Роман Сенчин

Чего вы хотите? (сборник)

Зима

Почти каждый день я совершаю традиционный и традиционно бесплодный обход города. Что хочу найти, я и сам не понимаю, но хожу и хожу и уже в сумерках, продрогший, злой возвращаюсь к себе.

Наш дом называют Серой кривой пятиэтажкой. Есть еще Голубая кривая – ее панели покрыты голубоватой облицовочной крошкой. Нашу строили на несколько месяцев позже Голубой, и, видимо, на нее крошки не хватило – стены светло-серые, словно бы слепленные не из раствора, в котором должен быть песок, щебень, а просто из цемента. И прочности у них никакой – ногтем можно расковырять. Может, действительно замесили цемент с водой и залили по-быстрому… Наш дом сдали весной девяносто четвертого, с тех пор десять лет ничего в городе не строили, кроме разве что частных коттеджей, да и из них мало какие довели – в основном торчат до сих пор этакие полуразвалины, заросшие травой и кустами: место для пацаньих игр.

Дом стоит удобно – по соседству супермаркет, через дорогу парк, до моря два квартала, минут десять неторопливым шагом. Квартира на четвертом этаже, двухкомнатная, комнаты отдельные, не проходные… Правда, родителям пожить здесь довелось недолго. Отец, которому и давали квартиру (он двадцать лет проработал на прядильной фабрике), умер через год после переезда, а мать – через полтора. Рак обоих сожрал… От него многие в городе умирают, но об этом не принято распространяться – мы считаемся курортной зоной, летом здесь битком отдыхающих, а начни про рак трезвонить, наверняка перестанут ездить, и тогда нам всем быстрый и реальный каюк…

Родители умерли, и я остался единственным владельцем этих квадратных метров. Есть еще бабушкина хибара на Горе. Это далеко от моря, но Гора считается самым старым районом города. Там было одно из двух поселений, которые потом разрослись… Хибара ветхая и страшная, с мая по октябрь я в ней обитаю. Газ проведен, главное, и на улице колонка с водой.

В этой хибаре мы с родителями жили до переезда в Серую кривую пятиэтажку. Получив ордер, звали и бабушку – «задавит тебя здесь потолком», – но она отказалась: «Пускай лучше задавит, чем море смоет». Я долго не верил, что она всерьез боится моря, да и не она одна, а большинство старух и стариков на Горе. Посмеивался над полулегендой, согласно которой с тысячу лет назад случился страшный шторм, а может, и цунами какое-нибудь, и поселение рыбаков смыло вместе со всеми жителями. А люди, жившие выше – виноградари и пастухи, – уцелели, но гибель соседей произвела на них такое сильное впечатление, что и через сотни поколений море продолжало казаться людям с Горы опасным и враждебным…

Бабушка в центре города – то есть в низине – почти не бывала; моя мама, ее дочь, тоже никогда не рвалась туда, и если отец, уроженец дальней степной области, тащил нас на пляж, выискивала разные причины, чтоб не пойти.

Да, эта боязнь моря до недавних пор была мне дика и смешна, но почему-то теперь я всё чаще думаю о том, что это тупое накатывание волн и редкие, почти игрушечные штормы должны в конце концов смениться серьезным. Взбунтоваться, встать на дыбы… Наверное, множество людей ожидают и ожидали нечто подобное, но я жду с чем-то вроде радости. Как какого-то избавления. От чего? Я и сам не могу себе объяснить. Всё вроде нормально. Свобода, куча времени, денег в сезон заработать можно столько, что хватит на жизнь в оставшиеся пять месяцев холодов… Только вот… Только вот пустота и тоска, такая тоска, что хочется, чтобы случилось что-нибудь пусть страшное, гибельное, но способное разбить пустоту и тоску.

Сейчас зима, февраль, и можно спать хоть круглые сутки. Но я просыпаюсь часов в пять. Долго пытаюсь забыться снова, устраиваюсь удобнее… Нет, подушка становится твердой, одеяло давит и душит. Во рту гниловатая сухость, глаза чешутся… Потом в голову начинают лезть мысли. Как провести этот день, чтобы не получился один в один как прошлый, и позапрошлый, и недельной давности, месячной… Февраль как январь, как декабрь, ноябрь… На несколько минут фантазирование чего-нибудь необычного увлекает и одновременно усыпляет, но тут приходят воспоминания о родителях, я начинаю представлять, что чувствовала бабка, пережившая свою дочь на три года, как она мучилась в одиночестве (я тогда навещал ее редко); я пытаюсь представить себя через десять лет, через двадцать. А в основном колют и царапают мысли, не оформленные во что-то конкретное, – просто заливает мозг неприятным, гадким, разъедающим. Кислотой тоски. Именно тоски. Самое правильное слово – тоска, хоть и заболтанное, обесцененное. Но, бывает, услышишь от кого-нибудь вздох: «Тоска-а», – и ледяной судорогой сводит грудь, и тянет зареветь, как в детстве, когда тебя несправедливо обидели. Взяли и просто так, ни с того ни сего, для забавы или, хм, с тоски ущипнули, обозвали, ткнули…

Когда лежать уже невмочь, я сажусь на кровати, включаю телевизор, больше не для того, чтоб смотреть, а из-за мягкого света, который он излучает, и нахожу сигареты.

Курю, таращусь в экран, прочесываю дистанционкой программы… Повторы вышедших из моды сериалов, черно-белые советские фильмы, клипы малопопулярных певцов… Смотреть нечего, да и вообще как-то нечего смотреть – в какое бы время ни включал телевизор, какую бы программу, всегда тянет переключить на другое или вообще нажать красную кнопку.

Но нажму, и что останется? Неживая полутьма, тишина, рождающая мысли, от которых становится жутко. Пусть лучше это…

Давлю в пепельнице докуренную до фильтра сигарету, поднимаюсь.

Довольно тепло. Значит, на улице без ветра – при ветре, как бы ни грели батареи, в квартире зябко. Правда, рамы я не заклеиваю – лень возиться. Да и не помогает – от этих ветров только стеклопакеты спасают…

Тащусь в туалет. Позевывая, покашливая от горькой слизи в горле, мочусь. Спускаю воду. Белый маленький счетчик над бачком закрутил свою крыльчатку, красный валик справа стал менять цифры, отсчитывая потраченные литры… Черт, опять забыл плеснуть в унитаз воды из ведра! Вот же оно, рядом, и пластмассовый ковшик плавает… Изо всех сил стараюсь экономить – и постоянно срываюсь.

Но так как-то уютно, приятно становится, когда слышишь, как наполняется бачок, что-то там шипит и посвистывает…

Зажигаю на кухне колонку. Потом – плиту. Ставлю чайник… Электрочайники у нас не прижились – слишком много жрут электричества, а газ пока относительно дешевый. Да и вредны, говорят, эти электрочайники. Пластмасса. Пользуются ими в основном на работе…

Мысли, хоть и такие мелкие, ничтожные, как сейчас, разгоняют бесполезную, не перерастающую в сон дремоту; я двигаюсь быстрее, словно у меня впереди масса важных и срочных дел.

Пару раз обжегшись (отрегулировать воду невозможно), умываюсь, надеваю треники, стеганую рубаху. Делаю чашку кофе, пью перед телевизором. Мировые новости сегодня пресные, никаких катастроф. Фильмов интересных нет (кто их будет смотреть в половине шестого утра?), по MTV какое-то реалити-шоу вроде «Дома-2» – тоже молодняк делает вид, что пытается полюбить друг друга. То обнимаются, то матерятся и бесятся. Смотреть скучно… Сейчас я кажусь себе, в свои тридцать шесть, всё знающим, всё испытавшим стариком. Хотя что я знаю, что испытал?.. Нескольких секунд поисков в своем прошлом хватает, чтобы меня скрутил новый приступ тоски. Ведь ничего, совершенно ничего особенного, ничего, за что бы зацепиться, посмаковать приятное или ужаснуться, когда я был на волосок от гибели…

Ровная жизнь. И даже смерть родителей мне иногда представляется не бедой, а благом. Сейчас бы давились здесь, в этой двухкомнатке, отец бы с матерью раз в неделю ругались из-за какой-нибудь мелочи (а точнее, из-за утомления друг другом, собой, собственным бездельем), и я бы наверняка ввязывался в их грызню… Полно таких семеек…

Но родители умерли, почти не мучаясь (обоих рак сожрал за несколько месяцев), и оставили меня одного. Одного в этой квартире-кормилице. Я сам себе хозяин, что хочу, то и делаю, ни от кого не завишу, ни под кого не подстраиваюсь.

Только вот… Только невыносимо… Слабенькая бодрость, возникшая во время умывания, приготовления кофе, улетучивается, и я бессильно разваливаюсь в кресле, как переваренная рулька.

Нет, не надо! Вскакиваю, встряхиваюсь, хватаю сигарету, зажигалку. С пепельницей в руке хожу по комнатам, заворачиваю на кухню, оглядываюсь, будто ищу что-то важное. Сам не знаю что, но важное, способное помочь и спасти.

Остановился перед книжными полками… Я по нескольку раз утром и вечером перед ними останавливаюсь. Внимательно смотрю на корешки… На самом деле всё читано-перечитано. Джек Лондон, Купер, Пикуль, Лермонтов, Скотт, трехтомник Александра Грина… Романтика, необыкновенные приключения, страсти и путешествия, сбывшиеся надежды… От воспоминаний о том, как жадно я поглощал всё это, становится еще хуже, и я отбегаю обратно к телевизору…

Покупать другие книги или брать в библиотеке не хочется, точнее, страшновато – неизвестно, что там найдешь, под обложкой. Да и что нужно искать в моем положении? В моем непонятном положении…

Иногда я прошу дать что-нибудь почитать Наташу, но не потому, что жажду именно читать, а чтобы поддерживать отношения с ней. Брать и отдавать книги – хороший повод встречаться, разговаривать, рассчитывать на нечто большее… Хотя с нечта большего у нас отношения и начались – секс в первый же вечер знакомства, – а потом пошли по нисходящей. Или наоборот, теперь они настоящие, а тот секс был приступом животности и отчаяния. Не знаю… Не знаю, не хочу анализировать, просто раза два-три в неделю прихожу в музей, где Наташа работает, и отдаю ей очередную книгу, беру другую.

Она пичкает меня Серебряным веком. В основном, конечно, стихами. Позавчера, например, дала толстенький том Марины Цветаевой. Я полистал, наткнулся на строки (уголок страницы с ними был загнут):

Захлебываясь от тоски,

Иду одна, без всякой мысли,

И опустились и повисли

Две тоненьких мои руки, —

и захлопнул. Дальше читать желания не возникает. Распалять в себе эту мерзкую тоску, тем более при помощи стихов, – последнее дело. А она ведь там повсюду, тоска, в Серебряном веке. Везде про умирание, распад, тревогу… Мы с Наташей несколько раз спорили – ей, наоборот, такие стихи уверенность в будущем почему-то дают, – следующий спор может закончиться ссорой. Ссориться не хочу, боюсь. И так не с кем общаться… А до лета еще далеко.

Занимая голову подобными размышлениями, мучаясь и слегка как-то играя с этой мукой, я убиваю часа полтора. За окном светает, становится немного легче… Иду на кухню, чтоб приготовить завтрак. Точнее, найти, что там есть пожевать в холодильнике.

В кастрюле остатки сваренного дня два назад риса. Кусок вареной колбасы, кефир…

Ставлю на плиту сковородку, наливаю немного масла. Поджариваю колбасу, разогреваю рис. Посимпатичней выкладываю на тарелку, в рисе делаю углубление, лью туда кетчуп. Отрезаю кусок хлеба. Возвращаюсь в комнату.

По телевизору как раз региональные новости. Проблемы с отоплением, сложности на дорогах – гололед; а вот и наш город: какая-то пожилая рыхлая женщина плачет. Ей вручили бумагу, что нужно в течение десяти дней освободить комнату в рабочем общежитии. Комната аварийная. «И куда я?.. Куда я?» – задыхаясь, спрашивает она, потрясая листом… Потом журналистка берет интервью у пресс-секретаря администрации. «Никто на улице не останется!» – заверяет он.

Наверное, не останется. Но я начинаю представлять, что вот такая же бумажка приходит мне. Да я с ума сойду, соображая, как упаковать вещи, что вообще делать. Хотя… Я знаю ту общагу недалеко от нефтебазы – кирпичная пятиэтажка, похожая на руины. Может, у этой женщины появился шанс изменить жизнь, получить хоть однушку, но в нормальном доме.

Да нет, какой шанс… Переселят в другую нору, потом, лет через пять, снова велят собирать в баул трусы и кастрюли и куда-то идти. И так до конца… Мне хочется, чтобы на ее месте сейчас была девочка лет двадцати пяти. Плачет и спрашивает в камеру: «И куда я? Куда?!» Не очень симпатичная, простоватая, глуповатая, но это даже хорошо… И я мчусь к ней, предлагаю: «Переезжай ко мне». Конечно, никаких прописок – пусть живет на правах домработницы. Отведу ей комнату, буду раза три в неделю с ней спать, изредка выводить в кино или в кафе…

Усмехаюсь этим фантазиям, отношу пустую тарелку на кухню. Мою. Когда открываю горячую воду, колонка начинает выть, как немецкий самолет в фильмах про войну.

Закончив, выключаю газ, поворачиваю вентиль на трубе.

Смотрю в окно. Серовато, пусто, деревья неподвижны… Да, ветра нет, и это редкость. Прогулка сегодня должна получиться приятной… Прогулка… Скорее, панический поиск непонятно чего. Неизвестно чего.

Шляюсь по знакомым, с детства изученным улицам и ищу, ищу. Вот сейчас возьмет и блеснет это нечто. Озарит, согреет, спасет. Как в книгах… В каждой из нескольких десятков прочитанных мной за жизнь книг что-то случается хорошее. Конечно, герой преодолевает массу преград, проходит кучу испытаний, но в итоге обретает счастье.

Я тоже готов преодолевать преграды, согласен даже погибнуть. Но где эти испытания, где враги, с которыми нужно сражаться? У меня – вереница бесцветных дней, вроде бы вполне благополучных, но они складываются в пустой год, и этот год уходит в небытие. Растворяется, будто и не было. Ни какого-нибудь десятого февраля, ни двадцать третьего января, ни семнадцатого января, ни даже четвертого декабря – дня моего рождения.

Летом еще более-менее – летом тепло, многолюдно, суетливо и празднично в нашем городе, и ощущение, что найдешь нечто спасительное, сильнее. Хотя ближе к холодам становится ясно: это обман. Глазение на девушек в купальниках, танцы и катание на аттракционах, два-три-четыре совокупления с подпившими лохушками, пачечка полученных за съем квартиры, за таскание шезлонгов и разные мелкие подработки денег, вот и всё. И дальше семь месяцев почти полного одиночества, почти полной тишины и беспрерывной тоски. Но в эти холодные месяцы я начинаю искать еще активнее – кажется, что меня, одинокого, на пустынной улице, это спасительное нечто заметит скорее, чем в летней суете… Или я его замечу и обрету?.. Какая разница…

Да, от такой жизни немудрено и заговариваться, впасть в какую-нибудь веру. У нас зимой в городе и людей почти нет, но кто остается – поголовно верующие. Разнообразные христиане, свидетели Иеговы, мусульмане, караимы, даже сатанист один есть – живет в доме напротив. На закате у него обострения наступают, и он проповедует с балкона. Никому угрозы не представляет, не пристает со своей верой, и его не трогают… Наташа верит в поэзию, моя одноклассница Ира – в принца. Да, все во что-то или в кого-то верят.

Медленно, как бы тайком от себя самого, я собираюсь на улицу. Вот сменил треники на джинсы. Побродил, подобрал свитер со спинки дивана… Потаскал по щекам лезвия электробритвы… Еще побродил по комнатам. Выключил телевизор.

Ну что, пора идти. Пора искать.

Посмеиваясь над собой, обзывая шизоидом, романтиком, открываю дверь, выхожу на площадку. Запираю оба замка. Что ж…

Спускаюсь по лестнице. На щитках – навесные замки, части счетчиков нет: жильцы переставили их внутрь квартир вскоре после заселения. От греха подальше. Воровали тогда всё подряд – белье с веревок во дворе, колеса у машин или целиком машины, оставленные на минуту тазы и ведра возле подъезда, провода срезали… Может, даже не из-за нужды воровали, просто время было такое, когда не воровать было труднее, чем тащить всё, что плохо лежит.

Сегодня воруют меньше и вообще как-то бережнее друг к другу относятся. Словно оставленная на утонувшей подводной лодке команда. Знают, что уже не спастись и убивать друг друга бессмысленно. Так вот бродят по кварталам-отсекам, чего-то ищут, на что-то надеются. Очередное лето дает очередную надежду, пусть слабую и иллюзорную, а очередная зима добивает…

Мусоропроводы заварены. Уже лет десять мусор выносим в контейнеры, стоящие во дворе. Сделано это в целях экономии – сгружать в машину содержимое трех металлических коробов дешевле, чем подгонять ее к каждому подъезду. Да и для нищих (настоящих бомжей у нас, кажется, нет, а нищих немало) – возможность покопаться в отходах, найти что-нибудь для себя нужное.

Поначалу многие ленились нести ведра и пакеты от квартиры до контейнеров – валили мусор или возле бесполезной теперь трубы, или у дверей камер-приемников; некоторые, живущие на верхних этажах, выбрасывали его из окон.

Но постепенно приучились. Постепенно ко многому приучаются. У некоторых, знаю, экономить на всем – цель жизни. Даже не из-за нужды, а просто. Это у них вроде спорта. Встречаются и хвалятся друг перед другом: «А я в прошлом месяце на три десятых кубика воды меньше потратила!» – «А я света нажег на сорок семь киловаттов всего. Учись!» И когда слышу такое, представляется, как на ощупь передвигаются по темной квартире и делают глоток воды, когда хочется выпить всю чашку, как недокипяченой водой чай заваривают, пасту на щетке оставляют, чтоб ею же вечером зубы почистить, сталкивают говляшик палочкой в сухую дыру унитаза. «Экономия!»

Стоило во двор выйти, со всех сторон – из кустов, из-под жестяных гаражей, из подвальных отдушин – ко мне бросаются кошки. С десяток, а может, и больше. Но увидели, что в руках нет ни кастрюли, ни пакета с объедками, тут же потеряли интерес и потрусили в свои укрытия. Две-три недовольно мявкнули, словно я обязан был их угостить.

Кошек в нашем городе полно. Думаю, что сейчас их больше, чем людей. Они не то чтобы бездомные, а какие-то общие. Пожилые женщины и дети их подкармливают, играют, гладят. У нас любят кошек. Даже собаки не трогают.

Мне часто кажется, что кошки и есть хозяева города, что им одним здесь по-настоящему хорошо. Я не вижу богачей, действительно дорогих автомобилей; у нас нет шикарных отелей, закрытых клубов и тому подобного; элитных собак я тоже не встречал. А вот кошки разные, немало, видимо, и породистых. Но, главное, они ведут себя, как короли жизни. Даже в ненастные дни находят удобные и уютные пятачки, лежат и поглядывают на торопящихся с презрением и недоумением. Дескать: «Зачем бегать? Бегай, не бегай – ничего не набегаешь».

Город я обхожу то по большому кругу, то по малому. Малый – это, в общем-то, центр, а большой… Сегодня погода позволяет совершить этот большой круг… Сначала на восток по улице Сиверса до забора законсервированной военной базы. Потом по Геологической, Таманской – на север. Мимо нефтебазы, элеватора, ТЭЦ, руин прядильной фабрики, на которой работали мои родители… Таманская улица постепенно поворачивает на запад; я перехожу на Вторую Профсоюзную, плетусь мимо школы-интерната, стадиона «Кристалл», детского дома. Справа начинаются поросшие деревцами холмы, затем холмы сменяются оврагами и карьерами. Вторая Профсоюзная, уперевшись в очередной овраг, кончается, но немного южнее начинается улица Володарского.

Какие-то склады, ангары, ржавые ворота, запертые на такие же ржавые навесные замки. Дальше – довольно крутой подъем. На более-менее ровных участках склона – хибары. Это и есть поселение виноградарей. Домишки покрыты черепицей, тяжелой и крепкой, надежной. Из-за этой черепицы хибары напоминают присевших и умерших ящеров. Пришли сюда миллионы лет назад попастись, присели, спрятали головы и ноги, оставив на виду шершавые, покрытые панцирем спины, и так вот остались. И в их скелетах поселились люди. И живут…

Я открываю хлипкую, из жердей, калитку. Вхожу в свою хибарку. Проверяю, все ли нормально. Осторожно поталкиваю держащие центральную потолочную балку подпорки. Иногда топлю собранным вокруг ограды мусором печку, чтоб дать понять хибарке, что о ней заботятся и разваливаться пока рано.

Слушая, как щелкают щепки и сучки, как шипит пластик бутылок, я вспоминаю родителей, бабушку, представляю деда… Он серьезно отремонтировал этот домик в начале шестидесятых и вскоре умер. Снова ремонтировать бесполезно – надо перестраивать. Хибарке лет сто, а может, двести… Если верить бабушке, наша родова́ жила здесь всегда. У нас и на Старом кладбище есть свой участок. Бабушка водила меня в детстве, показывала, кто где лежит, перечисляла имена покойников… Мои прадеды и прапрадеды, их племянники, племянницы, братья, свекрови, золовки…

Теперь я редко бываю на кладбище. Тяжело не то чтобы видеть могилы матери и отца, а думать, что я вполне могу оказаться последним на этом фамильном прямоугольнике. Да и наверняка меня здесь не похоронят, напиши я хоть сто завещаний с просьбой об этом. Закопают на Новом в степи. Мне стоило больших усилий похоронить маму здесь, рядом с ее мужем, а ей, до того, пришлось долго хлопотать о захоронении там своего мужа. «Ну как он один среди чужих будет лежать? – помню, плакала, сама уже больная, полумертвая. – Там и место есть… Все санитарные нормы… Пожа-алуйста!» Ей пошли навстречу, потом навстречу пошли мне, – я тоже очень просил. А кому будет пойти навстречу в случае моей смерти? Если умру дома, меня и не хватятся, пока не запа́хну…

Весной, на Пасху, я подновляю надписи на памятниках родных, убираю мусор. Года три назад поправил металлическую витую ограду, которой кто-то когда-то обозначил наш участок, но она снова покривилась – ржавчина съедает столбики. Необходимо менять хотя бы их, но на это понадобятся деньги. Прилично денег. Вообще-то я могу скопить, но есть ли смысл продлевать жизнь этой ограде? Через тридцать, или пятьдесят, или семьдесят лет она все равно упадет, через сто лет повалятся памятники, участок зарастет кустами, деревьями…

В хибарке почти всё так же, как и при бабушке. Темная тяжелая мебель, в основном самодельная (мастерила потомственно одна семья до начала восьмидесятых, потом на их комоды, столы, буфеты спроса не стало, и семья как-то распалась и вымерла), обесцветившиеся от пыли занавески, репродукции картин Шишкина. Телевизор «Рубин» на комоде, сам по себе напоминающий комод. Я бы давно сменил его на современный (цены сейчас на телики, да и вообще на аппаратуру смешные), но показывает хорошо, хотя нагревается долго, иногда что-то в нем начинает гудеть, и тогда кажется, что вот сейчас «Рубин» вспыхнет, взорвется. Нет, не взрывается, гудение смолкает… Просто так брать и тащить на свалку – жалко. Пускай живет пока. Тем более в квартире у меня «Самсунг», но летом его смотрят квартиранты-туристы. Без телевизоров, как и без стиральных машинок, утюгов, кондиционеров или вентиляторов, в крайнем случае, квартиры котируются слабо. Некоторые отпускники уже и без интернета вселяться не хотят: «А как мне с миром общаться?! Нет уж, спасибо».

Попроведав домик, спускаюсь по улице Овражной до школы номер три, в которой учился. Если встречаются люди, здороваюсь. Правда, знакомых почти не бывает… Когда живу здесь летом, то ни с кем не общаюсь. Соседи сменились, теперь это какие-то то ли переселенцы из сел, то ли бедные дачники, которым не хватило средств на нормальные участки. Они копают сухую каменистую землю, пытаясь здесь что-нибудь вырастить, но ничего не растет. Хорошая земля дальше, на противоположном склоне холма. Там виноград. Наверное, поселение потому и основали именно здесь, чтобы не занимать плодородную почву. Впрочем, вид неплохой: далеко внизу море, отсюда безопасное, игрушечное, и город, живописно лежащий серпом вдоль залива. Зелень парков, купола цервей, минарет мечети, башни остатков крепости…

Да, население этого района за последние двадцать лет сменилось чуть ли не полностью (кому-то дали квартиры, как нам, другие уехали, кто-то умер). Кой-какие хибарки совсем покосились, даже стекла потрескались из-за покривившихся рам, но и здесь пока живут… В народе район называют теперь Бичёвка. Хм, а когда-то Виноградным… Ладно хоть не воруют.

Школа всё такая же. Двухэтажное белёное здание с выцветшей надписью над входом: «Добро пожаловать!» Рядом спортивная площадка – турники, шведская стенка, баскетбольные кольца без сеток… Спортивные сооружения каждую весну красят, но краска отколупывается, шелушится, и наружу лезет колючая ржавчина. Когда-нибудь очередной школьник станет подтягиваться, и турник рухнет; метнут мяч в кольцо, а оно рассыплется в пыль…

От школы поворачиваю на запад, на Подгорную. Миную Пенсионный фонд, Центр занятости – недавно построенный, трехэтажный, с большими зеркальными окнами. Я оформлялся как безработный еще в другом месте – в кабинетике при собесе. Потом – в начале двухтысячных – наплыв граждан стал таким мощным, что пришлось возводить отдельное здание. Но вскоре обращаться в Центр почти перестали. То ли ищущие работу закончились, то ли своими силами проблемы решают, то ли просто плюнули… Раз в месяц мне приходят на книжку несколько сотен, в определенный срок я переоформляю документы, пропускаю положенные законом сроки на право получения пособия; иногда меня вызывают, чтоб предложить устроиться то дворником, то грузчиком, то курьером. Я отказываюсь. Отказываюсь не нагло, конечно, чтоб не злить тётенек, ссылаюсь на боли в спине (они действительно бывают, пару раз даже «Скорую» вызывал, просил укол сделать), на предрасположенность к простуде. «Нет, дворником никак… Я не брезгую, но… Зимой постоянно на бюллетене буду… Летом… У меня солнечный удар в детстве был… Не могу долго на солнце… Курьером?.. Извините, но ведь это для студентов… Может быть, подождем, когда что-то серьезное появится. Я ведь все-таки техникум окончил…»

Тетеньки соглашаются. Они явно не горят желанием устроить меня на работу во что бы то ни стало. Да им, кажется, самим неловко предлагать мне, тридцатишестилетнему, имеющему диплом со специальностью «Монолитное строительство», работу, которую может выполнить и дрессированная обезьяна.

Да и появись подходящая вакансия, я вряд ли ее займу. Я нигде никогда не работал, только подрабатывал, – не могу представить себя, месяц за месяцем, год за годом идущего одним маршрутом в определенное место, пребывающего там по восемь часов… Помню, как после довольно долгого перерыва столкнулся в ресторане «Прибой» со своей одноклассницей Ириной. Я зашел туда однажды, решив вкусно поесть, выпить хорошей водки. И увидел ее в фартучке, с этой белой официантской наколкой на волосах. «Ты что здесь делаешь?» – изумился. И услышал спокойно-усталое: «Я здесь старею». Я не хочу попадать в ситуацию, когда и мне подвернется на язык подобный ответ.

Лучше уж стареть в одиноком кружении по городу.

От Центра занятости на юг ведет улица Победы. Очень тянет свернуть на нее и через десять минут оказаться у моря. Поговорить с Ириной, Наташей… Но я иду дальше на запад, теперь по Октябрьской, убеждая себя, что мне очень нужно увидеть то-то и то-то, и внутри крепнет уверенность, что там-то, или там-то, или там-то вдруг произойдет неожиданное и в то же время давно ожидаемое. То, что изменит вялое и бесцветное течение жизни. Моей маленькой, но родной и единственной жизни… Я не верю в реинкарнацию и тому подобное. Это придумали для того, чтобы не слишком сильно страдать от пустоты и преснятины. «Если в этой жизни не повезло, значит, в следующей повезет чуть больше», – саркастически поется в одной песне. Да, многие только на это и надеются.

Октябрьская выводит меня к храму Всех Святых. За ним – Старое кладбище, напротив храма – автовокзал. Я вижу таблички на лобовых стеклах автобусов с названиями ближних и дальних городов. Даже «Волгоград» есть. Но почему-то не верится, что автобусы окажутся в этих городах, что они вообще сдвинутся с места. К тому же и пассажиров в них нет, и водительские места пусты. Пуста и привокзальная площадь. Совершенно пуста. Ни одного человека, ни собак, даже ветер не гоняет бумагу и целлофановые пакеты. Застывший, умерший мир.

Становится жутко. Я закуриваю, но тут же сбиваю уголек с сигареты и торопливо вхожу в церковь.

Уютная полутьма, иконы, лампадки; женщина в платке отковыривает столовым ножом воск с желтого подсвечника… Стою и радуюсь, глядя на ее движения. Энергичный, немеханический скрежеток металла о металл – как музыка… Мысленно объясняю себе, что все нормально, люди есть, просто греются внутри автовокзала, что в положенное время водители сядут за руль, заведут моторы, в салонах наберутся по десять, пятнадцать, тридцать пассажиров. Может, поругаются слегка из-за каких-нибудь пустяков, из-за мешка в проходе, и покатят в Ростов, Керчь, Волгоград…

– Свечку хотите купить? – громким шепотом спрашивает женщина.

Я мотаю головой:

– Нет-нет. – И вижу в ее взгляде вопрос: «А зачем пришел тогда?»

Может, да наверняка, она так не думает, но в глазах читается именно это.

Мне становится неловко, и через несколько секунд я выхожу на улицу. Снова закуриваю сигарету. Быстрым шагом двигаюсь в Старый город.

В школе нас приучали любить и уважать историю родного края. Нам рассказывали, что город наш был основан в четвертом веке до нашей эры, входил в Боспорское царство, а до этого здесь жили какие-то меоты, синды… В тринадцатом веке городом владели генуэзцы, построили огромную, кажется, крепость (следы ее встречаются на территории почти всего Старого города, часть стены с двумя башнями уцелела). В середине четырнадцатого века город завоевали золотоордынцы, потом он принадлежал Османской империи. В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков русские несколько раз брали город, но их выбивали. Говорят, потери с обеих сторон были огромны. В конце концов русские победили… В тысяча восемьсот пятьдесят пятом году город заняли англичане. Правда, через три месяца убрались… Во время Гражданской войны власть менялась раз десять. После каждой смены происходили казни и чистки. Красные, белые, казаки, анархисты… В сорок втором году город в очередной раз был почти стерт с лица земли, население уничтожено или бежало. Кто на восток, кто на запад…

Да, история бурная и богатая, даже и не совсем верится, что из-за этого кусочка земли погибло столько людей, столько крови в нее впиталось. Тем более что в краеведческом музее (двухэтажный домишко из нескольких залов) практически нет доказательств того, что написано в исторических книгах. Несколько изъеденных ржавчиной сабель, пяток стеклянных осколков, которые являются (как утверждает подпись) фрагментами итальянских бокалов; изразцы, бусинки, камни, в которых скорее угадываются, чем видятся человеческие фигурки…

Я не очень-то верю в историю. Точнее – в грандиозность происходящих в прошлом событий. Например, что наш город восемьсот лет был крупным торговым центром, портом, в котором стояли под погрузкой и разгрузкой десятки кораблей… Но что-то, конечно, было. Было и кануло в небытие почти бесследно. Миллионы людей прожили на этих квадратных километрах свои жизни. Некоторые умерли своей смертью, многих убили. Кто-то погиб героически, кто-то наверняка был потенциальным гением, кто-то был божественно красив… Только кого запомнило человечество? Да никого. И нечего выставлять в музее… А что останется от нашего времени через тысячу лет после парочки катастроф? Да наверняка тоже какие-нибудь обломки, осколки, мелочи…

Но вот, правда, единственная оставшаяся от прошлого немелочь: кусок стены и две башни возле самого моря. Конечно, полуразрушенные, осыпавшиеся, но все равно внушительные. И невольно представляется, как тащили сюда отесанные камни, клали один на другой при помощи разных приспособлений, рычагов. Или пленники изнуренные строили, или сами генуэзцы – крепкие, активные, весело подбадривающие друг друга, уверенные, что за этими стенами будут жить их потомки до скончания веков… В заливе на волнах покачиваются корабли со спущенными парусами, на берегу – шатры, бочки с вином и порохом.

Пять, десять, сто лет строились пояса стен и башен, дома и церкви внутри них. Росло население, богатело… И вот к стенам подходят чужие, желающие город завоевать. Происходит штурм, но он неудачен. Осада. Летят в город камни и горящие стрелы, долбят укрепления стенобитные орудия… В книгах написано, что генуэзцы держались до последнего. Наконец в стане осаждающих началась эпидемия чумы. И хан приказал метать за стены тела умерших. Лишь несколько генуэзцев уплыли на одном корабле. Завоеватели ворвались в опустевший город, набрали добра, но почти все поумирали.

Через какое-то время жизнь вернулась и возвращалась еще не раз. Что ж, место удобное. Но крепостей уже не строили, видимо, зная, что в один прекрасный момент найдутся те, кого стены не остановят. И дома стали не такие крепкие (уцелели у нас несколько древних зданий – из каменных блоков, с узкими окнами, плоскими крышами, напоминающими могильные плиты).

И вот сейчас рядом с генуэзскими башнями налеплены хилые домишки, сараюшки, сортиры, окруженные символическими заборами. На два-три поколения рассчитаны эти постройки, не больше. Не дольше.

Здесь, рядом с башнями, мне и хорошо, и тоскливо. Будто нахожусь в нужном месте, но я опоздал и нечто важное уже случилось. Не исключено, что оно произойдет снова, но когда – неизвестно. А ждать – тяжело.

Да и как ждать? Это только литературные герои могут сидеть годами и глядеть вдаль с надеждой, а живые… Вот потоптался минут десять под одной из башен и уже стал коченеть, и в туалет захотелось, и голод почувствовал. Надо идти дальше, туда, где и зимой теплится хоть какая-то жизнь, где кафешки с туалетами, ресторан «Прибой» с Ириной, музей с Наташей. Где есть шанс встретить тех, с кем можно словом перекинуться.

И по Портовой улице я шагаю на восток, к центру города. Небольшого приморского городка, в котором живу.

Слева четырехэтажные дома. Раньше в них жили семьи моряков и портовых рабочих, а теперь непонятно кто. Справа – здание порта, железобетонные заборы, стальные ворота с нарисованными якорями, большинство из которых не открывали уже много лет (даже деревца кое-где перед ними выросли). Вот показались краны. Неподвижные, с повисшими стрелами. Напоминают дремлющих жирафов. Или больных…

Порт пуст, причал – тоже.

Нет, вот перед широкими решетчатыми воротами, к которым ведут рельсы, медленно проходит человек с ружьем за спиной. Часовой… Смешно. Что он охраняет?.. Да наверняка есть что. Страшно сознавать, что ничего не осталось…

Дохожу до железнодорожного вокзала. Симпатичное здание салатового цвета, несколько путей, разъезды, стрелки, тупики… Наш город – конечная станция. Южнее на побережье – курортные поселки, санатории, профилактории, заповедник. Часть пассажиров поездов летом сразу пересаживается на автобусы и едет туда. Там, конечно, лучше отдых, но и цены раза в три выше на всё, поэтому не особо имущие, тем более с детьми, предпочитают проводить свои отпуска здесь. А что? Пляжи есть, в том числе и песчаный, загазованность невысокая, кафешек, ресторанов, аптек, магазинов полно. Квартиры дешевые, комнаты копеечные. А то, что по онкологии наш городок первый в регионе, не афишируется. Да и кто знает наверняка, что на первом? И может, случайно так получается. Подобрались люди, предрасположенные к раку. И никакие ракеты ни при чем.

Поговаривают (тихо, между собой), что это из-за военной базы на восточной окраине. Дескать, там в шахтах хранятся ракеты. Межконтинентальные, крылатые… Потом базу закрыли, а оружие осталось ржаветь, испускать радиацию.

Никто своими глазами ракеты не видел, в шахты не пробирался, но упорно винят в раке базу. Скорее, чтоб найти для себя причину, – непонятность ведь хуже всего. Да и наверняка обида мучает – вот сколько лет жили рядом со стратегическим объектом, в опасности, но и с сознанием, что являются щитом Родины, и вдруг часть этого щита откололи и бросили, и люди стали не нужны. Да вдобавок должны глотать радиацию…

Не знаю, не знаю. Может, и правы они. По большому счету правы – обидно быть ненужными. Тошно от нынешней свободы.

Зимой к нам прибывает один пассажирский поезд в сутки. Зато в сезон бывает до пяти дополнительных. Площадь тогда забита палатками и лотками, везде жарят мясо, пекут пиццу, осетинские и караимские пироги. Шумно, суетливо, празднично, дни и ночи мелькают с бешеной скоростью, но кажется, что лето не кончится, всегда будет вот так – жарко, ярко, многолюдно. А потом, в середине октября, резко холодает, и город пустеет. Большая часть кафе и ресторанов закрывается, палатки, лотки, тенты убирают на склады. И создается впечатление, что часть города исчезает. Действительно, в прямом смысле. Пусть не главная часть, но все-таки именно та, ради которой к нам сюда едут туристы, поддерживают своими деньгами наше существование. Без этой части горожане впадают в спячку. Тяжелую, не прибавляющую сил.

Но вот есть пятачок, где жизнь теплится и сейчас: Земская площадь. Метров двести от набережной; окружена краеведческим музеем, городской картинной галереей (с полтысячи пейзажей города и его окрестностей), центральным офисом банка, гостиницей «Прибой», рядом с которой одноименный ресторан. На площади несколько сувенирных киосков (вдруг кто из зимних гостей захочет купить раковину, или залакированного крабика, или брелок, магнитик); абхаз Насибей упорно поддерживает тлеющие угольки в своем мангале в надежде, что появятся голодные гости и скажут: «Пять!.. Нет, десять шампуров давай-ка, друг! Да вина, да помидоров, да сыра!»

Завидев местных, Насибей зазывает и их на всякий случай.

– О, дорогой! – улыбается мне. – Кушать хочешь?

– Хочу, – тоже улыбаюсь, принимая игру; этими словами мы обмениваемся каждый раз.

– Барашка, свинку, курочку?

– Угощаешь?

Насибей страдальчески ломает брови:

– Ох, да я бы с радостью. Не могу, знаешь. Но совсем мало возьму!

Иногда, но редко, я соглашаюсь. Сажусь за пластиковый стол под брезентовым зонтом, надежно закрепленным веревками и камнями, и жду, наблюдая, как Насибей с любовью готовит шашлык. Курю, смотрю в сторону моря, и мне кажется, что я где-то в другой стране. На побережье Бискайского залива или Балтийского моря; я приехал сюда зимой, чтобы отдохнуть от суеты родного города… Потом ем мясо, запиваю вином или проглатываю рюмку-другую домашней Насибеевой чачи.

Сегодня я поблагодарил и отказался.

Во-первых, не стоит столоваться у Насибея слишком часто, тем самым демонстрируя, что я как-то завишу от его вкусных шашлыков (вполне может из-за этого цену поднять, да и просто свое превосходство надо мной почувствовать); во-вторых, в «Прибое» теплее, чем здесь. А главное, с Ириной просто так не пообщаешься – надо что-нибудь заказать.

– Спасибо, Насибей, может, завтра, – говорю шашлычнику и скорей отворачиваюсь, но успеваю заметить, как оползает его улыбка: потеря покупателя, ясно, не сахар…

Ресторан «Прибой» вот он, напротив. Расположен в старинном двухэтажном доме. Залы на обоих этажах; в сезон есть веранда, столики устанавливают и на балконах. Сейчас открыт лишь один зальчик – ближайший к кухне.

Отворяю дверь – звенькает колокольчик, – вхожу, опускаю воротник, разминаю замерзшие пальцы. Взглядом ищу Ирину. По моим подсчетам, сегодня ее дежурство…

Появляется, на ходу поправляя старомодную белую наколку на волосах (руководство ресторана почему-то считает эту деталь обязательной для официантки), отвернув лицо и потому не видя меня. Увидела, и на лице мелькнуло разочарование. Конечно, в эти секунды, когда услышала звяк колокольчика и пошла встречать посетителей, успела нафантазировать… А тут я, пресный завсегдатай. Закажу мелочь, и главное – надоел я ей до предела, известен каждым жестом и словом. Я уверен, что она с радостью бы меня сюда не пустила, но принимать любого, обслуживать – это ее работа. За это платят деньги.

– Привет, – говорю изо всех сил душевно.

– Добрый день, проходи… – Она направляется к барной стойке за меню. – Гардероб, извини, закрыт.

– Да я на стул…

Смотрю ей вслед. Сочная нерожавшая женщина. Нельзя сказать, что до сих пор юная, хотя что-то сохранилось в ней девичье, то, что и отличает женщину от тетки… Но… Но у такой больше нет запредельных запросов, несбыточных целей – такой подойдет тихое благополучие, сносный достаток, который обеспечивает муж. Жаль только, что она не верит, что я могу ей это дать. Поженись мы, и Ирина так же будет изнывать по три-четыре дня в неделю в пустом пять месяцев в году ресторане, а в остальные семь месяцев метаться с подносом от кухни до столиков, сходить с ума от обилия заказов, бояться обсчитаться, ошибиться в блюдах.

