 г., возразил ему: «Я, как член партии, имею право…». Тот высокомерно ответил: «Вы – член партии, а я – человек партии», подчеркнув этим якобы существующую разницу между ними. Это возмутило отца. Перерождалась партия. Это были времена Хрущева. В Академии мы этого не ощущали.

Весной мы с Люсей встречались у металлической ограды «Медного всадника». Она специально приезжала ко мне. Приближалось окончание десятого класса.

В мае, еще до экзаменов, я побывал в доме отдыха нашей академии в Разливе. Съездили к Шалашу Ленина, побродили по поляне, постояли у памятного пня, за которым Владимир Ильич писал свою книгу «Государство и революция». Тихое место. Туда приезжала Люся, катались на лодке, попеременно работая веслами. На болотах в тех местах была такая толстая тина, что по ней можно было ходить, страхуясь, чтобы не провалиться. Это исследовали вместе со мной Юра Филимонов и Адодин.

В одно из воскресений съездили на озеро Красавица под Ленинградом (я, Люся, Мамонов с женой и Адодин с женой). Озеро считалось знаменитым. Но народу там оказалось много, и было как-то неуютно. Однако, позагорали.

После экзаменационной сессии слушатели курса убыли в разные регионы страны на госпитальную практику. Наша группа была направлена в г. Калининград в госпиталь (бывший немецкий госпиталь имени Адольфа Гитлера в Кенигсберге). В группе были, кроме меня, Саша Шугаев, Веня Шимаркин, Юра Филимонов, Гера Любомудров и другие. Госпиталь стоял на окраине города и, видимо, от того не попал под бомбежкп и артобстрелы. 6 этажей вверх и столько же под землей, причем с полноценным оснащением и лифтами. Имелись этажи с верандами, санаторного типа, предназначенные для реабилитации раненых.

Мы поработали в разных отделениях. Я – больше в терапии. Заведовал им, позже ставший известным, терапевт В.К.Трескунов.

Однажды был такой случай. В процедурной комнате на топчане лежал довольно истощенный солдат, недавно прооперированный по поводу язвы желудка. Вдруг, на наших глазах, у него начались потрясающий озноб и судороги. Я ничего не мог предположить с уверенностью (это мог быть и приступ эпилепсии). Держал его, чтобы он не упал. Трескунов сразу сказал, что это гипогликемия, и что больной может впасть в кому. В этих случаях кома развивается быстро. Тотчас же больному струйно в вену был введен 40 % раствор глюкозы под прикрытием нескольких единиц инсулина подкожно. А позже была поставлена капельница с глюкозой. Больному быстро стало лучше. Он пришел в себя, озноб прекратился. Ему дали горячего сладкого чая и отнесли в палату. Случай запомнился.

Несколько раз мы по ночам дежурили по городской станции скорой помощи. Она располагалась недалеко от госпиталя, в низком бараке. Командовал всем диспетчер, связываясь по телефону с больничными учреждениями города, милицией. Машины радиофицированы не были. В моей бригаде были еще шофер и фельдшер. В здании скорой помощи были нары, на которых отдыхали бригады после выездов или в паузах между выездами. Через какое-то время, когда уже совсем стемнело, нашу бригаду послали в какой-то район города принимать роды на дому. Ехали в кромешной тьме, по каменным мостовым, подсвечивая себе фарами.

Приехали, поднялись по темной лестнице в дом и вошли в открытую квартиру на третьем этаже. Там уже горела керосиновая лампа. На диване в растёгнутом пальто лежала роженица и периодически громко стонала. Платье у неё было поднято, а рейтузы и трусы спущены ниже колен. Начались роды.

Мужчина рассказал, что схватки застали их в кинотеатре. Хорошо, что это было недалеко. Кое-как дошли до дома и поднялись в квартиру. Соседи сбегали к телефону и вызвали скорую.

Фельдшер накрыла простыней колени женщине, а второй простыней живот, сняла с нее штаны и обувь. И минут через пять приняла ребенка. Он был замазан кровью, кричал. Фельдшер перевязала пуповину бинтом и ножницами перерезала ее. Отошел послед. Прямо в какой-то грязный таз. Я подсвечивал фонарем, который был с нами. Женщина перестала стонать и успокоилась. Ребеночка закутали в простыни и одеяльце. Прямо с головкой. И потихоньку, держась за перила и поддерживая мамочку, сошли к машине. Малыша нес мужчина. Женщину в машине положили на носилки, в том же пальто, в котором она и рожала. Мужчина с ребенком на руках сел рядом с шофером. И мы поехали в родильный дом. Там у нас забрали роженицу с малышом. А мы уехали на станцию.

Подъехав, за километр остановились в кустах и выключили фары и мотор. Это делалось для того, чтобы к станции первой пришла машина, которая следовала за нами. А мы подъезжали уже позже, и следующий выезд был не наш. Удавалось подольше поспать. Это была маленькая военная хитрость. Всего доставалось не более трех выездов. Медицинская практика была небольшой, но житейская и организационная оказались очень полезны.

Город был очень разрушен. Пострадала даже старинная средневековая крепость с многометровыми стенами. Мосты через реку Преголя были уже восстановлены. Мы побродили под стенами Университета. Нашли могилу Канта, великого философа. Сохранился лишь пьедестал ее надгробия. В городе было много взорванных и заполненных водой бункеров, не исследованных до сих пор. Побывали на старом немецком кладбище, его сохранила война. Работал зоопарк, весь заросший жасмином. В городе было влажно, дожди были частыми. Прибалтика.

В 20-х числах июля меня вызвали на междугороднюю телефонную станцию. Звонила Люся. Ей предстояло поступать в институт. Договорились, что приеду через неделю, и мы обо всем спокойно поговорим.

Встретились. Договорились, что Люся будет поступать в Герценовский педагогический институт на факультет истории и литературы. Экзамены нужно было сдавать в начале августа.

Пятый учебный год (1954/1955)

Люся подала документы в Герценовский институт. Ожидался конкурс.

Сочинение Люся написала отлично. Выручило ее то, что она удачно применила высказывание Ромэна Роллана о Максиме Горьком. На устном экзамене по литературе она наизусть воспроизвела ранние рассказы Горького. У нее была отличная память на тексты. И другие экзамены она сдала успешно. В те дни я все время был с ней. Встречались в коридорах, у ограды института или – чаще – в сквере у Казанского собора. Сколько там дорожек мы исходили! Ели мороженое на Невском проспекте. Наконец, свершилось: Люся была зачислена студенткой 1 курса!