Ей хочется сменить работу или стать не испытывающей нужды домохозяйкой, если уж невозможно оказаться светской львицей, но никаких признаков перемены участи не ощущается. Нет, нечто витает, призрачно дразнит, намекает (как и мне), что надежда остается, и это самое обидное. Лучше бы уж полная безнадега. Вылилось на лицо кипящее масло…

Иногда из «Прибоя» Ирина идет ко мне. Очень редко. Мы занимаемся сексом. Жарко, грубовато, но молча, без поцелуев и ласковых слов… Мне кажется в эти минуты, что Ирина не со мной, а с кем-то другим, и, что самое неприятное, я сам себе представляюсь не собой. Представляюсь богатым, крепко вцепившимся в жизнь мэном, которому по праву досталась такая женщина. С отличной фигурой, мягкая, гладкая, приятно пахнущая.

Потом Ирина быстро одевается. Я прошу остаться, мне хочется уснуть, обнявшись с ней, чувствовать ее во сне, но она уходит. С каким-то таким видом, словно пытается понять, как она сюда попала, что́ это с ней… И через месяц-два-три снова оказывается у меня, снова бьется на мне и подо мной, а потом торопливо натягивает колготки, цепляет крючки лифчика, размыто оглядывая комнату…

Прошлый такой вечер был у нас около месяца назад. Скорее всего, в ближайшее время мне рассчитывать не на что.

– Пожалуйста, – Ирина подает папочку меню. – К сожалению, не всё в наличии.

Это не сюрприз – готовят зимой один какой-нибудь суп, два-три блюда на второе, троечку салатов. Посетителей-то, мягко скажем, не густо, и если уж кто приходит, не станет кочевряжиться – съест что дадут, утолит голод и пойдет дальше по своим делам.

– А что есть? – спрашиваю, глядя на Ирину. Она стоит надо мной в белой кофточке, в черной юбке, прикрытой спереди кружевным передником. На лице аккуратная косметика, запястья голые, розоватые, даже на вид мягкие и нежные. Вообще вся она аккуратная – во-первых, работа такая, а во-вторых, всегда готова понравиться подходящему человеку. Человеку, который выдернет отсюда в лучшее.

После школы Ирина уехала, училась где-то, работала, даже вроде замужем побыла (подробно о прошлом я ее расспрашивать опасаюсь, догадываясь, что счастья там особого не случилось), а года три назад вернулась сюда. Домой. На родину.

– Салаты «Витамин» и «Столичный». На первое – солянка, – без раздражения перечисляет она. – На второе есть котлеты «Домашние», куриные грудки под сыром, пельмени… Сок, кофе, чай в ассортименте.

– Отлично! – улыбаюсь. – Значит, солянку, пельмени и сто граммов водки… попроще.

Ирина не записывает – такой набор нетрудно запомнить. Уточняет:

– «Медофф» подойдет?

– Самое то.

– Пельмени с чем? Майонез? Масло? Сметана?

– Сметана.

– Хлеб?

– Пару кусочков черного.

– Хорошо. – Она идет на кухню.

Достаю из кармана пальто сигареты. Некоторое время кручу пачку пальцами. Потом вынимаю сигарету, вставляю в рот. Вспоминаю, что зажигалку не достал. Нахожу. Закуриваю. Замечаю, что волнуюсь, и назло волнению разваливаюсь на стуле, с силой пускаю дым вверх, к потолку. С ленцой (надеюсь, со стороны это выглядит именно так) оглядываю зал.

Громоздкая мебель, тяжелые портьеры, шторы. Кондиционеры спрятать, плазму со стены снять, и можно снимать фильм про советское время. Но туристам нравится – летом здесь вечно битком. Как-то солидно по сравнению с фаст-фудом и пиццериями, цены терпимые, вентиляция… А сейчас пусто, холодновато, уныло, даже едой не пахнет, хотя кухня за дверью. Впрочем, если себе внушить, именно сейчас можно ощутить себя королем жизни. В кармане толстая пачка денег (на всякий случай всегда держу при себе часть сбережений). Назаказывать всего самого дорогого, наобещать Ирине золотые горы – наврать, что наследство, например, получил и готов уехать с ней в Питер, где, дескать, умершая тетка мне квартиру оставила. Оторваться по полной, гульнуть с Ириной (она сразу, услышав, что я стал другим, в меня влюбляется) не в этом осточертевшем обоим «Прибое», а в другом каком-нибудь месте. Потом страстная ночь в снятом номере гостиницы, завтрак в постели… А дальше? К сожалению, жизнь продолжится, и впереди – много-много дней. Тысячи дней, каждый из которых нужно переживать.

– Пожалуйста. – Ирина ставит передо мной большую тарелку с солянкой, хлеб, графинчик и рюмку. – Пельмени варятся.

– Спасибо. – Тушу окурок в стеклянной пепельнице с надписью «Marlboro». – Посидишь со мной?

Посетителей, кроме меня, никого, и Ирина присаживается напротив. Поднос кладет на соседний стол.

– Всё ходишь? – спрашивает с сочувствующей, но и, кажется, снисходительной полуулыбкой.

– Да, хожу… А что еще делать… Вариантов немного…

Вообще-то говорить не о чем. О прошлом что нужно, мы сказали и рассказали друг другу уже давно, что не нужно – не скажем никогда. Канва нынешней жизни нам тоже известна подробно. Конечно, какие-то детали мы друг от друга утаиваем (Ирина, скорее всего, ничего не знает о Наташе, точнее, о моих визитах к ней, а я не знаю, есть ли у нее секс с кем-то помимо меня), но если я прихожу в «Прибой» и пока меня встречает Ирина в своей форме официантки, значит, никаких существенных событий ни с ней, ни со мной не произошло.

– А у тебя какие планы? – задаю ответный вопрос. – Свободна вечером?

Ирина пожимает круглыми, наливными плечами:

– Сегодня футбол. Должен собраться кто-нибудь. У нас бокал пива бесплатно. А потом… – Она делает паузу, словно бы определяя, необходима ли ей уже близость с мужчиной или можно еще потерпеть. – Закончится поздно, одна мысль будет, как до кровати дошлепать.

Я покачиваю головой. Вожу ложкой в тарелке. Есть сейчас как-то неловко. По́шло, что ли… Не нахожу ничего лучше, чем ляпнуть:

– Что за футбол-то?

– «Арсенал» – «Барселона». Лига чемпионов.

– М-м! На это должны прийти. Команды знаменитые. Месси, Аршавин…

Губы Ирины снова потянулись в неопределенной полуулыбке. Она кивает на тарелку:

– Ешь. А то остынет. – Поднимается. – Сейчас пельмени принесу.

Я выпил рюмку водки. Похлебал солянку. Колбасы и мяса не в обиду. Сытная. Но, кажется, не совсем свежая. Или маслин слишком много… Искал, искал, что бы сказать Ирине новенького, такого, чтоб она засмеялась, оживилась хотя бы. Снова мелькнула мысль наврать, что я разбогател… Хмыкнув, отогнал ее, еще закинул в себя несколько ложек.

Ирина вернулась с пельменями. Поставила тарелку по левую руку от меня, но не рядом, чтоб не мешала.

– Ир, – сказал я, чувствуя, что она сейчас пойдет к барной стойке.

– Да? – бесцветный отклик.

«Я люблю тебя… Не могу без тебя жить… Давай поженимся… Давай я продам квартиру и уедем», – прощелкали в мозгу фразы, и ни одну из них я не смог произнести вслух. Не потому, что не решался, а просто… Просто знал, какой будет реакция. Эта ее полуулыбка, но уже не странная, а однозначно насмешливая. Которая вполне может стать знаком: та ниточка, что связывала нас, рвется навсегда… В какой-то песне есть слова: «Женщины, которых, как реки, не повернуть вспять». Когда женщина по-настоящему начинает тебя презирать, ее расположение ничем уже не вернешь. Лучше уж пусть остается как есть. Несколько раз в неделю буду приходить сюда и обедать, раз в месяц-два Ирина будет оказываться на час-другой в моей квартире…

– Ир, – говорю вслух. – Я сегодня приду на футбол. Можно?

И она невесело, но без всяких полутонов улыбается. Это действительно улыбка.

– Да конечно! Буду рада.

Я наливаю еще водки и глотаю. Закусываю вывалянными в сметане пельменями… Пельмени здесь хорошие, с натуральным фаршем.

– Буду болеть за «Арсенал», – говорю. – А ты?

– Мне «Барселона» всегда симпатичней.

– А в «Арсенале» Ван Перси. Он уж симпатичней всей «Барселоны». С точки зрения женщин, конечно. Ты не подумай. – Стараюсь ее развеселить.

– Да ну, он слащавый какой-то. Месси – вот настоящий парень.

Соглашаюсь:

– Ну да. Месси вне конкуренции…

Расстаемся в приподнятом настроении. Я расплатился, надел куртку и вышел.

Выпитые сто граммов под хорошую закуску почти не чувствовались. Точнее, опьянения нет, зато возродилась энергия для дальнейшего похода по городу… Даже не так… Утром меня выбросила из дому тоска, а теперь появилось желание просто гулять, разглядывать знакомые здания, деревья, вывески, ворота, окна. Я словно бы хозяин, проверяющий сохранность своих владений… Теперь я готов многословно, эмоционально говорить с Натальей хоть о поэзии, хоть о чём…

И я уверенно шагаю к тому музею, где она работает.

Раньше, помню по детству, у нас был один музей – краеведческий, да и тот со скудными экспонатами. Ценные находки увозили в столицу, что-то в Эрмитаж, а у нас оставалось ненужное… А с начала девяностых музеи стали появляться как грибы (или что там появляется словно бы ниоткуда). Музей денег открылся, музей моря, музей камня, музей игрушки, музей вина… Правда, музеями эти заведения сложно назвать – скорее уж магазины, замаскированные под музеи. В музее денег, например, есть стендик с несколькими старинными монетами и редкими банкнотами, а прочее – товар. Так же и с остальным.

Но года четыре назад открылся действительно музей, хотя тоже почти без экспонатов.

Его открытия добивались долго и трудно, с митингами и обращениями к мэру, министру культуры… Дело в том, что в нашем городе в конце позапрошлого – начале прошлого века жила одна художница. Наташа всегда уважительно, с благоговением называет ее по имени-отчеству – Мария Григорьевна.

В общем, жила в нашем городе художница Мария Григорьевна, была знакома с кучей известных людей, считала себя ученицей Айвазовского, навещала Льва Толстого, когда тот лечился в Крыму. Но в общем жила незаметно в своем одноэтажном каменном доме на улице Десантников (как раньше называлась, не знаю), писала картины. Весной двадцатого года, когда к городу подходила Красная Армия и уже никто не верил, что ее остановят и победят, собрала свои холстики и села на пароход. Жила в Болгарии, во Франции, умерла в США в глубокой старости.

Картины Марии Григорьевны есть во многих европейских и американских музеях (в основном в запасниках), а у нас почти ничего не осталось. Это и было одной из причин, почему музей долго не организовывали (вторая существенная – в ее доме находилось государственное учреждение). В конце концов городская интеллигенция убедила, что главное – не экспонаты, а знак, что человека помнят, сделанное ею – ценят.

И теперь в четырех комнатах (залах) несколько рисунков Марии Григорьевны и два этюда маслом. А остальное – копии фотографий, писем, предметы старины (швейная машинка, керосиновая лампа, бюро, веер), морская галька…

Наташа – младший научный сотрудник, проводит экскурсии. По сути, ее экскурсии и являются главным экспонатом, без них мало что можно понять… Наташа рассказывает подробно, увлеченно, с душой и заражает этим сонных, вялых туристов. Часто я присоединяюсь к маленьким группам (большие в музейчике попросту не поместятся) и слушаю.

«Мария Григорьевна в юности была очень привлекательна. Все, кто был знаком с ней в то время, сходятся в этом, – журчит в ушах Наташин голосок, словно я уже пришел в музей и занял место среди экскурсантов. – У нас есть копия фотографии, сделанной в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. – Наташа показывает указкой на мутно-серое пятно под стеклом, где практически ничего не разобрать. – На ней Марии Григорьевне восемнадцать лет. Фотография сделана в Ростове, во время учебы Марии Григорьевны в рисовальных классах…»

Когда Наташа с придыханием произносит «Ростов», «Москва», «Петербург», «Киев», вспыхивают внутри неясные, но яркие картинки. И я пытаюсь что-то разглядеть. Но неизменно оказывается, что это просто яркость, как свет сварки, который лишь слепит… В Ростов я ездил, но не обнаружил ничего там интересного, а Москва и Петербург для меня такие же мифические места, как, к примеру, Рим, Нью-Йорк, Париж, Бильбао… Да и Наташа в Москве и Питере не бывала. Самое дальнее – в Харькове.

«В девятнадцать лет Мария Григорьевна полюбила. – «Полюбила» Наташа всегда говорит так, что становится ясно, что полюбить – это чудо, и хочется одновременно и заскулить слезливо от того, что сам до сих пор не полюбил, и как-нибудь погано захохотать. – Она полюбила молодого корнета Петра Сергеевича Лопушинского. Они познакомились в доме Айвазовского. Их обоих, как много позднее вспоминала сама Мария Григорьевна, одновременно пронзили стрелы Амура. С самой первой встречи они не расставались, а вскоре были помолвлены. Мечтали о свадьбе. Но Петра Сергеевича отправили в Туркестанский край, где он героически погиб в бою под Кушкой восемнадцатого марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. И всю оставшуюся жизнь, почти шестьдесят лет, Мария Григорьевна хранила светлую память о своем женихе».

И мне, да, судя по всему, и остальным слушающим в эти моменты кажется, что Мария Григорьевна необыкновенная, чуть ли не святая женщина, что у нее (вот именно у нее) – трагическая судьба. И нужно что-то сделать, как-то помочь, исправить или по крайней мере больше узнать о ней.

Мне нравятся Наташины экскурсии и свои чувства, которые возникают во время них; во время этих экскурсий я люблю маленькую костлявую Наташу, люблю, наверное, именно так, как неведомый (даже фотки не сохранилось) корнет Петр Сергеевич Лопушинский любил Марию Григорьевну… К сожалению, экскурсии заканчиваются, и нужно возвращаться в реальность, где любовь, скорей всего, хоть и возможна, но придавлена горами проблем. Вряд ли сегодня можно побежать по мелким камешкам, держась за руки и действительно счастливо смеясь, ни о чем больше не думая, кроме любви, как, если верить Наташе, делали Мария Григорьевна с Петром Сергеевичем. Да нет, и они вряд ли были абсолютно счастливы хотя бы несколько минут, но, слушая Наташу, становишься уверенным, что да, были.

И вот сейчас, подзарядившись общением с Ириной, вкусным обедом и водкой, я спешу в музей. Надеюсь, что кто-нибудь придет посмотреть экспозицию, и я пристроюсь, послушаю, наполнюсь сладостью, испытаю прилив возвышенности. Пусть даже очень быстро произойдет отлив, а сладость превратится в едкую горечь… А если посетителей не будет, то просто посижу рядом с Наташей. Это тоже помогает.

Поднимаюсь по ступеням крыльца, открываю тяжелую скрипучую дверь. Озябшее лицо сразу хватает мягкими лапками теплый воздух, и хочется жмуриться, улыбаться.

Из кабинетика справа выскакивает Ольга Борисовна. Директор. На лице – надежда и волнение. Но увидела, что это всего лишь я, и надежду с волнением стерла досада. Ну почти как с Ириной получается встреча.

– А, добрый день, – говорит Ольга Борисовна, делая лицо спокойно-приветливым.

– Здравствуйте, – отвечаю, тоже стараясь быть спокойным и приветливым. – Как ваши дела?

– Да как они могут быть, – привычно-автоматически вздыхает директриса и тут же что-то вспоминает, и голос ее становится по-настоящему скорбным. – Да нет, еще хуже – Наташенька отравилась. Второй день лежит.

– Где лежит? – За мгновение я успеваю нафантазировать, что Наташа отравилась таблетками и сейчас в морге.

– Дома. Рвота, температура, – говорит Ольга Борисовна. – Мама ее заходила утром, сообщила вот… Спрашивала, надо ли бюллетень оформлять. Да ладно, говорю, сейчас такой период, что всё равно, работает музей, не работает. За неделю – ни одного посетителя. Даже адресом никто не ошибся…

Чувствую некоторое вроде даже разочарование, что у Наташи отравление случайное, и с удивлением понимаю: для меня не стало бы неожиданностью, если бы оно было намеренным.

– И не знает, говорит, на что грешить, – продолжается скорбный бормоток Ольги Борисовны, – все продукты такие стали, что… Контрафакт сплошной.

«А раньше никаких не было», – хочется ответить, но я лишь молча сочувствующе киваю – спорить как-то глупо.

– Чайку попьете? – предлагает директриса. – У меня печенье есть. Посидим. Устала одна.

Соглашаюсь. Что ж, всё равно делать нечего.

Сидим в маленькой комнате. Раньше это была, наверное, каморка швейцара (или сторожа), а теперь – дирекция. Шкаф с папками, два стола. Ольги Борисовны и Наташи. На директорском – компьютер. На экране застыли карты. Игра «Косынка» или что-нибудь типа…

В девяностые Ольга Борисовна была известнейшим (да и по существу единственным) искусствоведом нашего города. Писала статьи в местную газету, боролась за памятники старины, устраивала выставки и творческие вечера, добивалась открытия этого вот музея. Но когда музей открыли, ее активность резко снизилась. Теперь она целыми днями сидит за столом, ждет посетителей, играет в безобидные компьютерные игры. Статей ее я давно не встречаю, выставок и вечеров почти не бывает. Судя по всему, получила она то, что хотела, и успокоилась. Или устала.

Щелкнул, вскипев, чайник. Ольга Борисовна наполняет две чашки, закрашивает пакетиком «Липтона» воду сначала в моей, потом в своей. Отжимает пакетик при помощи ложки, бросает в урну.

– Кладите сахар. Печенье вот.

– Спасибо.

Я замечаю городскую газету. Свежий номер.

– Можно глянуть?

Ольга Борисовна удивляется:

– Конечно! Что вы спрашиваете, как чужой…

Приятные слова.

Попиваю чай, листаю газету. На первых страницах разная пустая информация, интервью с первым заместителей мэра под названием «Работаем в штатном режиме». Еще новости: где-то трубу прорвало, у какого-то долгожителя случился очередной юбилей, кто-то из наших на региональной олимпиаде по физике занял второе место… Страница здоровья, страница с кроссвордом и анекдотами, некрологи и поздравления… Разворот объявлений. «Продаю», «куплю», «обмен», «ищу работу», «вакансии»… Выхватываю взглядом: «Бармен, кассир, посудомойка, официанты с 1.04.», «Официантки в летний ресторан. Отбор соискательниц с 15.03.», «Семья досмотрит пожилого человека за жилплощадь, порядочность гарантируем», «Напишу поздравления, адресы к памятным датам, юбилеям в стихах, быстро, профессионально», «Требуются менеджеры по рекламе»…

Кладу обратно.

– Да, – тут же вздыхает Ольга Борисовна, – читать совсем нечего… Кстати, слышали, – переходит она на жаркий полушепот, каким обычно делятся слухами, – в Ейске на стадионе изображение Богородицы обнаружили!

Ейск – городок на соседнем море. Такой же наверняка летом шумный, а зимой полумертвый.

– В каком смысле изображение?

– Да в прямом. Мне фотографии показали… Может, конечно, монтаж опять, но… не знаю… В общем, летчики над городом пролетали и заметили. На стадионе, прямо на поле футбольном, – лицо, фигура… Как это сделано?.. Если правда, то… – Ольга Борисовна замялась, кашлянула, всячески показывая, что не хочет верить, но факты сильнее веры, не веры. – Понимаете, если не монтаж никакой, то – чудо. Ведь бывает же… Иконы плачут, мироточат…

Поеживаюсь. Как-то действительно страшновато сидеть в тесной комнатке вместе с женщиной, которая начинает нести бред…

Кошусь на часы. Около четырех. Допиваю чай.

– Спасибо, – готовлюсь подняться, – очень вкусно.

– Да посидите, – просит Ольга Борисовна. – Куда спешить…

– Надо еще… – на ходу придумываю, – магнитофон надо из ремонта забрать. Что-то там… Кассета не крутится.

– Жалко-жалко. Поговорили бы.

– Я зайду завтра. Или послезавтра. – Встаю. – А сейчас надо…

Директриса просительно смотрит мне в глаза. Смотрит снизу, и от этого взгляд особенно беззащитный. Спрашивает:

– Как думаете, правда это?

– Что, изображение?

– Да.

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не видел же… Надо увидеть.

– Я попросила сделать копии. Принесу… Ведь если правда, то это к чему-то. Перед испытаниями, перед бедами всякими такое обычно… Много примеров.

– Ну, может, наоборот, – пытаюсь успокоить, кажется, действительно слетевшую с нарезки директоршу (никогда не замечал за ней тяги к мистике, и вдруг такое). – Может, хорошее что-то грядет.

– Правда?.. Хоть бы, хоть бы… Нет сил больше в этой пустоте находиться… У Виктора Пелевина книга вышла недавно… Глупая книга, пустая, но подзаголовок точный – «Ни мира, ни войны». Непонятность такая. Тревога и пустота. Лучше бы уж, думаю… Нет, не надо!

Она стала входить в спор с самой собой. На лице ежесекундно менялось выражение, изо рта вылетали междометия, бессвязные реплики. И я, бормотнув «до свидания», скорей вышел на улицу. Сбежал с крыльца.

Направляюсь к набережной. Нужно побыть рядом с морем…

Нет, на самом-то деле я понимаю Ольгу Борисовну. Очень хорошо понимаю. Поэтому и испугался. Зайтись в разговоре, начать безудержно выплескивать тоску и томление кажется мне опасным, губительным – можно в них захлебнуться.

Но от чего эти почти непереносимые, сводящие с ума тоска, томление, вечное ожидание худшего?.. Да, пусто в городе, да, скучно, да, зимой мы словно не на обочине даже, а где-то в кювете большой жизни, но вряд ли дело только в этом. Вряд ли…

По привычке двигаюсь к морю кратчайшей дорогой и оказываюсь опять на площади, где торчит Насибей.

– Во! Решился?! – Он хватает картонку и машет ею, раздувая угли. – Дава-ай, дорогой, я быстренько!..

Меня словно током шарахает бешенство, самое злое бешенство – смешанное с жалостью.

– Н… нет! – выкрикиваю. – Не хочу!

Поворачиваю налево, прыгаю по ступеням лестницы… Берег. По хрустящей гальке шагаю на север, к укромному месту, которое называют Камушки. Это участок у самого моря шириной метров двести, заваленный валунами. То ли природные они, а скорей всего, привезенные когда-то для строительства набережной… Валуны разделяют галечный пляж и песчаный. Из щелей торчат ивы.

На Камушках я выпил свое первое вино, первый раз целовался. Там люблю посидеть в одиночестве, глядя вдаль, на горизонт, отключиться от ежеминутно теребящих мыслей.

На берегу холоднее, чем в городе. Под одежду лезет едкий не то чтобы ветер, а… Какое-то колебание воздуха, в общем. Море шевелится, но лениво, измученно. Вода темно-синяя, густая, как автомобильное масло. Кое-где плавают пористые, похожие на обломки грязного пенопласта льдины. Галька обледенелая, хруст ее противный, раздражающий. Пахнет холодной гнилью водорослей…

Летом здесь стоят надувные горки, работает прокат катамаранов, отдыхающих катают на водных мотоциклах, на бананах, тарелочках. Меж лежащими на ковриках и шезлонгах ходят продавцы пива, кукурузы, шашлыков из рапаны, мидий. Кричат: «Холодное пиво, горячая кукуруза!» Загорающие реагируют очень редко. Но однажды, видел, какой-то парень в жару стал выкрикивать: «Холодная кукуруза! Холодная кукуруза!» – и люди оживились, стали спрашивать, что стоит, покупали. Креатив.

М-да, кукуруза, кукуруза, ты тренируешь мышцы пуза…

На песчаном пляже я в сезон подрабатываю – протираю шезлонги. Нас шесть человек парней, дежурим по двое, по полдня. Руководит нами старуха Нина Викторовна. Сидит под зонтиком, у нее толстенная тетрадь с номерами лежаков. Целая таблица там, какие сданы и насколько, какие свободны… Записывает, зачеркивает, отмечает…

Работа у нас с парнями несложная: к восьми утра приносим из склада и расставляем на отведенном пространстве шезлонги, а потом по приказу Нины Викторовны протираем тряпочкой тот или другой, смахиваем песочек. Конечно, наблюдаем, чтоб кто на халяву не разлегся, не начал ломать, банально не спёр… Но все-таки утомительно по пять-шесть часов в день вот так торчать. Да и как-то… как-то стыдно, что ли. Не семнадцать лет, не двадцать…

А что будет через пять лет, когда мне стукнет сорок, через десять – думать страшно. Противно, точнее. Наверняка после сорока уже всерьез начнешь чувствовать, что старость недалеко. Пусть не старость, но уж точно молодость навсегда останется позади. Умрет… А каково женщинам… Ирине… «Я здесь старею…» Да, именно.

Вот и Камушки. Тот валун с плоским верхом, на котором я обычно сижу, прислонившись спиной к толстому стволу ивы… И кусок доски сохранился, который подкладываю под зад.

Устраиваюсь, нахохливаюсь, стараясь не пускать холод под одежду. Закуриваю. Смотрю на линию горизонта.

Там пусто. Ни кораблей, ни тем более паруса. Оранжевые буйки, ограничивающие территорию купания, на зиму сняты. Тихо, даже чайки куда-то делись… А чего им летать над таким морем? Впечатление, что в нем ничего живого. Действительно, как миллионы тонн автомобильного масла. Залили в эту огромную чашу и оставили. А мы верим, что это море.

С усилием вспоминаю лето, когда вода прозрачна, мягка. В ней плавают рыбки, иногда попадаются крошечные крабы, висят между поверхностью и дном беловатые сгустки – медузы. Обломки ракушек шторм приносит… Что еще?.. Что еще?.. Там, дальше от берега, говорят, много чего водится, даже дельфины и акулы, но я не видел.

На набережной в сезон появляется длиннющий, километра в три, ряд палаток, набитых морскими дарами. Звезды, засушенные колючие рыбы, огромные розовые раковины… Туристы скупают всё это на память. Но я знаю, что это дары не нашего моря, в лучшем случае не того, что находится рядом с городом. Рыб, раковины, звезды привозят из Турции и Египта. Да и почти всё остальное – шкатулки в виде пиратских сундуков, сумки, чашки, майки – тоже оттуда. Где-то какие-то турки и египтяне их делают, делают, упаковывают в коробки и отправляют сюда. Наши девушки, парни, тетки, дядьки с апреля по октябрь стараются как можно больше продать, чтобы с ноября по март, забившись в квартиры и домишки, переждать зиму. А потом новый теплый отрезок года, который неизбежно сменится новой зимой. Пустой, долгой, лишней.

Да, нечего делать. Ни мне, ни Ирине, ни Ольге Борисовне. Ни Насибею. Ни еще нескольким десяткам тысяч людей в радиусе нескольких километров. Конечно, наверняка где-то сейчас проходят какие-то совещания и заседания по различным проблемам; у мэра, скорее всего, каждый день расписан, еще у сотни-другой тоже плотный график. А остальные?.. Да и у этих вряд ли. Может быть, дремлют в креслах. Тяжело, вынужденно дремлют, стараясь ускорить течение времени. Во сне время быстрее течет…

Я всячески, изо всех сил хочу настроить мысли на светлую волну. Я заставляю себя радоваться, что живу так, а не по-другому. Ведь раньше было хуже. Прошлым поколениям. Ни за что отправляли в ГУЛАГ, заставляли по шестнадцать часов лес валить, рыть каналы, камни перетаскивать с места на место. В войну работали на износ, после войны, когда Америку догоняли… А потом, в эти брежневские времена, при Андропове, Черненко (смутно, но помню их) гонялись за тунеядцами, принуждали трудиться, платили зарплату вроде терпимую, но которую не на что было тратить, если ходить по государственным магазинам. Ковры, хрусталь по талонам каким-то, очереди на годы; на машины – тем более; еды в продуктовых было так жидко, что туда не особо и заглядывали. За рисом с макаронами разве что. Покупали всё на рынке втридорога, начиная с овощей и кончая осетриной. Плевались, называли продавцов хапугами, но покупали. Так же, плюясь, шли в столовые, потому что только там можно было гречку поесть… Хм, диетическое меню…

Вроде бы невесело было, унизительно. Прямо такой радости воспоминания из детства у меня не рождают… Нет, было, конечно, много солнца, сладкая вата, молодые родители, бодрая музыка из громкоговорителей… Но у любого из детства можно выудить нечто хорошее. Даже самый забитый ребенок испытывал мгновения счастья… Но что там было, объективно? Теснота бабушкиной хибары, трясущийся холодильник, в котором редко когда были заполнены все полочки и ячейки; нудные уроки, неинтересные кружки, куда мама заставляла меня ходить, а я не хотел… Но все же люди были живыми и какими-то… В общем, радовались жизни. Знали не то чтобы смысл ее, а свое в ней место. На работу родители шли, конечно, не с песнями, но уж точно с желанием. По вечерам обсуждали рабочий день, иногда расстраивались, что план под угрозой срыва, радовались грамотам, гордились каким-то Потылицыным (до сих пор торчит эта фамилия в мозгу), который получил однажды медальку «Победитель соцсоревнования» в восемьдесят каком-то году…

Папа очень переживал за свою фабрику, особенно когда по всей стране начались перемены. Боролся за что-то и против чего-то… Может, из-за нервов и заболел, и умер. Умерла и фабрика (железобетонные стены торчат на окраине до сих пор, всё железо давно вывезли), и ничего – город-то жив. Наоборот, как я узнал из телевизора и газет, это пошло ему во благо, так как фабрика последние два десятилетия работала в убыток, высасывала бюджетные деньги. Вообще, дескать, промышленность в нашем регионе нецелесообразна и неуместна и надо развивать санаторно-курортную инфраструктуру. Но что-то она не шибко развивается – две гостиницы и три санатория и в сезон стоят полупустые. Приезжие предпочитают снимать квартиры и комнаты, для них самое важное – море. Те, кому важна инфраструктура, едут в Египты и Турции. Там, говорят, всё давно почти идеально.

Пытаюсь думать о лете, представить, как здесь будет. Десятки девушек, стройных гладких девушек в крошечных купальниках… Как я знакомлюсь с одной из них, или другой, или двадцать пятой, иду с ней вечером в парк, угощаю мороженым, вином, катаю на американских горках, а потом приглашаю к себе… Да, до ломоты в скулах хочу представить это, увидеть мысленным взглядом, а вместо этого в голову лезет липкая жуть… Позапрошлой зимой стал свидетелем такого…

Сидел так же, на этом же месте, и увидел – на песчаный пляж пришел человек. Потоптался у самой воды, стал раздеваться. Куртка, шапочка, свитер, ботинки, штаны, футболка… Я наблюдал за ним без любопытства, вполглаза – моржей у нас хоть и не много, но изредка купаются зимой… Мужчина забрел в воду по пояс, помахал руками и поплыл. Море было спокойным, я долго видел его всё уменьшающуюся и уменьшающуюся голову. Потом перестал различать. Посидел еще минут десять, стал беспокоиться. Столько времени и суперморж в воде чуть за плюс пробыть бы не смог.

Помню, поднялся, смотрел туда, куда уплыл человек. Никого не увидел. Лишь вялое колыхание воды.

Покурил. Подошел к горке одежды. Постоял над ней, огляделся. Трогать опасался: вдруг разводка – трону, и тут же выскочат из-за веранды летней кафешки: «А, вор! Попался, сука!» И предложат: или плати, или потащим в отделение.

Так и ушел. Никуда не заявил. Заявлю, и начнут мурыжить допросами, путать, к каждому пустяку придираться. Менты тоже скучают и от скуки за любую мелочь цепляются. Часто устраивают облавы на автобусных зайцев, и не для того, чтоб какой-то свой план выполнить, а чтобы с тоски не чокнуться, друг друга не перестрелять…

В первое время я был уверен, что мужчина хотел искупаться, не рассчитал силы и утонул, а потом вспомнил, что он пришел без сумки или пакета, в котором бы лежало полотенце, да и вообще не был похож на моржа… Но и для самоубийства способ довольно экстравагантный. Хотя как знать – я зимой не купался. Ни разу… Пока еще не купался ни разу…

Черт, на хрен такие мысли! Можно додуматься…

Вскакиваю, иду к лестнице. Надо домой. Темнеет… Разденусь, душ приму, упаду в кресло, включу телевизор. Нагулялся.

И сейчас я уверен, что действительно нагулялся. Надолго. По меньшей мере неделю не выйду из квартиры. Разве что в ближайший магазин за пельменями и хлебом. Буду сидеть и смотреть телевизор. Тупо наблюдать за движущимися картинками… Или видик снова подключу, пересмотрю кассеты с кровавыми боевиками и ужасами, которые любил в двадцать лет…

Почти бегу через парк. С ненавистью кошусь на замершие аттракционы. Важные части сняты до весны, остались лишь каркасы. Да и за ними присматривает охранник. Специальный вагончик у него. Сидит, пялится в окно, пьет чаек, иногда обходит территорию. При деле… Столько на эти аттракционы потрачено денег, а результат… Одна из двадцати девчонок, весело проводящих со мной вечера, не отказывающихся от предложений покататься, съесть вкусное, выпить, шла потом ко мне. Остальные девятнадцать предпочитали сваливать. Извинялись, обещали встретиться завтра, целовали в щеку и – топ-топ к себе на съемные хатки, в номера санаториев, к бабушкам, к родне…

А скоро и этой одной из двадцати не будет. Может, одна из пятидесяти или из ста… Пока я еще похож на парня (тридцать шесть мне не дать, разве что волосы над ушами слегка седоватые, но когда стригусь коротко – не заметно), но это не вечно же… Кому нужен стареющий самец? Сорокаслишнимлетний… В лучшем случае такой же стареющей, с обвалившейся грудью и рухнувшим задом. Секс полустариков. Щелканье суставов, хлюпанье морщинистого члена в разношенной дырке…

Всё, всё, всё – хватит об этом! Никто мне не нужен на самом-то деле. А с инстинктами вполне можно бороться, подавлять. Увлечься чем-нибудь… Наталья борется, она наверняка не думает каждую минуту о мужиках, о том, что замуж пора. Читает стихи, плачет над ними очищающими душу слезами, рассматривает альбомы, и репродукции заменяют ей гулянье по Эрмитажу и Третьяковке… Я вот подумал, что она отравилась. Наглоталась таблеток, чтоб умереть. Нет, она не способна. Она знает, что должна жить, дальше тянуть светлую ниточку, держась за которую другие могут выйти на свет из этой многолетней тьмы. Дотерпеть до настоящей весны. Поторопить приближение.

Да? И что ее ждет, Наташу, сегодня хрупкую, возвышенную девушку (совсем девочку на вид)? Что с ней будет через десять лет, через двадцать, если она так же будет тянуть эту нить, а весна всё не наступит? Станет Ольгой Борисовной, а может, превратится в карикатуру на себя саму… Смешно быть восторженной и нежной душой в сорок пять лет… А весны для Наташи не наступит, никто за ее светлую ниточку не схватится. Так и будут заходить в ее музейчик вялые, изнывающие от жары и пота туристы в сезон, а в несезон она будет пить чай и сгорать со скуки… Потому и счастливо улыбается мне при встрече, возится со мной, дает книги, спорит о поэзии. Других нет, больше никого нет… И в «Прибой» на Лигу чемпионов сегодня никто не придет. Дома посмотрят. И бокал халявного пива не вытащит… Ирина будет стоять и ждать, а никто не придет… Будет ждать уже не принца, не капитана Грея, который увидит ее и увезет в большой мир; нет, будет ждать эту гопоту, которая, проглотив пол-литра халявного пива, захочет еще. И купит. И завтра хозяевам можно будет похвалиться: выручка за прошлый день в пять раз больше, чем обычно!.. Нет, никто не придет, мои крохи будут единственным доходом… И я не приду на футбол. И во втором часу ночи Ирина посеменит на своих каблуках со своими бритыми подмышками и лобком, эпилированными ногами домой. Упадет на кровать. Свернется калачиком, сожмется, заноет… Одна, одна…

Влетаю во двор, нащупываю в кармане ключи.

А по двору плывет красивый распев местного сатаниста.

– …Утоли все горести наши да печали, вседержитель ты наш, спасите-ель…

Он стоит на балконе третьего этажа голый по пояс. Руки раскинуты, голова задрана к темно-серому небу. Изо рта при каждом слове вылетает столбик пара.

– …Дорогой чёрной идем, в церквах черных молитвы воздаем, души и плоть тебе отдаем…

Взял бы да прыгнул вниз. Но ведь не разобьется. Третий этаж всего. Газон. Но, может, ногу сломает. Заорет от боли, и боль сотрет всё остальное.

– …Кто в почете да славе живет, всю благодать твою на себя собере-от…

Ко мне сбегаются кошки, а я, словно это крупные хищники, которые сейчас растерзают, растащат по куску в свои укрытия, бросаюсь от них. Тыкаю магнитиком в кружок возле двери. Писк. Открываю, врываюсь в подъезд, лезу по лестнице… Запереться, включить телевизор, влипнуть в кресло.

И отлипнуть, когда всё кончится.

Чего вы хотите?

Глава 1

18 декабря 2011 года, воскресенье

– Дашуня, вставай, – мамин голос. – Вставай, нас ждут великие дела… Слышишь, Даша?

– Да, – простонала она, пытаясь прорваться из легкости сна в тяжелую плотность яви.

Не получилось, сон снова опутал и понес, будто волны на море…

– Дарья! – звуковой удар. – Ну сколько можно?! Профессор опять злиться будет… Просила же вчера раньше лечь.

– Встаю.

Даша ногами стянула с себя одеяло, села на кровати. Мама стояла возле.

– Всё, иди, я собираюсь.

– Ну смотри… – Мама погрозила голосом и ушла.

На застекленной и утепленной лоджии было тесно, но это все равно лучше, чем в одной комнате с сестрой. Свое пространство.

Надела теплые колготки, сменила майку на лифчик и кофту. Кое-как заправила постель – так, набросила покрывало на комок одеяла. Пошла в туалет, оттуда – в ванную. Почистила зубы, умыла лицо одной ладонью. Посмотрела на себя в зеркало, поморщилась, стала замазывать тоналкой прыщи на лбу… Заглянула мама:

– Поторопись… Зачем ты красишься? И так красавица у меня…

– Мам, закрой дверь, сейчас я выйду.

– А фагот уложила?

– Да!

– Не рычи. – Дверь закрылась.

…На кухне вкусно, но и как-то противно пахло омлетом с сосисками. Мама резала батон. На кухонной лоджии, этой осенью тоже застекленной и утепленной, превращенной в кабинет, папа быстро писал в тетрадь, из ноутбука звучал звонкий женский голосок:

– …У меня есть замечательная новость для Владимира Владимировича! Она заключается в том, что он в одиночку, в течение дня… не дня даже, просто нескольких минут, может остановить эпидемию страшного наркотика, который вызывает привыкание с первого раза, при котором человек сгнивает заживо за пару лет…

– Даш, садись, – кивнула мама на стул. – Омлет будешь?

– Нет, не хочу.

– Давай поешь – нам целый день сегодня…

– А сок есть?

– Кончился. Йогурт есть.

– Я лучше йогурт…

– Иди бери в холодильнике.

– …«Крокодилом» он называется потому, – торопился голос из ноутбука, – что кожа у наркомана сперва становится бугристой, а потом начинает гнить плоть, мясо буквально отваливается кусками…

– Роман! – сердито воскликнула мама, – выключи, пожалуйста! И иди завтракать.

Папа выключил звук, вошел на кухню. Недовольно ответил:

– Мне это для повести нужно.

– Ну слушал бы в наушниках. А то с утра таким по мозгам.

– Сломались наушники. – Папа уселся за стол, но тут же встал, принес с лоджии кружку с остатками кофе. – Вы ешьте, я попозже… с Настей… Так посижу. – И принял свой обыкновенный отсутствующий, такой обижающий и раздражающий Дашу вид.

– А про что повесть будет? – спросила она, чтобы вернуть его внимание.

Папа то ли усмехнулся, то ли покривился одной стороной лица.

– О сегодняшней жизни в России.

– М-м… И какая она?

– Так…

– А что это за «крокодил»?

Папа хотел что-то ответить, но мама опередила:

– Так, Даш, доела? Поехали! – И повернулась к папе: – Как там погода, не знаешь?

– Хм, около нуля.

– Я серьезно!

– Ну действительно. Ноль – плюс один обещают.

Мама вздохнула:

– Десять дней до Нового года, а снега так и не было… Всё, Дарья, по коням!.. Да, и возьми историю – зачет на носу.

Дом – семнадцатиэтажная башенка – совсем рядом с метро, буквально тридцать шагов от подъезда до станции. Удобно, конечно. Но нет ни двора (вместо него – парковка), ни скамеек, ни детской площадки. Вышел – и сразу попал в круговорот бурной московской жизни с ее толпами, палатками на тротуарах, разворачивающимися среди пешеходов машинами, раздатчиками рекламок… И хочется скорее заскочить в метро, где хоть какой-то порядок, а потом из метро – скорее домой, в пускай относительную, но тишину, хоть в какую-никакую, но надежность…

Сегодня воскресенье, еще рано – начало девятого, но все равно людей полно. И на улице, и в метро. В метро в это время почему-то в основном явно недавно приехавшие в Москву. Передвигаются медленно, стайками, как-то ошалело и жадно поглядывают вокруг, путаются в переходах, вклиниваются во встречные потоки. Их называют гастарбайтерами, но Даше не верится, что они где-то работают. Кажется, так вот и бродят стайками под землей целыми днями.

Мама мгновенно напрягается, когда такая стайка оказывается рядом, тревожно посматривает на Дашу. От ее взгляда Даша теряется, чувствует себя маленькой и беспомощной.

– Пойдем быстрее! – торопит мама, хотя торопиться сейчас некуда, а нужно просто ждать поезда. Но мама, видимо, считает, что стоять опаснее, чем идти.

На станцию влетает поезд; мама с нетерпением наблюдает, как он тормозит. Когда открываются двери, врывается внутрь.

В вагоне осматривается, но не в поиске свободных сидений, а старясь не оказаться рядом с подозрительными, бомжеватыми.

Вот есть, по ее мнению, подходящее место – пространство между аккуратно одетым мужчиной и девушкой, читающей журнал.

– Сядем?

Даша кивнула. Снимает с плеч футляр с фаготом. Садятся.

Двери захлопнулись, поезд тронулся.

Даша вставила в уши наушники-таблетки, включает Николаса Хупера… Еще с год назад она была фанаткой истории о Гарри Поттере, потом стала фанаткой «Сумерек», но музыка Хупера из фильмов нравится до сих пор. Успокаивает и как-то защищает. Особенно когда ты в недружественном пространстве.

Прикрывает глаза, мысленно оказывается не в вагоне метро, а в поезде, везущем ее среди гор. Заснеженных, высоких гор. Нет никаких дементров, никакой опасности. Всё хорошо… И тут слышит сквозь музыку голос мамы. Слов не разобрать. Даша убавляет громкость.

– Почитай историю пока, – просит-требует мама. – Сдашь, и там каникулы. Отдохнешь.

Даша вздыхает, достает из накладного кармашка футляра учебник. «Новая история зарубежных стран. 8 класс». Скучная и малопонятная история – больше про всякие политические изменения, чем про события. Раньше было интересней и проще – войны, Крестовые походы, борьба городов с феодалами… Листает, отыскивая, что еще не читала или забыла… Вот двадцать шестой параграф – «У порога мировой войны».

Снова прибавляет звук плеера и под музыку начинает:

«Летом 1914 г. мир оказался на пороге неслыханной по масштабам войны. Вы уже узнали о событиях последних предвоенных лет, о том, как сформировались два военно-политических блока…»

Даша пытается вспомнить, как они сформировались, но не вспоминается. Лезть в предыдущие параграфы желания нет… Потом как-нибудь… Двигается взглядом дальше, но внимание рассеивается, глаза перескакивают ниже, ниже…

«…Казалось бы, определяющей чертой империализма должна была являться агрессия, военные захваты… Наиболее активные страны стремились подчинить себе как можно больше государств и земель, наводняя их не своими войсками, а капиталом, финансами. Вывоз капитала в той или иной форме резко усилился: он давал хозяевам капитала…»

«Капита-алом, капита-ала», – закрутилось в голове под музыку; Даша отвела взгляд от учебника, наткнулась на журнал в руках девушки слева.

Почти во всю страницу был изображен пожилой, седой, но стильный мужчина в черных очках. А по краю страницы узким извилистым столбиком теснились слова.

Жирным шрифтом: «Вы живете в шести разных местах. Где эти места?»

Обычным шрифтом: «В моем офисе я провожу бо́льшую часть своего времени. У меня еще есть таун-хаус для развлечений, а также фотостудия. Они находятся недалеко от офиса. Еще у меня есть две квартиры, они предназначены для гостей, потому что гостей у себя дома я не хочу видеть. Не приемлю распущенности».

Жирным: «Когда вы в последний раз были влюблены?»

Обычным: «Я не знаю, я люблю свободу».

Жирным: «Если бы у вас был ребенок, что именно из своего опыта вы бы ему передали?»

Обычным: «Знаете, почему у меня нет детей? Потому что мне нечего передавать. Каждый должен прожить собственную жизнь. Я не верю в опыт, потому что всё, что я видел, чему учился и то, что со мной происходит, было в другом времени, а мир сейчас изменился. Я думаю, каждый должен найти свой путь. Я терпеть не могу в отцовстве то, что ты сразу становишься в ряд поколений. Я не хочу быть ни отцом, ни дедом. Я вне поколений, я на все времена».

Толчок. Даша поворачивается к маме – та что-то говорит. Убавляет громкость плеера.

– Что, мам?

– А заколки взяла? А то профессор опять будет ругаться, что глаз не видно…

– Да взяла, взяла.

– Ладно, читай. – Сама она, хоть в сумке планшетник, просто едет; точнее, едет и беспокоится обо всем.

Даша уставилась в учебник, упорно стала вбивать в голову скучное и ненужное:

«…Однако теперь интересы власти и монополий во многом объединились: в одних ситуациях власть использовала в своих целях финансовую и промышленную мощь монополий, в других – монополиям удавалось влиять на политику правительств, «подправлять» ее».

Нет, не вбивается. Даже затошнило от всего этого. Непредставимого, сложного. Власть использовала какие-то монополии, монополии влияли на правительства… Закрыла учебник, сунула в футляр.

Со станции «Тверская» перешли на «Пушкинскую», доехали до «Улицы 1905 года». По обледенелым, почти безлюдным узким тротуарам направились к музыкальной школе… Даша ходит здесь по два раза в неделю уже больше года, но никак не может привыкнуть, что это тоже Москва.

Невысокие домики, но какие-то внушительные, крепкие, словно бы заслоняющие многоэтажки за собой, уютная голубенькая церковь, а главное – подъемы и спуски… Но, может, когда-то вся Москва была невысокой, уютной, с оврагами и холмами, а потом уж поднялась, разрослась, и асфальт сгладил большинство неровностей…

Музыкальная школа снаружи, да и изнутри, не очень-то веселая – трехэтажное здание из темно-красного кирпича. Такая же по форме, но из бетона, стоит недалеко от их дома, и вообще подобных школ – и музыкальных, и просто, – кажется, немало.

Даша учится в центре – между «Тверской» и «Маяковской». Раньше это была женская гимназия, потом там учились дети руководителей государства, а теперь обычные дети. Недалеко музыкальная школа имени Шопена, и в ней Даша стала заниматься пианино и фаготом, но прошлой осенью мама добилась перевода сюда. По воскресеньям и средам здесь преподает знаменитый во всем мире фаготист, профессор консерватории. Приходит в зал к восьми утра и очень сердится, если ученики слишком опаздывают.

За этот год Даша заметно продвинулась – и сама замечает, и все говорят. Но каждый урок с профессором для нее как пытка. Очень он требовательный, ругается, не стесняясь… Мама недавно сказала, что он болен раком, и, наверное, чувствуя, что скоро умрет, профессор и старается больше передать другим, спешит и заставляет учеников спешить тоже.

Дашу и злило это – его торопливость и требовательность, – и вызывало жалость к нему: было жалко, что такого человека скоро не станет…

И вот сейчас, только вошли, наткнулись на раздраженно-укоризненное:

– Занятие началось больше часа назад! Нужно уважать мое время.

– Извините, Андрей Викторович, – ответила мама, – проспали.

Профессор поджал свои тонкие синеватые губы, и они совсем исчезли. Отвернулся.

В зале, кроме Андрея Викторовича, его студент и ассистент Саша. Никого из учеников, а их восемь… Да, можно понять состояние профессора, просидевшего здесь без дела час с лишним… Подгоняемая шепотком мамы, Даша расстегнула футляр, стала собирать инструмент… И профессор, и Саша молчат. Молчат тяжело: профессор – негодующе, Саша – опасливо; оба держат свои фаготы вертикально вниз, словно копья средневековые рыцари.

Вот и ее фагот готов, эс с тростью вставлен во флигель. Даша пробует звук.

– Хорошо, – слегка смягчается профессор и левой рукой (правая обхватывает инструмент) указывает на сцену. – Прошу.

Во время отчетных концертов и других выступлений сцену при помощи освещения делают свежей и чистой. В остальное же время она выглядит очень безрадостно – сероватая от старости краска, кулисы по бокам, как морщинистая кожа, выпиленная из фанеры лира на заднике в каких-то трещинах… Даже рояль имеет вид опрокинутого шкафа. Но школа на хорошем счету, уникальная по числу пробившихся в большую музыку выпускников.

Минуты три Даша разыгрывается и, почувствовав, что губы, дыхание готовы, вынимает трость изо рта и смотрит на профессора. Он говорит:

– У тебя, если не ошибаюсь, «Полька» Шостаковича?

Даша кивает.

– Слушаем.

Она снова пробует звук. Делает паузу и, вогнав внутрь, до самой глубины живота струю воздуха, начинает исполнение.

Когда две недели назад Андрей Викторович, задав разучивать «Польку», продемонстрировал, как ее играть, Даше показалось, что это легко и просто. Но потом стала разбирать и пришла в отчаяние – пальцы не дотягиваются до клапанов, дыхалки не хватает. Сняла фагот, легла на кровать. Не подтянула к себе ноутбук, а пыталась проиграть «Польку» в голове.

В голове мелодия звучала, а на деле… По нескольку часов в день в квартире раздавались отрывистые, дикие звуки. Папа, заглядывая к ней, пытался понять, балуется она или нет. Видел, что перед Дашей ноты, сочувствующе качал головой и уходил… Наверняка эта какофония мешала ему работать.

Постепенно, очень медленно, обрывки стали превращаться в нечто благозвучное – две-три-четыре ноты сливались, и получалась фраза.

Позавчера буквально удалось соединить фразы в пусть прихрамывающую, корявую, но все-таки цельную мелодию. И сейчас Даша пыталась, под взглядом профессора, выправлять эту хромоту и корявость.

Закончила, отдернула ото рта эс, громко задышала.

– Молодец! – почти восторженно выкрикнул Андрей Викторович. – Молодец, – повторил уже другим тоном, обещающим жесткий разбор.

Несколько секунд тишины.

– М-да… – Профессор поднялся. – В целом, в целом – неплохо…

А потом Даша услышала такое знакомое «но» и за ним – десятки и десятки замечаний.

Профессор велел Даше играть «Польку» по фразе и после каждой повторял ее сам. Звук выходил из трубы легко и красиво.

– А у тебя что, Дарья?! – говорил укоризненно и даже как-то брезгливо. – Попробуй еще.

Даша пробовала, но получалось хуже, чем было – как обычно, эти экзекуции вызывали у нее только обиду, и хотелось сорвать фагот с ремешка, швырнуть в профессора и убежать. Ведь так тяжело далась ей эта «Полька», и всего две недели как начала разучивать… Но от того, чтобы действительно психануть, удерживало сознание, что потом, дома, завтра, в следующие дни безжалостность профессора будет ей помогать. Его обидные слова, мелочные придирки превратятся в советы…

– Ведь это же музыка, Дарья! Му-зы-ка, а не буксующий самосвал. Нужно представлять себя внутри мелодии и парить вместе с ней. Всем существом!.. И только тогда ты сможешь сыграть. Только тогда! Ты понимаешь?

– Понимаю, – выдавила из себя Даша и добавила про себя: «Парить… Как бы не задохнуться думаешь».

– Так, – Андрей Викторович смягчился, – хорошо. – И переключил внимание на следующего ученика (оказывается, уже несколько человек успели прийти, а Даша не заметила): – Максим, поднимайся.

Теперь за Дашу берется Саша.

Ему двадцать один год, он учится в консерватории, самый талантливый студент профессора. А может, не самый талантливый, но самый преданный и упорный. Больше других занимается, внимательнее других слушает… Даше он нравится, и когда Саша рядом, она чувствует волнение, приятное и странное такое волнение. Ей кажется, что Саша ее выделяет, объясняет ей технику подробнее, чем другим, занимается с ней с бо́льшим интересом. Наверняка это происходит не только из-за Дашиной одаренности.

Часто у нее появляется уверенность, что это волнение и есть та самая любовь, о которой говорят все вокруг, но поверить по-настоящему мешает чувство какой-то жалости к Саше. Вот воскресенье, а он снова здесь – тихий, внимательный, терпеливый. Будто у него нет ничего лучшего в жизни, чем эти занятия, фагот, неумелые ученики…

Занятия с Сашей происходят в маленьком классе рядом с залом. Мама тут же, наблюдает, пытается запомнить важное, чтобы потом, если что, подсказывать.

Минут через десять в класс заглядывает Максимова мама:

– Можно?

– Еще не закончили! – бросает в ответ мама Даши.

– Подождите, пожалуйста, две минуты, – как-то виновато добавляет Саша.

Дверь закрывается.

– Так, – Саша показывает длинным, но крепким пальцем на ноты, – давай пройдем еще раз вот этот кусочек. Не торопись, главное пока не виртуозность, а четкая техника. Темп постепенно будем увеличивать…

Конечно, не через две минуты, а намного позже Саша отпускает ее. Садятся с мамой в зале в задние ряды, наблюдают, как профессор распекает очередного ученика. Сейчас это полненький, вечно сонный Артем. Год назад, когда профессор набирал группу, игра Артема произвела на него впечатление. Андрей Викторович даже объявил: «Да, юноша, у вас несомненно есть данные. Есть!» Но за год Артем почти не продвинулся – играет так же вяло и механически и лишь иногда выдает действительно мастерские кусочки. Слушая его игру, Даше представляется, что она тяжело бредет по серой, безжизненной земле, но вдруг появляется полянка ярких цветов, и она делает легкий шаг – это Артем вдруг извлекает несколько прекрасных звуков, – а потом снова серость, мусор, тяжесть, тоска…

– Послушай, – останавливает его профессор, – послушай, Артемий. Подожди!

Артем прекращает вымучивать тему, опускает фагот. Виновато смотрит в пол, как двоечник.

– Скажи мне честно, – профессор еле сдерживает гнев, его голос глухой и придушенный, – скажи, ты хочешь стать музыкантом?

Молчание.

– Да или нет?

– Да, – тихо произносит Артем, – хочу.

– Это честно?.. И ты сам выбрал фагот?

– Да…

– А я в этом не уверен. Я просто не слышу, что ты хочешь научиться. Что ты любишь свой инструмент! Когда любят, не позволяют так издеваться… Ведь ты над ним издеваешься… издеваешься над музыкой!

Артем виновато кивает. И Даша тоже ощущает вину, будто это говорят и ей. Тем более что профессор, она знает, сейчас обратится к ним ко всем… Даша смотрит мимо Андрея Викторовича, видеть его больно и страшно. Сухой, лицо серо-синее, вместо щек вмятины; кажется, что под кожей нет крови, мяса, а только кости и высыхающие жилы. Но глаза горят, жгут всё, что видят, стараются прогнать холод, дрему, оживить. Успеть это сделать, пока он здесь, на земле…

– Ребята, если вы выбрали фагот, то должны… Должны! Вы должны отдать ему всё, всего себя. Для вас ничего больше не должно существовать. Музыка забирает человека целиком. Нет никаких половинок, частей. Для вас – если вы действительно хотите быть музыкантами – должна существовать только музыка!

– Простите, – голос.

Поднимается незнакомый Даше мужчина, видимо, чей-то папа… Да, вот рядом с ним Оля Мухина, подергивает мужчину за рукав, призывая не спорить.

– Простите, но у них есть еще школа. Там тоже требуют и математику, и историю, химию, остальное. Да и они ведь дети еще – им поиграть хочется.

В первый раз, что ли, здесь – не знает, как профессора такие слова возмущают…

– Пап, не надо, – тянет его Оля, – па-ап.

– А что я такого? Все требуют, требуют, мне даже жалко…

Лицо Андрея Викторовича становится совсем серым, даже жуткая синева исчезает, но эта серость еще страшнее. Будто кожа отмерла окончательно и сейчас начнет отваливаться.

– Детство… – не ртом, а как-то горлом произносит он, – школа… игры… Я… я никого не держу. Ни-ко-го! Вы сами ко мне пришли и… И я… – Профессор протяжно, со свистящим стоном выдыхает, не вздыхает, а именно выдыхает: – Кто выбрал музыку, обязан забыть об остальном… И я не требую играть сутками. Не требую! Но… Два-три часа в день – непременно. Обязательно! По пятнадцать минут… Два-три часа, иначе – без толку. И – читать ноты, и – играть в воображении. Тренировать пальцы… Я не требую многого… Вы просто… Вы просто-напросто не хотите… И тогда – не надо.

Профессор прокашлялся, отдышался и после этого заговорил почти жалобно:

– Понимаете, ребята, именно сейчас, сейчас вы строите свою жизнь. В двенадцать-четырнадцать лет. Сейчас… Потом будет поздно. Всё закладывается сейчас. Мастерство, знания… Всё! А вы так… вы так растрачиваете самое важное время… А в семнадцать будете локти кусать, ничего не умея толком, не зная, не понимая. И всю дальнейшую жизнь придется заниматься тем, что не любите, работать не для души, а лишь для денег. А это – страшно. Поймите вы это, ребята!

В половине двенадцатого вышли из школы. Нужно было ехать к Татьяне Петровне на сольфеджио. Она жила на «Добрынинской» – минут двадцать отсюда на метро и там еще немного пешком…

По дороге к станции молчали. Даша чувствовала себя разбитой, избитой какой-то. Впрочем, это почти всегда случалось после подобных речей профессора. Ей казалось, что она действительно ничего не умеет, не понимает и никогда не поймет, ничему уже не научится.

Уж точно не научится играть на этом ужасном, огромном фаготе. Каждый звук из него достается с таким трудом, такой мукой… И хотелось, прямо дергало изнутри сказать маме: «Всё, я больше не буду, не могу. Всё!» Но мама, конечно, начнет сердиться, говорить, что столько затрачено сил, времени, «денег, в конце концов». И что Даша делает успехи, и фаготистки – на вес золота. Это пианисток, скрипачек – море, а фаготисток – единицы. В любой оркестр путь открыт, в любой ансамбль. Сейчас и в джазе фагот используют…

Да и это ощущение избитости, Даша знает, пройдет, сменится уверенностью и интересом, желанием доказать, что профессор не прав: она не ленится, она старается. Но вот сейчас… Сейчас очень тяжело. Очень тяжело переживать это состояние.

– Что, может, пиццу съедим? – предложила мама, когда проходили мимо пиццерии неподалеку от метро. – Время есть еще.

– Ну давай.

– Ты вообще хочешь есть?

– Так…

Даша на самом деле не знает, хочет или нет. Хотелось оказаться в своей комнатке-лоджии, открыть ноутбук, спрятаться в лабиринте интернета…

– Вам курящий зал или… – встретила в самых дверях девушка с бейджиком.

– Конечно, некурящий! – мгновенно раздражилась, а может, испугалась резкого вопроса мама. – Вы же видите, я с ребенком!

– Извините, всяко бывает… Пожалуйста. – Девушка указала направо. – У нас здесь сегодня день рождения, но места свободные есть.

Да, в пиццерии было шумно и весело. За длинным, почти через весь зал, столом сидели взрослые, у некоторых на головах были маленькие яркие колпачки из картона… Клоуны делали из длинных шариков зверюшек, цветы, мечи, играли с детьми; одна клоунесса рисовала на детских лицах бабочек, кошечек, разные узоры…

Мама и Даша повыбирали пиццу. Сошлись на ветчинной.

– Она не острая? – уточнила мама у официантки.

– Нет-нет, эта – нет. Большую, среднюю, маленькую?

– Среднюю… Так, и пить… – Мама снова залистала меню. – Мне американо.

– А мне сок апельсиновый, – добавила Даша.

– Свежевыжатый или простой?

– Простой. – Свежевыжатый, она знала, намного дороже.

Официантка записала, забрала меню и ушла.

Молча ждали, когда принесут заказ… Дашу злила чужая веселость, дети казались все глупыми, а взрослые выглядели какими-то, как из мультиков.

Тут еще мама подбавила – заметила, видимо, что она поглядывает на праздник, и предложила:

– Иди, Даш, поиграй. Вон девочка твоего возраста… Или пусть сову на щеке нарисуют. Я заплачу, если что… Тебе же нравятся совы.

– Мама, детство кончилось.

– Да перестань! – Мамины губы дрогнули и изогнулись в жалкую улыбку. – Всего две недели как четырнадцать лет, и уже кончилось…

– Слышала же, что профессор говорил?

– Мало ли что он говорил! – И тут же спохватилась: – Но в целом он прав. Только упорным трудом чего-то можно достичь… К тому же у него и личное. Я ведь рассказывала? Нет?..

Даша пожала плечами. Мало ли что мама ей рассказывала и не рассказывала.

– Его отец был известным трубачом и был уверен, что у Андрея Викторовича нет таланта. И сказал: «Ты никогда не станешь большим музыкантом». Андрей Викторович перешел с трубы на фагот, который в сто раз сложнее, и стал самым известным. Его во всем мире знают. Видела же, сколько на него ссылок в интернете, статья какая в «Википедии»…

Принесли пиццу – еще шипящую, ароматную, – напитки.

– Приятного аппетита! – пожелала официантка.

– И счет, пожалуйста. Нам сразу бежать… Даш, что сегодня на сольфеджио?

– Триоли.

Домой вернулись в четвертом часу. Еле дотащились. Занятия, переезды, сама Москва вытянули все силы.

В прихожей скандированием встретила Настя, младшая сестра:

– Рас-си-я! Рас-си-я!

– Что, опять биатлона насмотрелась? – не особенно радостно отреагировала мама.

Папа ответил:

– Глянули повтор вчерашней гонки.

– Там Зайка победила! – уверенно стала рассказывать Настя. – Она российская…

– Ладно, зайка, дай нам отдышаться.

Настя тут же насупилась:

– Я не зайка. Я – Настя. Я буду чемпионка танцев!.. Ладно, мне надо мультики… – И убежала в свою комнату.

Иногда пятилетняя сестра кажется Даше уже взрослой, всё понимающей. Но чаще – пребывающей и как-то специально заставляющей себя пребывать в том периоде детства, когда еще можно многого не понимать, позволительно капризничать и не слушаться. И от этого Даше становится как-то завидно, и она вопреки здравому смыслу злится на сестру.

– Есть хотите? – спрашивает папа.

– Я – нет, – ответила Даша и тут же автоматически поинтересовалась: – А что есть?

– Курица по-ростикски и рис.

– О, тогда курицу буду!

«По-ростикски» папа называет куски курицы, обвалянные в муке со специями и зажаренные на сковородке в большом количестве масла. Мама эту еду считает вредной – «поэтому и такие пухлые все, кроме тебя, курильщика!» – но иногда готовить не запрещает: действительно вкусно.

Переоделись в домашнее, умыли руки, прошли на кухню.

– А вы с Настей будете? – спрашивает мама папу.

– Мы недавно… Не дождались. Я с вами чай попью.

Сначала Даша, а потом мама накладывают себе еды на тарелки. Садятся за обеденный стол. Не верится, что еще три месяца назад здесь, на кухне, был папин кабинет: письменный стол, полка с книгами, даже маленький диванчик. Ели за столиком, который каждый раз приходилось раздвигать, а чаще всего в комнате, перед телевизором… Но в начале сентября папа получил второй в своей жизни крупный гонорар, и его хватило, чтобы застеклить и утеплить лоджию. С тех пор кухня, впервые на Дашиной памяти, снова стала полноценной кухней. И всё равно на ней тесно – повсюду посуда, разные миксеры, мясорубки, пароварки, которыми очень редко пользуются. Была бы Дашина воля, она бы вообще выбросила из квартиры почти всё. Почти все вещи. Они давят, мешаются, лезут в руки.

– Что там в мире происходит? – интересуется мама.

Папа задумался.

– Да так… В Охотском море буровая платформа затонула. Буксировали, а на ней куча людей, и неизвестно, что с ними… Удальцов в реанимации…

– Ур-роды, – сочно произносит мама. – Убивают человека просто!

Вбежала Настя.

– Мам, а вы чего-нибудь купили вкусного?

– Мы не были нигде – с занятия на занятие… А, пицца осталась! Даш, достань.

Даша сдерживает фырк – «почему я, когда ей нужно?!» – поднимается, идет в прихожую, находит в маминой сумке пластиковый контейнер. Куски пиццы были сморщенные, сыр ядовито желтеет, куски ветчины ярко-красные, словно сырые. Сейчас Даша не понимает, как это вообще можно есть.

– Разогреть? – спрашивает мама Настю. – Или так будешь?

– Лучше так.

– Даш, еще тарелку ей дай…

Схватив тарелку с куском пиццы, Настя бежит к себе. Даша посылает ей вслед:

– А спасибо сказать!

– Пасиб!

Продолжается обед.

– И что там Сережа, – говорит мама, – совсем плох?

– Удальцов-то? Ну, видимо, – папа вздыхает. – Если действительно столько дней на сухой голодовке, то это – необратимые изменения организма. Легкие ссыхаются, почки, печень…

– Гады! Если он умрет, то этой власти такое устроят!

– Да ладно… Кто устроит…

– Общество!

– А, обществу плевать. Ворчат, конечно, но это сытое ворчание безобидно. Так можно всю жизнь… Ворчи-ворчи хоть четверть века…

– Нет, Роман, – голос мамы начинает дрожать. – Нет, ты не прав! Люди кипят и только ждут повода, чтобы взорваться. Посмотри комменты к моим постам…

Мама часто говорит, что она суперблогер, и считает, что активность в интернете – это реальная сила.

– Вот увидишь, люди поднимутся!.. И я, конечно, желаю Удальцову здоровья, но если с ним что-то случится, то для власти это будет концом.

Папа усмехается.

– Да, да! – продолжает горячиться мама.

– Посмотрим… Кстати, другой Сергей звонил, хочет приехать вечером. Сейчас на каком-то митинге…

– Шаргунов, что ли?.. Пусть приезжает, естественно, хоть всё обсудим…

Настя приносит ощипанную корку.

– Это невкусное.

– Ну и не ешь. Брось в ведро. И руки помой с мылом, а то жирные… Пусть приезжает, – повторяет мама, обращаясь к папе, – позвони, скажи, ждем.

– А кто приезжает? – тут же подключается к разговору Настя.

– Дядя Сережа. Твой крестный.

– А-а, крё-остный… А он привезет чего-нибудь?

– Может быть… Иди руки помой и наведи у себя порядок.

«Крестный», – хмыкает про себя Даша. Да, сначала он хотел участвовать в крещении, но в назначенный день оказался где-то в поездке. На какой-то книжной выставке – он, как и папа, писатель, – и Даше пришлось носить годовалую, но уже тяжеленную сестру по крестильне. Даше было тогда девять лет. Она стала крестной мамой Насти, а отцом записали дядю Сережу, заочно…

– Даш, поела? – вспоминает о ней мама. – Отдохни сейчас, а потом не забудь пьесы проиграть. И уроки доделай.

– Угу…

Даша встает, бурчит «спасибо», направляется к себе.

– Тарелку убери в раковину, – останавливает папа. – Масло в холодильник сунь.

Лоджия узкая, и по ней просто так не походишь. Сантиметров хотя бы на десять шире – было бы хорошо. По крайней мере, не боком двигаться… Но и так – ничего. Трудно теперь представить, как она жила в одной комнате с сестрой. Спали на двухэтажной кровати… Письменный стол и пианино на лоджию, конечно, не влезли, и часа два за ними, когда рядом шевелится еще человек, а тем более иногда пристает, находиться почти невозможно. А когда постоянно кто-то возле тебя…

Папа несколько лет на кухне писал, под мамину готовку, под шуршание пакетами, шум воды. И Настя к нему постоянно лезла, да и Даша, когда была маленькой. Хотя папа не жаловался, наоборот, говорил, что поэтому у него и получаются всем понятные рассказы и повести: «Умствовать некогда, стараюсь фиксировать только главное…»

Даша забирается на кровать, включает ноутбук. Его купили на четырнадцатилетие. Дорогой, почти тридцать тысяч, зато не тормозит почти, фильмы быстро загружаются.

Просматривает почту. Стопятьсот всяких ссылок. Чтоб всё пересмотреть, неделю сидеть надо. Явную чушню стирает, кое-что открывает… А вот письмо от Алины. Она живет в городке со смешным названием Сапожок. Это где-то в Рязанской области.

С Алиной Даша познакомилась в позапрошлом году на Кипре. Благотворительная организация «Благовест» отправляла туда многодетные семьи на отдых.

Раньше Дашина семья не считалась многодетной, так как брат Алеша был уже совершеннолетним. Но потом закон изменился, и многодетными стали считать семьи по младшему ребенку – пока он не достигнет восемнадцати лет.

И вот им выдали три путевки. Полетели Даша, Настя и мама. Десять дней провели там. Классно было. Апрель, а море уже теплое, номер большой, всё включено, еда вкусная. Экскурсии в горы, катание на осликах, детские дискотеки, бассейн… В общем, классно.

Группа была большая, и в основном дети из малообеспеченных семей, инвалиды. Некоторые вели себя как хулиганы или дебилы. Но кое с кем Даша на эти дни сдружилась. В том числе и с Алиной. Прощались в Москве, сдерживая слезы, обменялись адресами и телефонами. Но ни Даша, ни Алина ни разу друг другу не позвонили. И другие девочки и мальчики очень быстро забылись, да и сам Кипр стал чем-то вроде сна. Хорошего, приятного сна, но мало вяжущегося с действительностью… Летом папа возит их в Евпаторию, но там совсем не так, как на Кипре. Живут в съемных квартирах.

Потом Даша завела страничку «ВКонтакте», и вскоре там объявилась Алина.

Поначалу вспоминали Кипр, ребят, разные смешные случаи. Но скоро письма Алины стали всё грустнее и грустнее. «Не хочу здесь жить!.. Дыра вообще… До Рязани только два часа ехать… Хочу снова на Кипр или куда-нибудь отсюда…» Присылает фотки – облупленные дома, почти руины, парни с тупыми мордами, лужи во всю улицу…

Сегодня даже не открыла письмо. И так настроение не очень. Да и мама наверняка вот-вот дергать начнет: «Давай заниматься».

– Пап, а ты куда? – голос Насти.

– В магазин.

– А-а! А купишь мне «Киндер-сюрприз»?

Папа что-то ответил тише, но, судя по интонации, утвердительно.

Даша позвала:

– Настя.

– Чего?

– Попроси папу еще «Альпен гольд» купить. Только – «Два шоколада».

– Ага! – Настя убежала; через полминуты вернулась и радостно затарабанила по клавишам пианино.

– Сказала?

– Да! Папа купит!

Среди ссылок заинтересовала такая: «Врачи признали любовь болезнью». Стала читать:

«Отныне международный шифр этой болезни F63.9. Любовь отнесли к психическим отклонениям, к пункту «Расстройство привычек и влечений».

– Бред какой-то…

Покопалась в интернете, надеясь увидеть, что это на самом деле – бред, стёб, но обнаружила совсем другое: кучу подтверждений. Даже симптомы: «Навязчивые мысли о другом; резкие перепады настроения; завышенное чувство собственного достоинства; жалость к себе; бессонница, прерывистый сон; перепады артериального давления; головные боли; аллергические реакции; синдром навязчивой идеи».

Читая, Даша тут же обнаруживала многие признаки у себя… Да, часто думает о помощнике профессора Саше и еще о двух-трех ребятах, и настроение меняется резко, собственное достоинство наверняка завышено, себя жалко… И так далее, так далее вплоть до аллергии.

«По мнению ряда ученых, любовь можно сравнить с обсессивно-компульсивным расстройством».

Даша собралась было послать такую новость (что любовь – это болезнь) друзьям, но подумала и не стала. Не хотелось показывать, что она разделяет такое мнение… Болезнь… Может, и психическое заболевание, но, наверное, без него было бы пусто и скучно. Хотя… хотя и любовь тоже вряд ли дарит так уж много радости. С ней непросто жить день за днем.

Свое чувство к Саше она не может назвать любовью, но почти постоянные мысли о нем, волнение, когда она рядом с ним, мешают заниматься делами. Всё остальное кажется лишним, нелепым. Фагот, история, ноты, еда…

Чтоб сильно не загружаться, вернулась к себе на страничку, продолжила искать интересные письма.

В основном об актерах фильмов про Гарри Поттера (Даша до сих пор значилась среди поттероманов, хоть почти год как совершенно потеряла и к фильмам, и к книгам интерес), о «Сумерках», которые нравились ей всё больше… Обнаружилось и несколько ссылок на ролик последнего выступления группы «Pussy Riot». Даша открыла, посмотрела.

Три девчонки в разноцветных платьях и в шапочках-масках безголосо пели под жужжащую музыку на крыше возле какой-то тюрьмы. Даша разобрала лишь несколько фраз: «Веселая наука захвата площадей… Отбери у всех ментов автомат… Почувствуйте с нами запах свободы…» И – припев: «Смерть тюрьме, свободу протесту! Смерть тюрьме, свободу протесту!»

Везде политика в последние месяцы, все обсуждают скорые выборы президента, недавние выборы в Думу. Спорят, возмущаются. Повсюду какие-то митинги, акции. И интернет этим забит… Папа собирается тридцать первого числа пойти на Триумфальную площадь на митинг. А митинговать там не разрешают, задерживают, некоторых избивают… Мама то отговаривает папу – «а как мы здесь будем в новогоднюю ночь?» – то поддерживает и даже сама хочет идти.

Мама постоянно находит в интернете разные факты несправедливости, коррупции (Даша никак не может понять, что это слово обозначает), преступления, о которых почему-то не говорят; злится на засилье гастарбайтеров… Почти каждый вечер они говорят об этом. Часто мама призывает бороться, действовать, случается, утверждает: нужно уезжать. «Куда?» – стонуще спрашивает папа. «В Европу!» – «А там лучше? Я был в Берлине, в Кёльне, во Франкфурте, в Париже. Жить я там не хочу. Это уже не Европа». – «Но что же делать?! Нам нужно детей спасать!»

Иногда эти разговоры заканчиваются у них ссорами…

Движение в квартире. Видимо, папа вернулся.

Да, точно, – прибегает Настя с шоколадкой.

– На, бери!

– Спасибо.

– И мама сказала, чтобы ты со мной позанималась.

– Хорошо, иди готовься. Ноты найди.

Даша распечатывает шоколадку, отламывает два квадратика, бросает в рот. Торопливо досматривает почту. Одно, не открывая, удаляет, другое оставляет, чтоб почитать, посмотреть позднее. Если получится.

– Всё, я готова. Давай! – кричит Настя. – А то скоро «Смурфики» будут.

Занятия с сестрой – самое злящее. Почти каждый день повторяют одно и то же и будто в первый раз. Даша уверена: сестра специально делает вид, что не помнит, на какие клавиши какими пальцами нажимать, не умеет читать ноты.

– …Теперь ми. Ми! Вторым пальцем. Где у тебя второй палец?

– Да-аш, не кричи.

– Я еще не кричу, – отвечает Даша и сама слышит, что начинает кричать. – Но ты ведь второй год на сольфеджио ходишь. Неужели нельзя запомнить?!

– Не кричи-и! – в голосе Насти слышатся слезы.

– Давай играй – ми вторым пальцем.

Настя не может или не хочет найти ни второго пальца, ни ми. Тупо смотрит на клавиши, шевелит своими маленькими пальцами с черными от пластилина ногтями.

– Вот второй палец! – окончательно теряет терпение Даша. – А вот – ми! – Бьет по клавише.

– Не кричи-и-и! – И Настя начинает рыдать. Даша уверена, что она только этого и добивалась, чтоб не заниматься.

Приходит мама и напускается на Дашу:

– Неужели нельзя было хоть раз спокойно! Попросили тебя позаниматься!..

– Она не хочет заниматься, – пытается доказать Даша.

– Я-а… хочу-у!..

– Если бы ты хотела!..

Мама зовет папу. Папа морщится, словно у него болят зубы, скулы двигаются. Но он молчит… Поят Настю водой. Постепенно она успокаивается. И уже втроем, окружив пианино, кое-как помогают Насте разучивать этюд.

Минут через пятнадцать она играет сносно, но Даша понимает, что завтра сестра снова все забудет, точнее, сделает вид, что забыла, и всё начнется по новой.

– Ладно, – облегченно выдыхает мама. – На сегодня достаточно. Теперь Дарья проиграет свои пьесы.

– М-м…

– Давай-давай. Скоро дядя Сережа придет.

Даша пересаживается на табурет, начинает играть, а Настя включает телевизор. И чем Даша громче бьет по клавишам, тем сильнее прибавляет звук. В конце концов Даша не выдержала:

– Ты издеваешься?!

– Мне не слышно.

– А я не могу заниматься!

– А мне не слышно, что там говорят.

– Выключи быстро!

Настя соскочила с кровати, лицо ее стало страшным, она вскинула руки и запела:

– Вин-чан-чикс! Сила внутри меня! Сильная! Смелая! Энер-ги-я-а!

– Ну всё, хватит! Мам!

И снова общесемейная буча. Папа, ворча: «Какая тут, на хрен, работа… А потом денег требуют», увел Настю к себе. Мама опять накричала на Дашу, что не умеет общаться с сестрой.

– Ты ведь старшая! Неужели совсем ума нет никакого!..

Без всякого настроения сыграла все три пьесы по два раза и ушла на лоджию. Только погрузилась в интернет – звонок в дверь. Зная, что сейчас ее позовут, надела платье вместо майки и шортов.

– Да-аш, – добрый мамин голос, – иди поздоровайся! Дядя Сережа пришел.

Дядя Сережа, высокий, темноволосый, с выразительными подвижными бровями. Он пишет книги и занимается политикой. Время от времени Даша видела его по телевизору в разных ток-шоу – дядя Сережа что-то говорил о свободе, справедливости, о народе.

– А, – улыбнулся он Даше, – растем?

– Здравствуйте.

– Здравствуй-здравствуй…

– Проходи, – папа, по своему обыкновению, без особой приветливости пригласил его на кухню, где мама накрывала на стол; в руке у папы был тяжелый, видимо, дядей Сережей принесенный пакет. – Посидим. Водка, закуска, слава богу, имеется.

– А я пива принес и девочкам тортик.

– Пиво… – папа усмехнулся. – Знаешь поговорку? Кто пьет пиво и вино, тот…

– Знаю, – перебил дядя Сережа. – Я вообще разделяю лозунг: «Русский, кончай бухать».

– Хм, а как без бухла? Спятить можно от такой реальности.

– Вот это и удерживает от полного воздержания… Можно руки помыть?..

Настя уже за столом, нетерпеливо постукивает вилкой о тарелку. Папа достал из пакета бутылки «Туборга». Когда появился торт «Медовик», Настя выкрикнула «Иу!» и дернула вверх руку с вилкой, чуть не попав Даше в лицо.

– Ты совсем, что ли?!

– Ну извини.

– Так не извиняются. А если бы ткнула…

– Так, всё, перестаньте! – стала раздражаться мама. – Берите купаты, или вот сосиски есть…

– Я буду сосиски, – заявила Настя.

Купаты пахли и вкусно, и как-то противно, и Даша тоже выбрала сосиски. Гарниром был рис…

Пришел из ванной дядя Сережа, глянул на стол и одобрительно мыкнул. Сел на указанное мамой место. Папа поставил перед ним открытое пиво и бокал и стал наливать себе водку в рюмку. Спросил:

– Может, все-таки моего напитка сначала?

– Нет, я это. Тем более выпил уже пивка после митинга… Да, друзья мои, – дядя Сережа повысил голос, – побывал я на митинге, даже выступить позволили.

– И как?

– Честно говоря, толку особого в этих акциях я не вижу…

– А зачем выступал? – усмехнулся папа.

– Ну, надо же что-то делать.

– Ясно… Ладно, давайте накатим и поговорим. – Папа поднял рюмку. – За всё хорошее!

Мама поморщилась:

– Ты опять этот тост свой! Нельзя что-нибудь осмысленнее придумать?

– Это самый осмысленный тост. «За всё хорошее!» – тут столько смысла… Трансцендентность.

– За Россию! – выкрикнула Настя.

– Вот, – мама кивнула, – пятилетний ребенок и то…

– Всё, пьем, – перебил папа.

Звенькнули стеклом.

Даша не открыто, но внимательно наблюдала за дядей Сережей. Он ее немного смешил. Молодой парень на вид, нескладный, но симпатичный и старающийся выглядеть солидно, и в то же время какой-то застенчивый. То есть не знающий, как себя вести. Выражение его лица постоянно менялось – брови то сдвигались, то разлетались в стороны, и губы изгибались вверх, вниз; колючий взгляд мог через мгновение стать мягким и наивным… Даша была уверена, что дядя Сережа репетирует мимику перед зеркалом: когда она ходила в театральную студию, им задавали такие упражнения…

– Зюганов объявил тех, кто голоса воровал, госпреступниками, – рассказывал дядя Сережа, – пообещал, что они ответят. Гудков призвал объединяться… Сме́ло всё, под стенами Кремля, и людей собралось прилично. Но – как в пустоту…

– Десятого числа был шанс что-то изменить, – вступил папа. – Там, на площади Революции. Если бы все эти сто тысяч остались стоять, то власть наверняка бы пошла на уступки.

– Да это понятно, – дядя Сережа вздохнул. – Впрочем, могло закончиться кровью.

– Ну и кровь бы не помешала. Отличный толчок.

– Как сказать…

– Да-да, Сереж, – быстро заговорила мама. – Когда бьют сотню людей, это, конечно, фигня. Ну, ты понимаешь… А если разгонять сто тысяч!..

– Если бы митинг был на Революции, еще не факт, что на него пришло бы столько.

– Пришло бы. Народ в тот момент был на грани. Хотел, чтобы его услышали. Как никогда в последние годы хотел. А его – на Болотную.

– Хм! – дернулся папа. – На Болотной могли и жить остаться, власти это не страшно – главное, что от Кремля увели.

– Немцов этот подонок просто! – мама.

– Тем более, – стал папа развивать свою мысль, – народный протест, это цепная реакция. Услышали бы, что такая масса начала бессрочный митинг на площади Революции, и к ней через час еще сто, двести тысяч бы присоединились. Театральная, Манежная, Лубянка, – в голосе папы послышалась интонация, с какой он читал Насте на ночь сказки, – Тверская до Триумфальной запружены людьми…

– Мечтатель, – усмехнулся дядя Сережа.

– Да это было вполне реально. А так… – Папа наполнил свою рюмку. – Если созрею когда-нибудь писать своего «Клима Самгина», обязательно вставлю кусок про десятое декабря. Картинка в голове отпечаталась: маленький, сухонький Лимонов кричит в слабосильный мегафончик: «Не уходите! Вас обманывают!» А в ответ – улыбки. Не радостные, а такие… Будто человек глупость кричит… И все эти колонны либералов, коммунистов, националистов, анархистов вытекают с площади Революции в сторону Болотной. Отвратительно. – Папа выпил. – И вот неделя всего прошла, а будто год. За неделю, да нет, за пять минут весь пыл спустили.