В сентябре началась учеба. У Люси первые лекции по педагогике. У меня – цикл гинекологии. Володя пошел в следующий, 7-ой класс. В эти дни открылась станции метро «Нарвские ворота». Это облегчало дорогу: мне в Академию и Люсе до института.

17-го сентября отметили пятидесятилетие нашего отца. Он был большим человеком в нашей жизни и настоящим коммунистом. Именно он рассказал нам, что наш дед участвовал в стачке, известной как Обуховская Оборона, и что нашу бабушку, работницу конфетной фабрики, бил плеткой жандарм с лошади, разгоняя демонстрацию рабочих. Он мечтал о том, чтобы мы, его дети, получили высшее образование и потом долго работали на благо нашей страны.

Цикл гинекологии проходил на той же кафедре, что и занятия по акушерству. Но преподаватели были уже другие. Разрешали присутствовать на операциях. Однажды меня включили в операционную бригаду. Предстояла операция по удалению дермоидной кисты малого таза. Первым хирургом был начальник кафедры профессор, генерал-майор м/с Фигурнов, по учебнику которого лет 30 учились все студенты страны. Вторым хирургом была женщина, доцент кафедры. Обеспечивала все операционная сестра. Моя роль состояла в том, чтобы, стоя в ногах пациентки, по окончании оперативного вмешательства, катетером выпустить мочу в банку. Участники операции были одеты во все стерильное. В метре от операционного стола на специальном помосте стояла учебная группа. Обзор у них был великолепен.

Операционная была залита солнцем. Операционное поле освещалось еще и хирургической лампой. Женщине, лет сорока, дали наркоз, который требовался при полостной операции. Инструменты были готовы. Место операции было обработано.

Последним из всех участников пришел Фигурнов. Он был маленького роста, с жесткими рыжими усиками. Очень строгий. Прежде всего, он трижды, молча, не глядя, брал со столика сестры скальпели и последовательно бросал их лезвием вниз на кафельный пол. Скальпели, звеня, отскакивали в стороны. По видимому, он таким образом дисциплинировал операционных сестер. И только по завершении этого ритуала он, взяв, не глядя, очередной скальпель, произвел разрез кожи. После вскрытия брюшной полости он рукой приподнял кисту, обнажив ее сосудистую ножку. Киста имела вид небольшого кабачка. С соблюдением гемостаза ножка была пересечена, и киста извлечена. Ее положили в тазик на соседний столик и разрезали. Внутри ее, под капсулой, имелось содержимое в виде бесформенного клубка волос, зубов и каких-то тканей. Все это было продемонстрировано слушателям. А я видел извлеченное образование очень отчетливо.

Затем послойно все ткани, включая кожу, были ушиты. Были оставлены только катетеры для обеспечения оттока из брюшной полости. Операция была завершена. Взор Фигурнова устремился на меня. Я полез под простыню, чтобы катетером выпустить мочу, но, после ослепительного освещения операционной, оказался в полной темноте. Я не мог найти вход в уретру. Я высунул голову из-под простыни, мокрый от пота и беспомощно взглянул на Фигурнова. Тот онемел от негодования, а слушатели, глядя с помоста, беззвучно хохотали. Со второй попытки я все же выпустил мочу в банку и, счастливый, завершил свою миссию. Гинекологом я не стал.

Объявили приказ министра обороны о присвоении нам очередного воинского звания – лейтенант медицинской службы.

Мы с Люсей решили пожениться. Пришло время – в ЗАГСе Кировского района нас оформили и, счастливые, мы пошли через площадь Стачек, мимо громадного памятника Сергею Мироновичу Кирову, домой. Шел мелкий ленинградский дождик.

Дома нас ждал свадебный стол. Постаралась мама. Были отец, сестра Оля с дочкой Леной, Саша, Володя и наши друзья Шугаевы. Люся была одета в красивое белое платье. Выпили шампанского, водки. Мама грохнула свою рюмку об пол на счастье. И потекла наша семейная жизнь.

В дни, когда я печатаю эти строки, мы отмечаем 56-ю годовщину нашей совместной жизни. Колец мы друг другу не дарили, тогда это было не общепринято. И в церковь не ходили. И ничего не случилось. Мы не забываем, что нас повенчала сама Советская власть.

Я был приглашен в педиатрический институт на студенческую конференцию. Выступал с докладом по своей работе в кружке на кафедре детских болезней академии. У одной из студенток была близкая тема. Это было интересно, так как научного общения в моей практике было очень мало. После конференции шли вместе до Финляндского вокзала.

Нужно сказать, что в Ленинграде в те годы было несколько медицинских Вузов: Медицинский институт им. И.П.Павлова, Санитарно-гигиенический институт им. И.И.Мечникова, Педиатрический институт (единственный в стране), Институт усовершенствовании врачей, Военно-морская медицинская академия и наша академия. По общему признанию, наиболее авторитетным и престижным Вузом из них была Кировская, наша, академия.

На занятии по судебной медицине запомнились вскрытия в случаях насильственной смерти, когда предметом исследования становилась любая деталь, даже в одежде. Там мы познакомились с таким видом повреждения как странгуляционная борозда. Большое значение здесь придавалось полноте протоколирования обстоятельств дела и результатов осмотра трупа. От этого зависело решение вопроса о причине смерти потерпевшего. Читал лекции главный судмедэксперт МО проф. Агарков. Со своим преподавателем посетили Музей криминалистики на Дворцовой площади. Конечно, это был уникальный музей. Он носил закрытый характер. Там были экспонаты, связанные с наиболее сложными случаями, с загадочными преступлениями и с личностями крупнейших преступников, например, Ленькой Пантелеевым. Медвежатники, насильники и убийцы. Где еще в одном месте все это можно было увидеть?

Меня разыскал и пришел к нам в дом мой бывший одноклассник по 9-му классу Атясов. Он учился в ленинградском медицинском институте и увлекался судебной медициной. Рассказывал о всевозможных жутких преступлениях, например, о пончиках, которые якобы приготавливались из человеческого мяса. Мы потом подолгу не могли заснуть, но наши познания о криминальном мире заметно расширились. Он любил поесть, и мы его с удовольствием кормили.