– Рома, ты мне это всё так объясняешь, будто меня там не было.

– Но ты ушел, – кольнула мама.

– В самом конце. Понял просто, что здесь уже ничего не случится. Пятьдесят человек вокруг Маркса… Решил, по крайней мере как литератор, посмотреть своими глазами, что там на Болотной.

– И даже выступил.

– Ничего не вижу плохого… Ладно, друзья, давайте лучше поговорим о том, что нас ждет.

Папа хохотнул:

– Ха! А что нас может ждать? Двенадцать лет Путина, а потом Сечин или Шувалов, или Медведева поставят опять. Они все, суки, молодые и здоровые… Путин никому чужому власть не отдаст.

– Путин плохой, – серьезно заявила Настя.

– Да? – дядя Сережа приподнял правую бровь. – А почему?

– Потому. Он много таджиков к нам пустил.

– А кто это тебе сказал?

– Мама.

– На-асть! – мама смутилась. – Зачем рассказывать посторонним такие вещи.

– Крестный, – не теряла Настя серьезности, – это не посторонний.

– Да, ты права. Но в садике не смей наши домашние разговоры пересказывать. Поняла? И давайте, девочки, готовиться спать. Завтра – школа и садик… Даш, поела? Поиграй на фаготе.

– После еды нельзя.

– Пять минут. «Польку» закрепить надо… И дядя Сережа послушает… Настя, а тебе надо спать готовиться.

Лениво собрала фагот. Смочила трость в чашечке с водой… Играть совсем не хотелось. Особенно «Польку»… Ладно, пять минут.

Набрала воздуха и экономно пустила в эс. Полилась мелодия. Полилась и тут же споткнулась, и снова полилась…

За окном, разбавленная огнями фонарей и светом окон девятиэтажки напротив, темнота. Зимний вечер… Иногда к самому стеклу подлетает снежинка, секунду-другую кружится, словно бы танцует под «Польку», и исчезает. Но снега почти нет. А до Нового года две недели. Всего две недели осталось жить в две тысячи одиннадцатом году.

Особенных подарков Даша не ждет, тем более папа сказал, что роялти за книги вряд ли выплатят до середины января – у всех под конец года финансовый дефицит, еще что-то. В общем, больших денег не предвидится… Да и какие подарки… Ничего не хочется. Снег бы выпал настоящий, как в прошлом году. Ходить в Коломенское, играть там в снежки…

Домучила «Польку», бойко сыграла давно отточенного Марчелло. Отстегнула фагот, поставила в угол лоджии. Ремень на всякий случай снимать не стала – вдруг еще заставят.

Посмотрела время в мобильнике. Начало десятого. Поставила будильник на шесть сорок пять. Выезжать нужно до без пятнадцати восемь, а то потом уже такая давка на платформе, что о поезде и говорить нечего. Просто не влезть.

Хотелось пойти на кухню, послушать, что говорят взрослые. Может, услышит важное. Устала от состояния тревоги. У всех она. Одни уверены, что если Путин снова станет президентом, все тут же рухнет, Россия погибнет. Другие же считают: никто, кроме Путина, не убережет Россию от гибели.

Но вот так, живя в Москве, и не скажешь, что что-то может случиться. То есть что Россия на краю гибели. Люди одеваются всё ярче, машины всё дороже, город всё чище, даже бомжей, нищих как-то стало меньше в последнее время. Эти гастарбайтеры, правда… С другой стороны, гастарбайтеры поэтому и едут сюда, что здесь лучше, чем в других местах.

Их семья… Они тоже стали жить лучше. Даша помнит: несколько лет назад случалось, что и на еду денег иногда не хватало, а теперь есть заначка на черный день. Хотя мама по временам начинает паниковать, что они вот-вот так задолжают по квартплате, что квартиру отберут, что куртку Насте купить не на что, что себе она сапоги который год не может купить, что у папы зимней обуви нет, в туфлях ходит… Доходит до слез, почти до ссор, но родители быстро соглашаются с тем, что лучше жить так, почти в бедности, чем втискиваться в систему, соучаствовать в разграблении страны…

Вспомнила, что торт-то не ела, и пошла на кухню. Настя на кровати играла в куклы. Что-то шептала им.

– …С «Сити эф-эм» уволили, – жаловался дядя Сережа, – на «Маяке» сказали, чтоб выбирал: или политика, или книжные обзоры. Наверняка после сегодняшнего митинга тоже уволят…

– Что, Даш? – спросила мама.

– Торт хочу попробовать.

– А, ну отрезай…

– В общем, выдавливают отовсюду, – договорил дядя Сережа. – А хочется настоящего дела. Хочу портал сделать, ищу человека при деньгах. Но если даже кто-то найдется, наверняка выставит целую стену ограничений. Бизнесмены оппозицию поддерживать боятся.

– Надо бороться, Сереж, – сказала мама. – Вот этот подъем, это, может быть, последний шанс спасти Россию.

– Ну, наверное, не последний, – вставил папа уже пьяноватым голосом. – Россия, она…

– Нет, ты послушай.

– Россия всегда…

– И не перебивай, пожалуйста!.. Я никогда в жизни не могла представить, что я буду националисткой… Даша, иди к себе. У нас тут взрослый разговор.

– Можно я послушаю?

– Да? А потом будешь всем пересказывать.

– Ма-ам…

– Пусть слушает, – поддержал дядя Сережа. – Молодому поколению нужно понимать, куда катится родина.

«И куда?» – захотелось спросить Даше, чтобы получить лаконичный и ясный ответ; все вокруг критикуют сегодняшнее, но не говорят, как надо, что именно необходимо менять и на что менять. Или ей, Даше, не встречаются эти рецепты.

– …Я не хотела быть националисткой, – продолжила мама, – я совсем не так воспитана… Но меня к национализму толкает всё вокруг. Все последние годы я себя как в каком-то оккупированном городе чувствую. В Москве. Иду и сумку сжимаю, и за Дашку трясусь… каждое утро со страхом ее в школу отпускаю…

– Гастарбайтеры выгодны бизнесу, – заметил дядя Сережа. – Копеечная рабочая сила.

– Да мне похрен эта копеечная сила! Москва – это столица России, а не Таджикистана!

– Киргизы особенно раздражают, – сказал папа. – Или кто они… Монголоиды, в общем. Как в Кызыле стало.

– Вот-вот! – Мама дернула головой. – Из Кызыла мы уехали, когда там стало жить невозможно, а теперь они и сюда за нами припёрлись.

– И не их винить надо, – снова заговорил папа, – а власть, которая их сюда пускает. И ведь шляются без дела толпами. Скоро резать начнут. Мы не удивляемся, что целые народы исчезали – печенеги, гунны, что византийцы взяли и растворились. То же и с русскими наверняка произойдет, если толчка не будет. Нужно что-то, что нас поднимет.

– М-да, – дядя Сережа сжал лежащие на столе руки в кулаки, – проблем море.

– Это не проблемы уже, Сереж, а катастрофа! – почти закричала мама. – В образовании, медицине. Жилье это несчастное почти никому не доступно… С судами что происходит… Экономика!..

– Один «крокодил» взять хотя бы, – добавил папа.

Дядя Сережа снова приподнял бровь:

– Что за крокодил?

– Ну, наркотик такой. Из доступных лекарств… Почему у нас так много стало аптек? Из-за этого… Еще лет пять назад, помню, с мамой по Минусинску идем… там рядом у меня родители сейчас живут… И я говорю: «Вот хорошо, аптеки круглосуточные на каждом шагу». А мама мне: «Что ж хорошего? В них наркотики продают». Я тогда не поверил, подумал: ну, пожилые люди склонны во всем негатив видеть… Потом услышал, что «Терпинкод» для приготовления наркотика покупают. А недавно Юлия Латынина стала на всех углах кричать про «крокодил» и «Фарм-стандарт», который эти препараты выпускает и который Голикова крышует. Все требуют по рецептам продавать, одна она против… И никаких последствий. Ни расследований, что Латынина, например, клевещет, ни по поводу Голиковой. А от этого «крокодила» человек за полгода сгнивает в буквальном смысле…

– Безобразие, – как показалось Даше, равнодушно сказал дядя Сережа. – Но наша беда… беда оппозиции в том, что нет внятной программы будущего. А лозунг «Россия без Путина» может увлечь лишь на короткое время. И то не всех.

– Тем более, – добавила мама, – что Немцов со своим охвостьем постоянно лезет…

Пришлепала Настя:

– Пап, почитай мне журнал.

– Я разговариваю.

– Капельку! Я уснуть не могу.

Папа, досадливо кряхтя, поднялся. Мама тут же погнала спать и Дашу:

– Ложись, а то завтра опять не добудишься.

– Да я раньше вас…

– Дарья, спокойной ночи!

– Спокойной…

– Добрых снов, – улыбнулся дядя Сережа.

Зашла в ванную, почистила зубы. Осмотрела лицо в зеркало. На лбу еще два новых прыщика появилось. Пока меленькие красноватые точки, но завтра наверняка нальются… Блин, и как назло челку совсем недавно подстригли…

– «Съев свои сандвичи, феюшки достали десерты из корзинки для сладостей, – тихо, вкрадчиво как-то читал папа; верхний свет был погашен, горел ночник возле Настиной кровати. – «Давайте потренируемся накладывать то заклинание метаморфоз, о котором сегодня нам рассказывал профессор Визгиз», – предложила Текна».

Даша прошла на лоджию, разделась в темноте, легла, накрылась одеялом… Спать не хотелось.

– «Мы всего лишь попробуем превратить наши десерты в какие-нибудь классные вещицы», – настаивала Текна. Флора покачала головой. «Знаешь, играть с едой – дурной тон!» – заметила она».

«Какая слышимость!» Даша натянула одеяло на голову, оставила только щелку для носа. Полежала так с полминуты, перевернулась, взяла с тумбочки ноутбук. Открыла. Подождала, пока загрузятся программы, набрала в «Яндексе» слово «крокодил».

На экране появилось несколько маленьких картинок – фотографии разных аллигаторов, мягкой игрушки, а ниже, первая же ссылка, – «Наркотик «крокодил».

– Всё, Насть, спатиньки, – голос папы.

– Спатиньки… А поцеловать!

– М-ма! – звонкий звук поцелуя.

Даша кликнула ссылку, побежала взглядом по строчкам:

«Наркотик «крокодил», он же дезоморфин, – кустарный наркотик. Относится к синтетическим опиатам, в сравнении с морфином быстрее вызывает стойкую зависимость».

– Пап, а мы завтра в садик идем?

– Идем, конечно. Пока.

– Пока-а…

«Наркотическая зависимость от «крокодила» развивается уже после 2 инъекций… В 2000-х годах началась активная борьба с наркотиками, в результате которой из крупных городов исчезли героин, кокаин и др. наркотики. Это вынудило наркоманов искать другие пути получения удовольствия. Произошел парадокс, связанный с хорошей работой наркополицейских… В состав наркотика «крокодил» входят кодеинсодержащие препараты («Терпинкод», «Коделак», «Нурофен», «Солпадеин» и др.), бензин, йод, бытовые растворители, серная кислота, сера, содержащаяся в спичечных головках, и фосфор».

От бензина, серной кислоты, спичечной серы Дашу передернуло: «Неужели это в себя решается кто-то вкалывать? И растворители…»

Торопливо, но уже вскользь, как нечто мерзкое, но все-таки интересное, стала читать дальше:

«Своё название наркотик получил из-за того, что в месте инъекции возникают язвы и эрозии, которые поначалу покрыты гнойной коркой, кожный покров в пораженных местах становится похож на кожу крокодила… Средняя продолжительность жизни героинового наркомана составляет 7 лет, а наркомана, употребляющего «крокодил», – не более года. Человек, употребляющий «крокодил» более 4 месяцев, практически неизлечим и обречен на гибель».

Даша двинула палец по тачпаду, и на экран выскочили фотографии. Нереально жуткие, такие, что Даша отдернула взгляд… И сразу стало ясно, что это не фотомонтаж, не графика.

Молодой парень с симпатичным, наивным лицом и кровавыми кусками вместо рук. Женская нога – выше колена гладкая, розоватая, а ниже… Ниже – сероватое месиво. Рука – почти развалившаяся, кожа и гниющее мясо свисают лохмотьями, и торчит кость. И за этой костью, ослепительно-белой, лицо человека. Он смотрит на свою руку с каким-то неживым спокойствием. На диване лежит девушка, вполне обычная девушка, сдержанно улыбается, на ней сиреневый топик, косичка на плече. А глянуть на ноги – серо-бурые обрубки…

Даша захлопнула ноутбук, сунула на тумбочку, дрожа и сдерживая булькающую горечь в горле, плотно-плотно завернулась в одеяло. Сжалась, полежала не шевелясь, а потом осторожно прикоснулась пальцами к своим ногам и стала ощупывать кожу. Казалось, что вот сейчас, сейчас обнаружит мокрую рану, нажмет сильнее, и мясные волокна начнут отваливаться. Как у переваренной курицы.

– Господи, не надо, – зашептала тихонько, – не надо.

Наверное, никогда так не хотелось быстрее заснуть, выскочить отсюда, из этого мира, хоть на несколько часов, как сейчас. И чтобы ни снов, ничего, только чернота. Надежное, полное забытье.

Глава 2

27 декабря 2011 года, вторник

– Давай, Даш, соберись. Предпоследний день, – хрипловато со сна говорила мама, – и сразу позвони, как в школу войдешь.

– Ну всё, пока.

– С богом… Шапку возьми – там холодно!

– Снега нет, я смотрела, – ответила Даша, надевая на плечо сумку.

– И что? Снега нет, а мороз приличный… Надевай и не спорь. И не смей снимать! Заболеть – нефиг делать.

Это «нефиг делать» Дашу как-то тронуло, она, не споря дальше, натянула вязаную шапочку, открыла дверь.

В их доме на первом этаже сидит консьержка. У жильцов, гостей то и дело возникают с ними конфликты, и мама тоже часто недовольна, особенно когда консьержки начинают вести себя, как вахтерши в общежитиях (как мама говорит), но лучше так, чем без них. Как сейчас спускаются по темным холодным лестницам многие другие школьники? Открывают дверь подъезда, выходят в безлюдный, тоже темный двор, идут через какой-нибудь сквер или пустырь к станции или автобусной остановке, или к зажатой между домов школе… Лучше уж, чтобы двора совсем не было, зато вот оно, в тридцати шагах, метро.

Так посмотришь на Москву, особенно в интернете, и создается впечатление, что вся она ночью не спит, тусится в клубах, кафешках, кофейнях. Праздники вечерами проходят всякие, презентации, открытия выставок, кинопремьеры. Но в то же время вся эта жизнь как бы выдумана, нереальна (тем более что Даша ее вживую не видела), а есть только почти круглосуточные потоки автомобилей за окном, потоки плотные, медленные, и еще – утренние ручьи стекающихся к метро людей.

Выйди из дому хоть в семь часов, хоть в девять – сотни и сотни толкают эти тяжелые двери, спускаются на платформу, набиваются в поезда, идущие в сторону центра. Иногда возле турникетов возникают заторы, случается, какой-нибудь турникет сходит с ума и начинает в бешеном темпе наигрывать полонез Огиньского.

Школа в шести остановках – в районе станции «Маяковская». Не очень-то близко, конечно, но и не сказать, что слишком долго добираться. За полчаса вполне можно. Большинство учеников живут еще дальше, чем Даша. Но школа престижная, а перевестись или записаться сюда довольно легко – жилых домов вокруг почти нет, в основном офисы всякие, рестораны, отели…

До третьего класса Даша училась в школе, ближайшей к дому. Районной. Учительница была хорошая, заслуженная учительница (забыла, как ее зовут, надо у мамы спросить), и Дашу она выделяла, хвалила чаще многих. Но когда мама стала советоваться с ней, стоит ли перевести Дашу в ту школу, где она сейчас учится, учительница сказала: «Да, конечно». И добавила, что, честно сказать, учителя у них здесь довольно слабые и ученики в основном хулиганистые, из простых семей – потомки крестьян, которых свозили в Москву после войны работать на заводах. Та же школа, возле «Маяковской», когда-то элитная, для детей руководителей государства, элитной, по сути, и остается, хотя дети по-настоящему элитных учатся в частных, закрытых школах и гимназиях или вообще за границей.

«И желательно как можно раньше перевестись, – добавила тогда учительница, – пока отношения в коллективе еще не сформировались. Сами знаете, как к новеньким относятся, и чем старше, тем тяжелее вливаться…»

И в третий класс Даша пошла в новую школу.

После четвертого часть одноклассников исчезла, добавились другие, позже некоторые тоже уходили, переводились, их места занимали новые, и в итоге Даша стала одним из старожилов. Правда, в прошлом году две четверти была на домашнем обучении – очень интенсивно занятия по фаготу происходили, – но это пошло для ее авторитета на пользу: ребята по ней явно соскучились, и то, что она полгода не ходила на уроки, придало ей некоторую особенность. Все ходят, сидят за партами, а Даша только сдает темы и получает оценки. Ее по-настоящему зауважали.

Этот учебный год она проводит как все. И рада. Любит приходить первой, брать у охранника ключ от класса, включать свет – эти лампы, которые загораются медленно, неодновременно. Если на доске что-то написано с прошлого дня, протирает доску. Любит стоять в темном коридоре и смотреть в окно на идущих от метро к школе учеников, учителей. Особенно сейчас, зимой, приятно так вот тихонько стоять и смотреть – на улице полутьма, холод, люди торопятся, скользят по обледенелой дорожке, из трубы кухни отеля «Марриотт», что слева, валит то ли дым, то ли пар, и получается такой полутуман. Словно ты не в московской школе, а в Хогвартсе из «Гарри Поттера». Да и их школа далеко не обычная. Даже внешне. Она похожа пусть не на роскошный, но все же дворец. Перед входом колонны, лепнина на стенах, пять этажей. Потолки высокие, классы просторные, актовый зал – как маленький театр…

Сегодня, хоть и приехала за полчаса до начала уроков, сразу попала в суету и шум – в вестибюле стояла директор, Наталья Алексеевна, и допрашивала сонного, унылого охранника:

– Как это опять могло появиться? Вот прямо у вас под носом! Ответьте, пожалуйста.

И действительно, рядом со столом охранника на стекле стенда с расписанием кружков и секций – наклейки. На белом фоне черные буквы: «Путин – это Христос».

Такие наклейки уже появлялись несколько дней назад, и уборщице, говорят, стоило немалого труда их отскрести, и вот – еще раз.

– Это издевательство какое-то, – почти кричала Наталья Алексеевна, – провокация. И оставить невозможно, и сдирать при детях… – Увидела Дашу и как-то инстинктивно дернулась к стенду, загородила наклейки. – Здравствуй! Проходи!

– Здравствуйте. – Даша шагнула в раздевалку оттуда слушала полушепот директора:

– Снимите, пожалуйста, стенд и вон туда пока уберите… надписями к стене.

– Я не столяр, – бурчание охранника, – моя задача – следить за порядком.

– А вы следите?! Как могло это появиться? Как?!

– Не могу знать. Посторонние не заходили.

– Значит, вы отлучались со своего места…

– Никак нет.

– Ну а как так могло получиться?

– Не могу знать, говорю же.

Судя по звукам, Наталья Алексеевна сама стала снимать стенд. Что-то тупо стукнуло об пол. И после этого она сказала:

– Я буду вынуждена поставить вопрос перед вашим агентством об эффективности вашей работы.

В ответ – снова бурчание:

– Ваше право.

Запиликал телефон. Мама.

– Ну ты в школе? Почему не звонишь-то?

– Только вошла, – ответила Даша, всовывая ногу в туфлю-сменку.

– А что так долго? В метро, что ли, давка?

– Да нет, нормально доехала.

– Ну ладно, пока. Удачи… Звони, когда возможность будет.

– Хорошо.

Поднялась по лестнице на третий этаж. В классе биологии уже были Оля и Вика. Сидели на первой парте и, перебивая друг друга, спорили:

– У майя в календаре не конец света написан, а просто конец цикла.

– Оля, блин, я сама вчера передачу видела. Ученые доказали – конец. Просто людям не хотят об этом говорить, чтобы паники не было.

– Не будет никакого конца. Скажи, Даш.

– Чего гадать, – улыбнулась она; такой спор в семь сорок пять утра ее развеселил, – увидим через год. – Но тут же сама в спор вступила: – Планета Нибиру приближается, и вполне реально, что врежется в Землю как раз в декабре.

– Нибиру – выдумка. Это уже доказано сто раз, – сказала Оля. – И вообще, мне папа говорил, что конец света будет совсем другим…

– Каким другим?

– Мы сами здесь всё сожжем и съедим, и погибнем. Часть людей от голода умрет, часть задохнется, кто-то мутирует вообще… И потом всё живое исчезнет. Будет как на Марсе.

– А, это фигня, – отмахнулась Вика. – Цивилизация придумает что-нибудь. Сейчас из сахара топливо научились делать, из молока.

Даша не поверила:

– Что, правда из молока?

– Ну да, уже вовсю внедряют. В Китае.

– Это сколько надо сахара сделать, – усмехнулась Оля, – чтобы нефть и газ сахаром заменить! Всю землю свеклой засадить…

– Еще что-нибудь придумают.

– Нет, цивилизация не успеет найти альтернативу всему. За вторую половину двадцатого века столько всего выкачано и погублено, сколько за всё предыдущее время не выкачивали. А за одно первое десятилетие нашего века – как за вторую половину двадцатого. Бешеный темп!

– Да ну ладно…

– Да-да! И каждый день в мире исчезает несколько видов растений и животных. У нас тайга вырубается, нефть по всем трубам, и новые прокладывают и китайцам, и в Европу…

– Если уж конец света будет, – сказала Даша, – то лучше бы Нибиру. Вот представьте: она приближается, все на нее смотрят, вспоминают свою жизнь, прощаются…

– А ты «Меланхолию» видела? – перебила Вика.

– Нет, а что это?

– Фильм такой, Ларса фон Триера. Про это как раз.

– Про Нибиру?

– Ну почти. Там планета Меланхолия… Почти весь фильм скучный, а последние десять минут – прямо как в реальности. Когда эта Меланхолия уже во всё небо. И врезается в Землю. Знаешь, будто в тебя врезается! Я в кинотеатре смотрела и прямо закричала…

– Бли-ин, надо посмотреть. – Даша достала мобильник. – Как называется? «Меланхолия»?.. А в Сети есть?

– Не знаю. Говорю, в кинотеатре смотрела…

В пятнадцать минут девятого по всей школе зазвучала песня, под которую делали зарядку.

Солнышко лучистое любит скакать,

С облачка на облачко перелетать, —

звучало из динамиков, —

Раз, два, три, четыре,

Раз, два, три, четыре,

Раз, два, три, четыре,

Пя-а-ать!..

Одни махали руками, наклонялись и выпрямлялись всерьез, другие откровенно прикалывались; учительница биологии Татьяна Юрьевна наблюдала за ребятами с выжидающей полуулыбкой.

Когда песня кончилась, велела:

– Так, а теперь успокаиваемся, настраиваемся на урок. Сегодня у нас последнее занятие в этом полугодии. Повторим пройденный материал.

Школьники шуршали вещами, переговаривались, но уже негромко, – эта пятиминутка между зарядкой и началом урока была странным, но важным временем. Действительно, настроем на занятия. Сейчас прозвенит звонок, и Татьяна Юрьевна тут же может вызвать любого из них к доске и начать гонять по параграфам.

Но Даше и ее лучшей подруге и соседке по парте Ане настраиваться сегодня было трудно: Никита Михайлов пришел в шарфике Гриффиндора. Он появился в классе перед самой зарядкой, и спросить его, с чего надел этот шарфик, Даша с Аней не успели. А хотелось – еще недавно Никита всячески стебался над их увлечением «Гарри Поттером», а теперь вот, когда Даша и Аня «Поттера» переросли и стали фанатеть от «Сумерек», видимо, сам стал поттерианцем.

И сейчас они шепотом обсуждали, как можно обстебать Никиту.

– Мы скажем, что мы слизеринцы, а в Слизерин ведь принимают по чистоте крови… Будем его называть полукровкой.

– Давай! Только…

– И наложим заклятие Империус.

– Подожди. Только слизеринцы же плохие и проигрывают.

– Ну и фиг с ним. В нашем случае победят…

Звонок.

– Ребята, – постучала карандашом по столу Татьяна Юрьевна, – ребята, я понимаю, что все устали, вот-вот Новый год. Но давайте соберемся и хорошо поработаем эти сорок пять минут. Тем более что в марте будет общегородское тестирование.

Открыла журнал. В классе стало абсолютно тихо.

– Пройдемся по темам быстро, но, надеюсь, продуктивно. Выходить к доске не нужно – это только отнимает время… Отвечать лаконично – главное, увидеть, что вы хоть что-то помните… Итак, – биологичка секунду смотрела в журнал, – Маша Панина расскажет нам о скелете конечностей. Пожалуйста, Маша.

Маша, которую частенько дразнили растеряшкой, медленно поднялась, перепуганно огляделась. Молчала.

– Какие есть конечности? – задала Татьяна Юрьевна наводящий вопрос.

– Верхние. И нижние.

– Так, хорошо. И чем прикреплены кости верхних конечностей к костям туловища?

Маша наморщила лоб. Потом подвигала плечами.

– А! – кажется, вспомнила. – Лопатки.

– И?

– Ключицы?

– Правильно. А кости нижних чем?

Маша думала.

– Подвигай – поможет, – посоветовал сидящий за ней Саша Осинский.

Класс захохотал.

Но в общем кое-как Маша ответила.

– А теперь наш остряк Осинский расскажет нам о кишечнике и функции печени.

Под смешки и шепоток Осинский встал. Он был полный, глуповатый, наглый. В младших классах постоянно дрался; однажды плюхнулся на свою собственную руку и сломал палец. «Понятно, как он к другим относится, – говорили учителя, – если себя увечит».

– Слушаем, Александр.

– Что?

– Расскажи о пищеварении.

– Ну, человек ест мясо…

– Не обязательно мясо. Тем более есть люди, которые не едят животную пищу. Как, кстати, они называются?

Осинский мученически помычал и выдал:

– Травоядные.

Класс снова грохнул хохотом. Татьяна Юрьевна стала сердиться:

– Тихо! Кто знает, как называют таких людей?

Рук десять, в том числе и Дашина, взлетели вверх. Лучше сейчас ответить на легкий вопрос, чем потом париться над сложным… Учительница выбрала Никиту. Он сказал:

– Вегетарианцы.

– Татьяна Юрьевна, а почему люди становятся вегетарианцами? – спросила осмелевшая после сносного ответа Маша.

– У некоторых по физиологическим причинам организм не принимает животную пищу. Но таких меньшинство. В основном же люди отказываются по идейным соображениям – не хотят питаться мясом убитых животных…

– Нежелание быть хищником, – заявил Осинский, – не освобождает от участия в пищевой цепочке.

– Александр, – сдерживая улыбку, сказала Татьяна Юрьевна, – вот если бы ты так же остроумно и точно отвечал по теме, тебе бы цены не было… Но вернемся как раз к теме. Итак, что происходит с пищей в кишечнике?

Когда после биологии класс побрел к кабинету истории, Даша и Аня решились заговорить с Никитой.

– Ты что, в Гриффиндор поступил? – таинственным полушепотом спросила Аня.

– А?

– Ну, у тебя опознавательный знак гриффиндорца. Признавайся.

– Какой, на фиг, знак?

– Ну… ну вот, – заикаясь от рвущегося смеха, Даша кивнула на шарф. – Желтые и красные ква… квадратики.

Никита скосил глаза на шарфик, потрогал его.

– Дуры, это не квадратики, а полосы.

Он быстро размотал шарф, и квадраты действительно оказались полосами; на желтой полосе было изображение красной розы.

– Это эмблема молодых социалистов!

– Сам дурак, – пришла в себя Аня и потащила Дашу вперед по коридору; оглянулась и добавила: – Придурок!

А на следующей перемене из-за этого шарфика случилась крупная неприятность. Даше девочки из шестого класса рассказали: Осинский стал подкалывать Никиту, что он «социалист-мудист». Никита толкнул Осинского, и тот локтем разбил стекло пожарной кнопки в стене. Кнопка сработала – приехали пожарные машины. Случился переполох, чуть ли не эвакуация… Потом Даша встретила директоршу, та еле сдерживала слезы: «Перед Новым годом! Теперь еще и штраф школе выпишут!» Искали, кто это сделал – разбил стекло и нажал кнопку, – но не нашли. Шестиклассницы не заложили, а Даша тем более. Хотя настроение эта история и ее, пусть не прямое, но все же участие сильно испортили… Решила никому не рассказывать.

После уроков съездила на сольфеджио, и занятие почти выветрило воспоминания о неприятности в школе.

Дома мама готовила ужин.

– Есть очень хочешь? – спросила.

– Да нет, в школе обед хороший был…

– Иди тогда отдохни. И переоденься… Если что – через десять минут будет готово.

Сменив джинсы и свитер на майку и шорты, Даша зашла в спальню родителей, включила телевизор.

На экране – какое-то ток-шоу. Полукругом трибунки, в центре ведущий, за его спиной экран. Даша хотела переключить – все эти телеспоры она не выносила, – но слова ведущего остановили:

– Было ли это самоубийством? Мы пригласили криминалиста, и сейчас в этой студии он попробует реконструировать всё, как было в тот момент, когда полиция вошла в дом. Что для этого нужно? – Ведущий сунул микрофон ко рту подошедшего пожилого человека с седой головой; он напоминал киношных детективов вроде инспектора Коломбо.

Спокойным, бесцветным голосом мужчина ответил:

– Для этого нужен шнур и стул или табуретка.

– Коллеги! – обратился ведущий к кому-то за кадром. – Помогите, пожалуйста.

Принесли шнур и табуретку.

– Это, если не ошибаюсь, обычный удлинитель? – удивился ведущий.

– Да, он вполне выдерживает вес тела. – Криминалист поставил табуретку на пол. – Я думаю, что ситуация, видимо, развивалась следующим образом: решив покончить с собой, Марина сделала так называемую скользящую петлю. – И он стал уверенно вязать удлинитель.

– Извините, была информация, что она уже предпринимала попытку самоубийства, – заметил ведущий, – но тогда шнур оборвался.

– Он мог оборваться, если был тоньше, чем этот. Вот этот, – камера крупно показала шнур, – не оборвется. Он вполне выдержит вес шестьдесят-восемьдесят килограммов… Итак, делается скользящая петля…

– Да разве Марина могла знать про какую-то скользящую петлю?! – возмущенно выкрикнула какая-то женщина с места.

Криминалист улыбнулся:

– Это настолько просто, что можно сделать, не зная.

– Хорошо, – поторопил ведущий, – как было дальше?

– Встав на табуретку, она закрепила шнур на балке. – Мужчина влез на табуретку. – В их доме, как я знаю, есть потолочная балка… А затем… – Вместо шеи криминалист затянул петлю на своей руке.

По залу прошел негодующий шелест.

– Но есть еще табуретка! – как-то идиотски воскликнул ведущий. – Необходимо было ее выбить! – И недоумевающе-подозрительно посмотрел на криминалиста – дескать, что-то не сходится и наверняка это не самоубийство. – Как она сама себе могла выбить табуретку?

– Ну, это делается очень легко, – снова улыбнулся криминалист, – достаточно вот так качнуться – и всё.

– Доча, ты где? – Мамин голос из прихожей.

Даша торопливо и как-то испуганно переключила программу.

– Здесь!

На экране возник диктор новостей:

– Сегодня исполнилось бы сорок лет актеру, режиссеру и сценаристу Сергею Бодрову. – В спальне появилась мама и уставилась в телевизор. – Первым киноопытом Сергея Бодрова стали съемки в фильме его отца «Свобода – это рай» в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Это был крошечный эпизод, но с него-то всё и началось…

– Бедный парень, – вздохнула мама. – Что, потерпишь?

– Что? – Даша еще не отошла от увиденного только что: табуретка, шнур, руководство, как вешаться.

– С ужином. Папа сейчас звонил, сказал, что уже к садику подходит. Через полчаса будут с Настей.

Садик рядом со школой; Настю родители собираются отдать туда же, где учится и Даша. По четвергам водят в подготовительный класс.

– Я не хочу пока есть.

– Тогда поиграй на фаготе.

– Лучше поем.

– Даш, перестань! Почему я постоянно должна тебя уговаривать?! Мне, что ли, это надо – ты ведь сама жизнь выстраиваешь…

– Ладно, ладно, – Даша поднялась. – Устала просто.

– Ну десять минут…

Фагот был собран. Даша медленно надела ремень, медленно прицепила к нему инструмент. Смочила трость, вставила в эс… Подышала. Начала.

И сразу представился Саша, его глаза, какими наблюдает за ее игрой. Так смотрит, будто она какие-то чудеса совершает. Точнее, пытается совершить. И когда ошибается – в его глазах появляется боль…

Сашины глаза вдруг сменились профессорскими, а вслед за глазами – сине-серое лицо: лицо почти уже неживого человека. Он смотрит на Дашу с таким каким-то страданием. Ей становится стыдно, что так играет.

В конце концов сделалось невыносимо, и Даша остановилась.

– Молодец! – крикнула мама. – Еще Гречанинова повтори. Давно не повторяла.

– Сейчас…

Не нужен ей этот фагот и профессор со своими нотациями. И Саша тоже. Не будет она никакой фаготисткой… Только все мучаются… Но как сказать маме, что она не хочет. Нет – не может. Не может больше… Скажет – и начнется…

Обняла губами трость, заиграла. И давно разученная тема пошла легко, свободно, пальцы автоматически перебегали с клапана на клапан, и Даше стало приятно, горделиво, что она может вот так – взять и выпустить в тупо гудящее, хаотично-бессмысленное московское пространство красивую, сильную мелодию. Такую сильную, что если открыть окно, ее услышат у соседнего дома…

Закончила, подождала, погонит ли мама играть еще. Нет. Сняла инструмент, открыла ноутбук. Тут же наткнулась на новое письмо от Алины. Той подружки по Кипру, живущей в городе Сапожке.

«Привет, Даш! – стала читать. – С наступающим Новым годом тебя, твою сестренку и твоих родителей! Классные фотки ты выложила. Москва красивая, и ты тоже. А мне и фотать нечего. Эти развалины и дебилов – не хочу больше. Хочу повыкидывать из своего альбома всю эту грязь. Противно. Настроение вообще никакое. Почему одни рождаются в Москве и Петербурге, а другие вот так? Мама говорит, что надо хорошо учиться и тогда поступишь куда хочешь и будешь там жить. Только откуда взять деньги, чтобы учиться? У нас сосед, Андрей, поступал в Ярославле в институт, и ему не хватило немножко баллов. Предложили платное, сказали, что если будет отличником, то переведут на бесплатное. Но потом обязательно по какому-нибудь предмету ставили четверку. Два года он так проучился и бросил. Платить было нечем, все деньги уходили на его учебу. Теперь сидит в автосервисе с уродами и сам таким же становится. Даш, напиши, как в Москве. Наверно, все готовятся к Новому году. Пиши мне почаще, а то мне тут совсем скучно».

Хотела ответить сразу, даже «Привет, Алина!» написала. А потом задумалась. Что написать? Пожаловаться в ответ, что до сих пор нет снега, что всего четыре дня до праздника, а у них уроки… Что вообще какая-то суета постоянно и настроение тоже никакое…

Не ответила. Свернула Алинино письмо, стала просматривать другие сообщения. Музыку бы новую… Начнешь отвечать, и вообще погано станет… Уснуть и проснуться тридцать первого днем. Чтобы елка стояла с игрушками, гирлянда мигала весело и пахло вкусной едой… Запеченной бараниной.

Движение в прихожей. Это папа с Настей. Сейчас мама позовет накрывать на стол…

Даша торопливо разворачивала фотки, открытки-подарки… Всё какое-то неинтересное, обычное, скучное… У Саши нигде нет своей странички – однажды Даша его спросила об этом, а он поморщился и ответил, что это пустая трата времени… Может, и пустая трата, но общаться же надо. Лично почти ни с кем не получается, хоть так, в Сети. А что он видит, на что не впустую тратит время? Целый день с профессором и фаготом…

– Дашуль, помоги мне накрыть! – голос мамы.

– Иду.

По дороге на кухню столкнулась с Настей.

– А я сегодня в пись-пи играла! – похвасталась она. – Мне Динар дал!

– Прекрасно.

– Папа мне обещал подарить на день рождения!

– Супер… До него еще полгода.

– Ну и что… И я буду с пись-пи!

– Дарья! – в голосе мамы уже раздражение.

– Иду! Меня Настя отвлекает.

– А Настю я отправила переодеться, а не отвлекать!

Папа вешал в шкаф в прихожей джинсы.

– Привет, пап.

– Приве-ет, – усталый вздох.

– Как дела?

– Да так… терпимо.

Минут через десять сидели на кухне, ели.

– Что там в мире произошло? – спросила мама традиционно.

Папа усмехнулся:

– Не знаю. Я на работе был.

Папа работает в маленьком издательстве, которое, как слышала Даша, почти не выпускает книг. Ищут гранты, тех писателей, которые хотят выпустить книгу за свой счет… Папины книги выходят в другом издательстве, большом, где платят гонорары. И больше зарплаты папа и мама ждут гонорары, правда, они бывают редко.

– Редактировал что-то? – пытается мама завязать разговор.

– Так… пытался… Мура сплошная.

– Удальцов голодовку прекратил, – сообщает мама. – Врачи сказали, что если еще день-два, то – всё. А ему сидеть в лучшем случае до четвертого января.

– Ну, правильно, – кивает папа, накалывая на вилку бруски жареной картошки.

– Что – правильно? – Маму явно стала выводить из себя такая вялая реакция.

– Что голодовку прекратил. Никакого смысла.

– Смысл есть. За эти дни про него все узнали, он стал настоящим героем на фоне этих…

– А, информационный повод – и все оживились. Отпустят, через неделю забудут.

– Информационный повод – это одно из составляющих. Так и рождаются вожди.

Папа поднял глаза, глянул на маму как-то жутко тоскливо.

– За последние двадцать… двадцать пять лет столько было вождей. Причем настоящих. И где они? Кто их помнит? Иногда по «Эхо Москвы» потрындят – и это предел. А рулят не вожди, а вообще непонятно кто. Непонятно откуда взявшиеся. И это надолго. Для нашего поколения наверняка уже до конца.

– Слушай, – голос мамы задрожал, – зачем ты меня совсем в землю вколачиваешь?

Обстановка стремительно накалялась, и Даша, вспомнив утренний разговор с девчонками, спросила:

– А конец света реален? Календарь майя кончается, планета Нибиру летит, и всякие катастрофы постоянно… Это вообще серьезно, про конец света?

– Черт его знает, – дернул папа плечами. – Еще, читал, смещение полюсов скоро может произойти, и если резко, то это тоже почти конец света… Но, скорее всего, фигня. Надо просто людям чем-то мозги забивать, вот и придумывают.

– Ну и пусть конец света, – заявила Настя. – Мы уже много пожили.

– Ой, Насть! – нервно хохотнула мама. – Ты бы хоть не подливала масла. Много она пожила!

Папа отложил вилку, наклонился к Насте. Обнял, поцеловал. Сказал мягко:

– Всё будет хорошо, Настюш. Купим пись-пи, летом на море поедем.

– Ура!

– Только давай уже не в Евпаторию, ладно? – с удовольствием отреагировала мама, видимо, радуясь, что можно говорить о чем-то будущем и светлом.

– Можно в Феодосию.

– А там как?

– Говорят, хорошо. Родина Айвазовского, остатки генуэзской крепости. Коктебель рядом…

– Поехали, – согласилась мама.

– А давайте на то море, где мы без папы были, – предложила Настя.

Мама вздохнула:

– Туда много денег надо, если всем нам… Но, может… Да, кстати, – обратилась к папе, – Суркова сделали вице-премьером! В интернете спорят теперь: одни утверждают, что повышение, а другие – наоборот…

– В принципе, конечно, повышение. И не только формальное. Из замглавы администрации в вице-премьеры. Обычный путь преемника… Через двенадцать лет вполне может стать президентом. Вообще-то, по их логике, одна из самых подходящих фигур.

– Он же вроде чеченец. Асламбек Дудаев настоящая фамилия.

– И что? А Медведев – Давид Мендель. Главное, чтобы преданным был их общему делу.

– А какое у них дело? – спросила Даша, хотя догадывалась, каким будет ответ.

– Эх-х, судя по всему, Россию уничтожить.

– И в чем это все-таки проявляется? Вы так часто про это говорите…

– Во многом проявляется… Но, понимаешь, сегодня не Средневековье – людей не истребляют открыто. Истребление постепенное, зато целенаправленное.

Папа положил в рот остатки картошки и стал медленно жевать; Даша вздрогнула от резко нахлынувшей злобы. Не на папу именно злобы, не на это его жевание, а на такие вот разговоры, которые она слышала с тех пор, как стала что-то воспринимать. Не только родители, а все вокруг говорили и говорили, что Путин плохой, что Россия гибнет, народ вымирает, что надо что-то делать, менять. Но все-таки – где эта гибель? В чем проявляется?

– Нас в школе, – сказала, стараясь сохранить в голосе шутливость, – заставляют приводить примеры.

– Тебе примеры нужны? – Папа совсем посмурнел, но и вроде бы растерялся. – Да полно примеров.

– Ну какие? «Крокодил», да?

Мама испугалась:

– А ты откуда знаешь про «крокодил»?

– Ну, вы сами обсуждали…

– И «крокодил» в том числе, – подхватил папа. – Но это, по существу, мелочь. Просто возмущает факт, что почти доказано участие члена правительства в этом деле… в крышевании производителя одного из главных составляющих страшного наркотика, а на это не реагируют… Но дело в другом… Дело в том, что наш народ отучили работать. Не дают ему работать.