В октябре в Герценовском институте был вечер. Выступал ученик знаменитого Макаренко Калабалин с воспоминаниями о колонии и с рассказом о своем педагогическом опыте. Потом были танцы. Мы с Люсей скромно стояли в тени. Но ее неожиданно пригласил танцевать студент с ее курса. Рыжий такой. Меня он просто не заметил, несмотря на мою военную форму. Позже он даже ухаживал за Люсей, не замечая некоторых изменений ее фигуры, пока кто-то не подсказал ему, что поезд ушел.

7 ноября был парад по случаю. 37-ой годовщины Октябрьской революции на Дворцовой площади. Академия участвовала. Это хлопотное дело, связанное с ранним подъемом участников и транспортными трудностями (метро в эти часы еще не работало). Мучили тренировки. Как раз в эти дни в Советский Союз приезжал Гамаль Абдель Насер – вождь египетской революции. Был сочинен такой стишок: «Нас в 5 часов подняли, чтоб Насера встречать. А-рабы его дети! Е-гипет его мать!»

Посетили выставку Музея С.М.Кирова, размещенную во дворце Кшесинской, известном памятными выступлениями В.И Ленина с балкона этого дворца в 1917 году. Впечатление от посещения музея было тягостное. Все в темно-красных тонах, как будто залито кровью. Приспущенные знамена. Киров был любимцем ленинградцев, особенно рабочего класса. Человеком он был жизнерадостным и веселым, чрезвычайно работоспособным. Именно таким он и остался в памяти горожан, несмотря на боль утраты. Многие проспекты, учреждения, острова, стадионы в Ленинграде и области были по просьбе населения названы его именем. Военно-медицинской академии по просьбе ее Ученого совета тоже было присвоено имя Кирова. Поэтому экспозиция музея мне показалась слишком односторонней, излишне трагической.

Зашли в гости к Марии Сергеевне, тете Машеньке, как мы ее звали. Они жили, по прежнему, бедно, на свои пенсии и приработок от репетиторства. Мария Сергеевна была прикована к постели. Все ее обеспечение лежало на плечах ее дочери Мариички. Я писал о подвиге этой учительской семьи в своей более ранней книге «Мальчики войны». В 1941 г. они с другими учителями вывезли из Ленинграда последними эшелонами в г. Киров на Урал 200 детей – учащихся своей школы и, сохранив всех, в апреле 1945 года возвратили их родителям или в детские дома. Вернулись в тапочках. Их квартиру на Кировском проспекте немцы разбомбили. Пришлось им ютиться в школе и лишь спустя год получить 16-метровую. комнату в коммунальной квартире на ул. Кропоткина, о которой я уже рассказывал. Лишь через 20 лет, благодаря хлопотам нашего отца и родителей детей, сохраненных ими в эвакуации, им дали отдельную трехкомнатную квартиру.

Начались лекции и занятия на кафедре госпитальной терапии. Она была размещена на ул. Комсомола, у Финляндского вокзала, в Областной клинической больнице. Руководил кафедрой профессор, генерал-майор м/с Н.С. Молчанов, вскоре ставший главным терапевтом Советской армии.

Вел нашу группу доцент П.С.Никулин, высокий и лысый. Его было хорошо видно из одного конца кафедрального коридора в другом. Он был очень требователен, но, к сожалению, высокомерен и недоверчив. Пробиться к четверке у него нам было практически невозможно. Каждое утро происходили его баталии, к примеру, с Мамоновым. Так и говорили: «Мамонов и Никулин – есть о чем поговорить» (наподобие аналогичной программы Шурова и Рыкунина. Была тогда такая программа на эстраде).

Однажды он дал мне на курацию немого больного. Я успел его послушать и предположил, что имею дело с пневмонией. Тут в палату вошел проф. М.Л.Щерба с другой группой слушателей на обход. Ему докладывали о больных и о моем больном тоже. Говорили о пневмонии. Когда я доложил П.С.Никулину о своем диагнозе у этого пациента, он насмешливо заметил: «Подслушали на обходе!». Это меня оскорбило, и я гневно ответил ему: «Зачем Вы крадете наши диагнозы. Я поставил этот диагноз самостоятельно!» «Протест слабых – самый сильный протест», вспомнилось мне. Это сказал Д.И.Писарев – писатель конца 19-го века. Меня прорвало, и я выложил преподавателю все наболевшее, то, что он унижает нас ежедневно и т. п. Это происходило в коридоре. Он в это время курил. Услышав меня, он даже поперхнулся, не тем концом папироску вставил в рот. Стал извиняться. Надо сказать, что когда я в другой раз поставил диагноз рака Фатерова соска у пожилой женщины с механической желтухой, а это было сложно, он на зачете сказал об этом М.Л.Щербе, похвалив меня. Я получил пятерку, После того случая он изменил свое отношение к нашей группе, стал терпимее..

С ним связаны у меня его диагностические загадки. Например, «Сердце бьется, нос трясется, глаза выскочить хотят. Что это за больной», – спрашивал он. Что это? А Вы как считаете?

Как-то обследуя больного в клинике, я случайно раздавил капилляр с ртутью в аппарате Ривва-Роччи, принадлежавшем проф. Б.А.Овчинникову. Это было ужасно. Однако, узнав об этом от меня, он лишь огорченно покачал головой, но не рассердился.

Своеобразно читал лекции проф. М.Л.Щерба. Он был несколько похож на Боткина: медленно ходил по сцене, склонив голову и держа руки за спиной, и при этом размышлял вслух. Все было по теме, но несколько тяжеловесно. Внешнее его сходство с С.П.Боткиным отчего-то казалось мне нарочитым и оттого неприятным. Я не знал тогда, что он – автор замечательной монографии «Общий амилоидоз».

Лекции Н.С.Молчанова были более эмоциональны, отличались ясностью мысли, доступностью и образностью, доброжелательным контактом с аудиторией, без чего по складу своего характера Н.С. вообще не мог бы работать. Лекции его пользовались популярностью.

Цикл субинтернатуры должен был состояться в следующем году..

В декабре договорились с Люсей сходить в кино на фильм «Машенька». Он шел на Невском проспекте. Фильм был не новый, но мы его раньше не видели. Играли в нем Михаил Кузнецов и замечательная артистка, исполнявшая роль Машеньки (фамилию забыл). Такая нежность и простота. Я сразу почувствовал: моя Люся. Это было как диагноз. Выбор сердца точнее выбора ума. Я встретил высказывание Вольтера: «Чтобы познать всех женщин мира, достаточно иметь одну жену». Что верно, то верно.