– Ну как, все работают…

– Мучиться в офисах по восемь часов – это не работа! Работа – это производство материальных благ или наука. А мы ничего не производим, если открытия совершаем, то они остаются на бумаге или их реализуют за границей, и потом мы покупаем результаты за огромные деньги… Самолеты мы не строим, автомобили свои – хлам почему-то, железные дороги не прокладываем, продукты почти все – иностранные…

– Но если у нас не получается…

– Всё у нас получается. Может, что-то хуже, но все равно… Китайцы не умеют делать хорошие автомобили, но стараются ездить на своих и постепенно прогрессируют. А мы… Иногда начинаем какие-то ограничения вводить, ввозные пошлины повышаем, но получается смех. Потому что, во-первых, нет объяснения человеческого, зачем ограничения и повышения, а во-вторых, мы уже просто не суверенны. Мы во всем зависим от Запада. Да и от Востока. Уже и военную технику покупаем у потенциальных врагов.

Даша глянула на Настю и поежилась от выражения ее лица – сестра смотрела на папу так внимательно, будто старалась запомнить каждое слово…

– Ну ладно, – вставила, когда в речи папы возникла пауза, – я поняла.

– Это всё достаточно сложно понять, тем более что внешне-то наоборот – блестим, цветем, фейерверки пускаем. Особенно здесь, в Москве.

– Да ничего не цветем! – не согласилась мама. – Смердим наоборот. Вот выйдем сейчас на улицу – и что увидим?

– Лучше не выходить. – Папа усмехнулся.

– Вот-вот, скоро будем жить, как белые в ЮАР, – в крепостях, и по городу передвигаться группами… И не этих я виню, конечно, – эти приехали, потому что их пустили. Конечно, им здесь в любом случае лучше, чем у себя, где ничего не осталось… Оформляют на сорок тысяч, платят пятнадцать…

«Ну, это я уж точно сто раз слышала», – сказала Даша про себя. Хотела подняться, но вместо этого осталась на месте.

– …И государство вместо того, чтобы как-то противодействовать, националистов гнобит, когда они про это говорить начинают.

– Ну дак, эти типа государственные мужи такой откат получают! – перебил папа. – А главная проблема в том, что русским никакой цели жизни не дают. Я имею в виду власть… Зарабатывать деньги – это так… Деньги, конечно, важны, но они не конечная цель. Народ на этом держаться не может. Даже сытое общество без цели в конце концов взбесится и устроит.

– Или погибнет, – вставила мама.

– Да – или погибнет… Вот мы сейчас увидели, что на митинги после выборов вышла не голытьба, не какие-то там мифические экстремисты, а в основном более-менее благополучные люди. Но они поняли, что им готовят еще десяток лет бесцельного существования, – и выразили протест. На проспекте Сахарова на днях, говорят, вообще двести тысяч собралось… К сожалению, всё это, по-моему, ничего не даст, и, вполне возможно, другого шанса что-то изменить уже не появится. Момент упущен.

– Почему? – спросила Даша.

– Русский народ… не славяне, а именно русский народ, он и так уже почти исчез как единое целое. Советский народ рассыпался в один момент – вон Средняя Азия за несколько лет в феодализм вернулась, словно и не была в Советском Союзе, а до этого в Российской империи с ее европейской культурой… И внутри России то же самое – что Северный Кавказ, что Поволжские республики, что наша с мамой родная Тува… Всё рассыпается и гибнет… – Папа в очередной раз протяжно вздохнул. – Ладно, всё это так не расскажешь, не объяснишь. Читай побольше, радио слушай…

После ужина Даша с час сидела за учебниками, но готовиться к завтрашним урокам не получалось. К тому же и уроков, скорее всего, не будет – так, прощание, оглашение оценок за вторую четверть… Кое-как дождалась половины десятого, пошла умываться.

– Поучила? – спросила мама.

– Да. Я спать.

– Загрузили мы тебя?

– Ну, так…

– Не обращай внимания, всё хорошо будет.

Завернула на кухню попить воды. Папа писал в своем кабинетике. Из магнитофона раздавалось полурычание-полуплач:

Сладкие конфеты минутных послаблений

Нейтрализуют горечь несбывшихся надежд.

Костяшками пальцев постучи по деревяшке,

Уж если кто смеется, то от злобы или зависти.

О-о, на всей планете мертвый сезо-он…

– Па-ап, – позвала Даша.

– Да?

– А мы елку будем ставить?

– Будем, – папа не отрывался от тетради. – Или завтра, или послезавтра куплю.

«Куплю»… Еще недавно папа старался хоть перед Новым годом соблюдать некоторую… Ну, сказочность, что ли… Елка появлялась как бы неожиданно – папа делал вид, что обнаруживает ее у двери: «Дед Мороз, наверное, принес?!» И хоть лет с семи-восьми Даша не верила в Деда Мороза, но внутри появлялось нечто сладковатое, как в детстве. И до сих пор готово появиться. Но вот: «Куплю завтра или послезавтра…»

– Спокойной ночи.

– А, да, спокойной ночи…

Разобрала постель, надела сорочку. Постояла у окна. От него не то чтобы дуло – рамы плотные, качество европейское, – но навевало холодком. И в то же время было душно. Проветрить? Поздно уже… По Судостроительной улице ехали машины. Довольно много машин для десяти вечера в конце декабря. Светились витрины супермаркета «Дёшево» на первом этаже дома напротив, бегали огоньки над входом в овощной магазин рядом. Слева темнела строящаяся двадцатиэтажка. Сейчас темнела, а днем там что-то сваривали, резали, поднимали кранами. Скоро достроят, заселятся люди…

Москва жила как обычно, и не верилось, совсем не верилось, что близка катастрофа.

Взрослые выдумывают всякое. Скучно им просто так жить, что ли, без волнений и страхов? А может, свои разные неудачи оправдывают тем, что скоро всё рухнет. Горечь несбывшихся надежд… У мамы с папой наверняка не всё удается…

Легла, открыла ноутбук, вошла на свою страничку «ВКонтакте». Вспомнила, что так и не написала Алине ответ. Сейчас тем более не может написать… Копаться в фотках, роликах, сообщениях не хотелось. Что-то противно даже…

Разговор с родителями не выходил из головы. Набрала в «Википедии» «Промышленность в России» и сразу наткнулась на такое: «По итогам первого квартала 2010 года по темпам роста промышленного производства (5,8 %) Россия вышла на 2-е место среди стран «Большой восьмерки», уступив только Японии».

Эти слова обожгли, словно она поймала папу на лжи… Но ведь это цифры почти двухлетней давности… Хотя с тех пор вряд ли сильно что-то изменилось…

Тут же были и графики. И почти на всех одинаковое: в 1991 году высокий уровень, потом почти вертикальный спуск до 1998 года, а дальше – подъем. Пик подъема – 2007, потом некоторый спад. Но это, наверно, из-за того мирового кризиса… А по производству автомобилей, гражданских вертолетов, пищевых продуктов, электричества синяя полоска бодро поднималась к самому верху шкалы.

И так хотелось взять ноутбук и пойти к папе, сказать, что он неправ, показать… Может, папа действительно ошибается? Слушает там это свое «Эхо Москвы», всякие старые депрессивные песни, и не знает правды. И еще пишет в своих книгах про это – неправду выдает за правду.

Но глупо прямо сейчас идти и показывать. Просто прогонят обратно: «Спать! Утром в школу! Завтра обсудим». Да и ладно… Нет, надо запомнить и потом, при случае, сказать.

Закрыла «Википедию» и заставила себя думать о хорошем. О чем?.. О лете, море.

Три раза они были в Евпатории. Там Даша впервые увидела море… Разговоры о том, чтобы летом съездить на юг, Даша слышала с детства. Но то не было денег, то не знали, где там остановиться, и пока решали, скопленная сумма растворялась на неотложное. По путевкам ехать – очень дорого. Потом один знакомый писатель родителей, из Петербурга, рассказал, что купил квартиру в Абхазии, и пригласил к себе туда, но мама отказалась: «Не хочу я к этим, я на них и тут насмотрелась». – «Но в Сочи я вас везти не могу», – сказал папа, и поездка в очередной раз отменилась… На следующее лето появился другой знакомый, имеющий домик под Евпаторией. «Приезжайте на пару неделек». Они собрались и поехали.

Уже в Крыму к ним подсела женщина, стала уговаривать снять квартиру в самом городе. Цену назвала какую-то смешную, пляжи расписала, что лучше не придумаешь. Папа отказался – как потом выяснилось, боялся, что это мошенница, но мама настояла попробовать: «Посмотрим. В принципе, чем мы рискуем?»

Квартира действительно оказалась хорошей – две комнаты, все условия, от пляжа в десяти минутах медленным шагом. Родители сняли ее на десять дней… На следующий год поехали туда же, и затем еще раз, а теперь вот папа предложил Феодосию.

Надо глянуть, что там в Феодосии. Вернулась в «Википедию»… Так, на другой стороне Крыма… Климат… Генуэзский период… Османский период… В составе Российской империи… Революция и Гражданская война… Великая Отечественная… Нет, зачем сейчас это?.. Подвигала пальцем по тачпаду, ничего интересного не нашла. Открыла картинки.

Да, красиво. Набережная, музей Айвазовского, дача Стамболи… Стала искать, кто этот Стамболи, и наткнулась на текст:

«…Всех, кто в Феодосии явился добровольно, арестовывали и под конвоем доставляли в Виленские и Крымские казармы и на дачу Стамболи. В них одновременно содержалось до 500 пленных. Каждую ночь по команде «Рота! Смирно!» комендант будил заключенных и зачитывал списки приговоренных к расстрелу… Тела убитых сбрасывались в старые генуэзские колодцы. Когда колодцы заполнились, приговоренных выводили за пределы казарм, вели к угольным копям, там заставляли рыть могилы и с наступлением темноты расстреливали… Казни проводились и на мысе Святого Ильи и за городским кладбищем, где расстреливались пачками из пулеметов. Известны случаи, когда людей связывали колючей проволокой и топили за Чумной горой в море».

– И я должна там купаться?! – вырвалось у Даши; она в ужасе захлопнула ноутбук.

– Что? – тут же из спальни мамин голос.

– Нет, так…

– Засыпай, пожалуйста. Одиннадцатый час.

Полежала, повторяя про себя: «Не поеду ни в какую Феодосию… Не поеду… Лучше тогда опять в Евпаторию…» А что там было в Евпатории?.. Видела памятник жертвам каким-то. Может, и там то же…

Прикрывшись одеялом, чтобы мама не увидела через окно отсвет экрана, набрала в «Яндексе» «Евпатория казни». И тут же выскочила ссылка: «Красный террор в Евпатории». Нажала.

«Вечером 14 января 1918 года на взморье вблизи Евпатории показались два военных судна – «Румыния» и «Трувор»… За три-четыре дня было арестовано свыше 800 человек. Обращение с арестованными было наглое, грубое, над ними издевались и первый день им ничего не давали есть… Казни происходили так: лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт. Бросали массами и живых… К ногам привязывали «колосники»… Со слов очевидца, картина этих зверств была такова: перед казнью по распоряжению судебной комиссии к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву. Тут жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, снимали одежду, связывали веревками руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки… Казни продолжались целую ночь, и на каждую уходило 15–20 минут».

– Звони сестре! – необыкновенно взволнованный голос папы. – В Туве сильное землетрясение!

– Да ты что… Господи-и!.. Сколько баллов?

– Ничего не известно. «Рейтер» сообщил… Наши молчат… Даже в Красноярске трясло… Пытаюсь родителям дозвониться, у них печка, фундамент слабый… Алло! – почти закричал папа. – Алло, мам!.. Мама, как у вас?.. Печка цела?

– Ира! Ира-а! – закричала и мама. – Дорогая, вы живы? Ира, говори…

И от всех этих ужасов, прочитанных, услышанных, готовых произойти, Даша стала толчками, будто ее запихивали, проваливаться в сон. В тяжелую, тесную, но спасительную черноту.

Глава 3

4 января 2012 года, среда

Каникулы проводили дома. Денег, чтобы куда-то поехать, папе получить все-таки не удалось. Премии на работе хватило лишь на то, чтобы забить вкусной едой холодильник и подготовиться к празднику.

Тридцатого утром папа купил елку; достали с антресоли игрушки, развесили на колючие ветви. Днем по билетам из соцзащиты побывали на спектакле «Спящая красавица». Колдунью играла известная фигуристка Ирина Слуцкая, каталась лучше всех, была самой эмоциональной и стала настоящей героиней. Ей дарили цветы, а красавица стояла где-то сзади.

Новый год встретили, как говорится, в кругу семьи. Старший брат Алеша только не пришел – уехал на дачу к друзьям… За день устали готовить, ждать вечера и вскоре после поздравления президента, боя курантов стали зевать, отчаянно переключали каналы, надеясь найти в телевизоре что-нибудь необычное. Ничего не нашли – повсюду пели и пытались шутить давно надоевшие шоу-звезды. Было скучно.

Вяло помаргивали огоньки гирлянды на елке, грохот петард на улице в этот раз был не такой оглушительный. Казалось, что всем вокруг надоело отмечать приходы очередных годов, но они отмечают, потому что так заведено.

– А где Дед Мороз? – вдруг, чуть не плача, спросила Настя. – Почему его нет?

– Он ведь уже приходил, днем, – как-то испуганно ответил папа. – Оставил подарки возле двери…

Насте подарили настольную лампу в виде смешариковского Лосяша, о которой она долго мечтала, и открытку с музыкой; Даше – серебряную сережку-кошечку, которую, правда, Даша не сумела надеть: то ли сережка оказалась неправильной, то ли отверстие в мочке стало зарастать. Это, конечно, расстроило…

– А почему он не зашел? – продолжила пытать Настя.

– У него дел много сегодня. Сколько детей в Москве…

– И он что – больше не придет? Пап, ты же обещал!

Папа измученно вздохнул:

– Придет, наверно. Я еще раз с ним поговорю.

Даше захотелось сказать: «Нет никакого Деда Мороза. И ты, Настя, знаешь об этом». Сдержалась. Зачем окончательно портить всем настроение…

Она еще подождала чего-то и поднялась:

– Я спать.

– Хорошо, – вроде бы с облегчением отозвалась мама. – Завтра гулять пойдем в Коломенское и все каникулы будем ходить по музеям – бесплатный вход обещали.

– Мы и так можем бесплатно, – сказал папа, – как многодетные. А в эти дни наверняка толпы будут.

– И что ты предлагаешь? В Египет мы полететь не сможем.

– Хм, в Египте теперь опасно.

– Ну на Канары, в Черногорию, в Париж…

– М-да…

– За Россию! – подняла бокал с соком Настя. – Новый год для России!

Этот тост слегка разогнал сгущавшиеся тучи и приподнял настроение. Даша снова присела за стол… Но минут через пятнадцать все разошлись по кроватям.

Ночью на первое января выпал снег, и поход в Коломенское получился веселый – кидались снежками, бегали, смеялись, папа обнимал лиственницы и спрашивал, скучно ли им здесь, посреди мегаполиса; уставшими и довольными вернулись домой. А дальше потекли длинные пустоватые дни. Ни в музеи, ни на улицу никого не тянуло. Настя смотрела мультики по ди-ви-ди, мама переписывалась с френдами в «ЖЖ» и сочиняла стихи, папа работал в своем кабинете-лоджии, а Даша то дремала, то копалась в интернете.

Четвертое января для нее тоже началось в обычном уже режиме: позднее пробуждение, ленивое умывание и погружение в Сеть… Конечно, лазать по всяким сайтам, смотреть ролики и клипы, читать чужие приколы было скучновато и утомительно, но что еще делать… Идти в Москве ей никуда не хотелось. Вот оказаться бы в Петербурге… Несколько раз Даша была там с родителями – много гуляли, и город ей очень нравился, не утомлял. Кажется, она бы в Петербурге только этим и занималась, если бы там жила: гуляла бы. Хотя петербуржцы вряд ли много гуляют, наверняка почти всё свободное время сидят дома. Вот так же блуждают в интернете, смотрят телевизор, тоскуют. Самые интеллигентные читают книги…

Да, начался день обычно, с обычных не дел даже, а действий, с привычных мыслей, но продолжился не как второе, третье января. Больше не событиями стал отличен, а разговорами, открытиями.

Часов в десять мама позвала завтракать. За едой родители принялись обсуждать, естественно, политические вещи. Вспомнили, что сегодня должны наконец-то отпустить Сергея Удальцова.

– Ох, хоть бы, – сказала мама просительно. – Совсем замучили парня.

– А он все-таки кто вообще? – спросила Даша.

– Оппозиционер.

– Это я понимаю… Ну, коммунист или кто?

– Скорее коммунист, – ответил папа, – вождь «Левого фронта». Его дед был большевиком.

– Ясно. – Даша улыбнулась, но улыбка, она сама почувствовала, получилась какая-то злая. – И что вы из-за него так переживаете?

– А как нам не переживать?! – возмутилась мама. – Больше месяца человека ни за что держат в этом ужасном изоляторе. Мы с папой недавно проходили рядом – жуткое место…

– А они сами что с людьми делали! – Еще минуту назад Даша не хотела спорить, но теперь была готова сорваться.

– Что они делали? Кто?

– Большевики эти. Я читала про Феодосию, Евпаторию. Расстреливали, в колодцы бросали, отрезали уши, носы… Топили.

– Да-аш! – толкнула ее локтем сестра. – Не порти мне аппетит.

Папа покряхтел, поежился, видимо, не находя, что ответить. Потом с усилием, но мягко и грустно стал объяснять:

– Во-первых, зверствовали не только большевики. Все убивали и мучили. На то она и гражданская война…

– И как там теперь отдыхать, купаться?

– А как мы в Коломенское ходим, где во время Медного бунта семь тысяч человек перебили. За один день!.. И вообще в Москве живем… Здесь каждый квадратный километр кровью залит.

Даша отмахнулась:

– Это в древности было, а коммунисты…

– Сейчас большинство про красный террор пишут, а раньше – про белый… Истребляли друг друга беспощадно. Про Лазо знаешь? Сергей Лазо… А, Даш?

– Нет, наверно…

– Ну вот посмотри, что с ним сделали… Или – чем занимались колчаковцы, кутеповцы, генерал Слащёв… А насчет Удальцова… Мы с мамой не столько даже его идеям симпатизируем, а против той несправедливости, какую государство по отношению к нему демонстрирует. Откровенно показывает, что сделает с теми, кто посмеет громко выражать свое недовольство.

Даша взглянула на папу с некоторым удивлением: «Прямо как на митинге выступает».

– К тому же по сравнению с теми, кто сейчас уничтожает страну, коммунисты представляются настоящим спасением. И именно не зюгановские коммунисты, а новые. Еще сорок-пятьдесят лет – и России как таковой не будет. А это очень короткий срок – вот двадцать лет после СССР пролетели, и почти не заметили…

Есть Даше совсем расхотелось – в голове колотилось множество возражений. Хаотичных, не способных оформиться в слова… Но вот одно вдруг обрело более-менее связную форму:

– А ты уверен, что сейчас уничтожают? Я смотрела в интернете – почти по всему подъем за последнее время… Ну, сейчас немного спад, но это так во всем мире…

– В каких отраслях у нас подъем?

– Ну-у…

– Давай без «ну».

– По машинам, по этим… по вертолетам… Да там много.

– Где?

– В «Википедии».

– Ну, в «Википедии»! – Папа расслабился, отвалился на спинку стула, а Даше очень захотелось сказать ему: «Без «ну». – В «Википедии» мало ли что напишут…

– Там графики, таблицы. И по производству автомобилей полоска вверх идет.

– Насчет автомобилей… Автомобили… Я готов поверить, что их выпускается немало. Но, понимаешь, это по большей части не наши автомобили.

– А чьи?

– Вот послушай… Были у нас раньше «Волги», «УАЗы», «Москвичи», «Жигули». Технологии не совсем наши, но тем не менее… В советское время их и покупал народ. Иностранную машину купить было почти невозможно. В семидесятые в Москве было всего два «Мерседеса» – у главы государства Брежнева и у Высоцкого… Про Высоцкого ты знаешь… А потом, когда границы открылись, к нам ринулись все эти автомобильные фирмы. Германия, Япония, Швеция, Франция… Новый рынок, огромный!.. Их продукция оказалась лучше, и большинство людей покупали их, а не наше… Государству, какое бы оно ни было, это очень невыгодно, и оно старается, чтобы эти автомобили, да и вообще всё производилось на его территории. Больше денег идет в бюджет и так далее… Самим фирмам это тоже выгодно – они строят здесь завод, посылают нескольких специалистов, а рабочую силу набирают местную. У себя они платили бы человеку, скажем, двадцать тысяч евро в месяц, а здесь платят две тысячи. К тому же меньше посредников на пути к покупателю… Понимаешь?

– Ну, почти… – Что-то подобное Даша уже то ли слышала, то ли читала.

– В общем, фирмам выгоднее не поставлять свой товар в другие страны, а производить его на месте. Наводнять не только своим товаром, но и капиталом. Ставить свои заводы, фабрики, торговые центры, нанимать людей, выпускать журналы, сувениры, игрушки… И вот так по кусочку, по крупинке иностранцы завоевывают страну… Скупают, приватизируют и то, что было когда-то построено… Сейчас происходит покорение России… Уже и шариковую ручку свою – именно свою! – не купишь. Кастрюли… Вот Настя ряженку пьет… – Папа взял пакет ряженки, покрутил в руке. – Упаковка – «ЗАО Ламбумиз». Наверняка принадлежит иностранцам. Да и молочный комбинат «Останкинский», думаю, вряд ли наш.

– Ряженка вкусная, – уверенно сказала Настя, – и полезная.

– Не в этом дело. Дело в том, кто владеет заводами, комбинатами… И если иностранцы захотят, они в два счета заставят власть любое их условие выполнить.

– Как это?

– Да так – пригрозят вывести отсюда свой капитал, закрыть принадлежащее им производство. И всё. И мы хоть на что пойдем. А если начнем права качать, могут и войска ввести. Дескать, для защиты своих вложений.

– Ну уж до этого не дойдет, надеемся, – вставила мама.

– Надеемся… Это, конечно, крайний сценарий, но он все реальней. Интервенция, как известно, бывает сначала экономической, а потом военной. Америка это по всему миру демонстрирует. И у нас после революции они побывали, и после Великой Отечественной собирались за своим ленд-лизом…

Завтрак, в общем, получился не очень. Не завтрак, а то ли лекция, то ли попытка дискуссии. Еда не доставила удовольствия – упала в желудок и там давила…

Даша забралась с ногами в кресло, бесцельно водила пальцем по прямоугольнику тачпада. Наткнулась на ролик предновогоднего «Прожекторперисхилтон», включила.

За столом сидели четверо весельчаков. Цекало, Светлаков, Ургант и еще один, фамилию которого Даша не помнила. Доставали из коробки завернутые в газеты 2010 года елочные игрушки, читали новости оттуда и стебались.

– Смотрите – две тысячи одиннадцатый объявлялся годом космонавтики.

– Ты подумай, а!

– Как-то всё не очень получилось…

– Да нет, ты посмотри, как угадали – «Фобос-грунт» упал…

– Да, всё посыпалось…

– Нет, в том-то и фишка, что «Фобос» не упал – он где-то летает и непонятно, куда упадет.

– Сглазили…

– Надо было две тысячи двенадцатый годом футбола объявлять. Тут же чемпионат Европы грядет…

– Ха-ха-ха!

– А давайте-ка я разверну игрушку… Та-ак, вот новость: с первого сентября две тысячи десятого с десяти вечера до десяти утра запрещена продажа крепких алкогольных напитков…

– Мы великий народ: мы уже больше чем полгода держимся!

– Какие полгода! Уже год с лишним!

– Не-не, вы поймите: днем продают, а ночью – нет. Днем пьем, ночью терпим. Как раз полгода и получается.

– Ха-ха-ха!

– Блин, надоели! – Даша остановила ролик, еще погоняла курсор вверх-вниз; в душе росла тревога, точнее, паника, аж пальцы дрожали, – будто рядом, близко-близко нечто страшное, опасное. И надо как-то спасаться, бежать, защищаться… И не может так быть, чтобы всё рушилось, падало, чтобы всё было продано, обгажено!

Отложила ноутбук, пошла на кухню.

Папа писал, тихо играл магнитофон. Дашу кольнули слова: «Я убил в себе государство-о». Открыла холодильник, нашла пачку ряженки. Отправилась обратно.

– Даш, на пианино позанимайся, – раздался голос мамы, когда проходила мимо спальни. – И Настя чтоб тоже…

– Ладно, попозже.

Когда миновала комнату сестры, та дернула вопросом:

– Зачем ты мою ряженку взяла?

– Надо… Поиграй на пианино, мама сказала.

Устроилась в кресле… Так, что там папа говорил… «ЗАО Ламбумиз»… Набрала это название в «Яндексе».

Ссылок выскочило множество, но в основном рекламных. Типа какие хорошие упаковки для молочных продуктов… Добавила в запрос слово «владеет»… В первых ссылках ничего интересного, но дальше наткнулась на список владельцев акций этого ЗАО. У кого-то десять процентов, у кого-то пять, семь. Фамилии все русские. Правда, список этот датировался девяносто восьмым годом. Мало ли что с тех пор могло произойти…

Впрочем, то, что владельцы Коршунов, Волкова, Горин, Ткачук, а не какой-нибудь Билл Гейтс, Дашу обрадовало и как-то укрепило. Уже с другим настроением набрала «Останкинский молочный комбинат». И в пятой – седьмой ссылке наткнулась на такую статейку:

«12 января 2011, 12:47

Milkiland увеличил свою долю в Останкинском молочном комбинате

Milkiland N. V. (Нидерланды), холдинговая компания одноименной крупной молочной группы с активами в Украине и России, завершила приобретение 17,8 % акций ОАО «Останкинский молочный комбинат» (ОМК, Москва) и увеличила свою долю в нем до 93,78 %.

Как говорится в сообщении компании, на Варшавской фондовой бирже в среду, 11 января она получила подтверждение от ОТП Банк (Москва) о переводе акций ОМК на свой счет.

Milkiland уточняет, что 15 декабря 2010 года она подписала уточненное соглашение с кипрской компанией Catapel Ltd о покупке 484,109 тыс. акций ОМК, что составляет около 17,8 % уставного капитала. Согласно ему, пакет приобретается в три этапа, а общая сумма сделки составляет 289,4 млн рублей (около 7,45 млн евро).

Первые два этапа были завершены 17 мая и 29 октября 2010 года, а третий этап сдвинут с конца марта 2011 года на середину декабря 2010 года. В рамках его было приобретено 217,58 тыс. акций.

В результате общее число акций ОМК в собственности Milkiland достигло 2 млн 553,312 тыс., однако из-за проблем с получением разрешения антимонопольных органов в настоящее время Milkiland может участвовать в собрании акционеров ОМК лишь с долей 30 % уставного капитала.

Напомним, что акции Milkiland в первый день котирования на Варшавской фондовой бирже (WSE) с начала торгов подорожали на 4,3 % по сравнению с ценой размещения – до 35,23 злотых.

Как сообщалось, холдинговая компания Milkiland разместила 22 % своих акций на Варшавской фондовой бирже. Согласно сообщению, по состоянию на 30 ноября эмитент распределил 7 млн акций между институциональными и розничными инвесторами. В частности, между институциональными инвесторами было распределено 6890 тыс. акций, между розничными инвесторами – 110 тыс.

Milkiland владеет 93,78 % акций крупнейшего в России ОАО «Останкинский молочный комбинат» и 100 % в ДП Милкиленд-Украина, которое объединяет 10 перерабатывающих заводов и четыре агрофермы. Милкиленд-Украина по итогам первого полугодия 2010 года увеличило консолидированную чистую прибыль в 45,7 раза – до 11,71 млн евро, продажи – на 20,6 %, до 121,09 млн.

Владельцами 94 % уставного капитала зарегистрированной в Нидерландах компании Milkiland N. V. являлись председатель совета директоров компании Анатолий Юркевич и член совета Ольга Юркевич. По итогам IPO, доля новых акционеров в капитале компании составит 22,4 %, а доля Анатолия и Ольги Юркевичей сократится до 72,8 %».

Даша прочитала эту статью с трудом, как сложный параграф в учебнике. Мало что поняла… Нидерланды, Украина, Россия, Варшавская фондовая биржа, кипрская компания… Кому именно все же принадлежит комбинат, так и осталось непонятно. Посмотрела, когда он был построен. В 1955 году. «Одно из первых предприятий в отрасли, построенное в Москве после Великой Отечественной войны». Владело им тогда, конечно, государство, а теперь, получается, какие-то Анатолий и Ольга Юркевичи из Нидерландов… Слова папы показались справедливыми, и тревога снова навалилась, затормошила.

– Дарья! – раздражающий, но сейчас спасительный голос мамы. – Ну ты будешь играть или нет?

– Буду!

Кое-как, постоянно мысленно отвлекаясь, проиграла несколько пьес. Попыталась разобрать новую, но быстро почувствовала прямо физическую, реальную тошноту. «На фига всё это надо, если так! – бился в мозгу вопрос. – Всё равно никакого смысла». Даша хотела смеяться над собой, почему-то разволновавшейся из-за молочного комбината, чужих капиталов и тому подобной ерундятины… Да, хотела смеяться и понимала, что не получится, не удастся так просто прогнать волнение и панику.

– Насть, – позвала ковыряющуюся с «лего» сестру, – давай заниматься.

Настя громко вздохнула.

– Не вздыхай, садись!

– А ты не кричи!

– Я не кричу. Давай… «На катке» повторяем.

И – медленное, натужное продвижение вперед по много раз уже пройденному. Настя путалась в пальцах, в клавишах.

– Смотри в ноты, – велела Даша. – Ты ведь их умеешь читать.

– Я не умею.

– Блин, а вчера умела!

– Уже забыла…

Пришел папа. Послушал, сказал:

– Грустная музыка.

– Да она не грустная. Просто Настя так у нас исполняет… Дай я покажу. – Даша отодвинула сестру и сыграла как надо. – Это дети на коньках катаются.

– А я никогда не каталась, – захныкала Настя, – потому и не могу.

– Кстати, – оживился папа. – В Коломенском вроде каток открыли, я видел в тот раз. Давайте сходим посмотрим.

– Ну, коньки же нужны.

– Там, наверно, прокат…

– Давайте!

– Сейчас пойдем или после обеда?

– Сейча-ас! – запрыгала Настя.

Папа подумал и сказал:

– Нет, надо еще поиграть, потом пообедаем, чтобы голод не отвлекал, и отправимся. – Подошел к елке, пощупал хвою; только прикоснулся, и несколько иголок упало на пол. – Черт, и эта осыпается…

– А?

– Да осыпается… За все годы в Москве всего две елки попались, которые в воде оживали. Одна вообще, помню, такие свечки выбросила – мягкие, светло-зеленые… Выносить жалко было.

– А почему эти осыпаются?

– Ну, срубят их, и лежат несколько дней, чаще всего в тепле… при плюсовой температуре… И отмирают.

– И зачем, – теперь вопрос от Насти, – их срубают?

Папа усмехнулся:

– Чтобы к нам привезти.

– Ты же говорил, что Дед Мороз елочку приносит.

– Ну да… А его помощники их срубают.

– Жалко елочки.

Папа несколько секунд молчал, наверняка придумывая ответ.

– Елочки в специальном лесу выращивают… Они быстро растут… Эту нам принесли, а на ее место другую сажают.

– Из семечки?

– Угу… В шишке есть крошечные орешки, и из них вырастают елки… Ну что, пять минут помузицируйте, обедаем и идем.

Но после обеда куда-то идти стало лень. Даже Насте… Дашу больше останавливала не лень, а страх, что она будет падать на катке, неуклюже передвигаться и тем самым смешить людей. Об этом и сказала, отказываясь.

– Научишься, – слегка рассердился папа. – Проще всего: «Не умею» – и не пробовать. Тем более на роликах ты каталась, а это почти одно и то же.

– Лучше завтра.

– Настя, ты как?

– Я купаться хочу.

– После еды – вредно, – сказала мама. – Попозже.

Короче, идея похода на каток в Коломенском умерла. По крайней мере, до завтра.

Папа вернулся к себе за стол. Открыл тетрадь, включил магнитофон. «Над родною над отчизной бесноватый снег шел», – потекло с лоджии.

Даша помыла посуду.

– Пап.

– Что опять?

Только что Даша хотела спросить о другом, но резковатая реакция папы заставила изменить вопрос.

– А почему ты не сразу в компьютере пишешь? Я по телевизору видела, что писатели сразу в компьютере…

– Хм, наверно, не так талантлив, как они… А если серьезно – мне нравится на бумаге… Привык.

– И еще… – Даша оттягивала тот вопрос, с каким подошла. – Ты раньше постоянно радио слушал и мне советовал, а теперь – это. Какие-то песни страшные.

– Да они не страшные, – но папа приподнялся и погасил громкость магнитофона. – Я эту группу уже много лет слушаю. Помогает мне.

– В чем помогает?

– Переносить разные неприятности… – Папа помолчал. – В общем, добавляет энергии, злит по-хорошему… Радио же слушаешь, и ощущение, что что-то происходит, какое-то сопротивление, а на самом деле обсуждают пустоту. То есть не пустоту, а в пустоту всё уходит, все эти тысячи слов, эмоции, факты.

– А правда, – наконец решилась Даша спросить о главном, – правда, что у нас действительно всё так плохо? Совсем плохо…

Папа посмотрел ей в глаза. В последнее время он редко смотрел ей в глаза, может, в детстве только смотрел пристально, затяжно… В его взгляде мелькнула растерянность, а потом ее сменило что-то доброе и такое, обещающее защиту.

– Да нет, нет, Даш, не всё. Это так, это пройдет. Всё хорошо будет.

– Ты это уже много раз говорил. А вас с мамой послушать, и вообще… только хуже и хуже.

– Почему хуже… Не хуже. В чем-то немного лучше… И по сравнению с тем, что было лет двадцать назад, пятнадцать – намного лучше. Тогда настоящий голод маячил, а теперь все-таки…

– Ну а почему тогда все?.. И в интернете смотрю – все говорят, что совсем…

Папа мучительно вздохнул. Закрыл тетрадь, уже не только лицом, но всем телом повернулся к Даше.

– Понимаешь… М-м, происходит изменение всего устройства нашей жизни… Не русской, а… ну, назовем ее советской. То есть… Не совсем так… Эту жизнь меняют бывшие советские люди. И внешне сейчас более советская, чем при Ельцине, который был до Путина… Первый президент…

– Знаю, да.

– А внутренне мы мучительно, тяжело, но сливаемся с внешним миром. Причем частями сливаемся и с разными гранями этого мира. Европейская часть – с Европой, южная часть – с мусульманским миром, восток – с Китаем. Экономически сливаемся, психологически, религиозно. И это тяжело наблюдать, тяжело в этом жить. Тем более что нам не дают никаких ориентиров, целей. Мы не знаем, зачем живем здесь, в огромной, широчайшей России, ради чего, что ждет наших детей… Главное – нет необходимой для любого государства идеологии.

– А я слышала, что идеология это плохо.

– Как сказать… Когда людей строят в колонны, промывают им мозги и гонят что-нибудь строить, копать – это плохо. Но и совсем без цели жить обществу тоже нельзя.

Речь папы Дашу слегка успокоила, но захотелось поспорить, может, и договориться до того, что успокоит совсем.

– Наверное, цель должна быть такая – чтоб жить лучше, чтоб всё хорошо было. Нет?

– Вообще-то, конечно, – папа сдержал усмешку, – только этого народу мало. Должна быть государственная цель.

«Я убил в себе государство», – вспомнились Даше слова песни, которую папа слушал часа два назад, и ей тоже захотелось усмехнуться. Спрятала усмешку за сжатыми губами. Папа рассказывал:

– Из-за общей цели тысячи людей строили пирамиды и вавилонские башни, воевали, плыли через океаны… А нам в девяносто первом дали свободу и сказали: живите кто как хочет. Кто хочет – работайте, кто не хочет – не работайте. Богатейте неограниченно, делайте что хотите… Есть законы, но они очень слабо работают. Власть их первой и обходит… Но дело не в этом даже… Дело в том, что при отсутствии цели даже обеспеченные, богатые, сытые-пресытые недовольны, ворчат, томятся. Да, есть хорошее слово – «томление». Вот народ томится, ждет от власти призывов, а их нет, конкретных и настойчивых, кроме каких-то нацпроектов, о которых тут же сама власть забывает… И, понимаешь, в такой ситуации если даже власть делает что-то полезное, то все равно ее подозревают в корысти… или вообще в воровстве… Дорогу в Питер, например, начинают строить – тут же скандал с Химкинским лесом. Сочи выбрали для Олимпиады – сразу разговоры, что всё разворуют, настроят себе замков на море. И со Сколково то же… Повсюду, во всем… – Папа помолчал и, видимо, не зная, что еще сказать, подытожил: – Ну вот так примерно. А что всё совсем плохо и прямо завтра мы рухнем, то это не так. Плохо в какой-то основе, и из-за этого мы так… такие разговоры ведем.

И снова Даша сидела у себя с ноутбуком на коленях. Искала что-то. Искала что-то, что обрадует, заинтересует, изменит стрёмное настроение. Очередная попытка… Искала не среди приколов и смешных роликов, а в новостях – свежих и старых, – на форумах.

Не находилось. Повсюду проблемы, ругачки…

«Защитник Химкинского леса Ярослав Никитенко, движение «Среда обитания», 26 декабря 2011 года был тайно доставлен в другой суд, нежели сообщали в полицейском участке, и был судим без защитников. Мировой судья Комлев (участок 423) постановил ему 10 суток административного ареста. Абсолютно ни за что.

Вчера, 25 декабря, около 21 часа он был задержан и доставлен в ОВД «Китай-город». Ярослава задержали после суда над Сергеем Удальцовым, когда он и другие активисты стояли на улице около суда и выражали свою поддержку осуждённому Удальцову. Сотрудники полиции, не представившись и не объяснив причин, затолкали Ярослава в автозак. Задержание производил лично начальник ОВД «Китай-город» Олег Васильев.

Ярославу вменяли ст. 19.3 КоАП (неповиновение законным требованиям сотрудников полиции). Эта статья предусматривает арест до 15 суток. Активиста оставили на ночь в неотапливаемом КАЗе (батарея течет и не топится), не предоставив ему ни одеял, ни матраса. Адвоката к подзащитному впустили спустя несколько часов, а вход в ОВД «Китай-город» перегородили металлическими перегородками. Сотрудники полиции не пропускали в ОВД никого, даже граждан, желающих написать заявление, ссылаясь на то, что у них «усиленный режим» в связи с новогодними праздниками.

За 4 часа пребывания в ОВД протокол об административном правонарушении так и не был полностью оформлен. Однако в нём уже было указано, что гражданский активист выкрикивал «Боровкову под суд!», хотя многочисленные свидетели и видеоматериалы говорят о том, что это ложь. Видео задержания http://www.ustream.tv/recorded/19381774/highlight/228488».

И следом – вал комментов:

«Бедолага!»

«Правильно».

«Что правильно? В каком смысле?»

«Этих защитников леса надо собрать всех, и в лагерь в тайгу. Лет на десять. Пускай наслаждаются чистым воздухом и деревьями».

«Вы идиот!!!»

«Дебило, я тебя поймаю и съем».

«Нет, в натуре достали! Я хочу хорошую, удобную трассу в Питер. Готов за это платить».

«А зачем лес рубить?»

«А как еще? Погляди карту, астроном».

«Господа! Речь не о Химкинском лесе, а о том, что человека взяли и задержали и держат».

«Наоборот, всё дело в этом лесе. На нем и проявляются враги России».

«Как это? Объясните».

«С удовольствием! Решили строить трассу Москва – Петербург, и тут же накинулись. Экологи, правозащитники, гражданские активисты, вся эта пятая колонна. Они не хотят, чтобы была трасса, – они хотят, чтобы Россия лежала в болотах и дерьме. А начните строить завод где-нибудь! Да хрен вам дадут те же силы. Извизжатся, что экология, блять, выбросы. Попробуй в Америке устрой такую истерику – лобные доли пробьют и в психушку пожизненно».

«Ха-ха! Да вы бывали ли в США?»

«Бог миловал».

«Ну и не надо тогда. В США главное – права человека».

«Судя по всей их истории, главное – права их народа. Их! Поэтому Америка и правит миром, держит все страны на четвереньках».

«Зачёт!»

– Зачёт, – автоматически повторила Даша.

– Что, Даш? – голос мамы.

– Да нет, так…

– Ты там играешь? Займись уроками.

– У нас каникулы.

– Ну и что? Почитай книги по программе, биологию… По географии у тебя неважно, мне Зоя Юрьевна говорила… Давай, доча!.. И про фагот не забывай.

– Ок.

– Да-аш, – тут как тут Настя, – во что ты играешь? – И стала заглядывать в компьютер.

– Ни во что я не играю!

– А давай в «Гарри Поттера».

– Мне заниматься надо.

– Дай тогда мне поиграть.

– Ты одна в «Гарри Поттера» не можешь…

– В другое. Открой мне игры «Винкс». В них я могу.

– Ок.

Даша понесла ноутбук на Настин стол. Тот оказался заваленным игрушками, журналами.

– Разребай! – претензии сестры на ее компьютер Дашу бесили.

Настя быстро очистила пятачок… Загрузив сайт с играми, Даша ушла на лоджию, взяла учебник географии. Легла. Подоткнула подушку под шею, чтоб было выше.

Да, с географией не очень. В этом году «География России». Нудные параграфы про часовые пояса, климатические зоны, распределение температур… Ничего общего с той географией, какую изучали раньше, – там были открытия неизвестных земель, дикие племена, Амазонка, мыс Доброй Надежды… А тут… Нет, наверное, важно, но скучно.

Даша стала искать в оглавлении то, что еще не читала. Вот: «Численность населения».

Открыла.

«Население России на 1 января 2004 г. оценивалось примерно 144,2 млн чел. Точные сведения дает перепись населения, которая обычно проводится в России раз в 10 лет».

Челюсть привычно стала покручивать зевота, взгляд перескакивал на другие строчки, на график на соседней странице.