Лиза успешно заканчивала географический факультет Университета. Из Шереметьевки было известно, что многие мои одноклассники (и Борис, и Аля Скобелева) уже завершили обучение в своих Вузах и устраивались на работу по своему профилю. Аля вышла замуж.

На Новый год мы были приглашены к Шугаевым. Их родители снимали квартиру где-то под Ленинградом. Мария Яковлевна наготовила массу всяких белорусских вкусностей, в частности, сладкий хворост. Было очень дружно и весело. Сразу после курантов и шампанского выбегали на улицу. Сквозь лапы елей, покрытых снегом, сверкали звезды. Мы бегали вокруг елок, как в детстве, осыпая с них пушистый снег. Пошел 1955-ый год.

Сессию сдали успешно. Стали готовиться к рождению ребенка. Решили: если родится мальчик, назовем его Сережей в честь Люсиного отца, Сергея Александровича, погибшего в апреле 1946 года, если – девочка, то Машенькой, в честь моей мамы, Марии Аркадьевны, умершей в августе того же года.

Саша Шугаев признался мне, что его мама, в 1941 году угнанная в Германию, в 1951-м году неожиданно вернулась на родину, в свою прежнюю деревню, в Белоруссию. Все эти годы он скрывал это, так как боялся, что отчислят из Академии.

Начался цикл госпитальной хирургии. Заведовал ею проф. С.С.Гирголав. Кафедра занимала целое здание на Боткинской улице. Хирурги здесь были именитые: И.С.Колесников, Вайнштейн, Гамов, Н.В.Путов, С.С.Либов, Гребенщикова, Казанцева. Разрабатывались проблемы ожогов, методика гипотермии при операциях. Конечно, в операциях мы участвовали редко. Только наблюдали.

Помню, как проф. Вайнштейн оперировал на плечевом суставе в положении больного сидя. Сустав был раскрыт. Повидимому, производилась мышечная пластика. Крючки держал доцент Либов. Вдруг Вайнштейн резко ударил его по руке. Но тот и глазом не моргнул. Вайнштейн пояснил: «Мышцу, как девушку, нужно держать в обнимку, а не в охапку».

Люся переносила беременность хорошо. В конце января мы с ней даже пошли погулять – до самого Балтийского вокзала. Шел мокрый снег, падая нам прямо в лицо. Погодка была отвратительная. Ей очень не хотелось идти, а мне, так наоборот, было хорошо. Повернули обратно. Не ругаться же, к тому же ей идти было тяжелее. Нужно было отвыкать от командной роли старшего брата.

Ходили слухи о расстреле Берии. Фигура была зловещей, особенно для тех, кто остался у власти. Как-то в трамвай возле Серого дома на Литейном вошел высокий худой старик в длинной шинели. Строгое лицо, седые усы. Отрешенность. Уступили место – сесть отказался. Выпустили из лагеря? В то время это происходило часто.

Во дворе нашего дома жили Фрейндлихи: отец – народный артист (помните фильм «Разные судьбы») и его дочь, тогда еще мало известная – Алиса Фрейндлих. Утром они всегда выходили вместе и шли к метро под руку.

Как-то Люся пожаловалась на неясные боли в животе. Вызвав скорую, я отправил ее в клинику акушерства в Академию. Поехал с нею и сам. Там ее госпитализировали, но сказали, что все еще спокойно, схваток нет. И я пошел на занятия. После обеда забежал на кафедру, но меня вновь успокоили. И вечером, часов в 11, мне сказали, чтобы я спал спокойно. Только утром узнал, что в 23.30 она родила девочку. Дежурный поздравил меня и ехидно добавил: «Нет горше… всех печалей, быть взрослой дочери отцом!» Это из Грибоедова.

Я был рад так, что не знал, что же мне делать. Сообщил домой. Следующий день был каким-то суматошным. Готовили квартиру к приезду мамы и малышки, Машеньки.

После их возвращения, начались обычные в таких случаях хлопоты и бессонные ночи. Стирка и кипячение детского белья, глажение подгузников и купание дочки. Ребенок был спокойным, купаться в ванночке ей нравилось. Но однажды она захлебнулась, с испугу я положил ее на холодную клеенку, она тотчас рефлекторно закашлялась, и дыхание ее восстановилось.

В конце апреля у сестры Любы в Москве родилась Наташка.

Еще в марте у нас стала жить няня – Анна Васильевна, или тетя Нюща. Она жила в деревне Лопотень, на Новгородчине. В войну у нее погибли муж и брат. От брата осталась дочка, жившая недалеко, на станции Бурга, южнее Малой Вишеры. Отец помог Анне Васильевне выхлопотать пенсию за мужа. Хорошая была няня, надежная. И Люся смогла посещать занятия в институте.

После весенней сессии Люсю с Машенькой отправили в деревню. Отец, тетя Нюша, я и главные пассажиры поехали поездом до станции Бурга. Там сели в лодку под Мстинским мостом и поплыли к деревне. По Мстинскому мосту проходят все поезда из Москвы до Ленинграда и обратно. Высоченный мост. Река Мста, студеная даже летом, быстрая и, по-видимому, судоходная, текла на запад. 25 километров преодолели часа за полтора. У деревни выгрузились и проследовали в дом. Дом был высокий, бревенчатый. Комнаты были просторны, но мебели почти не было. Спали на полу, постелив все, что можно было постелить. Оставив Люсю с Машей в деревне на попечение тети Нюши, я и отец ушли пешком на станцию Бурга и уехали в Ленинград.

В конце июня, после сессии, весь курс был направлен на войсковую стажировку. До этого, имея в запасе 3 дня, я съездил к Люсе. Очень скучал. Шел туда 25 км, ночевал одну ночь в деревне и возвращался на станцию той же дорогой, облаянный всеми собаками.

Я прибыл в артиллерийский полк танковой армии, в г. Борисов, расположенный на реке Березине, где когда-то застрял Наполеон и откуда вынужден был, оставив армию, бежать в Париж.

Почти сразу после моего прибытия в медпункт части вся танковая армия стала готовиться к выходу на большие учения, в лесах под Барановичами. Санитарная машина укомплектовывалась имуществом, медикаментами, перевязочными материалами, продуктами. Это была хорошая практическая школа. Старшим врачом был майор м/с Пеклер.