На графике была изображена численность населения, начиная с 1700 года до 2000-х. В начале – чуть больше двадцати миллионов, а в конце – больше ста шестидесяти. Намного больше ста шестидесяти… А судя по тексту – Даша снова нашла численность на 1 января 2004 года, самые свежие данные в учебнике, – россиян меньше ста пятидесяти миллионов.

Странно.

Перевернула страницу.

«Демографы рассчитали, что при «нормальном» демографическом развитии, то есть без потерь от войн, голода, отъезда из страны и репрессий, численность населения России к 1995 г. составила бы около 270 млн человек (вместо 148 млн фактически). Это означает, что с лица земли исчезла страна, число жителей которой составило бы 122 млн человек – как в современной Японии! Такова оказалась для России цена войн и социальных потрясений».

Теперь сто сорок восемь миллионов… Но не это было уже главным: оказывается, в крошечной Японии почти столько же, сколько у нас! Всего на каких-то примерно двадцать миллионов меньше?.. Хотя, где-то слышала или в этом же учебнике читала, у нас климат во многих местах неблагоприятный для людей, поэтому большая часть населения живет в Москве, Петербурге, в южных районах…

Еще перелистнула.

«Традиционный тип воспроизводства преобладал во всех странах долгое историческое время, вплоть до XIX–XX вв. В России конца XIX в. в среднем в каждой крестьянской семье рождалось семь-восемь детей, из которых только трое достигали возраста родителей из-за высокой детской смертности. Таким образом, каждое последующее поколение было примерно в 1,5 раза больше, чем предыдущее. Планирования семьи (регулирование числа рождений детей) не было…

Современный тип воспроизводства резко отличается от традиционного. Его главная особенность – планирование числа детей в семье. Желание дать своим детям хорошее образование и воспитание теперь требует от родителей значительных сил и материальных затрат. Семья становится малодетной, для нее характерно в среднем два ребенка. Но детская смертность сейчас во много раз ниже, чем 100 лет назад, и почти все дети доживают до брачного возраста, поэтому численность населения почти не сокращается».

Почему не сокращается? Вот тут в прошлом параграфе было, что… Нашла: в 1995 году 148 миллионов, а 1 января 2004 года – 144,2 миллиона. Это… Это три миллиона и восемь десятых… На почти четыре миллиона уменьшилось за девять лет…

Глянула дальше в текст и поняла, что это не только про Россию: «Большинство стран Западной Европы уже завершили переход к современному типу воспроизводства, и численность населения в них стабилизировалась. В России этот переход происходил по-разному в разных районах… Из центральных и северо-западных районов России новый тип воспроизводства населения распространился на юг и на восток. Особенно медленно переход к новому типу воспроизводства совершался в республиках Северного Кавказа и в Тыве». – «О, Тува! – вздрогнула Даша, – мамина и папина родина». Стала читать внимательней: – «Именно там сейчас сохранился наиболее высокий уровень рождаемости».

Нет, в Туве как-то по-другому… Родители говорили, что сто лет назад тувинцев было совсем чуть-чуть, вымирали, а теперь намного больше. Очень намного.

Хотела по привычке поискать цифры в интернете, но вспомнила: ноутбук у Насти. Начни сейчас забирать, крик поднимется: «Ты только дала-а!»

Полистала еще географию. Увидела, что мужчин рождается больше на пять человек, правда, примерно к тридцати трем годам соотношение выравнивается, а затем женщин становится больше уже в несколько раз. «Мужчины гораздо чаще гибнут в войнах и конфликтах. Но главное – образ жизни, поведение людей».

Долго изучала таблицу регионов России с минимальной и максимальной долей детей и подростков.

Минимальный процент оказался в Москве и Санкт-Петербурге – всего тринадцать. Немного больше – в Московской, Тульской, Ивановской, Рязанской, Воронежской, Владимирской областях. А максимальный процент был в Дагестане, Туве, Ингушетии, Чечне – от тридцати до тридцати пяти.

Дагестан, Тува, Ингушетия, Чечня… В Туве, родители говорили, русских совсем мало осталось – большинство уехало в девяностые годы. В этих остальных трех республиках наверняка тоже русских не очень. В Чечне уж точно… Русских много в Тульской, Ивановской и остальных областях, где всего четырнадцать-пятнадцать процентов. В два раза меньше, чем в Туве. И значит, если всё так будет продолжаться, лет через сто… Даша стала пытаться подсчитать.

Вот, например, русских детей рождается тысяча в год, а тувинцев – две тысячи. Это… Тут и считать нечего… Хотя русских же больше намного… Но есть еще Дагестан, Ингушетия, Чечня… Но в Чечне война была, там много людей погибло, особенно взрослых. Может, поэтому и такой большой процент детей и подростков… И в Дагестане, Ингушетии постоянно теракты…

Так, а выше этих республик в таблице – там сначала минимальный процент, а в конце максимальный – Алтай, Таймырский автономный округ, Якутия, Агинский Бурятский и Усть-Ордынский Бурятский автономные округа. Двадцать пять – двадцать девять процентов. Тоже намного больше, чем в Московской, Ивановской областях. И если вместе их собрать, то это реально больше, чем русских. Ну, хотя бы по молодежи…

В таблице указан 2004 год. Восемь лет назад… Вообще учебник устаревший, две тысячи шестого года… Да, восемь лет прошло, и с тех пор вряд ли стало лучше. Взять Москву. В метро примерно каждый пятый молодой человек уж точно нерусский. А может, и вообще не из России… Да и детей, подростков всё больше. У них в классе из тридцати двух учеников – шестеро явно других национальностей. Даже по именам. Ринат, Ильяс, Ариэт, Элдари, Миранда, Анзур… Да, еще Гуннар, у него папа швед.

– Даш, поиграй на фаготе, – говорит мама.

– Я географию учу.

– Молодец. Потом расскажешь.

– Угу…

Угу, тут расскажешь… Тут бы как-нибудь разобраться… Может быть, все-таки такие высокие проценты оттого, что в тех регионах до взрослости мало людей доживает, и рождаемость ни при чем? Ох, ладно…

На двести пятьдесят пятой странице карта влияния миграций на изменение численности населения регионов России. Правда, опять же старая карта – вообще «1990–1996».

И как объяснить эту карту? Большой приток – более тридцати процентов – только где-то на Кавказе. То ли Ингушетия, то ли Северная Осетия… Мелкая карта… Нормальный приток – «от +1 % до 10 %» – почти во всей Европейской части, кроме Москвы и Петербурга, и еще одной какой-то области. А на востоке сплошная бледная сиреневость – цвет того, что отток населения от одного процента и более десяти. Это значит, что с Дальнего Востока и из Сибири многие люди едут на запад. «И более десяти».

Вокруг Тувы, правда, розовенькое пятно – цвет, означающий приток населения от одного до десяти процентов. Единственный приток к востоку от Урала. Но это наверняка из-за того, что как раз в то время много людей из Тувы выезжало. Тогда и мама с папой, хотя и отдельно друг от друга, уехали. На юге Красноярского края, который как раз окрашен розовым, живут папины родители. В деревне рядом с городом Минусинском.

Даша несколько раз была у них. Двухкомнатная избушка, печка, вдоль стен стоят старые, шаткие серванты, много, слишком много для такой избушки, мебели, книг… В Туве они жили в просторной квартире, но в девяносто третьем продали за смешные какие-то деньги. Папа говорил, что стало опасно даже днем ходить по улицам, на дачу ездить.

После трех лет в деревне папа отправился сюда, в Москву, поступил в Литературный институт. Встретился с мамой. Они были немного знакомы еще в Туве, а здесь полюбили друг друга, поженились… Мама жила в этой квартире с сыном Алешей, до этого работала в Германии какое-то время. Иногда, когда плохо, она жалеет, что вернулась.

О Туве родители вспоминают – вспоминают с раздражением и даже злобой, за которыми, как кажется Даше, скрыта какая-то болезненная любовь и обида…

Да, все-таки интересно, насколько выросло население Тувы лет за сто. То есть сколько прибавилось тувинцев. Это тем более интересно, что на соседней карте «Изменение численности населения регионов России (1926–1989)» территория Тувы имеет белый цвет, обозначающий, что «нет данных о численности населения в 1926 г.».

Карта еще более старая, чем другие. Неужели с восемьдесят девятого года не проводились подсчеты?.. Но и по этой карте явно видно, что почти на всей Европейской части России, кроме Москвы, Петербурга и еще нескольких пятнышек рядом с ними, численность населения сокращалась. Зато на Дальнем Востоке, где Магадан, на севере возле Оби, на Кольском полуострове рост от 10 до 60 раз… Хм, именно те же территории, откуда через несколько лет случился самый наибольший отток… Приехали, обжились, а в «1990–1996» – снова снялись. Жалко людей…

Голова отяжелела, словно туда влили чего-то густого, теплого, как кисель; увидела, что все это время копалась в материалах девятого класса, а не восьмого, в котором она сейчас. Учебник на два года… Захлопнула, отложила. Полежала лицом вверх, глядя на серо-белый потолок… Папа говорил, что если еще будет большой гонорар, то оборудуют лоджию по полной программе. Обшить всё пластиковыми рейками, в потолок лампы вмонтировать, раздвижной диван поставить – узкий вместительный шкаф у той стены, и тогда места больше появится… Но когда папа планировал это, вроде бы увлеченно, уверенно, Даша замечала его неловкость и какую-то обреченность. Действительно, можно оборудовать этот пятачок предельно удобно, но из-за этого пятачок не расширится до размеров комнаты. А что будет дальше?

Дальше… Через три с половиной года Даша закончит школу, и куда потом? В консерваторию, как мама хочет? И всю жизнь на фаготе… Несколько нот пускать в оркестре… В позапрошлом году у них в школе была театральная студия, и Даша в ней занималась. Поставили два спектакля – по рассказам Чехова и по украинским повестям Гоголя. Несколько раз сыграли, полный актовый зал набирался. На фестивале за Чехова получили специальный приз. Но потом руководительница законфликтовала с директрисой и ушла, и студия перестала существовать. Жалко. Вот это было интересно – репетиции, заучивание ролей, обсуждения, мизансцены… Общение, но не обычное общение, а такое, через роль. Особенное какое-то ощущение…

Появилась бы у них снова студия, или найти. Они есть, конечно, только как так силы и время распределить, чтобы на всё хватало? И на школу, и на фагот, на пианино, уроки эти, и еще на студию…

Мысли о себе, своем будущем оказались еще более мучительными, чем о народах, одни из которых сокращаются, а другие растут, о территориях, остающихся без людей, о городах, разбухающих от жителей… И о Туве, где за последние сто лет, кажется, много чего произошло – и светлого, и трагического… Даша поднялась, пошла к маме, надо было выяснить.

– Даш, найди мне другие игры, – схватила за руку Настя.

– Какие?

– Ну, другие. В эти я все переиграла уже.

Даша быстро нашла, проверила, нет ли вирусов. Включила.

– О, спасибо!

– Только через пять минут ноутбук мне возвращаешь. Поняла?

– Да-а…

Мама что-то торопливо набирала в планшетнике. Даша подождала и, когда мама обратила на нее внимание, спросила:

– А когда вы в Туве жили, там много было тувинцев?

– Тувинцев… – Мама повторила это слово, как бы соображая, что оно означает. – В самом Кызыле мало, а в Туве… В разных районах по-разному.

– А вы из-за них уехали?

– Дарья, тебе нужно уроками заниматься, а не глупостями…

– Это уроки.

– По какому это предмету?

– По географии.

– Что?.. И что вы там такое учите?

– Ну, рождаемость, миграция…

– А, понятно. – Мама кивнула и снова перевела взгляд на экран планшетника; прошло несколько секунд, Даша повторила:

– Ну как, из-за тувинцев уехали?

– Я окончила школу, – медленно, без охоты стала отвечать мама, – и поступила в Москве в институт. Вышла замуж, родился Алеша… Родители умерли через несколько лет. В Кызыле осталась моя сестра…

– Это я знаю, – перебила Даша.

– С тувинцами, точнее, с национальными проблемами мой отъезд, в общем-то, не связан… С другой стороны, там всегда было не очень уютно. Но это все-таки их земля, пусть там себе и живут. Сестру бы вывезти…

– А папа?

– А папа, он позже уехал, как раз в разгар этих событий…

– В учебнике графики и карты, и, судя по ним, рождаемость лучше всего в Чечне, в Туве, еще таких же местах. В Туве ведь русских мало осталось?

Мама по-прежнему смотрела в экран, говорила с усилием:

– В общем, да, мало осталось… Очень мало… А вообще, – голос ожил, и мама наконец снова посмотрела на Дашу, – не забивай себе, пожалуйста, этим голову. Если об этом думать, то ничем больше заниматься не сможешь. Мы с тобой здесь живем, и надо каким-то образом здесь нормальную жизнь строить… Поиграй на фаготе, ладно? В воскресенье к профессору идти, опять будет ругаться…

Вопросов еще было много, но что их задавать – только волновать маму. Да и себя… На каждом шагу вопросы, неприятные удивления и ощущение стойкое, что что-то не так, неправильно.

Вернулась к себе, вяло стала собирать фагот. Четыре дня к нему не прикасалась. Тридцатого вечером позанималась и разобрала, протерла, уложила в футляр, чтоб хоть ненадолго о нем забыть. И мама, казалось, забыла. Не напоминала. Но вот напомнила… Ладно, надо поиграть – когда играешь, особенно разученное, отшлифованное, становится легче. Случается, на несколько секунд возникает ощущение, что перемещаешься куда-то, в некий другой мир или, точнее, в другое какое-то измерение. И только начинаешь это ощущение осмыслять, как сразу возвращаешься сюда, в эту квартиру, на свой пятачок, в привычный и реальный до отчаяния мир.

А взять бы и действительно переместиться. Как в фильме: чик – и там… Только в хорошее измерение, не в кошмар, как чаще всего показывают. В каком-нибудь таком месте взять и оказаться, где тихо, тепло, удобно. И чтоб покой, настоящий, глубокий покой…

Был период, когда Даше казалось, что такое место возможно и в этой реальности.

Несколько раз родители отпускали ее с ночевкой на дачу одноклассницы Ани. Точнее, это была даже не дача, а большой загородный дом. Двухэтажный, с подземным гаражом, с сауной, бильярдом, камином… В общем, крутой дом. Участок огорожен кирпичным забором, высоченным – взрослый рукой до верха не дотянется.

Живешь там, и словно вокруг нет окружающего пространства со всеми его проблемами, мрачностями, спешкой, толкотней.

Папа Ани – неродной, как знала Даша, но почти сразу после рождения Ани женившийся на ее маме – жил там почти постоянно. Деньги получал, Аня как-то сказала, за акции. В пятницу к вечеру он приезжал в Москву и увозил Аню с мамой за город, а в воскресенье вечером привозил обратно. Как-то Анина мама предложила поехать с ними и Даше, и родители ее отпустили. Потом еще и еще – «пускай воздухом подышит»…

Первые разы Даша там просто кайфовала. Не хотелось играть с Аней, учиться бильярду, смотреть огромный плазменный телевизор, а тянуло побыть одной в большой комнате, в тишине. В живой тишине деревянного, обжитого дома.

Даша завидовала Ане и ее родителям, в душе злилась на своего папу за то, что он не заработал до сих пор на такой же дом. Или пусть на маленький – дело не в размерах, а в наличии места, куда можно в любой момент приехать. Сесть в электричку или в автобус и спустя полчаса-час войти в домик. Растопить камин, ну пусть печку, сесть в кресло. Тишина…

Но потом, постепенно, ее зависть и злость стали сменяться другим – Даша стала замечать, что Анин папа что-то носит в себе такое, что не позволяет ему радоваться. Как-то глубинно мешает.

Вообще-то он был улыбчивым, шутил, правда, иногда не совсем понятно; он с удовольствием жарил шашлыки, барбекю, красиво колол дрова для камина. Но иногда прямо посреди застолья о чем-то задумывался, выпадал из общего оживления, и тогда лицо его становилось таким, что мороз продирал. Будто видел нечто жуткое, кровавое или вспоминал о чем-то таком. Внутри себя это видел… И из-за его лица Даше перестало хотеться чаще бывать в этом доме. Словно жило здесь страшное, призрак этого страшного.

Первого сентября на линейке Даша познакомила папу с Аниным папой. А через некоторое время, во время почти что ссоры с мамой по поводу отсутствия у них машины, дачи, постоянной нехватки денег, папа сказал: «Извини, я не уцелевший браток из девяностых, как этот отец Ани из школы».

Даша посмотрела про девяностые. Там была настоящая война за всё. Молодые парни убивали друг друга на рынках, на заводах, взрывали машины, захватывали офисы… Тогда и появились богатые, но чтобы выжить и остаться богатым, им приходилось уничтожать конкурентов. Воевали и очень богатые, и не очень, и бедные парни, чтобы заработать на машину, квартиру…

Да, наверное, Анин папа именно уцелевший. И по виду походит: крупный, мускулистый, не очень интеллигентный, с короткой стрижкой, нос как бы боксерский. И живет, будто скрывается или отдыхает от прошлого.

Фагот звучал натужно, клапаны слушались плохо – нужно снова почистить.

Даша сняла его, стала разбирать. Отсоединила эс, верхнюю часть, а со средней и нижней, как всегда, возникли проблемы – очень туго, сил не хватало.

Пошла к папе.

Он всё писал. Вместо песни теперь звучал ехидный мужской голос:

– …Ну что же, порча плаката «Единой России» все-таки пока еще отличается от кражи черепов и превращения их в пепельницы. А может быть, дело в том, что активист Костенко просто переделал нелепый лозунг на плакате – «Вместе победим» – в более соответствующий истине? Согласитесь, «Вместе украдем» звучит куда актуальней.

– О, ты снова на радио перешел, – усмехнулась Даша.

Папа отозвался не слишком радостным междометием и, прикрыв тетрадь, спросил:

– Что случилось?

– Помоги открыть. Только с клапанами осторожней, вот здесь бери.

– Да я знаю, не впервой. – Папа сосредоточился и с мягким усилием разъединил части.

– Спасибо… А вот ты не знаешь… – Решила воспользоваться моментом. – Это нам по географии надо… Не знаешь, сколько сейчас тувинцев в России?

– Да нет. – Вопрос явно озадачил папу. – Тысяч двести, наверно.

– Так мало?

– Ну, это не мало. Но я не знаю точно… Глянь в интернете.

– У Насти компьютер… раскричится. Можно твой?

– Мне он тоже нужен – разные вещи уточняю. Давай здесь.

Папа набрал в «Википедии» «тувинцы». В начале статьи было указано, что общее их число более трехсот тысяч. В Туве живет около двухсот пятидесяти тысяч, в Монголии – от тридцати до тридцати пяти тысяч, в Китае более трех тысяч, в Красноярском крае около полутора тысяч, в Новосибирской области – пятьсот двадцать шесть человек.

– Значит, вообще в России, – быстро подсчитала Даша, – где-то двести пятьдесят две тысячи.

– Прилично.

– А не знаешь, сколько их сто лет назад было?

– Хм, кто их считал… Вот есть кое-что.

В 1970 году тувинцев насчитывалось около 140 тысяч, в 1959-м – около 100 тысяч.

– Быстрый рост, – сказала Даша. – Понятно, почему они в лидерах по рождаемости… А теперь еще чеченцев посмотрим, ладно?

– А что это за тема такая по географии? – подозрительно прищурился папа.

– Про население. Численность, рождаемость, миграция…

Прирост чеченцев оказался еще выше. Сейчас в России их было один миллион четыреста тридцать одна тысяча триста человек. В 1830-е – в районе 120 тысяч, в 1889 году – 186 618, в 1913 году – 245 500, по переписи населения 1939 года – 408 500, по переписи 1959-го – 418 800, по переписи 1979-го – 756 тысяч человек. А теперь вот почти полтора миллиона…

– Потрясающе, – пробурчал папа, – и это несмотря на войны, депортацию.

– Какую депортацию?

– Ну, переселили их в конце войны с Кавказа в Казахстан.

– Всех?

– Кого поймали, того переселили… В общем, всех…

– И за что?

Папа поморщился:

– Что они немцам помогали.

– А они помогали?

– Если посмотреть, то представители очень многих народов с Гитлером были.

– И русские?

– Да… Это очень тяжелая и сложная тема, давай потом как-нибудь поговорим… А лучше почитай.

– Ладно, – Даша заставила себя не думать сейчас еще и об этом, о тех, кто был с немцами, – можно русских глянуть? Численность, прирост.

Нашли русских, правда, такой точности, как у чеченцев, здесь не было.

В мире проживает от 127 до 150 миллионов русских. По переписи населения 2010 года русских в России было немногим больше 111 миллионов – 77,8 процента населения. А в 2002 году процент их составлял 79,8. На два процента меньше за восемь лет…

Два процента. Вроде всего два каких-то процента, но это – минус два процента. Не прирост, а убыль.

– Ну что, удручающие цифры? – видимо, заметив ее реакцию, спросил папа.

– Угу… И вот если так будет, то лет через сто русских совсем мало останется, да?

– Сто не сто, но все к тому идет. Медленно, но, кажется, верно… – Папа поднялся, потянулся. – Что, может, ужинать будем?

Есть Даше не хотелось, и она собралась сказать: «Я не буду пока», но ее будто что-то толкнуло: показалось, что сидение за столом всем вместе, семьей, может как-то спасти или открыть путь к спасению. Дать надежду на то, что через сто, двести лет ее внуки и правнуки будут так же сидеть за столом на кухне, неспешно есть картошку со свининой, разговаривать о каких-нибудь пустяках, подшучивать друг над другом, произносить разное такое: «добавочки», «обжорка-баборка», «кушай-кушай, дочушка», «вкуснятина», «кому добавки?».

– Можно поужинать. А что у нас?

– Рис, сосиски.

– А может, картошки с мясом пожарим? И у нас же горлодер остался?..

Осенью накрутили несколько литров помидоров с чесноком и хреном. Папа с мамой называли это горлодером – лучшим соусом на свете; и Даше он с недавних пор стал нравиться.

– Давай, если поможешь картошку почистить.

– Ага, только фагот почищу быстро…

И когда уже собирала его, услышала папин голос в спальне:

– Сейчас сообщили по «Эхо Москвы» – Удальцова отпускают.

– Да?! Слава богу! – Мама, кажется, готова была заплакать. – И откуда? В интернете нигде никакой информации.

– Отсюда – Нагатинское ОВД. По месту прописки, сказали.

– Слушай, а поехали встретим!

– Мы с Дашей ужин решили готовить…

– Поехали, Ром! Там же никого не будет, а нам три остановки… И для твоей прозы наверняка пригодится…

Папа немного поупирался и сдался. Стали торопливо собираться – квартира наполнилась суетой, захотелось спрятаться в уголке; от того намека на что-то хорошее не осталось и следа.

– Даш, – позвал папа, – я мясо достал. Там, рядом с раковиной… Если хочешь, срезай пластинами… Картошка в корзине рядом с плитой…

– Да ладно, пусть нас дождется, – забеспокоилась мама. – Порежется еще.

Даша уверенно сказала:

– Я сделаю.

– Только не сожги, пожалуйста, ничего. И за Настей присматривай. Не ссорьтесь, мы скоро.

– Пока.

Начистила полкастрюли картошки. Много было подпорченной, с черными пятнами… Порезала на брусочки. С мясом намучилась, но в конце концов превратила кусок в горку кубиков.

Так, теперь надо разогреть сковородку. Масло в горячую лить или сразу?.. Готовила она редко, и не потому, что не возникало желания или времени не было, а как-то мимо, чаще всего, проходил процесс готовки. И родители почти не подключали ее – не доверяли, что ли. Разве что в праздники звали резать салаты… А надо учиться готовить…

Налила в сковородку растилки, но там осталось еще немного воды, и масло стало стрелять… Как назло, прибежала Настя:

– Что делаешь? О, жаришь! Сама?!

– А что здесь такого? – фыркнула Даша, торопливо вываливая на сковородку мясо, которое должно было задавить эти взрывы.

– Дай мне покушать.

– Еще не готово.

– Тогда сделай мне хлеб с маслом и с сахаром.

Помыла руки, достала из холодильника масло.

– Надо подождать, чтоб немного растаяло.

– Я не хочу расталое, я такое хочу.

– А такое не намазывается.

– А папа делает!

Пока возилась с бутербродом, мясо защелкало. Даша бросилась к плите, стала ворошить. С одного края кусочки были почти черными. Растилка куда-то исчезла.

– Блин, Настя, из-за тебя!

Плеснула масла еще, снова перемешала мясо и высыпала в сковородку картофельные бруски. Посомневалась и все же накрыла сковородку крышкой. Вернулась к столу; Настя сама пыталась намазать масло. Ломоть батона порвался, крошки усеивали скатерть.

– Да что ты делаешь?!

– Я хочу есть!

– Когда родители были – не хотела, а сейчас – сразу! Дай сюда. – Забрала нож, с помощью подтаявшего масла соединила обрывки, посыпала сахаром, положила на блюдце. – На, иди в комнату. И так уже мясо сожгла…

То ли из-за того, что жарила под крышкой, то ли из-за частого перемешивания картошка никак не золотилась, зато разваливалась, превращалась почти в пюре. Даша шипела и психовала. Хотелось схватить сковородку и вывалить содержимое в мусорное ведро…

Чтобы чем-то отвлечь себя от мыслей о неудаче, занять хотя бы слух, пока картошка доготавливается (она хоть и распадалась, но в сердцевинке брусков была твердой, неприятно хрустела на зубах), зашла на лоджию, включила радио.

Кто-то, слегка заикаясь, может, от негодования, а может, просто от природы, говорил:

– Нас п-просто достала эта бездарная власть уродов и уп-пырей. Вот и всё. – Как бы смеющийся голос, и он на этом радио у многих такой, какой-то такой тональности. – И в отличие от огромного к-количества людей, которых эта власть тоже достала и которые тоже п-публичные и успешные и тоже прекрасно всё понимают, но п-при этом молчат в тряпочку со страшной силой… н-ну, у нас почему-то силы на молчание н-не хватило…

Везде, повсюду недовольство, стена недовольства, убивающая желание хоть чем-то заниматься, что-то совершать.

Дернула рычажок на панели, голос смолк. Еще раз поворошила лопаткой в сковородке и отставила ее на холодную конфорку. Ладно, уж как получилось.

Правильно, что папа теперь почти не слушает радио, особенно это «Эхо Москвы». Слушаешь, и тебя как бы веревками скручивают – сплошной негатив. Паутина такая… Да и по телевизору тоже. С утра, когда в школу собираешься, обязательно про убийства, про то, как от маньяков защищаться. Да и весь день потом подобное. Криминал. До ночи. И ночью, наверно. Даже юмористы этим смешить пытаются… Как тут чем-то светлым загореться? Каждый человек на улице кажется убийцей, психом, мошенником, идешь словно в каком-то панцире непробиваемом, и наверняка если увидишь сломавшего ногу, рожающую, с сердечным приступом, которые просят о помощи, не остановишься. Ведь это могут просто заманивать.

Не так как-то всё устроено. И ничего удивительного, что мы вымираем. Да. Каждый ожидает от окружающих зла, все друг другу потенциальные враги. И главное, какая-то усталость от людей – изо всех усталость так и прет: оставьте в покое, не лезьте, не тараторьте, дайте побыть одному…

Вот тормошит изнутри желание, почти непреодолимая потребность поговорить с парнем, с Сашей например, с Никитой, побыть рядом, пообщаться. Но с самого начала потребность эта придавлена какой-то усталостью или чем-то таким… Не подобрать даже слова… Что-то такое, что говорит: ничего хорошего не будет, не стоит, зачем… отсиди уроки, отмучайся на репетиции и беги домой, открой «ВКонтакте», там и общайся, а так, вживую, не надо, не стоит, без толку…

Иногда, если есть минут пять и погода не дождливая, на большой перемене или после уроков, Даша сидит на скамейке во дворе школы с Аней и с кем-нибудь из ребят-одноклассников… Именно сидят – почти не разговаривают, и как-то все неловко себя чувствуют. Вроде бы приятно быть рядом с мальчиками, но и тягостно. Не знают, что говорить, ждут слов друг от друга. Каких? Что сказать такого интересного?.. Все домашние, все живут в узких и жестких рамках – школа, кружки или секции, или музыкальная школа, дом, уроки. Выходные в основном на дачах, а у кого нет или далеко, или домик летний – в квартирах… Ни у кого нет много свободного времени, чтобы гулять по Москве, сидеть в кафешках. Так вот побыли рядом возле школы и разбежались…

– Настя, ты есть будешь?

– Не-ет! Я бутербродом наелась.

– Как хочешь… Всё, давай мне компьютер.

Сестра насупилась, готовясь спорить, и вспомнила что-то приятное:

– О! А можно мамин айпад?

– Можно, наверно, если она с собой не взяла.

Настя убежала в спальню, оттуда крикнула:

– Не взяла! Забирай свой ноутбук!

– Ой, спасибо! Какая ты добрая…

Намеревалась найти что-нибудь веселое, может, какую-нибудь комедию посмотреть, но стоило открыть «Яндекс», сразу вспомнилось то, что не давало покоя полдня. Стала изучать в «Википедии» численность разных народов России. Уже не так, как с папой, а подробно, записывая цифры на бумажке.

Так, общее население по переписи две тысячи десятого – 142 905 200 человек. Русских – 111 миллионов, и это составляет почти 81 процент… Странно, когда смотрели с папой, в другой статье, был другой процент, меньший… Ладно… На втором месте – татары, их почти четыре процента. Следом идут украинцы, башкиры, чуваши, чеченцы, армяне. От полутора процентов до одного…

Вроде бы нормальный расклад: русские далеко-далеко впереди. Но если все-таки соединить всех нерусских… нет, лучше всех мусульман… если соединить, то получится уже не так крепко… Их будет процентов… Стоп. А кто по вере чуваши, башкиры?

Оказалось, что чуваши – тюркский народ, основное вероисповедание православное христианство, есть язычники и мусульмане. Башкиры – тюркский народ, традиционная религия – ислам суннитского толка.

А тувинцы?.. Снова тюркский народ, буддисты, но «сохраняются и традиционные культы (шаманизм)»… Гм, а якуты, например? Тюркский народ, православные христиане, опять же сохраняются и традиционные верования… Чеченцы – северокавказский народ, антропологически относится к кавказскому типу европеоидной расы, религия – суфийский ислам… Осетины – народ, живущий на Кавказе, основная религия православие, небольшая часть исповедует ислам суннитского толка… Дагестанцы, оказалось, вообще термин, объединяющий более четырнадцати народов. Девяносто пять процентов жителей Дагестана – мусульмане…

Так, ладно, в любом случае в России нехристиан процентов десять, не больше. Да, немного. Хотя… ну и что? Дело не в христианстве, не в православии… Что, ей станет легче, если узнает, что через триста лет русские исчезнут, зато вместо них будет сто миллионов православных якутов или чувашей? Нет, конечно, не станет. Да и будут ли они православными? Вот только что наткнулась на новость (для себя, по крайней мере, новость), что в восемнадцатом веке чеченцы были православными, а потом стали мусульманами. Теперь осталось две с половиной тысячи православных чеченцев, да и те живут в Грузии…

Да, дело не в религии и, наверное, даже не в культуре, а в крови, что ли. Наверно… И если высчитать, как растет численность чеченцев, тувинцев, татар, чувашей, остальных и как сокращается численность русских, то можно узнать, когда русских станет меньшинство. Не восемьдесят процентов, а сорок пять. А потом – тридцать, двадцать пять, десять… В Москве и сейчас наверняка уже где-то поровну.

Стала разглядывать таблицу национального состава жителей Москвы. И она реально поразила – судя по цифрам, русские составляли в Москве почти девяносто два процента. В районе одного процента – плюс-минус десятые – украинцы, татары, армяне, азербайджанцы, евреи, грузины. Всяких таджиков, дагестанских народов (Даша сверила), киргизов или тувинцев (или кто там эти узкоглазые парни, ходящие стайками?) в таблице не было вообще!

– Хм! – Верить цифрам, причем достаточно свежим, две тысячи десятого года, было невозможно – это как не верить своим глазам: улицы, а особенно метро забиты нерусскими, а судя по таблице, их почти нет… Но потом заметила в самом низу еще одну строчку: «Лица, не указавшие национальность, – 5,8 %, 668 тысяч». Видимо, эти шестьсот шестьдесят восемь тысяч и включали в себя большинство тех, кто делал Москву неуютной, заставлял маму чувствовать себя на оккупированной территории.

Эти проценты тоже были небольшими – как и проценты нерусской части населения всей России, – но они вели себя так, словно являлись большинством, а русские как-то терялись, растворялись рядом с ними, активными, шумными, пружинистыми… Как они через турникеты прыгают хотя бы…

Звонок в прихожей… Родители?.. Хорошо, будет повод переключиться на другое, а то шизануться можно от этих мыслей… Правда, разговоры родителей вряд ли будут о совсем другом.

– Ура-а! – ворвалась мама, свежая и радостная. – Ура, все свободны!

– Мама самого Удальцова затмила, – добавил папа с усмешкой.

Даша нахмурилась:

– В смысле?

– Я вручила ему букет гвоздик!

– И поцеловала под вспышки фотокамер.

– Не целовала я его, не фальсифицируй!

Папа протянул Даше пакет:

– Поставь на стол, только осторожней, там бутылки. Что, получилось картошку пожарить?

– Ну так, более-менее…

Конечно, прибежала Настя:

– Что-нибудь вкусненькое купили?

– А ты на пианино играла? – тем же тоном отозвалась мама.

Настя дернулась и убежала в комнату. Застучала по клавишам. Сквозь кучу ошибок слышалось «На катке»… Мама засмеялась:

– Вот хитрющая девка растет… Ладно, Насть, перестань, завтра серьезно позанимаешься! Давайте есть.

– Ух ты, – воскликнул папа, – еще биатлон успею посмотреть!

Даша вынула из пакета бутылку вина, бутылку водки, сок, банку с маринованными помидорами, упаковку «Растишки». Стала накрывать на стол.

Папа на лоджии включил ноутбук, и из него раздалось:

– Гутен абенд, дорогие друзья! Вас приветствует Оберхоф, где через несколько минут стартует женская эстафетная гонка.

– Прям тика в тику! – продолжал радостно удивляться папа; Даша перебила вопросом:

– Как там, всё удачно?

– С Удальцовым? Да. Выпустили. Мы как раз подъехали, даже мерзнуть не пришлось…

– И народу собралось прилично, – продолжила мама, входя на кухню уже в домашней кофте. – Адвокаты, журналисты, это понятно, а вот как соратников человек двадцать успело…

– Дежурили, наверно. Одни там, другие на Симферопольском, у спецприемника…

– Но одна я – с цветами!.. Настя, иди кушать!

Уселись, открыли напитки, и только папа поднял рюмку, собираясь произнести тост, ноутбук взорвался криком:

– Старт дан! И сейчас самое главное – раскатиться…

– Ой, выключи его, – мама поморщилась, – лучше радио.

– Наверно, – вздохнул папа, поднялся.

Голос комментатора смолк, зато появился другой:

– …Но у нас нет уже центральноазиатских республик.

– Ну, независимые государства, – поправились в радио. – Если там начнется что-то очень серьезное, нам надо думать о том, на каком рубеже мы будем эту волну останавливать. В Таджикистане и в Киргизии это очень неудобно – гористые страны, огромные потери будут, и очень большая вероятность сопротивления местного населения, поддерживающего исламистов. Пожалуй, самое рациональное – это Казахстан…

– Что ж, за лучшее, – послушав это, совсем нерадостно объявил папа. – Если таких Удальцовых будут сотни, причем и среди левых, и среди правых, и прочих, можно надеяться на слом системы.

«А потом?» – захотелось спросить Даше, но она молча ткнула свой стакан с соком в общий чок… Настя добавила папины слова традиционным:

– За Россию!

Родители похвалили Дашу за картошку, но тут же посоветовали не накрывать в следующий раз крышкой.

– Похлебкин, – сказала мама, – вообще советовал ничего крышкой не накрывать.

– Ну, не всё, – заспорил папа. – Рис, например, наоборот…

– Рис, это понятно.

Дашу рассмешила такая фамилия, тем более в связи с едой.

– А кто такой Похлебкин?

– Был такой уникальный человек. Историк, коллекционер, книги о кулинарии писал… Убили его бандиты, отверткой искололи.

– М-да, – папа подлил маме вина, себе водки. – Давайте…

Мама подняла руку:

– Тише!

По радио дикторской скороговоркой говорили:

– Оппозиционер Сергей Удальцов, лидер движения «Левый Фронт», отбыл десять суток в изоляторе временного содержания и вышел на свободу сегодня около девяти часов вечера. Ранее его выписали из больницы, где он находился с 25 декабря по 4 января с язвенной болезнью. Затем оппозиционера отвезли в ОВД «Нагатинский Затон», где освободили после оформления соответствующих бумаг. Сергей Удальцов направился к спецприемнику № 1 на Симферопольском бульваре, где его ожидали друзья, близкие, сторонники и журналисты. Здание спецприемника было оцеплено ОМОНом, часть тротуаров вокруг здания была огорожена. Встречающих собралось около пятидесяти человек…

– А про мой букет? – то ли всерьез, то ли шутя возмутилась мама. – Это был символ русской весны!

– Эх, не верю я в эту весну, – проглотив водку и хрустнув ломтиком огурца, отозвался папа.

– Ничего, всё только начинается…

– Да некому, в принципе, начинать. Так, вспышечки…

– Роман, не начинай пессимизм.

– А почему некому? – сказала Даша. – Я посмотрела – русских в Москве больше девяноста процентов, и в России почти восемьдесят.

– Это откуда такие данные?

– Ну, из интернета, – Даша решила не уточнять, что из «Википедии». – Официальные данные переписи.

Папа отмахнулся:

– А, перепись… – повернулся к маме: – Нас переписывали?

– Нет.

– Ну вот…

– Ну, значит, – Даша неожиданно развеселилась, – значит, русских еще на четыре человека больше!

– Понимаешь, в чем дело. – Папа, как обычно перед тем, как начать что-нибудь обстоятельно объяснять, положил вилку на стол. – Во-первых, перепись очень приблизительна. Особенно в плане определения национальности. Таджик может назваться украинцем, а какой-нибудь удмурт – эльфом, и переписчик обязан так и записать: эльф.

– А, да-да, я слышала про такое!

– Ну вот. А во-вторых, переписчики не ходили по всем этим складам и подвалам, где живут гастарбайтеры…

– Хотя, – вставила мама, – обязаны были ходить.

– Да… и сотни тысяч, а может, и миллион остались непереписанными. И в-третьих… в-третьих… – Даша заметила, что папа слегка запьянел. – В-третьих, у русских почти нет пассионарности.

– А что это такое?

– Это… Ну, это такая энергия в людях… Такая – помогающая преображать свою страну, окружающий мир. Бывают единицы пассионарии, а случается, их становится множество, и происходит пассионарный взрыв. Этот взрыв помог нам избавиться от татаро-монгольского ига или вот идти и идти в Сибирь, обживать ее, даже в Северную Америку перескочить… Но сейчас мы совершенно безвольны, обессилены.

– Ну уж не совершенно, – не согласилась мама.

– Можно я доскажу, а ты потом скажешь свое мнение?

– Но я не хочу, чтобы дети думали, что мы какая-то безвольная масса.

– А что? Такие войны были в двадцатом веке, репрессии, чистки-зачистки. Почти всех активных, свободолюбивых уничтожили. А гены-то передаются по наследству. Герои обычно рождаются от героев, а трусы – от трусов. Вот Удальцов – он не с луны свалился: у него дед или прадед, не помню, был известным революционером. Вот и он… Но я о другом… Сейчас. – Папа быстро проглотил рюмочку. – Я… я о том, что у каждого народа бывают периоды упадка и периоды подъема. Русский народ, к сожалению, переживает период упадка. Вспыхивали чуть-чуть в конце восьмидесятых – начале девяностых, а потом совсем потухли… И в этом мы идем вслед за европейскими народами. Французы, немцы, англичане в упадке, да уже попросту в процессе ассимиляции африканцами и арабами… И мы тоже… Я вот хорошо помню один момент. Это был год восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый… В Кызыле… Купили с парнями каким-то образом две бутылки портвейна и пролезли на стадион «Пятилетие Советской Тувы». Забрались на верх трибуны и стали пить. А внизу по дорожкам бегали тувинские пацаны. Сами, без всякого тренера, круги нарезали… И я, помню, подумал: «Вот мы бухаем, а они тренируются». Через пару лет они нам и устроили. Русские, которых в Кызыле было большинство, подавляющее большинство, побежали за Саяны. И приезжие, и коренные, которые еще с девятнадцатого века там… Никто даже не сопротивлялся… Остались сотни, да и те в основном или менты, или фээсбэшники, или уж алкаши конченые…

Папа замолчал, грустно наполнил рюмку… Настя тоже грустила, но непонятно было, поняла ли смысл всего сказанного или грустит потому, что загрустил папа.

– Не совсем, конечно, одни такие остались, – медленно сказала мама, – но близко к тому.

– Но эти периоды ведь проходят? – с надеждой спросила Даша.

– Бывает, проходят, а бывает, и нет.

– И что тогда?

– А тогда – тогда народ исчезает. Как исчезли печенеги, скифы, половцы, римляне… Не так давно исчезли пруссы – не пруссаки, а именно пруссы. Был крупный народ, но его сдавили со всех сторон более сильные народы, и всё. Последних в восемнадцатом веке добили голод и эпидемии. Язык исчез… Если народ не получает вовремя толчок встрепенуться, то он растворяется в других народах. По большому счету ничего прямо страшного нет – побеждают сильнейшие, только вот не хочется, очень обидно оказываться в числе слабых.

– Ох, Роман, ну всё настроение убил, – страдальчески сказала мама. – Так ликовала, когда из отделения ехали, а теперь плакать хочется.

– Ладно-ладно, не переживайте. Уверен, что поднимемся. Бывали хуже времена, но… но, к сожалению, подлей, наверное, не было. Тихой сапой все делается… Раздражать надо людей, стучать им по черепу, чтоб просыпались. «Не спи, замерзнешь», – как говорили в каком-то фильме.

В спальне забулькал скайп.

– Ольга наверняка звонит, – с некоторой досадой сказала мама, быстро глотнула вина и вскочила.

Младшая мамина сестра, тетя Ира, жила в Кызыле, а старшая, тетя Оля, – в Бельгии. Уже давно жила, с начала девяностых годов. Вышла замуж и уехала. У нее была дочка Зое (русские, ясно, назвали ее Зоя), года на три старше Даши, с которой Даша вживую виделась два раза, когда тетя Оля приезжала в Москву, зато частенько общалась по скайпу.

Вообще тетя Оля звонила периодами почти каждый день. Они с мамой сначала обменивались хорошими новостями, потом жаловались друг другу на разные проблемы, и нередко эти жалобы заканчивались ссорами, после которых скайп недели две молчал.

– Вот полюбуйся, – внесла мама ноутбук, повернула экраном к столу.

На экране тетя Оля, улыбающаяся, в праздничном платье, накрашенная; перед тем как звонить, она прихорашивается, словно бы идет в гости.

– Приве-ет! – ее голос звучит, как из стеклянной банки. – Снова праздник?

– Привет.

– Здравствуйте, теть Оль!

– И что за праздник? До сих пор Новый год?

– Сегодня, – мама уселась, поставила ноутбук перед собой, – сегодня, представляешь, наконец-то Сергея Удальцова выпустили!

– Это ваш этот экстремист?

– Почему он экстремист? – радость мамы опять улетучилась.

– Так о нем пишут. Да и ты сама…

– Я никогда не говорила, что он экстремист. Просто он активно борется. И вот больше месяца ни за что просидел в изоляторе… Скоро вообще из дому нельзя будет выходить. Вышел, значит, против режима.

– Да, – согласилась тетя Оля, – гайки закручивают у вас энергично.

– Оль, может, выпьешь с нами? – предложил папа. – Помнишь, как мы по скайпу пили?

Тетя Оля хохотнула:

– Ой, не напоминай! Я потом так болела… Незаметно полбутылки виски… Рейк пришел, а я и двух слов связать не могу… Что я при девочках-то!.. Даша, Настя, не слушайте тетку!

– Хорошо, не слушаем! – с готовностью отозвалась Настя.

– Сестра, – голос тети Оли стал серьезным, – ты мне можешь десять минут уделить? Для конфиденциального разговора… Извините, что прерываю ваше застолье…

Сейчас, наверно, на мужа Рейка будет из-за чего-нибудь жаловаться. Или просто жаловаться, что тоскливо, одиноко…

С уходом мамы и Настя полезла из-за стола. Сказала, что наелась, пошла играть. Папа предупредил:

– Десять минут – и в кровать. Одиннадцатый час. – Шагнул на лоджию, убрал звук радио, зато прибавил своего ноутбука.

– Что ж, нас ждет очень интересный последний этап! – захлебываясь от эмоций, говорил комментатор. – Ольга Вилухина против Магдалены Нойнер!..

– Кто там выигрывает? – спросила Даша.

– Рядом наши и немки. Но Нойнер очень быстрая… Помоги со стола убрать.

Помогла. Хотелось спать. Вроде ничего не делала сегодня – не считать же тяжелым делом жарку картошки, – а чувствовала себя вымотанной, выжатой. Нет, точнее, придавленной. Уставшей от мыслей, цифр, полученной информации. Зачем ей всё это? Хочется легкого и веселого, а тут…

Легла на кровать поверх покрывала; из спальни слышался мамин голос:

– …А у вас что? Этот идиот в Льеже гранатами кидается, недавно в Антверпене какой-то трех человек на улице застрелил, в некоторые районы вообще ночью лучше не заходить… А Брейвик…

– Брейвик не у нас, а в Норвегии.

– Ну какая разница! Европа…

– Но все же не как в России…

– Ладно, Оль, я устала и не хочу перемалывать эти темы в сотый раз… Что толку-то? – Пауза; казалось, мама заговорит о другом или станет прощаться, но она сама же и продолжила тему. – К тому же я жила в Германии, почти всю Европу объездила… Пять лет назад с Романом в Париже были. – «И со мной», – мысленно добавила Даша: папа тогда ездил на какую-то книжную выставку, а они с ним за компанию, за свой счет, конечно, но жили вместе. – Насмотрелась на плюсы и минусы. Минусов намного больше. По существу, нет уже Европы. Арабский мир. Поэтому не надо мне Европу ставить в пример.

– Здесь все-таки, – не сдавалась тетя Оля, – законы, фундамент цивилизованный. Такого, как в России, и представить себе невозможно. Телевизор посмотришь…

– Мало ли что у вас там показывают! Для них до сих пор по Москве медведи бегают…

Так, надо умыться, почистить зубы и – спать… Какое-то кручение внизу живота. Неужели опять месячные… Да, по времени скоро… Значит, три-четыре кошмарных дня – боль, кровь… И такое много-много лет, десятилетий даже, каждый месяц. Кроме беременности и кормления… Надо прокладки найти…

С усилием поднялась, побрела к ванной.

– Четыре промаха у Магдалены Нойнер! – доносилось с папиной лоджии. – Это нокаут для сборной Германии! Да-а… А Вилухиной – Вилухиной нужно убегать от Туры Бергер… Тринадцать секунд преимущества у российской спортсменки. Тринадцать секунд!

Стоя перед зеркалом, Даша представила себя на месте Вилухиной. Вот это она, задыхаясь, слабея, бежит по лыжне к победе. Толчок – правая нога вперед, толчок – левая… И не только к своей победе, а к общей. Ведь это эстафета… Да и вообще она всегда борется не только за себя, а за страну. За Россию. «За Россию!» – как любит выкрикивать Настя, слабо, наверное, еще понимая, что это значит… А что это значит? Хм, может, и ничего по большому счету не значит. Может, если начать копаться, то окажется, бьются не за Россию больше или совсем, а за славу, за призовые… Несколько лет назад Даша очень любила Аршавина. Особенно когда он так классно сыграл на чемпионате Европы. Но потом, после того как один-другой раз сказал о деньгах, стал отчаянно добиваться, чтоб его продали в Англию, любовь как-то угасла, сменилась противоположными чувствами. И теперь его щеки эти розовые, смех вызывают почти ненависть…

Умылась, повозила щеткой по зубам, прополоскала рот. Вытерлась полотенцем. Надо бросить в машинку – уже несвежее.

На лоджии – ликование. Голос комментатора заглушается папиным. Такой дуэт:

– Вот подарок так подарок!.. Молодцы!.. Блестящая гонка, уважаемые друзья!.. Вот так мы их!.. Молодцы, девоньки!..

Даша хотела поддержать. Сдержалась. И так всё ясно. И хорошо.

Настя сидела на кровати в темноте. Тревожно спросила:

– Почему так папа кричит?

– Радуется.

– А что радуется?

– Наши в биатлон победили.

– Ура-а! И сильно?

– Как – сильно?

– С флагом?

– Не знаю… не видела.

Ишь ты, уже разбирается, как можно победить сильно, а как не сильно… Да, иногда биатлонисты финишируют с флагами – это вроде считается особенно престижным.

– Засыпай, – сказала сестре. – Завтра будем на пианино заниматься. – И добавила: – Сильно.

Только легла, устроилась – закричала мама:

– А-а, я в новостях! Смотрите! – И одновременно смущенный и горделивый смех.

Сбежались, облепили ноутбук. На экране было какое-то темное шевеление, аплодисменты.

– Сейчас, – мама нажала «стоп», – на начало поставлю. – Ноутбук не торопился повторять ролик, и мама стала нажимать на «пуск» еще раз, еще.

– Не надо, – сказала Даша, – а то вообще зависнет. Полночи ждать будем…

Наконец пошло.

– Сегодня ровно в двадцать ноль-ноль, – стала рассказывать диктор, – истек срок административного ареста известного оппозиционера Сергея Удальцова. Последние дни лидер Авангарда красной молодежи, координатор «Левого Фронта» и Совета инициативных групп Москвы провел в больнице. Он был госпитализирован после сухой голодовки, которую объявил в следственном изоляторе…

– Вот-вот я!

И действительно, на первом плане появилась мама, вручающая цветы бритому налысо, сухощавому парню.

– Ура! Мама! – захлопала Настя в ладоши. – Рос-сия-а!

Папа запел:

– Круто ты попал на ти-ви! Ну-ка, на себя посмотри!

– А что здесь плохого? – нахмурилась мама. – Тем более это большой плюс протесту, когда одному из лидеров дарят цветы. Особенно в таких обстоятельствах – специально туда привезли, чтобы встречающих не было… Ладно, девочки, спать. Извините, что взбаламутила.

Глава 4

20 января 2012 года, пятница

После каникул школьная жизнь никак не могла войти в нужную колею. И учеников, и, кажется, учителей больше занимали всякие политические дела, чем уроки. Учителя то ли по указанию свыше, то ли по своей воле часто просили не участвовать в митингах, которые – маленькие, многолюдные – проходили в Москве чуть ли не каждый день. Ученики на переменах спорили о том, плохой Путин или хороший, агент ли американцев Навальный и про всякое такое.

Двадцатое января в школе прошло для Даши под знаком двух событий. Во-первых, еще до зарядки Осинский врубил в айпаде клип какого-то нерусского артиста. Тонким блеющим голосом тот пел:

Давайте вместе вспомним мы те годы,

Когда его не было – одни заботы,

Страна в кризисе, народ страдал,

И в это время бог его послал.

Заметили, когда он пришел во власть?

В начале века и тысячелетья.

Он – божий посланник, и он многое даст,

С приходом его во всем улучшенье.

Хорошая стратегия, заметили вы?

Нет никакого долга страны.

Нам доказал за свое президентство,

Выполняет обещанья, отвечает за слова.

Вэвэпэ спас страну,

Вэвэпэ, он защищает,

Вэвэпэ поднял Россию

И всё больше развивает.

– Вот это стёб! – захохотал Паша Сергеев. – Где это, на ютубе?

– С фига ли стеб! – Осинский изумился. – Нормальная песня, искренняя.

– Да ты послушай, блин. Стеб!

Из айпада как раз раздавалось:

Работал агентом год за годом,

Лучший спортсмен и сын народа,

Если сравнить, то он лучший в стране,

Всю ответственность он несет на себе.

Почти полкласса хохотало, а другие слушали внимательно и как бы впитывали в себя эти неуклюжие, но понятные фразы.

– Всё он правильно поет, – сказал Осинский.

– Для начала, это попса, – начал Никита, – причем самая примитивная.

– Таджикская эстрада…

– Ну и что? Зато в точку…

– Песня – фигня, – сказала Лиза, стабильная отличница и авторитет класса, – но, кроме Путина, президентом сейчас быть никто не может.

Никита хмыкнул:

– Почему это?

– А кто? Жириновский?

– Жириновский – клоун и хамло трамвайное.

– И остальные такие же. Или клоуны, или подстава, как Прохоров.

– Не, – Осинский замотал головой, – у Ника есть свой вождь. Как его? Этот мохнорылый…

– Миронов, – подсказала Лиза.

– Миронов тоже не вариант, – грустно признался Никита.

Из динамика над дверью зазвучала призывающая к зарядке песенка:

Солнышко лучистое любит скакать,

С облачка на облачко перелетать…

Сегодня она всем показалась особенно детской и глупой – делать упражнения не стали, продолжали спорить о кандидатах в президенты. «Алексей Навальный… Илья Пономарев появился… Путин…»

Но вошла учительница, и ребята разошлись по своим местам.

На переменах разговор то и дело возвращался к песне блеющего; у Даши в голове против воли звучало и звучало: «Вэвэпэ спас страну, Вэвэпэ, он защищает…» Да, попса, но действенная…

А вторым событием стало такое.

После первого урока к Даше подошла Полина, которая сидела за одной партой с Никитой, и сообщила:

– Представь, Ник тебе записку написал, потом хотел передать, но не передал. А потом взял и съел.

– Съел бумагу? – Даша поморщилась; мелькнуло подозрение, что Полина ее разыгрывает, но она вообще-то была серьезной, шутить не умела. – Да и откуда ты знаешь, что мне?

– У нас одна Даша. А там первое слово «Даша» было. Я случайно увидела.

Даша постояла, подумала, а потом дернула плечами:

– Ну и что!..

На самом деле ей было, конечно, не все равно. До сих пор с каким-то стыдом вспоминала тот случай с шарфиком. Тем более замечала, как Никита на нее поглядывает. Это и радовало, и раздражало, и даже временами очень злило. Ведь такие взгляды должны к чему-то вести, к словам, приглашению погулять вместе, в кино сходить – у них здесь «Киномакс» рядом, – в «Макдоналдс»… Но уже несколько месяцев все ограничивалось этими взглядами.

Впрочем, как что-то особенное скажешь, куда-то пригласишь? Постоянно при посторонних, а после уроков почти всегда Даша бежит в музыкалку, а Никита – на волейбол. Недавно со своей командой какой-то кубок выиграл…

Сегодня у Даши не было музыкалки, но торопиться все равно пришлось – мама решила вечером собрать гостей. В среду у нее был день рождения, тогда его отметили своей семьей, а сегодня должны прийти ее друзья. Нужно помочь приготовить, прибраться.

Ближе до метро «Маяковская», но Даша чаще всего ходила до «Пушкинской».

Здесь, на этом пути в несколько сотен метров, и можно почувствовать Москву.

Конечно, большинство шагает или семенит, опустив головы, механически, привычным, незамечаемым давно маршрутом, торопясь добраться от точки «А» до точки «Б», правда, бывают и такие, кто даже сейчас, в морозец, по слякотному от реагента тротуару идет с радостью и интересом к окружающему. К этим строгим, крепким зданиям из коричневого и серого камня, к оживляющему эту строгость красному дворцу, в котором какой-то (надо узнать какой и побывать) музей; некоторые заходят в «Пекинскую утку», в пиццерию «Mi Piace», в ресторан «Пирамида», и на лицах ожидание удовольствия… Вот построили недавно очередной отель, вот повесили прямо на стенах почти не отличающиеся от настоящих картин копии в золотистых рамах… Пушкинская площадь впереди, памятник. А там, дальше, в начале Тверской, угадываются, а в ясную погоду и видны башни Кремля…

Москва. Это ее родина, Москва. И она благодарна родителям, что появилась здесь, что она – москвичка. Может быть, лучше было родиться в Петербурге или где-нибудь у теплого моря, или в Лондоне, или в Голливуде. Но многим, очень многим вообще не повезло. Вон Алина, которая каждую минуту проклинает свой Сапожок, плачет, страдает, пишет отчаянные письма, длиннющие жалобы. Даше тоже есть на что жаловаться, и все-таки это совсем другие жалобы. Одно дело Москва – пусть тяжелый, огромный, опасный город, но с массой возможностей, а другое – какое-то захолустье, три улицы и два светофора, и никаких реальных надежд оттуда выбраться. Край цивилизации, который постоянно грызут дикость и мрак.

Да, Москва огромная, сложная и опасная. Даша ее и не знает почти. На какой-нибудь подробной карте наверняка и десяти точек, где бывала, не найдет. И даже не потому, что почти нигде не бывала, – бывает, но в основном в сопровождении мамы. И хоть ее напрягает это внимание, опека, хоть и пытается освободиться, иногда бунтует, но в душе понимает, что опека необходима. Действительно, опасности повсюду. Они подстерегают и в людных местах, и во дворах, в метро. Кажется, сделай что-то такое, что привлечет внимание, и тебя окружат, начнут цеплять, толкать и поволокут.

Однажды, по пути в музыкалку, они с мамой зашли в магазин – купить воды. Магазин был вечно пустой, тихий, каких много в центре. Непонятно, кто там покупает колбасу, хлеб, сырое мясо… Так вот забежать за водой или за сигаретами случайному человеку… Взяли воду, расплачивались, и тут услышали хлопок разбившейся бутылки у полок с напитками.

Мгновение назад полусонная кассирша как-то радостно ойкнула, возник охранник в черной форме, и на его лице было оживление. Дескать, наконец можно шевелиться, действовать… Оказалось, что женщина, молодая, хорошо одетая, задела бутылку, и та упала. «Надо оплатить», – стал доказывать охранник. «Но я же не специально! – женщина чуть не плакала. – Почему проход такой узкий?» – «Так вы не согласны, что нужно оплатить?» – охранник нахмурился. «Конечно, нет!» – «Евгений, вызывай милицию!» – вдруг закричала кассирша, словно на ее кассу напали.

Было видно, что маме очень хочется заступиться за женщину. «Пойдем, мам, – потащила ее на улицу Даша, – мы ведь опаздываем».

Она часто вспоминает этот случай, представляет, что оказалась на месте женщины. Нечаянно грохнула бутылку вина за две тысячи рублей. Да хоть за триста. И что ей делать?.. И даже не в деньгах дело, а вообще… жутко оказаться одной в такой ситуации…

А другое… Это можно посчитать каким-то заговором, кампанией, но сотни сюжетов на ти-ви, в интернете про педофилов, извращенцев, скорее всего, реальность. Не сказки же. Мама запрещает такое смотреть, а сама время от времени вспоминает, ужасается, требует быть осторожной. «Ни с кем никуда не ходи. Тем более к машинам не подходи. Затащат – и всё! Будь среди людей, никаких подворотен!»

Скорей бы хотя бы шестнадцать лет. А лучше – восемнадцать. Но и страшно оказаться взрослой. Что там, что там после школы? Все твердят, что именно сейчас всё для будущего закладывается, и головой это понимаешь, а вот так, в жизни… Каждый день вспоминать о будущем, строить планы на будущее, ради него и жить сейчас, в тринадцать-четырнадцать лет, это как-то очень стрёмно…

Не этого хочется, а другого. Но другого как-то и нет. Нет ощущения, что тебе именно столько лет, что это тоже жизнь, период в жизни – или позднее-позднее детство, или ранняя-ранняя юность. Конечно, уже много известно всяких мерзостей, гадостей, понятно, что дальше обязательно будет крепкая цепь всяких проблем и неприятностей, и все-таки хочется хотя бы намеков на сказочное, чудесное, необыкновенное. И когда уже дней через десять после Нового года наконец-то, после многих напоминаний Насти, пришел Дед Мороз (Даша знала, что это мамин и папин знакомый актер), она как-то искренне обрадовалась и с готовностью водила хоровод с нарядившейся Белоснежкой Настей и родителями, прочитала всплывший в памяти стишок про елочные шарики… А потом с улыбкой до ушей принимала подарок – флэшку в виде скрипичного ключа, хотя за несколько дней до этого сама покупала ее вместе с мамой в магазине «Белый ветер» на Садовом.

Да, хочется чувствовать, что есть не одна лишь беспросветно реальная жизнь, только вот как и где это другое искать, а главное, удерживать в себе? Наверное, потому и пьют алкоголь всякий, становятся наркоманами, чтобы не быть постоянно в реальности…

На лестнице станции метро парень в малиновой шапке-ушанке раздавал бумажки. Рекламу, наверное… Даша чаще всего брала, когда ей протягивали, и не потому, что там могло оказаться что-то полезное, а чтобы распространителям этих бумажек скорее освободиться от своих пачек. Помнила рассказ папы, как он, еще студентом, в девяностые подрабатывал таким же распространителем. Стоял на холоде, после лекций, протягивал рекламки, а люди проходили мимо, не обращая внимания. И как ему было тоскливо, и как он мысленно обзывал и ругал этих людей, просил, гипнотизировал: возьмите из моих рук и выбросьте в урну, которая в трех шагах впереди…

Даша приняла листок, сунула в широкий карман куртки. Прошла через турникет. На эскалаторе достала и стала смотреть, что там.

Это оказалась не реклама, а листовка. «Кто есть кто – истинное лицо оппозиции». И дальше про Немцова, Рыжкова, Удальцова…

«Навальный получил адвокатский статус, используя фальсификацию документов, и практически не работал в этом качестве. Старт его карьеры состоялся с места помощника губернатора правого, антинародного толка – Никиты Белых. Навальный учился в Йельском университете США по программе «Лидеры мира» и получал американскую стипендию на «борьбу с коррупцией в России»».

«Евгения Чирикова, «защитница Химкинского леса», в марте 2011 года встречалась с вице-президентом США Джозефом Байденом, который вручил ей награду «За храбрость». Представляете ли вы себе ситуацию, чтобы Путин награждал медалью за храбрость какого-нибудь Мэтью Джонсона, борца за Калифорнийский лес?»

«Вся деятельность Сергея Удальцова направлена исключительно на то, чтобы спровоцировать массовые беспорядки. Желательно с пролитием крови. Это, по мысли Удальцова, приведет к революции и возвращению социализма сталинского формата».

Опять эта политика. Одна политика! Все поносят друг друга, все друг другу враги. Выискивают грязь и прочее такое. И как при этом можно нормально жить, создавать что-то? Прав папа, когда про это говорит, но и он тоже… Он никогда ни с кем не объединится, потому что в каждом видит в первую очередь недостатки. И так повсюду, у всех.

Даша смяла листовку, хотела бросить на панель эскалатора, чтобы комок побежал вниз, подпрыгивая, отскакивая от трубок светильников. Так часто делают с такими вот ненужными бумажками, пустыми проездными билетами, с мелкими монетами… Нет, не надо. Как-то стыдно мусорить. Положила обратно в карман. Выкинет в ближайшую урну.

На платформе и в поезде, как всегда, особенно в последние два года, чувствовала тревогу. И дело здесь даже не в маме, которая постоянно тревожилась, ожидая плохого, – нет, мешало быть спокойной и уверенной то жуткое ощущение, что появилось и вселилось внутрь в тот день, когда в метро случились взрывы. Примерно два года назад.

Они с мамой поехали по каким-то делам, но точно не в школу, и тут на одной из центральных станций услышали от людей, что произошел взрыв. Было утро, народу много – плотные потоки текли по лестницам перехода, по платформе, вливались в подходящие поезда. Голос, усиленный и исковерканный мегафоном, произносил одно и то же почти без пауз: «Движение поездов по Сокольнической линии временно приостановлено. Пользуйтесь другими линиями или наземным транспортом».

Потоки шуршали слухами о взрыве, о жертвах и все равно текли; торопящиеся на работу хмурились, но, кажется, не от сострадания погибшим, раненым, а от того, что возникли проблемы проезда, нарушены их маршруты… И тут, как чёрная волна, по потокам пронесся слух о втором взрыве, и они начали стопориться, соединяться, перемешиваться. Кто-то поворачивал назад, к ближайшему эскалатору наверх, кто-то побежал, кто-то в панике закрутился… Показалось, что сейчас случится давка – настоящая, с растоптанными, вмятыми в пол…

Мама прижала Дашу к стене, заслонила собой, не зная, что делать. Они были недалеко от цели, оставалось проехать две-три остановки, но как садиться в вагон в такой ситуации. Два взрыва… Вполне возможен и третий, четвертый… Любой вагон опасен, любой человек. Любой человек из проходящих мимо…

Это ощущение угрозы, которая повсюду, и в любой, в любой момент может громыхнуть, сжечь, продырявить кусками железа, разорвать в клочья, постоянное ожидание страшного страшнее, чем само это страшное.

Этого, как говорили по телевизору, и добиваются террористы – посеять страх, панику, заставить людей прятаться и бояться. Всего и всегда бояться… Даша изо всех сил заставляла себя, особенно в метро, быть спокойной и уверенной в крепости стен, надежности поездов, в том, что люди рядом не убийцы, но, скорее всего, именно из-за этого заставления тревога только росла. В голове зажигались и росли, как бы наяву виделись кадры обгоревших, окровавленных, разорванных…

Родители часто злятся, что СМИ о чем-то важном молчат, не дают точную и полную информацию, но иногда грустят по тем временам, когда не было этого шквала сообщений об убийствах, катастрофах, чуть ли не ежедневных терактах по всему миру. «Тогда сообщали, но так – мелкими буквами внизу газетной полосы. А теперь из всех утюгов – взорвалось! рухнуло! убили! съели!»

Середина дня, людей немного, даже есть свободные сиденья.

Даша устроилась между пожилой женщиной и старичком – безопасное соседство, – положила сумку на колени, вставила в уши наушники, включила плеер. Прикрыла глаза. Наверное, можно и подремать. Даже не подремать, а так – поколебаться между явью и дремой. Интересное состояние. И этих пятнадцати-двадцати минут полудремы часто хватает, чтобы подпитаться силами, отдохнуть, и даже когда из поезда на «Коломенской» Даша выходила вялой, с одним желанием – рухнуть скорее в кровать, то уже через несколько шагов была готова к новым делам, к продолжению жизни.

Сегодня вторая половина дня обещала быть долгой и нелегкой, хоть и праздничной…

Еще на своем этаже у лифта почувствовала вкусные ароматы. Пекущаяся баранина, пироги… Мама уже вовсю готовит.

– О, привет! – встретила Дашу. – Переодевайся, поешь – и подключайся. Мы с папой запарились.

Папа чистил картошку, мама металась от заваленного пакетами и тарелками стола к плите.

Даша любила гостей и ходить в гости, хотя это бывало нечасто. Несколько раз в последнее время слышала от тех, кого приглашали на праздник, изумленное: «Домой? А мы всегда в кафе отмечаем». Да, у многих людей, похоже, не принято ходить в гости, привыкли встречаться на нейтральной территории. И странно, чем обеспеченней семьи, тем реже они зовут к себе, а предпочитают заказывать столы или целые залы в кафе, пиццериях, сушках.

Быстро съела два бутерброда и стала крошить колбасу на оливье. Папа поехал в садик за Настей…

К семи часам, на которые назначили приход гостей, всё было готово. Оба стола на кухне, поставленные в ряд, накрыты. Получилось четыре разных салата, тарелка с баклажанными рулетиками, яйца с красной икрой, пирожки. В кастрюле на пару – рис, в духовке – баранья нога.

Минуты ожидания первого звонка в дверь были тягостными. Настя то и дело садилась за стол и предлагала садиться родителям и Даше, не желая понимать, что это неприлично – есть до гостей… Папа то и дело заходил в свой кабинетик, открывал тетрадь с новой повестью, что-то вписывал, зачеркивал. Прибавлял и убавлял громкость радио.

– Найди какую-нибудь хорошую станцию, – попросила мама, – где энергичная музыка. А лучше – у тебя диск был с зарубежным панком.

Папа включил. Кухня наполнилась шумной, но и мягкой какой-то мелодией. Жужжание гитары, барабанная дробь, звон тарелок. И – голос:

– Анархиё! Анархиё!

– Ч-черт, – мама стала терять терпение, – уже четверть восьмого.

– Работают все, – отозвался папа. – Надо было в субботу делать…

– В субботу вообще никого из дома не вытащишь. Тем более Маша с мужем на дачу собралась, и Ленка уезжает…

В половине восьмого наконец стали собираться. Пришли дядя Сева, известный поэт, с женой тетей Никой, переводчица и однокурсница мамы тетя Маша и ее муж дядя Коля. Дарили маме цветы и еще что-то в цветастых бумажных пакетах.

После приветственных слов и поздравлений, радостной суеты, толкотни расселись. Обменялись разными личными новостями, выпили за «деньрожденьицу», а потом заговорили, конечно, о выборах в Думу и предвыборной президентской кампании; мама вспомнила, как они с папой встретили дядю Севу и тетю Нику возле автобуса, где собирали подписи за выдвижение в кандидаты Эдуарда Лимонова… Даша слышала, что это такой писатель и крайний оппозиционер; когда-то жил в Париже, стал гражданином Франции, а потом вернулся в Россию, чтобы заниматься политикой.

– Вы что, серьезно выдвигали этого субъекта? – удивился дядя Коля, высокий человек с выразительными, тяжелыми какими-то глазами.

– А что? – мама тоже удивилась. – Эдуард Вениаминович – герой.

– Ну, это смешно.

– А что не смешно? Кто не смешон?

– Явлинский, да по крайней мере Прохоров…

– Ха-ха-ха! – демонстративно посмеялась мама.

– Ладно, друзья, что теперь спорить, – вздохнул дядя Сева, – все равно Лимонова не пустили.

– И правильно, я считаю. Таких нужно держать подальше. Или вообще в изоляции.

– Да почему, Коль?! – снова вспыхнула мама.

– Из-за высказываний, из-за этих его штурмовых отрядов… Это же фашизм!

– Я читал программу его партии, – включился папа, – никакого там фашизма. Наоборот, во многом очень даже правильная. Флаг, конечно, провокационный был, некоторые поведенческие детали…

– Но есть же Рыжков, Немцов, Касьянов, Навальный, на худой конец…

– Навальный – может быть, но он не баллотируется. Рыжков полностью под Немцовым. А Немцов… – Папа на пару секунд задумался. – Я готов допустить, что у него есть разумные, правильные мысли…

– Немцов – враг! – перебила мама.

– Подожди, пожалуйста… Но вспомните, как он в девяносто восьмом, в разгар беды, свою отставку принял – как освобождение. Схватили с Кириенко пузырь водяры и побежали к бастующим шахтерам. Будто школьнички после уроков. Помните?

– А что им надо было делать? – спросил дядя Коля. – Упираться? В кабинетах баррикады строить?

– Если ты хочешь спасти Россию – надо бороться. А их выкинули, и они обрадовались. И ведь не секретари какие-нибудь: один премьер-министр, а второй – его заместитель! Кириенко хоть помалкивает, а этот… Вождь оппозиции, мать твою!

– Вождь журналистов, – поправила мама. – Его так Сережа Шаргунов назвал десятого декабря. Ходит туда-сюда, а за ним человек двадцать журналистов с микрофонами, диктофонами.

Дядя Сева усмехнулся:

– Очень точно, кстати, – вождь журналистов.

– И Касьянов тоже, – не мог успокоиться папа. – Отправил его Путин в дупу, он побежал. А потом стал возмущаться…

– Ребята, давайте выпьем за детей именинницы, – предложила тетя Маша. – Мы, кажется, совсем забыли, зачем собрались.

– Точно!

– С днем рожденья!

– Сейчас – за прекрасных детей!

– Что-то старшенький не идет, – забеспокоилась мама, чокаясь с протянутыми рюмками и бокалами. – Обещал ведь в полвосьмого как штык…

– Придет. На работе, наверно…

– Он ночами работает, днем спит.

– А где он?..

– В студии – монтирует клипы, чистит…

– М-м, интересная работа!

Мама махнула рукой:

– Ой, не очень-то… Он мечтает фильмы снимать, но это ведь…

– Там такая мафия, я слышал, в кино…

– Спасибо, что есть литература!

– Хм, в литературе мафия не меньше.

– Да ладно, поменьше! Деньги помельче, и мафия не такая злая. А в кино…

У мамы заиграл сотовый.

– Алло! А, привет, Сереж… Спасибо-спасибо!.. – Послушала. – С Ваней сидишь?.. Жалко… А приезжайте вместе – как раз дети и познакомятся наконец… Ну ладно, тогда до встречи.

Положила телефон на стол.

– Шаргунов звонил. Не может. Сын Ваня болеет, с ним сидит…

– Хм, – усмехнулся папа, – а если в этот момент революция?..

– Это, что ли, крестный звонил? – нахмурившись, спросила Настя.

– Да. Видишь, сынок у него заболел…

– Чей Шаргунов крестный? – не понял дядя Сева.

– Настин.

– М-м! У вас, оказывается, тоже очень всё спаянно. Кумовство в прямом смысле.

– Иногда и кумовство не спасает, – сказал папа зловеще. – Быть может, наступит момент, когда придется мне в предсмертных слезах крикнуть ему: «Сергей Лександрыч, ты ж мое дитё крестил!»

– А-а! – вспомнил что-то дядя Сева. – А он тебя шашечкой – вжить!

– Да ладно, – махнула мама рукой, – все будет хорошо. К тому же Солженицын пророчил ему президентом России стать.

Дядя Сева печально покачал бритой головой:

– Не исключено. Но, думаю, до времени этого не дожить уж ни мне, ни тебе.

– Почему это, Сев?

– Лет тридцать эта власть еще точно будет сидеть. Череда преемников. А потом, не исключено, что-нибудь пошатнется. Только мне будет тогда за восемьдесят, а скорее всего, и нисколько…

– Всеволод, – перебила его тетя Ника, – не разливай здесь свою грусть-тоску!

– Тем более что всё трещит по швам, – добавила мама.

Дядя Сева не сдавался:

– Трещать может еще очень долго. И однажды может треснуть так, что за пять минут – на дно. Как «Титаник».

– Вот это больше похоже на истину, – кивнул дядя Коля. – По-моему, с Россией всё уже ясно. – Он сказал это таким тоном, что по Дашиной спине пробежал холод.

– Что тебе ясно, Коль? – кажется, раздражаясь, спросила его жена, тетя Маша.

– Не хочу распространяться, чтобы не портить настроение. Лучше, наверное, выпьем?

Папа стал разливать.

– Выпьем, и расскажешь.

– Девочки, вы поели? – спросила мама. – Идите поиграйте. К торту я позову. Или сейчас отрежем…

– Я посижу. – Даше хотелось узнать, что там ясно с Россией.

– Я – тоже, – сказала Настя каким-то очень серьезным голосом, и мама не стала уговаривать.

Взрослые звякнули посудой с напитками, прозвучало: «С днем рождения!.. Счастья!» Выпили, заели.

– Ну, Николай, приступайте, – приготовилась слушать мама.

Дядя Коля поморщился:

– Не стоит…

– Давай-давай, вопрос важный.

– Росси-и-ия, – со вздохом протянул дядя Сева.

Дядя Коля пожевал, покусал губы и начал:

– Я люблю читать книги по истории, сам много езжу. Новгородскую область знаю до последней деревни, наверно…

– У Коли в Старой Руссе институтский друг живет, – объяснила тетя Маша.

– Да… Вообще люблю путешествовать как дикий турист… За Уралом, правда, не был, но север и центральную часть знаю неплохо…

– И что? – поторопила вопросом мама.

– И что-о… М-да… Скажу вам так: нету России… Точнее, людей, народа. Жизни нет… То есть, – вроде бы спохватился дядя Коля, – нельзя сказать, что прямо всё в руинах. Нет – много храмов возрожденных, и кое-где признаки цивилизации, а вот жизни – нет. И, думаю, случись что – некому будет уже подняться.

– Но, может, – заговорил дядя Сева, – всегда было такое ощущение? Посмотришь – пустота, а в роковые моменты – вот он, русский народ.

– Вряд ли. Да и откуда? Приходишь в деревню, десять-пятнадцать домов обитаемы, остальные пятьдесят – пустые… Те, что ближе к городам, еще живут за счет дачников, а дальние… Это как капиллярные сосуды в теле – пока они доносят кровь до каждой клетки, человек чувствует себя хорошо, а если отмирает одна клетка, две, тысяча… Так и с Россией, то есть с народом. Измельчание, вымирание, и этот процесс, видимо, уже необратим.

От этих слов у Даши заслезились глаза. Она с надеждой взглянула на папу – неужели он ничего не ответит? Пусть скажет, что нет, что обратим… Папа смотрел в стол, крутил рукой вилку. Но, кажется, уловил желание Даши.

– До самого недавнего времени я тоже так считал. Что уже всё, пройдена точка невозврата. Даже статью написал – «Остается плакать». Ну, в смысле оплакивать русскую цивилизацию… Но, я уверен, все-таки еще можно переломить ситуацию. Необходима цель для народа. Большая общенародная цель. – Даша это не раз уже слышала и опять приуныла. – И тогда реально начнут больше рожать, снова станут воспитываться мужчины, а не слизняки, появится, извините, энтузиазм.

– А какая цель? – как-то скептически прищурилась тетя Ника. – К войне готовиться? Или каналы копать?

– Ну почему…

– Ну а какая?

– Не знаю… В этом-то и проблема.

– Но вот же, я слыхал, Сколково строят, – явно шутливо сказал дядя Сева.

– Ага, а для рождаемости – материнский капитал, – подхватил таким же тоном папа. – Нет, это фигня… Из-за материнского капитала в основном тувинцы рождаются… Мы несколько лет назад были в Кызыле, и нам местная врачиха, она в роддоме работает, сама, кстати, тувинка, рассказывала: тувинка родит и тут же требует деньги: «Давай материнский капитал! Путин сказал!» И, говорит, убедить сложнее, что деньги эти просто так не даются, чем роды принять… Почти все роженицы нищие, безработица жуткая, но рожают и рожают.

– Вот они-то потом и придумают идею, – сказал дядя Коля, – и двинутся сюда, как Чингисхан.

– Не исключено.

– И на Калке их встретить будет уже некому.

Даша вспомнила цифры из учебника географии и хотела спросить: «А чеченцев, ингушей почему так много рождается?» Не стала…

Дверной звонок. Это пришла тетя Лена, мамина подруга, писательница, которая работала в каком-то агентстве по подбору персонала. Она долго поздравляла маму, одновременно извиняясь, что опоздала.

– На работе запарка вообще! Начало года, все друг с другом ругаются, увольняются. Как с цепи сорвались…

Тетю Лену усадили, стали наполнять тарелку едой, бокал – вином… Настя, не выдержав ожидания, подняла свой стаканчик:

– За Россию!

– Ух ты, прелесть какая! – хохотнула тетя Лена. – Но надо за маму выпить.

– Мы пили за маму много раз, – ответила Настя. – Папа и дяденьки даже красными стали.

Теперь уже засмеялись все. Дядя Сева объяснил:

– Это от горячей водички.

Настя потрогала бутылку водки.

– Она не горячая.

– Она внутри становится горячей, когда выпьешь.

– Не надо ребенка интриговать такими вещами, – перебила тетя Ника. – Это отрава, Настенька, просто взрослым иногда нужно немного…

– Да, надо иногда понемножку отравляться, чтобы реальность однажды насмерть не отравила. Но вы даже не пробуйте, девчонки, – язык обожжете, петь не сможете.

– Кстати, про песни! – аж подскочила на стуле тетя Лена. – Только что в инете увидела… Нет, сначала за именинницу!

– Деньрожденьицу, – не в первый раз поправил дядя Коля.

– Ну, мы все понимаем, за кого! Лиза, ты замечательный человек, талантливый поэт, у тебя прекрасная семья. И чтобы дальше было всё только лучше и лучше!

Чокнулись так, что показалось – сейчас бокалы лопнут. Выпили. Поели.

– Так что там про песни? – напомнил папа.

– А, да! «Пусськи» новую песню выложили! Знаете, где спели теперь?

– Да откуда ж нам знать – мы здесь празднуем…

– На Лобном месте! С фаерами, флагом… И там слова есть… – Тетя Лена глянула на Дашу, Настю. – Нет, не буду при детях.

– Говори, – разрешила мама. – Девочки, заткните ушки!

Настя заткнула, кажется, всерьез, Даша неплотно приложила ладони. Услышала:

– Бунт в России – Путин зассал.

– И всё? – усмехнулся папа.

– Нет, песня вообще боевая, а это – лейтмотивом…

– Можно уже открывать? – спросила Даша.

– Да. И, Даш, принеси айпад, а лучше – ноутбук. Посмотрим, что там…

– У меня включен, – папа поднялся, ушел на лоджию, вернулся с ноутбуком. – Где искать?

– Дай мне, – сказала мама. – Они у меня во френдах…

Нашли клип «Пусси райот», установили экран так, чтобы всем было более-менее видно.

– Включаю! – предупредила мама.

Почти без музыкального вступления раздался задыхающийся женский речитатив:

К Кремлю идет восставшая колонна!

В фээсбэшных кабинетах взрываются окна!

Суки ссут за красными стенами!

«Райот» объявляет аборт системе!

Дальше – почти неразборчивое продолжение куплета, а потом другой голос стал выкрикивать припев:

Бунт в России – харизма протеста!

Бунт в России – Путин зассал!

Бунт в России – мы существуем!

Бунт в России – райот, райот!

Песня, как и предыдущие их, оказалась короткой, а клип примитивным, но и смелым. На этот раз семь или восемь девушек в шапках-масках стояли на бортике Лобного места, совсем рядом с Кремлем. У двух были гитары без шнуров, третья махала синим флагом, а еще одна в середине песни зажгла фаер…

Посмотрев, взрослые стали обсуждать:

– Молодцы девчонки!

– Да что молодцы? Детский сад.

– Нет, ты не прав. В нынешнем безвоздушном пространстве и такое достойно внимания.

– Могли и снайперы над ними поработать…

– Но ведь это убогость. Особенно текст.

– Да, слова, конечно…

– И, с позволения сказать, музыка…

– С точки зрения панк-эстетики – нормально. В духе второго альбома «Дэд Кеннедис».

– А вот послушайте, – повысил голос дядя Коля. – Неужели вы думаете, что это просто девчонки собрались и такое устраивают? Наверняка за ними стоит какая-то мощная сила.

– Нет, ну конечно, кто-то за ними есть, – согласился дядя Сева. – По крайней мере, снимает вон, помогает. Ну и что? Результат-то неплохой. Особенно их выступление у спецприемника.

– А, я видела! – не удержалась Даша. – Классно.

– Вот и подрастающее поколение в курсе.

И снова разноголосица то ли обсуждения, то ли спора:

– Я слышал, за ними Гельман стоит…

– Ха! А я – что Центр «Э»…

– Да вполне могут и так – без никого. Собрались, план набросали…

– И что, их не задержали после этого?

Мама, прищурившись, как раз что-то изучала в ноутбуке. Отозвалась:

– Да, фээсбэшники набросились… Задержали нескольких.

– Отпустят, – махнул рукой папа.

– Как сказать, как сказать…

– Так, – мама закрыла комп. – А давайте стихи читать! Многие из нас их пишут, и уж точно все поэзию любят. Давайте по кругу. Не просто же пить и разглагольствовать… Начнем со Всеволода.

– Неожиданно. Я не готовился.

– Сев, ты всё наизусть помнишь, я же знаю…

– Что ж, – он погладил свою голову, – можно и почитать. Только нужно настроиться. – И кивнул на бутылку. – Расплескайте.

Папа стал наливать водку мужчинам, а дядя Коля вино женщинам.