Выехали из Борисова ночью и проследовали в колонне через Минск, Барановичи и восточнее г. Слонима свернули в леса. Наша роль по плану игры была держать оборону. Медпункт развернулся в глухом лесу, и никаких частей, даже собственного полка, я не видел. Кроме майора Пеклера и меня, в медпункте были фельдшер, исполнявший обязанности начальника медпункта, санитар-инструктор и шофер.

Ночью в глубине леса фосфорисцировали гнилушки. Лес выглядел как в сказке про Берендея. Вспоминал Люсю и Машеньку: как они там, в глухой деревне?

Из деревень стали приходить бабульки, жалуясь, чаще всего, на суставы, боли в позвоночнике и т. п. Крестьянки, пережившие войну и оккупацию. Руки у них были мозолистые, в узлах из вен. Пришлось вести амбулаторный прием. Белорусский язык не мешал мне. Все было понятно. Кому-то из них я давал таблетки от болей и воспаления, кому-то ограничивался советом. В награду они приносили яички в лукошках. Мы не отказывались. Бабушки были тоже довольны.

По программе стажировки я должен был провести санитарно– эпидемиологическую разведку местности, и поэтому бродил по близлежащим деревням, исследуя численность населения, состояние колодцев, наличие скота и т. п. Опасность представляли только собаки, я же был для них чужой. Но обошлось. «Война» еще продолжалась, когда срок моей стажировки закончился, и я, распрощавшись с товарищами, через Барановичи и Москву убыл в Ленинград, в отпуск.

Дома я застал отца. На следующий день отправился в Лопотень, тем же пешим порядком. Целый месяц мы провели вместе всей своей семьей. Няньчили Манечку, ей было уже 7 месяцев. Волосики у неё были русые, а глазки серые. Купались, несмотря на холодную реку. Ходили по грибы. Собирали клюкву, лежа прямо на траве. Клюквы было море. Лето было солнечное. Боялись только змей. Хлеб в деревню привозили, а молока, творога, курятины и яиц там было достаточно.

Напротив нас был дом, где жил председатель. Случилось так, что его жена изменила ему с каким-то деревенским мужиком. Это стало известно, и муж избил того мужика до полусмерти. А изменщица-жена после этого ушла от мужа и сошлась с любовником. Вот какие страсти рождались в тихой заброшенной деревушке.

В конце августа я должен был уезжать из деревни. Люся и Машенька оставались до середины сентября, чтобы уехать уже с тетей Нюшей. Уезжал рано утром, Машенька еще спала. Люся провожала меня километра три. В поле во ржи росли васильки. Их было очень много. Люсенька была такой своей. Она была как солнышко и ромашка на ладони. Она была счастлива. Расставаться не хотелось.

Шестой учебный год (1955/1956)

Общежитие нашего курса вновь было размещено в здании на ул. Боткинской. Теперь в нем жили немногие. Все также во дворе росла ветвистая плакучая ива. В скверике у проспекта Карла Маркса стояла изящная статуя богини Гигеи.

Военно-морская медицинская академия (ВММА) была объединена с нашей. Мы мало знали ее историю, а история была славной. В ВММА трудились известные ученые: хирург Джанелидзе, терапевты Теплов, Нечаев, Лепорский, Волынский и другие. Сохранились лишь несколько кафедр и клиник, относившихся к обучению на Военно-морском медицинском факультете – преемнике прежней академии. Я знал некоторых слушателей, которые учились на этом факультете (Мирошник, Финогеев). Они носили морскую форму одежды.

Брат Саша с увлечением учился в Оптико-механическом техникуме при ГОМЗе. Группа у них подобралась дружная. Особенно нравилась всем им их преподаватель – Лидия Азарьевна Цитронблат. Они помнят ее до сих пор. К Люсе заглядывали ее подруги по десятому классу. Брат Володя приступил к занятиям в 7-м классе.

7 сентября отметили день рождения обеих наших мам: Марии Аркадьевны и Наталии Васильевны Кирилловых. Даже это их объединило. Машенька оказалась внучкой их обеих.

На 6-м курсе многие уже выбрали себе будущую специальность. Тимофеев, Асеев, Цыбуляк, Фелицын, Зорин, Пустовойтенко увлеклись хирургией, дежурили в клиниках, оперировали, вели научную работу. Кое-кто тяготел к терапии (Долматов, Трясунов, Сидоров, Кошиль, Волков). А я так и не перешагнул детские болезни, однако, педиатрия не имела перспектив в условиях войсковой медицины, которая ждала нас уже через год. Наш ранний коллективный рост, в принципе, был завершен. Профессиональное созревание, поиск и выбор специальности становились главными, но решались индивидуально, и торопить что-либо искусственно не следовало. Хотя в душе «кошки скребли», вот те – уже, а ты —?

Продолжалось формирование кафедры военно-полевой терапии в академии. Это имело большую историю. Новый раздел внутренних болезней, апробированный войной, – военно-полевая терапия – объективно сложился к 1945-1946-му годам. Не только как веление времени, но и как научная и педагогическая дисциплина, имеющая свой предмет, свою методологию, школу и своих лидеров. На протяжении длительного времени это явление будет оставаться чисто советским. В ВМА им. С.М.Кирова была разработана первая в мире программа, которая в последующем была утверждена и для гражданских вузов страны. Уже в 1943 г. вышел первый учебник по военно-полевой терапии, а к 50-м годам сформировался курс по этому предмету при кафедре госпитальной терапии Академии, послуживший предтечей создания самостоятельной кафедры. Громадная роль в этом принадлежала профессорам М.С.Вовси, П.И.Егорову и Н.С.Молчанову.

Первым начальником кафедры ВПТ был назначен профессор, генерал-майор м/с Б.Д.Ивановский. На кафедре работали в то время еще молодые Н.А.Богданов, В.А.Мошкин, П.П. Лихушин, Б.Л. Фридлиб.

В наше время при этой кафедре создавалась лаборатория, имевшая секретный статус (руководитель – полковник м/с Белянин).

Съездили с Люсиной группой в Репино. Посетили дом и могилу Репина. Во время войны фашисты все это разрушили. Фотографировались. С удовольствием ели пирожки, купленные на станции.

Начался цикл субординатуры по терапии. В нашей группе его вели на базе кафедры факультетской терапии. Преподавателем был доцент Семен Борисович Гейро. Фронтовик, полковник м/с, известный гематолог. Он в наибольшей мере олицетворял интеллигентность, вообще свойственную профессорско-преподавательскому составу академии того времени.

Под его руководством я вел тяжелого и сложного больного. Ему было лет 50. Мучился он от приступов тяжелейших стреляющих болей в животе, отдающих в позвоночник. В юности он перенес сифилис (реакция Вассермана была положительной (+++)). В клинике не знали, что с больным. Я хорошо изучил ход его страданий. Не раз наблюдал, как по его телу прокатывался очередной болевой вал, оставляя его измученным, побледневшим и пожелтевшим. Внутренняя картина болезни была понятна мне в большей мере, чем ее природа. Я обратил внимание на последовательное совпадение сроков болевых и анемических кризов с последующим появлением гипербилирубинемии и желтухи. Болевой приступ сопровождался кровопотерей и гемолизом? В связи с чем?

Я рассказал о своих наблюдениях преподавателю. Выслушав меня, он сказал, что сделал сегодня два открытия. Первое из них касается больного, а второе – меня: «кажется, сегодня родился еще один терапевт». Спустя пару дней он объяснил нам, слушателям, что у больного – сифилитический мезоаортит и расслаивающая аневризма аорты. Ее расслаивание сопровождалось кровопотерями.

Вскоре больной умер при явлениях медленно развившейся тампонады сердца. На произведенном вскрытии аорта представляла собой трехслойный широкий чулок на всем своем протяжении. Стало очевидным то, что было неясно при жизни больного. Каждая новая порция крови расслаивала ее стенку, сопровождаясь кризами анемии и желтухи. Обезображенный пульсирующий орган, ударяясь о позвоночник, причинял больному жесточайшие боли. Все это закончилось разрывом аневризмы аорты с постепенным прорывом крови в перикард.

С. Б. Гейро был первым из врачей, кто увидел меня среди многих. Нужно отметить, что клиническая подготовка слушателей была важнейшей целью и наиболее эффективной стороной обучения в Академии. Нас учили думать у постели больного, учили сомневаться, предпочитать рациональному мышлению (традиционному) иррациональное. Конечно, для ‘этого нужна была база.

В конце октября у нашего отца произошел инфаркт миокарда. От болей за грудиной он метался по постели, не находя облегчения. Я наблюдал острый коронарный синдром впервые, не сразу поставил диагноз, но вызвал скорую помощь. Омнопон уменьшил боли, и отца на носилках отвезли в Окружной госпиталь на Суворовском проспекте. Неделю я провел с ним. Госпиталь занимал целый квартал. В кардиологическом отделении работали сильные врачи. Вел его полковник м/с Н.А.Жуков – главный кардиолог госпиталя. Держали его долго – 3 месяца, постепенно расширяя двигательный режим. Тогда применялась такая тактика. К Новому году отец выписался из госпиталя. Реабилитация проходила дома. Выписался он очень слабым, с одышкой, но без болей. Позже его лечил гомеопат, военный пенсионер, в прошлом известный фронтовой терапевт. Очень грамотный специалист. Он применил систему постепенного наращивания медикаментозной и физической нагрузки. От одной пилюльки три раза в день до 10 – через неделю и от 5-ти спичек, разложенных в 5-ти местах квартиры, до 50-ти к концу недели, размещенных уже в 15 местах на разных уровнях. Еще через неделю отец бегал по квартире как савраска. Конечно, учитывалась переносимость нагрузки.

Я немного утрирую, но отец действительно стал поправляться. Вышел на работу, но через год, когда он достиг пенсионного возраста, был уволен. Цена крупноочагового инфаркта миокарда. Поправляться отцу помогала маленькая Машенька. Он ухаживал за ней, гулял с ней по квартире, держа её за помочи, так как нагибаться ему было трудно. Их любовь была взаимной.

Из Шереметьевки приходили новости: Борис Шеломанов заканчивал Военно-медицинский факультет при Харьковском медицинском институте. У Рабиновичей родилась дочка Ирочка.

На курсе прошел офицерский суд чести, впервые за 5 лет. Один из слушателей (Ш.) был уличен в краже. Жили бедно, и его жена спровоцировала его на это. Случай дикий и, вместе с тем, мелкий, тем более, что он все вернул. Было так, что за месяц до случившегося он попросил у меня 1 тысячу рублей и в срок вернул. Причем он знал, где лежали мои деньги. Это говорило в его пользу. Я выступил в его защиту и попросил не исключать его из академии, тем более на последнем курсе. Но собрание потребовало его исключить.

По инициативе Политотдела тихой сапой началась новая политическая кампания поисков «врагов народа». Нашлись слушатели, которые по поручению свыше, предлагали, будто бы в интересах безопасности государства, доносить на тех наших сокурсников, кто неодобрительно отзывается о новой партийной и государственной власти, возглавляемой Хрущевым. В то время началась кампания против части старого Политбюро. В нее входили Маленков, Каганович, Молотов, Ворошилов и другие. Помню, во дворце культуры им. Горького, что у Нарвских ворот, выступал К.Е.Ворошилов, который клялся в верности советской власти и просил прощения за допущенные им ошибки. Это Ворошилов-то! И это транслировалось по радио. Поиски доносчиков, конечно, были отвратительными и успеха не имели. В этих условиях мы с Сашей Шугаевым, собиравшиеся было вступать в партию, решили воздержаться и сделать это, когда пройдем проверку работой в воинской части.

В Новый год и после него были дома. Сидели над учебниками: предстояла сессия. Особенно сложно было Люсе: ребенок требовал внимания. Когда Манечка не хотела спать, я энергично носил ее по комнате и пел: «По долинам и по взгорьям, шла дивизия …» Помогало. Экзамены были сданы успешно.

В каникулы, взяв с собой Машеньку, съездили в Москву, побывали в Шереметьевке. Мороз стоял такой – под 40 градусов, что мы оказались заблокированы у Рабиновичей на несколько дней.

Новый семестр начался циклом психиатрии. Предмет, конечно, был интересным. Лекции читал начальник кафедры профессор Осипов. Группу вел капитан м/с Спивак. Впоследствии он возглавил эту кафедру и стал генералом.

Интересных наблюдений, в том числе в отделении для буйных больных, было много. Расскажу только об одном из них. Наша группа вошла в мужское отделение, и за нами закрыли дверь. Больных было человек 15. Каждый вел себя по-своему, но общая атмосфера оставалась спокойной, и мы ее не нарушили. Мы наблюдали за поведением пациентов, а они не обращали на нас никакого внимания. Юре Филимонову достался для курации больной средних лет. Они познакомились, и больной показался ему достаточно адекватным, хотя было известно, что он страдает бредом преследования. Бред состоял в том, что в Ленинград будто бы проникают вооруженные группы людей, и он тревожился, что этого не знают жители. Юра попытался спокойно и разумно разубедить больного. Он привлек его внимание к тому, что по улице спокойно едут трамваи, не торопятся прохожие, светит солнце, как всегда, Это можно было видеть через зарешёченное окно. Больной нехотя, но стал соглашаться с молодым доктором. И они уже было договорились, что Ленинграду ничего не грозит. Вероятно, это было бы редким в практике случаем разрушения бреда преследования. Так думал Юра Филимонов. Но вдруг больной вскочил, вбежал в общий зал и, встав на стул, стал громко кричать, обращаясь к больным, что сюда, к ним, проникли враги и пытаются скрыть агрессию, которая угрожает Ленинграду. Больные возбудились, стали орать и бегать. Пришлось всем нам ретироваться к двери. Нас выпустили бдительные санитары. А «борцов за свободу нашего города» пришлось срочно успокаивать.

Доктор Спивак объяснил нам характерную особенность шизофрении. В эмоциональном отношении эти больные напоминают «выжженную степь». То есть эмоции есть, но они обслуживают только бредовые иден, а к реальному миру отношения не имеют.

Кафедра инфекционных болезней располагала большой клиникой. Профессора и преподаватели отличались опытностью. Среди них запомнились проф. Тейтельбаум, доценты Старшов и Иванов. Вел занятия у нас уже тогда подававший надежды капитан м/с Матковский. Мы отлично понимали значение инфекционных болезней для войскового врача. Дисциплина эта сугубо практическая, в начале 20-го века отпочковавшаяся от клиники внутренних болезней. Проф. Тейтельбаум, читая лекцию по теме «Ангины», привел образную картину фолликулярной ангины: «Когда Вы осматриваете горло такого больного, вы видите пурпурный бархат, усыпанный белыми звездами». Поэма! Это запомнилось.

Кафедра военно-полевой хирургии (ВПХ) сформировалась раньше кафедры ВПТ. Ею руководил проф. Банайтис. В наше время среди ее профессоров были Николаев и Беркутов. Николаев, серьезный, внешне весьма замкнутый человек, был противоположностью А.Н.Беркутову, остряку, популярному среди слушателей. Вскоре проф. Николаев скоропостижно скончался, и начальником кафедры был избран А.Н.Беркутов. Позже им был написан учебник по военно-полевой хирургии. И он стал генералом.

О Беркутове существовало много легенд. Одна из них относится уже к периоду окончания его службы. Будто бы выходит как-то проф. В.А.Бейер из клиники, что напротив памятника Боткину, и видит Беркутова, нагнувшегося над капотом своей «Победы». Бейер спрашивает его, проходя мимо: «Как жизнь?» Они были друзьями. Беркутов, не поднимая головы, отвечает: «Пришиваю подушку к одному месту». «Как это?» спрашивает, недоумевая, Бейер. «Жду пинка», отвечает Беркутов. Он ждал увольнения.

Когда потеплело, мы стали ходить в Парк Комсомола, что за Нарвскими воротами. Саша нес Машеньку в рубахе, так, что головка её торчала у ворота. Девочке было удобно и тепло. А ему радостно.

На Ржевке жил мой дядя Саша, токарь на одном из заводов. Я о нем уже писал. Собравшись к нему в гости и зная, что он любит выпить, я купил бутылку «Столичной». Он рассказал мне о производстве, о том, что не оплачивают его рационализаторские предложения, хотя они дают экономию. В общем, был недоволен отношением к рабочему классу. Сели ужинать, он наливает водки и себе, и мне. Я ему говорю, что не пью. Он настаивает. Я объяснил ему, что как он должен беречь свои руки, поскольку они его кормят, так и я должен беречь свою голову, мозги, иначе какой же из меня будет врач. «Голова – это мой инструмент», сказал я. Он принял мои доводы уважительно.

Неожиданно нас навестил Валя Шмелев – курсант артиллерийского училища в Ленинграде. Мы в годы войны жили с ним в одном дворе в Лефортово. С тех пор прошло лет 10. Отец его был шофером и продолжал работать на нашем заводе. Училище его располагалось на ул. Мира, параллельной ул. Куйбышева. Там был и роддом, где в 1933-м году родился я.

Как-то с отцом заглянули в букинистический магазин на Литейном, недалеко от Невского проспекта. Я впервые оказался в доме старой книги, а для отца это было привычным делом со студенчества. Рыться в древних изданиях, переживших войны и цензуру, было чем-то захватывающим.

Начиная с апреля, на курсе началась подготовка к завершению учебы, к распределению. Кое-кто пересдавал экзамены, отрабатывал долги. Позже подошел момент сдачи имущества, учебников в библиотеку. Как-то в мае я заметил свою фамилию в одном из списков, вывешенных на доске объявлений на курсе. Увидел, но не придал значения. А вечером мне домой позвонил начальник курса и строгим голосом сделал замечание, так как я не пришел на комиссию по определению годности к службе в ВДВ. Я видел эту аббревиатуру, но не знал, что это такое. Оказалось: воздушно-десантные войска! Моя судьба показала свое личико (помните: «суженого на коне не объедешь»).

Конечно, мы с Люсей следующую ночь не спали. Снилось мне, что я стою у колонны Исакиевского собора, маленький как муравей, а верх колонны уходит высоко в небо, своим могуществом подчеркивая мою ничтожность. Поехали в Удельную, под Леинградом, где спортсмены проводили показные парашютные прыжки с самолетов. Увидели, как из двери АН-2 с высоты 1500 метров выскакивают маленькие фигурки и падают комочками и как раскрываются над ними парашюты, как они парят в небе и, наконец, приземляются. Легко так, даже весело. А главное, оказалось, что это были девушки – спортсменки. На душе стало полегче.

На следующий день я прибыл на комиссию, определявшую годность к службе в ВДВ. Нас было из курса человек пятнадцать. У многих сразу нашлись причины не идти в ВДВ. У Жоры Цыбуляка была золотая медаль и право выбора, кто-то несмотря на закапывание в глаза атропина, вдруг перестал видеть вообще. Антипов, ссылаясь на свой меленький вес, отказывался идти в ВДВ, уверяя, что после прыжка его унесет вверх, и он может не приземлиться. А тут еще сидел капитан из ВДВ, проходил переосвидетельствование, и стращал нас тем, что нижние лямки парашюта могут защемить яички, и в связи с этим нельзя будет иметь детей. Говорил на полном серьезе. Я подумал, что мне это не грозит, так как у меня уже есть дочь.

Когда я, выполнив пробу Барани (вращение на специальном стуле), пошел явно не в ту сторону, меня все равно признали безусловно годным. Все было решено. Человек десять были признаны годными к службе в ВДВ.

Госэкзамены прошли как-то автоматически, все уже был предрешено. Позже состоялось вручение дипломов. Я получил диплом с отличием.

Во многих семьях завершение учебы в Академии совпало с рождением первенцев. У Шугаевых родилась Галинка, у Филимоновых – Юрочка.

В июне началось распределение. Из Москвы, из Штаба ВДВ, приехал кадровик – подполковник в белом кителе (стояла жара), и нас стали вызывать к нему поочередно. Почти все отказывались, ссылаясь на семейные обстоятельства. Их вызывали повторно, в частности Антипова с легчайшим весом. Кадровик устал. Коля Головащенко советовал мне идти на должность младшего врача, а не начальника медпункта, так как, по его мнению, я военным так и не стал. А начальник медпункта должен руководить личным составом и заниматься хозяйством. Когда вызвали меня, и кадровик устало стал перечислять различные льготы, имевшиеся в десантных войсках, я неожиданно для него, согласился сразу. Обрадованный, он дал согласие выполнить мою просьбу пойти младшим врачом полка, причем в Рязани. Там у Люси жила тетя, и нам для начала могли помочь с жильем. Так начиналась наша новая жизнь.

Мы еще встречались, судорожно делясь своими ожиданиями и надеждами, что-то еще сдавали на кафедрах, но, в сущности, прощались. Я даже не помню сейчас, куда послали Сашу Шугаева. Юру Филимонова и Бизина направили в Загорск, в секретный институт. Сыграло роль то, что Филимонов получил золотую медаль за лучшую научную работу. Жора Цыбуляк был определен в часть, расположенную рядом с Ленинградом, учли, что он почти закончил диссертацию. Капитан м/с Матвеев и лейтенант м/с Чупин убыли в Сарово. Большинство же были направлены в войска. В конце июня прошло последнее построение нашего курса.

В это время Люся заканчивала второй курс.

Последние дни были посвящены прощанию с Ленинградом и его пригородами. Съездили в Петергоф, полюбовались с его берега Финским заливом и далеким Кронштадтом. На обратном пути в районе Стрельны из окон электрички видели громадный и разбитый в войну Константиновский дворец. На следующий день прошлись по Невскому проспекту. На площади Восстания была в эти годы воздвигнута высокая стела в честь жителей города. Попрощались с «Медным всадником», с Летним садом, со ставшими родными зданиями Академии. Спустились к Пироговской набережной и попрощались с Невой. Весь город стал родным: споткнешься о камень – приятно. Это чувство сохранилось на всю жизнь.

Брата Сашу в это время призвали в армию: он был направлен рядовым в зенитную часть в Махач-калу. Машенька оставалась в Ленинграде. Володе предстоял 8-ой класс. Мы выехали в Рязань: я на службу, в парашютно-десантный полк, а Люся – в педагогический институт. В Москве встретились с одноклассниками, сфотографировались. Жизнь продолжалась.

Послесловие

В 1987-м году в Кабуле, работая профессором-консультантом госпиталя, я писал главному терапевту МО проф. Е.В.Гембицкому:

«В годы нашей учебы в Академии, в 50-х годах, на ее дорожках можно было встретить профессоров Орбели, Тонкова, Павловского, Гирголава, Владимирова, Шамова, Савицкого, Молчанова, ходивших пешком и занятых своими мыслями . Каждый день через Литейный мост шлепал в клинику старик Воячек. Шевкуненко возили – он был слепым. Мы знали, что это – учёные . С ними были связаны большая наука и приоритетные позиции нашей страны в ведущих областях медицины. Их молодые сотрудники – фронтовики – учились основательно, а лучшие тоже становились учёными . Среди них – Куприянов, Путов, Гембицкий, Матковский, Беркутов и другие. Прошло время, и уже они представляли собой новую волну академической науки. Какие кафедры, музеи, труды, школы оставило то время, какую преданность делу, трудолюбие и культуру! Даже из слушателей нашего курса пятеро в шестидесятых-семидесятых годах возглавили кафедры в Академии и до десяти стали докторами наук. Были тогда и начальники, были и неученые, но каждый был тем, кем он был.

Ушло то время. А что теперь? «Учёные» косяками ходят , поражая «индивидуальностью» куриных яиц, мучительным участием в каких-то бесконечных усилиях, не дающих существенных результатов, массовостью культуры, не позволяющей отличить учителей от учеников. Какие школы, какие музеи и какие труды?! Исключения из правила, конечно, есть и сейчас, но это редкая поросль. Зато, какая прорва медиков-полководцев всех возрастов! Какая армия исследователей, эрудиция которых ниже возможностей тех приборов, на которых они работают!

Это крайняя точка зрения, и в старой (нашей) Академии были «пустыри» и идеализировать ее не нужно, тем более, что она в этом и не нуждается. Но что-то важное было утрачено. Породы не стало . Обмелело и заросло разлившееся академическое море, причем настолько, что административный аппарат, технический по своим возможностям, заменил тот великий мозг, который когда-то бродил по дорожкам Академии».

С тех пор прошло более 20 лет! Положение в Академии только ухудшилось. Пришло время деловых людей, лавочников. Известно, что у лавочников нет будущего, так как его нельзя купить. Наше прошлое подчеркивает их бесплодие.

Что же делать? Память ещё сохранена, образцы остались. Можно было бы начать с начала, но для этого нужно изменить многое. Нужно спешить.

М.М.Кириллов. г. Красногорск. Июль – октябрь 2010-го г..

Content

Кириллов Михаил Михайлович Моя академия. Ленинград, ВМА им. С.М.Кирова, 1950-1956 гг.

Михаил Михайлович Кириллов Моя академия. Ленинград, ВМА им. С.М.Кирова, 1950–1956 гг

Предисловие

Первый учебный год (1950/1951)

Второй учебный год /1951/1952/

Третий учебный год (1952/1953)

Четвертый учебный год (1953/1954)

Пятый учебный год (1954/1955)

Шестой учебный год (1955/1956)

Послесловие