– Только, пожалуйста, – попросила тетя Маша, – не про то, как вы девушку-еврейку пилой…

Дядя Сева смутился:

– А где вы его читали?

– Слышали однажды в Булгаковском Доме.

– Я тогда свежее. Там ни мата, ни ксенофобии…

– Но конфликт хоть есть? – посмеиваясь, спросил папа.

– Конфликт везде можно найти… Это про рабочих с Нижнетагильского завода, куда Путин приезжал. Там еще начальник цеха предлагал в Москву приехать и разобраться с оппозицией.

– Да-да, помним…

– И вот они построили новый танк, а дальше – возможный сценарий скорого будущего.

Идет от праздников усталый

Работник в банк.

Навстречу с Южного Урала

Выходит танк.

Он мчит, вздымая пыль с дороги,

Блестит броня,

Чтоб испугались бандерлоги

Его огня.

Тот танк из Нижнего Тагила,

Снимай очки.

Теперь ждет братская могила

Вас, хомячки.

Настя уронила на пол кусок хлеба. Умоляюще посмотрела на Дашу. Даша наклонилась, нашла, подняла…

На толпы, что в Фейсбуке завывают,

В которых бес,

Есть грозная машина боевая

Т-9 °C.

А в модном баре, где амфетамины

И тусклый свет,

Готовят молодые сисадмины

Для них ответ.

Они готовят эффективный

Отпор трудящимся Тагила,

Поскольку в классе креативном

Есть тоже творческая сила.

Ведь кто-то должен же у танка

Встать на пути.

Читает менеджер из банка

Рецепт в Сети.

В бутыль, что так ему знакома,

Где был абсент,

Он льет железного наркома

Ингредиент.

Промчались в мареве тусовок

Дни Рождества.

Сейчас серьезен он и ловок,

За ним Москва.

Он выждал нужного момента,

Заслышав гул.

И обвязавшись тарой от абсента,

Под танк шагнул.

Взорвались самодельные гранаты

И все горят.

Так снова на Святой Руси на брата

Поднялся брат.

Пусть только вынесет бумага

Мой горький стих.

Какая все-таки отвага

В тех и в других.

И в голос матери завыли,

Вокруг темно.

Одни из них в Нижнем Тагиле,

Другие – в Новокосино.

Даша не все поняла, уловила на слух, но ощущение от этого стебного вроде стихотворения было мрачное и тревожное. И папа только усилил эту мрачность:

– А что, вполне вероятно. Еще месяц-другой подобной лихорадки, и у кого-нибудь нервы стопудово не выдержат.

– Кстати, это стихотворение интересную проблему освещает, – сказал дядя Коля. – Позицию пролетариата.

– В смысле?

– Лет сто назад рабочий класс ненавидел хозяев фабрик и заводов, а заодно царя с правительством. А теперь рабочие ненавидят интеллигенцию. Видят в ней угрозу, что из-за интеллигенции закроют оставшиеся фабрики и заводы и они останутся без работы.

– Да, эт точно, – кивнул папа. – И если раньше рабочие все-таки ценились, то теперь желающих работать как грязи. И только кто-то вякнет про повышение зарплаты, ему сразу: да я тебя лучше уволю и возьму другого, без претензий. Или таджика обучу, который за «Роллтон» будет впахивать.

– А вообще, – спросила мама, – он есть, рабочий класс?

Тетя Маша улыбнулась:

– Стихотворение Всеволода демонстрирует – есть.

– Это вряд ли уже классом можно назвать, – отозвался дядя Коля. – Осколки, скорее. Хотя, судя по их поведению, рабочих этого Вагонзавода, где делают танки, они себя чувствуют гегемоном.

– Да ничего они не чувствуют – им указку прислали, они помитинговали, чтоб неприятностей не было лично у них.

– А, Сев, – вспомнил папа, – ты же недавно с Шаргуновым в Челябинске на заводе был. Что рабочие говорят?

– Хм, – дядя Сева потянулся, вспоминая что-то занятное. – Говорил в основном Шаргунов. Про антинародный режим, рабочие комитеты, про роль пролетариата… Рабочие слушали с открытыми ртами – наверно, с перестройки такой экспрессии не слышали… Потом, уже после официальной части, один мужик подошел и сказал, что тут не слова нужны, а автомат.

– Во, во, это правильно! – Папа стал наполнять рюмки. – Мне тоже «АКа» часто снится…

Дядя Коля поморщился:

– Что тут правильного? Опять революция?

– А как эту власть свалить? Она до последнего держаться будет. Точнее, до последней капли нефти.

– Так, Роман, ладно, – остановила мама. – Теперь твоя очередь читать.

Папин пыл мгновенно исчез:

– Я же не поэт.

– Не капризничай. У тебя есть стихи. Прочитай то, где считалочка.

– Считалочка? – оживилась Настя. – Вышел месяц из тумана?

– Нет, другая, грустная… Давай, Роман, сегодня я могу требовать всё на свете.

– Искать надо. Я наизусть не помню. – И он ушел на лоджию.

– Хороший кабинет, – оглянулся дядя Сева. – Отсек такой…

– Девочки, – заговорила тетя Лена, – а что вам на Новый год подарили?

– Мне – лампу-Лосяша! – бойко ответила Настя.

– Это что такое?

Мама объяснила:

– Настольная лампа в виде Лосяша из «Смешариков».

– М-м, интересно! А тебе, Даш?

– Сережку…

– Представляете, – стала объяснять мама, – такая сережка красивая, стильная – серебро, – но Даше больно. Обидно: то ли ухо зарастает, то ли она бракованная.

– Покажи, – попросила тетя Лена.

Даша выбралась из-за стола. Сережка лежала в шкатулке на ее письменном столе… Когда вернулась, папа уже нашел свое стихотворение, просматривал его, беззвучно шевеля губами.

– Ну-ка, – тетя Лена приняла сережку на ладонь. – Так, конечно! Она не для уха, а для пупка!

– Бли-ин, – расстроилась мама, – точно! И что делать теперь? Сдать обратно как-нибудь?

– Пусть лежит, – сказала Даша; сообщение тети Лены ее не удивило – сама почти сразу догадалась.

– Только не вздумай ничего прокалывать!..

– Что, мне читать или как? – папа раздраженно перебил маму.

– Да-да, дорогой, извини.

Папа кашлянул, сказал уже по-другому, как-то смущенно:

– Не судите строго… Отглагольных рифм вроде немного… Да, тут слово «шакалит» есть, но прошу учесть, что стих написан задолго до того, как Путин завел на него моду… «Сквозь сон» называется. – Еще кашлянул и начал:

Не у всех, конечно, но у многих:

Не понять, не сделать и не встать.

Хочется прийти в себя, взбодриться,

Сматериться как-нибудь опять.

Но лежу, и холодильник звонко

Сотрясает полочки свои.

Нужно ведь вскочить, ожить, заняться,

Не растрачивать единственные дни!

Не у всех, конечно, но у многих —

Сон глубокий, долгий и пустой,

Как богатыри, лежим вповалку,

Нас не трогает ни холод и ни зной.

Где жена? Ушла она куда-то.

Пошакалит, что-то нашерстит.

Дочка где-то в комнате соседней

Грустную считалочку твердит:

«Зайка бегал по болоту,

Он искал себе работу,

Но работы не нашел,

Он заплакал и пошел».

– Ну ничего, ничего, – похвалил дядя Сева. – Позитива, правда, не много…

– Да уж кто б говорил про позитив! – засмеялась мама. – Так, теперь я… Годичной давности, памяти Егора Свиридова.

Тетя Маша спросила:

– А кто это, извини?

– Парень, которого кавказец застрелил. В голову несколько раз…

– Это тот фанат, что ли?

– Во-первых, Коля, человек! И на его месте любой русский может оказаться. И будут убивать, а окружающие не шевельнутся… Об этом, в общем, стихотворение…

Стоят люди над моим в томате пассерованным телом.

Молча курят, крутят пальцем у виска.

Что я тут валяюсь с порванной грудью белой?

Что я тут блею, зарезанная тупая овца?

Что стоите без дела?

Никто вас, и не мечтайте, не осудит.

Пинайте смело, хорошие мои звери,

Замечательные мои люди.

После этого немного пообсуждали национальные проблемы в Москве. Все в той или иной степени были недовольны обилием гастарбайтеров, хамоватых кавказцев.

– Но ведь это участь всех столиц, – заметила тетя Маша. – Я вот в Хельсинки часто бываю, и там очень много арабов, африканцев, китайцев… А в Лондоне, Париже, Берлине…

– Я поэтому и уехала почти двадцать лет назад из Кельна, – сказала мама. – Там Германии и тогда почти не чувствовалось. Вернулась сюда, а теперь и у нас… еще хуже.

– Ты жила в Германии? – заинтересовался дядя Коля. – На каких условиях?

– Окончила институт и уехала. Работала в Кельнском университете…

– И по своей воле вернулась? – в его голосе слышалось искреннее недоумение.

– Ну да. А что здесь такого?

– Я бы вряд ли вернулся… Я, конечно, люблю Россию, но… но если выбирать между ней и Европой… Здесь жить изо дня в день – тяжело. Невыносимо даже, если сознавать, что живешь. Поэтому вот и глотаем горькую.

– Так, Коль, детей мне не… это. Все хорошо будет в России – мы победим и сделаем…

– М-да, сомневаюсь.

– Так, кто следующий читает? Маш, давай.

– Я не пишу стихов, ты что…

– Зато переводишь. Как раз что-нибудь из современной финской поэзии.

Тетя Маша повспоминала. Вспомнила.

– Да, есть одно. Только оно тоже невеселое.

– Поэзия, как и проза, редко бывает веселой, – сказал папа. – Слушаем.

Всклокоченные деревья стоят вдоль дороги.

Она гуляет в заболоченном парке и плачет о людях,

которые никогда не сумеют полюбить друг друга

с одинаковой силой и одновременно.

В метро пожилые мужчины вянут от остановки к остановке,

и она чует запах их тоски, ползущей туда,

где когда-то у девушек были платьица как цветочные поляны.

Пластмассовые Санта-Клаусы влезают в окна, как воры,

и никто не торопится снести обгоревшие развалины дома.

Эти женщины на дорожках цвета мочи,

они уже не такие миленькие, как бывало,

у них выросли небольшие усики

и с подолов свисают красные нити,

на которых мальчишкам впору вешаться.

Она гуляет под моросящим дождем в парке,

её каблучки всё глубже погружаются в грязь,

и кажется, что жизнь немного кончилась.

Поговорить об этом стихотворении и о поднятых в нем проблемах почти не получилось – пришел брат Алеша.

Он жил здесь же, на Коломенской, минутах в десяти от их дома. Однокомнатную квартиру ему несколько лет назад купил его папа, которого Даша никогда не видела… Алеша заходил нечасто – говорил, что много дел, занят сильно. И мама то как-то внутренне соглашалась с тем, что он вырос (ему было двадцать четыре), что нужно меньше встревать в его личную жизнь, то обижалась, что он даже не звонит, звонила сама каждый день, готовила и носила ему вкусненькое, порывалась прибираться в квартире.

И Алеша сам то выглядел и вел себя как взрослый парень, то как растерянный ребенок. Высокий, с бородкой, но ребенок. Глаза у него тогда становились какими-то детски беззащитными; у Насти иногда такой точно взгляд, когда она сталкивается с чем-нибудь непонятным, но касающимся ее лично, важным для нее. В последнее время это у нее часто было связано с нотной грамотой – уверенно читала ноты, но вот натыкалась на новый знак, и в глазах появлялась растерянность и беззащитность, и она просительно смотрела на Дашу, чтоб помогла.

А у Алеши такие перепады были связаны с работой. Когда появлялось много заказов и вдобавок они оказывались интересными, он обретал вид взрослого, уверенного, независимого человека, а когда заказов не было, сникал, терялся; по нему было ясно, что он не знает, что делать, как быть… И в основе растерянности лежали деньги – точнее, их отсутствие. То же случалось и с папой: когда получал гонорар, то тоже как бы взрослел, больше делал по дому – сменил унитаз, входную дверь, купил письменный стол для Насти, модерновый стеллаж для книг; он больше шутил, вел себя как-то именно как глава семьи. А когда с деньгами становилось туго, как-то съеживался, притихал, старался быть незаметней, как провинившийся…

Как-то раз Алеша всерьез напугал маму. Подарил ей айпад, когда айпады еще даже не продавались в России, а через неделю заявил, что уходит в армию, потому что здесь жить невозможно, устал бороться за существование, чувствует себя в таком обществе лишним. Мама, конечно, стала уговаривать: всё наладится. Предложила помочь найти ему другую работу – у нее есть связи, знакомства; убеждала, что его в армию все равно не возьмут из-за здоровья.

Алеша тогда много говорил про несправедливость, начальство, которое на нем и таких, как он, наживается, еще про многое… Слушая это из-за двери – ее отправили в другую комнату, – Даша, кажется, впервые именно тогда ощутила, что взрослая жизнь – жестокая вещь, и еда, одежда, оплаченные квитанции за квартиру не появляются сами собой. Поняла и испугалась, что сама в эту взрослую жизнь скоро попадет. Пусть через десять лет, но это все равно скоро.

А еще через несколько дней Алеша снова был взрослым, уверенным. Ему дали отличный заказ, заплатили солидный аванс. Он вернул папе какой-то долг, распил с родителями бутылку дорогого вина…

Сейчас Алеша, судя по всему, находился не в лучшем положении. Подарил маме букетик из трех роз, пробормотал поздравление.

– Спасибо, сынок, – поцеловав его в щеку, сказала мама. – Разувайся скорей. Мы тебя заждались.

– Может, пойду… устал…

– Ну посиди хоть немного. Поешь. Салат твой любимый – «Мимоза».

Алеша прошел на кухню, поздоровался с гостями. Мама накладывала еду на тарелку, тетя Лена поглядывала на него с интересом.

– Как, Алексей, дела? – спросил дядя Сева.

– Да так, всё нормально. – Он ответил вроде бы бодро, но эта бодрость была какой-то внешней, только подчеркивающей, что нормально совсем не все.

И через некоторое время, когда заговорили о высоких ценах на ЖКХ, стали выражать недоумение, почему съемные квартиры стоят так дорого и кто их снимает: «Ведь однушка – тысяча долларов! Это какая зарплата должна быть? Шестьдесят тысяч рублей минимум? А если двушка? Сто?..» – Алеша неожиданно раздраженно произнес, даже не произнес, а впечатал:

– Нужно ценить свою интеллектуальную собственность.

– В каком плане, Лёш? – спросила тетя Лена.

– Вы все здесь творческие люди, производите интеллектуальный продукт… Роман, Всеволод очень известные, и всё… – Он сделал паузу, видимо, подбирая нужные слова. – И небогатые, скажем так.

– Стихи – не нефть, – вздохнул дядя Сева.

– Это должно быть круче нефти. Просто нужно себя позиционировать соответствующе… Ром, на сколько ты заключил договор на экранизацию?

– Тебя экранизируют? – удивилась тетя Ника.

– Да это так, – отмахнулся папа, – все заключают такие договоры, и лежат потом без движения…

– Ну, – перебил Алеша, – на сколько?

– Триста тысяч.

– Триста тысяч. Что такое триста тысяч? Это ведь смешно!

– Да и тех не заплатили, – вставила мама. – По условиям, выплатить смогут, когда начнется производство.

– Севе вообще за последнюю книгу ни копейки не дали, – сказала тетя Ника. – Даже десять авторских экземпляров с боем удалось забрать…

– Зато в интернет-изданиях неплохо гонорарят, – сказал дядя Сева. – Книга – это для поэта роскошь.

– А в интернете сколько?

– Где сто долларов за стишок, где – сто пятьдесят.

Алеша хмыкнул:

– Тоже смешно! А пробовали требовать больше? Понимаете, например, что написали действительно отличное стихотворение…

– Бывает, но редко получается.

– Я знаю одного писателя, – заговорил папа, – который хотел больших гонораров… Он когда-то получил очень престижную премию и посчитал, что должен получать приличные деньги за свой труд. В журналах выбивал себе особые условия, в издательствах. Ну и в итоге его перестали печатать просто. Тем более что его книги с полок не сметали…

– Да, кстати, – добавила тетя Маша, – я часто с издателями общаюсь, и они дают понять, что издают поэзию, прозу себе в ущерб.

– Ну, так оно, в общем-то, и есть…

– Всё, я спать! – Настя неожиданно резко полезла из-за стола.

– Ой, загрузили ребенка своими разговорами, – пожалела тетя Ника. – Спокойной ночи, детка!

– Я не детка!

– Ник, не надо ее так называть, – мягко потребовала мама. – Нам пришлось с одной преподавательницей по пианино даже расстаться – она ее упорно деткой называла.

– Извините…

– Я тоже, наверно, – поднялась и Даша; только когда Настя напомнила о сне, она почувствовала, что очень устала. – Хорошо вам посидеть.

Мама сказала вслед:

– Умойтесь, зубы почистите.

Войдя к себе, Даша сразу увидела лежащий на кровати ноутбук. Зеленый огонек зарядки манил открыть, углубиться в разные сообщения, ссылки, фотки… Нет, не надо.

Переложила его на тумбочку, стянула покрывало. Постояла над кроватью и направилась в ванную.

Проходя мимо кухни, услышала почти злой голос папы:

– …Да потому, что русскую литературу в безделушку какую-то превратили! На «Письмовник» заставляют молиться! Акунин у нас – чуть ли не совесть нации! И я не удивлюсь, когда писателей народ давить начнет, как паразитов…

Нет-нет, всё. Спать. Завернуться в одеяло, спрятаться и уплыть.

Глава 5

4 февраля 2012 года, суббота

В позапрошлом году субботу сделали учебным днем. Поначалу это очень напрягло и возмутило – целый день был выброшен из жизни, захвачен школой. Но постепенно то ли привыкли, а скорее почувствовали, как это классно: не семь-восемь уроков, а пять, иногда шесть. Вроде бы мелочь, но оказалось, что за неделю это получается существенное облегчение – к воскресенью приближались не измотанными до последней степени, когда остается лишь одно желание – валяться на кровати, а все-таки более-менее способными что-то делать.

Вдобавок суббота не стала строго обязательным днем – можно было не прийти, сославшись на занятия в секциях, в музыкалке, – в этот день в основном повторяли прошедшее, закрепляли, вспоминали то, что учили месяц-два назад.

Но вот уже второй или третий раз в этой только что начавшейся четверти в субботу устраивали контрольные, диктанты. И, что самое напряжное, начало занятий назначали не в девять утра, как обычно по субботам, а в час дня. И до шести вечера. Полдня торчишь дома бесцельно, маешься, а потом, уже уставший от безделья и ожидания, сидишь на контрольной…

Такие субботы совпадали с массовыми акциями протеста, шествиями за честные выборы. Ну, то есть не совпадали: по радио начальники прямо говорили, что это делается в интересах учеников, для их безопасности. «Лучше находиться на занятиях, чем болтаться где попало и подвергать себя опасности».

Родители Дашу в эти субботы в школу не отпускали. Мама звонила директорше и говорила, что у нее в этот день музыкальная школа. На самом же деле Даша сидела дома с Настей, а родители уезжали на митинги и шествия… Сегодня, четвертого февраля, они стали готовиться с самого утра.

– Где-то ведь были шерстяные колготки, – перебирала мама вещи в комоде. – Вечно, когда надо, ничего не найдешь… Сколько там градусов?

– Сказали, что шестнадцать, – отвечал папа; он не сидел, как обычно, у себя, не писал и не читал, а бродил по квартире, то и дело поглядывая на часы.

– Ну, это еще терпимо. Онищенко вообще за тридцать обещал.

– Ему велят, он и минус сто объявит…

– Как думаешь, лучше в уггах идти или в сапогах?

– Онищенко советовал в уггах.

– Я серьезно!

– Я тоже!.. Я-то откуда знаю, что там будет? Может, реагента насыплют, и каша… Если сухо, то угги, конечно.

– Слушай, Ром, а давай тебе сапоги купим? Давно ведь собирались.

– Да ладно…

– Как ты в туфлях? Одно дело – от метро до работы, а тут… Всё, сейчас заедем – на «Автозаводской» есть «Обувной рай».

Папа усмехнулся:

– Мне не надо рая.

– Я серьезно. Сейчас заедем и купим.

– А вы куда? – пришла из своей комнаты Настя. – Опять за Россию?

– Да, доченька. Веди себя хорошо, ладно? С Дашей не ругаться.

– Угу…

– И на пианино поиграйте обе. Слышите?

– Да.

Даша отметила: мама не сказала о фаготе… С фаготом все-таки, кажется, получается закончить.

Татьяна Петровна, у которой Даша занимается сольфеджио, работает в школе Гершвина, и она заинтересовалась Дашиным голосом: «У тебя, несомненно, есть вокальные данные». На днях Даша сходила на прослушивание, педагогам понравилась. Школа Гершвина недалеко от станции «Новокузнецкая», по их линии как раз. И, главное, сказали, что духовые инструменты влияют на вокал не лучшим образом, так что если Даша выберет пение, то нужно будет от фагота отказаться. По крайней мере, от серьезных на нем занятий.

Даша не стала тут же тормошить маму: я хочу петь. Выжидала. Мама тоже не заводила об этом разговор, но о фаготе как бы забыла. Решала, видимо, для себя, может, с папой советовалась.

Если что, у Даши есть мощный довод за вокал: там много будет джазовых стандартов, а это значит, что она подтянет английский язык, который ей стопроцентно необходим…

В начале двенадцатого, подробно проинформировав Дашу, где какая еда, где спрятаны деньги, «если что», еще раз наказав вести себя хорошо, никому не открывать, мама и папа ушли.

Даша походила по квартире, ставшей вдруг просторнее без родителей, точнее, без их суеты. Взяла ноутбук, устроилась на широкой кровати в спальне. Открыла сайт «Сумерек», но ничего интересного не нашла. Решила глянуть, куда родители отправились.

«Субботнее шествие «За честные выборы» станет третьей массовой акцией протеста после декабрьских митингов на Болотной площади и проспекте Сахарова, – сообщалось в одной статье. – В 20-градусный мороз колонны демонстрантов пройдут от Калужской площади по улице Большая Якиманка до Болотной.

Согласованная с властями численность участников мероприятия – 50 000 человек. По состоянию на 17:00 мск на официальной странице шествия в Facebook о намерении посетить акцию заявили 27 340 пользователей, «ВКонтакте» – 8843».

Дальше подробно описывался маршрут шествия, место проведения митинга и состав выступающих, координаторы колонн; какие улицы будут перекрыты для движения автомобилей… Но главное было в комментариях:

«Друзья! С вами на все 100! – писал tesla87. – Не бойтесь мороза! За морозом будет весна! НО ТОЛЬКО ЕСЛИ ВЫ ПОБЕДИТЕ 4 февраля! Если победят они (кто у власти), ДЛЯ НАС весна наступит не скоро! Москвичи, на вас вся надежда! Не посрамите!»

А вот vovan:

«Народ не хочет жить при власти воров и жуликов и при этом кричать: ПУТЛЕРУ ХАЙЛЬ! Выборов нет, назначают, как в Азии. Путин правит по принципу «Зачем стадам плоды свободы, их должно резать или стричь».

«Да вы посмотрите на главарей оппозиции! – восклицание otumn. – Это те же воры и жулики, но только без власти. Вот дорвутся и развалят Россию окончательно».

Sandra:

«С первого взгляда видно, что акция проплачена, отрепетирована. Сцена, микрофоны, чаёк, все дела. Госдеп бабла не жалеет».

«Во-во! – otumn. – США достаточно напечатают денег на любые революции. Они хотят не справедливости, равенства, хорошей жизни простому гражданину, а просто уничтожить еще одну великую державу. Конкуренты никому не нужны!»

«Слушайте, господа! – снова vovan. – Чем лить здесь дерьмо, шагайте-ка скорее на Поклонную и клянитесь там в верности Путлеру. Начало мероприятия в 13 часов. Говорят, что и заплатить могут за участие».

– Что там еще на Поклонной? – бормотнула Даша и стала набирать «Поклонная гора» в новостях.

«Москва, 4 февраля, 13.00. Поклонная гора. Согласованный митинг против оранжевой революции в России, – было написано в первой же ссылке. – Каждый, кто хочет Великой России, а не великих потрясений, должен сказать свое слово. Нет – пятой колонне, нет – оранжизму, да – России!.. С нами Профсоюз граждан России, с нами Кургинян, Максим Шевченко, Анатолий Вассерман, Михаил Леонтьев, Александр Проханов и многие другие патриоты России. Мы можем по-разному видеть пути достижения величия России, но мы все твердо знаем, что оранжевый путч означает крах нашей государственности.

Наших прадедов обманули в феврале 1917-го. Нас и наших отцов в декабре 1991-го. Хватит! Никаких больше революций! Все на Антиоранжевый митинг!»

– А родители, значит, на оранжевом… Что такое вообще оранжевый… Оранжизм…

Даша набрала «оранжизм». Заголовки ссылок запутали: «Национал-оранжизм как стратегия русского возрождения», «Оранжизм – угроза народам мира», «Оранжизм – это всерьез и надолго», «Оранжизм – это не глупость, а измена»…

В начале недели в их школе появились парень и девушка. Молодые и симпатичные, улыбчивые. В сине-белых пуховиках… Даже не в самой школе появились, а во дворе. И стали раздавать шедшим на уроки старшеклассникам какие-то брошюрки. С теми, кто приостанавливался, заговаривали о том, что не надо травить себя алкоголем и сигаретами, лучше ходить в спортивные секции.

Даше брошюрку не протянули, и она прошла мимо, но медленно, прислушиваясь к их словам. И запомнила: «Много тех, кто против сильной России, кто напускает оранжевый туман. И только здоровая молодежь может его развеять!»

Телефон. Прежде чем Даша успела до него дотянуться, Настя крикнула из комнаты:

– Звонят!

– Я слышу!.. Алло.

– Привет, – это была мама, – как вы там?

«Как вы там?» всегда почему-то Дашу очень злило, и она ответила, отчеканивая каждое слово:

– Мы здесь хорошо.

– Что делаете?

– Я – читаю.

– По программе?

– Да.

– Давай, учебу нельзя запускать… Мы купили папе сапоги очень хорошие, едем на Калужскую.

– Еще на Поклонной горе что-то сегодня.

– Да, я слышала. Там путиноиды беситься будут.

«А вы кто?» – чуть не спросила Даша. Сдержалась. Тем более по телефону этого говорить не стоит. Может, вечером, и как-нибудь мягче… Вопросов много… И всё больше и больше…

Положив трубку, минуту-другую просто лежала, глядя в потолок. Потолок был сероватый; обои меняли довольно часто, а до потолка никак не добирались…

Открыла почту и сразу обнаружила письмо от Алины, девочки из города Сапожка. Она продолжала почти каждый день долбить Дашу жалобами. С Нового года Даша ей не отвечала, а она все пишет, пишет…

«Привет, Даш! Чего молчишь? Куда-нибудь уехала или некогда? Да, у вас жизнь бурлит, а здесь вообще. Из школы до дому, и всё. Все эти кружки, хор – фигня и убогость. Сижу «ВКонтакте», но что-то ни с кем переписка не получается. Напиши мне что-нибудь! Как твои успехи на фаготе? Да, у нас тут случай случился вообще! Одна девочка в прошлую субботу пошла из Кривеля, это деревня такая недалеко, но пешком далеко, конечно… И одна девочка пошла оттуда к нам сюда на дискотеку. И, дура, пошла в туфельках прямо, в колготках тонких. Ну, чтоб не переобуваться. Пыталась вроде попутки останавливать, но никто не останавливался. И, короче, обморозила себе ноги. Ее сначала в нашу больницу привезли, а потом скорее в Рязань. Не знаю, спасут или нет… Дура, конечно, в мороз так идти, но я ее понимаю. Я бы тоже пошла, наверно… Скорей бы хотя бы девятый класс закончить. И куда-нибудь. Хоть в Рязань, а лучше в Москву, конечно. Вот, мечтаю, приеду, как в старых фильмах, с чемоданом – и новая жизнь! Смешно, конечно, я понимаю. Не думай, что я съехала совсем, но только не могу уже, Даш…»

И еще много-много строчек. Плотных, как крепкие нити… Боясь в них запутаться, Даша закрыла письмо. Опустила голову на подушку, снова уставилась в потолок. И представилось, что вот звонок в дверь, и на пороге стоит Алина. На плече большая сумка. «Можно?» Входит. «Вот приехала. Не знаю пока, куда, как, что. Можно у вас пожить?»

Стало отчего-то жутко, аж кончики пальцев защипало. Не из-за самого появления Алины, а из-за другого. Наверное, из-за всех сложностей, что это появление за собой принесет… Сейчас в ее воображении и Алина, и сама Даша были уже взрослые, и вообще Даша жила отдельно, самостоятельно, многое зависело от нее. Ну и что? Это самое легкое, если мама тут же связывается с родители Алины и Алину возвращают обратно домой, в ее Сапожок… Нет, Даша заставила себя думать о том, что решить, пускать или не пускать Алину, нужно именно ей – ей, Даше, искать место, где уложить Алину, найти плечики для ее одежды, заботиться о ней, помогать с работой или учебой, с отдельным жильем… И ведь таких ситуаций происходит и происходило множество. Особенно здесь, в Москве. Сотни и тысячи. Так вот Москва и стала за несколько десятилетий огромнейшим городом, так вот, наверное, вообще происходит перемещение людей по стране и по миру… Но каково, действительно, хозяевам впускать в свой мирок посторонних. Тут гости на три часа приходят, и уже хоть и радостно, но неуютно, а если пожить…

Успокоила себя неискренним, вымученным: не надо в четырнадцать лет себя такими мыслями мучить, вот если случится в восемнадцать, двадцать, тогда и решит… Да, эта мысль слегка успокоила, хотя понимание, что в любом возрасте будет решать не легче, чем сейчас, царапало, но и как-то душило, лишало воли и сил.

С трудом выпуталась, приподнялась на локте, забралась в новости о сегодняшнем шествии. Почти сразу наткнулась на трансляцию.

Какая-то девушка в белой шубе восторженно говорила, высунувшись в окно:

– Мы наблюдаем, как народ скандирует лозунги! Люди идут общей волной!

Камера посмотрела вниз – по широкой улице двигалась действительно огромная и плотная масса.

– Они видят нас и нас приветствуют! Настроение у всех очень хорошее!

Потом в мониторе ноутбука возникла другая девушка, в салатовом пуховике. Рядом с ней мужчина, на его голове – танковая башня.

– Я стою рядом со знаменитым уже человеком-танком! – вскрикнула девушка. – Представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Алексей Глотов, я человек-танк. Я сделал это, – он указал на сооружение на голове, – своими собственными голыми руками.

– Это железо?

– Это наноброня.

– А что это всё означает? Танк, надписи?

– Это некий художественный образ. Бумажный солдат, жестяные доспехи Дон-Кихота… Такой символ самопожертвования и отваги.

Девушка сделала вид, что испугалась:

– Мы же здесь собрались мирные люди – на Кремль никто не идет! Это значит, что вы более воинственный, чем все остальные?

– Может быть, где-то да. У меня серьезные намерения. – И человек-танк, девушка и стоящие вокруг люди засмеялись.

Возник юноша в очках и оранжевой шапочке. Он сказал, при каждом слове выпуская в воздух клуб пара:

– Итак, голова колонны подходит к Большой Полянке, а мы вернемся на Калужскую площадь и посмотрим, опустела она или там еще ждут своей очереди двинуться участники.

Тут же в уши ударило сиплое, но мощное многоголосие:

– Путин, Путин, уходи, и никто не приходи! Путин, Путин, уходи, и никто не приходи!

Держа перед собой черно-красную растяжку: «Честных выборов не бывает», по улице шли одетые по большей части в темное, некоторые в масках. Над ними – черные, черно-зеленые, черно-красные флаги. Картинка была довольно устрашающей, тем более что люди двигались как-то не прогулочно, не расслабленно, а довольно твердо. Почти маршировали. Может быть, специально выбрали хвост колонны, чтобы не тесниться, не семенить, не тормозить… Да, по-боевому шли. И Даша вздрогнула, заметив среди этих боевых своих родителей. Мама с папой тоже выкрикивали, но уже другой лозунг:

– Власть миллионам, а не миллионерам!

– Ну вот мы увидели, что и анархисты, замыкающие шествие, двинулись по Якиманке, – снова появился юноша в оранжевой шапке. – Но, как мне сообщают, через рамки металлоискателей еще проходят припоздавшие участники. А мимо нас, вслед за общегражданской, проходит колонна либералов…

– Я всё жду, – перебила еще одна девушка, в сиреневом пальто, – когда будет колонна буддистов, о которой сообщают социальные сети.

Послышалась музыка. Камера поймала грузовичок с колонками в кузове.

– О, это, если я не ошибаюсь, звучит «Интернационал», – усмехнулся юноша. – Видимо, не стал дожидаться медленно двигающихся коммунистов и решил вырваться в голову колонны.

– А вот вэдэвэшники с флагами!

– Выглядят очень приветливо…

– Так, – приложила девушка ладонь к уху под беретом, – мне сообщают, что у нас Мирзоев… Владимир Мирзоев, известный российский режиссер… Антонина, вам слово!

Девушка в салатовом пуховике припрыгивала (наверно, от холода) возле бородатого пожилого мужчины.

– Да, рядом со мной Владимир Мирзоев. Владимир Владимирович, как ощущение?

– Ощущение хорошее, – неспешно, раздумчиво как-то начал бородатый. – И вообще, движение – это жизнь, а остановка – смерть.

– Вы с какой колонной шли сейчас?

– Я? Я – в колонне моих друзей. Это самообразованная колонна моих друзей… Я думаю, что вообще наше движение по этой улице, это прежде всего движение людей, которые чувствуют друг друга, чувствуют момент, воздух времени. Это писатели, поэты, композиторы, музыканты, которые не то чтобы думают одинаково, но чувствуют, что страна проходит какую-то очень важную точку истории. Эту точку называют часто точкой бифуркации.

– Точка невозврата?

– Можно назвать и точкой невозврата.

– А как вам люди?

– Я рад, что людям не лень выходить, не останавливает мороз. И в ситуации некоторой безнадеги они все-таки продолжают двигаться.

– Спасибо! – тряхнула головой девушка и посмотрела в камеру. – С нами был режиссер Владимир Мирзоев.

Снова окутанный паром юноша в оранжевой шапке и девушка в сиреневом пальто.

– Что можно отметить, – заговорил юноша, – портретов Чурова, в отличие от предыдущих акций, больше нет. Видимо, вопрос выборов в Думу уже не стоит на повестке дня. Это, конечно, антипутинское шествие, и главный лозунг: «Путин – уходи!»

– А сейчас, – включилась девушка, – мимо нас проплывает огромный, извините, презерватив с надписью: «Предохранимся от Путина».

– Ну вот, что и требовалось доказать.

– Кстати, вчера я услышала самую неожиданную версию, почему Путин должен уйти: есть регионы, в которых приходится сжигать урожаи вместо того, чтобы продавать их государству по ничтожной цене… И это самое страшное, что у каждого человека есть свое конкретное недовольство чем-то в политике Путина.

– Ну что тут скажешь, – развел руки юноша. – Не забудем, не простим.

– Да-да! – девушка засмеялась, словно услышала очень остроумную шутку. – Точно!

Странно: там, в компьютере, кипели страсти, бились волны энергии, а Дашу тянуло и тянуло в сон, прямо как бы кто-то давил сверху на голову… Она закрыла ноутбук, сразу стало тихо. Опустила голову на подушку и тут же провалилась…

– Я хочу кушать, – голос Насти; сон сразу отскочил.

– А я – спать.

– Ну дай мне покушать!

– Бли-ин! – Пришлось подняться, идти на кухню. – И про себя не говорят: кушать. Надо говорить: хочу есть.

Посмотрела, что там в кастрюлях, сковородке.

– Гречку будешь?

– Да-а! С молоком.

Молоко в холодильнике нашлось. Даша включила плитку на тройку, чтобы гречка не подгорела… Ожидая, когда подогреется, зашла в папин кабинетик. Хотела включить радио, но тут взгляд наткнулся на шеренгу его книг. Штук пятнадцать. Разного размера, цвета, даже надписи на корешках одни шли снизу вверх, другие – сверху вниз. Самой толстой и вообще внушительной была первая – крайняя слева. Большими буквами только имя и фамилия. Черные буквы на каком-то розово-коричневом фоне.

Когда эта книга вышла, Даше было года четыре. Запомнилось, как они ехали в автобусе из садика – зима, за обледенелыми окнами темно, в салоне почти пусто. И папа вынул из сумки книгу. На обложке была его фотография. Красивая – папа стоял в пальто с поднятым воротником и смотрел куда-то в сторону, за край обложки, с интересом и тревогой…

– Прочитай, что здесь написано, – предложил папа, показав на два слова над фотографией.

Даша, конечно, не умела читать, знала лишь «а», «о». Но догадалась, что если здесь изображен папа, то должно быть написано, как его зовут. И она четко, по складам, громко сказала:

– Роман Сенчин.

– Ух ты! Ты правда прочитала? – папа обнял ее. – Правда?

– Правда.

Дома папа долго радовался, что его дочка – так он и говорил: «Моя дочка!» – научилась читать. Но почему-то другие слова читать не предлагал. Сам, наверно, не верил, просто хотелось порадоваться…

А сейчас, вспомнив об этом, Даша удивилась, что ни разу не заглядывала в его книги. Поздравляла папу с очередной, гордилась, обнаруживая в интернете его фотографии, слова, что он «новый Чехов», «единственный писатель-реалист наших дней», что написал «лучший роман о нулевых». Но вот открыть и почитать как-то даже в голову не приходило. И родители не предлагали, вроде как-то даже ограждали ее от папиных книг… Книги всегда стояли где-то высоко, и лишь после того как папа устроил кабинет на лоджии, стали часто попадаться Даше на глаза.

– Ну как, – появилась Настя, – сготовилось?

Даша вернулась к плите, перемешала шипящую гречку, выключила плиту, отставила кастрюлю. Наполнила кашей глубокую тарелку, поставила на стол.

– Иди ешь. Молока сама налей.

Взяла ту первую книгу и, устроившись на родительской кровати, открыла.

Первый рассказ назывался «Общий день» и начинался так: «Алена вспоминает обо мне раз в два-три года и просит провести с нею день. Ей, наверное, становится слишком хреново, и она набирает номер моего телефона. Мы учились в одном классе все десять лет, когда-то полудетски дружили, я носил ее сумку, пробовали целоваться, и туман этой близости не дает нам окончательно забыть друг о друге и теперь, когда у нас совсем разные жизни. Да нет, какие они разные… Цепь одинаково мертвых дней. И, чтобы почувствовать, что время идет, мы встречаемся и один день проводим вместе.

Это любопытно, когда девушку видишь изредка, – ты ее знаешь и помнишь с семи лет, – и постепенно она превращается в старуху. Нет, даже не постепенно, когда встречаешься с ней раз в два года, а скачками. Бах! – вот она еще чуть свежая, пытается следить за собой, нравиться, она бодрится; бах! – и вот ее словно пришибли; бах! – это никому не нужная развалина, одутловатая, обвисшая, с опаленными спичкой усишками. Еще через несколько подобных столкновений она действительно будет старухой».

Даша поежилась. Показалось, что сама становится такой развалиной. Годы щелкают, как секундная стрелка, и она прямо на глазах стареет, будто в фильме ужасов.

Да, понятно, почему ей не советовали… Но, может, дальше будет по-другому… Рассказ-то, полистала, некороткий.

Шрифт мелковатый, диалогов мало, действия тоже. Герой рассказа и Алена гуляют по Петербургу, едят в кафе, и постоянно герой мысленно злится и всех проклинает…

Даша читала бегло, пропуская абзацы, особенно черные мысли героя. Но вот в одном месте задержалась. Проползла взглядом несколько строк два, три, четыре раза, пытаясь понять истинный смысл написанного. Но истинного не было, никакого подтекста она не нашла. Было только то, что написано. И Даша не могла поверить, что это написал ее папа, тот, кто так переживает за Россию, считает, что те, кто сейчас у власти, ее губят. А сам…

А сам вот что написал и напечатал под своим именем, своей фамилией… Фамилией, которую носит и она тоже…

«История – цепь занятно-кровавых баек, которые время от времени можно почитать по обкурке, перед тем как срубишься.

Сейчас ею, кажется, пропитано все вокруг. Книжки всякие исторические горой на прилавках, церкви трезвонят на каждом углу, по телику только и твердят, что Россия – великая держава, у нее великая история, великое предназначение, у нее свой великий путь. Чем сильнее мы увязаем в дерьме, тем громче орем об истории, тем яростнее дергаем за веревки колоколов. А я так считаю: всегда Россия валялась пьяной в углу и просила пожрать и еще долбануть водяры. Всякие немцы, шведы, англичане, французы совали ей то, что просила, и снимали взамен с нее шапку, сапоги, полушубок. Иногда Россия эта поднималась, била кого-нибудь в морду, отбирала одежонку обратно и снова валилась в угол, пила и просила пойла еще… Всё здесь делали иностранцы, но нашими трясущимися с похмелья руками».

Когда стало ясно, что здесь только то, что написано, первым желанием было вскочить и отнести книгу обратно. Сунуть на полку и забыть. И больше никогда… Но, пересиливая какую-то злую обиду, Даша долистала рассказ до конца.

Хорошего финала не нашла: герой выклянчивал у одноклассницы деньги взаймы и, попрощавшись, бежал покупать наркотики.

Полежала, успокаиваясь, пытаясь убедить себя, что это на самом-то деле всё не так страшно. Книга и книга… И, может, это один только такой рассказ… Вначале вот так, а потом лучше и лучше. В книгах так часто бывает…

В следующем рассказе обнаружила их семью. Правда, фамилию они носили Маркины, но всё было узнаваемо: папа писатель, мама ухаживает за маленькой дочкой, которую тоже зовут Даша; есть старший сын – Алеша… И вообще всё очень похоже, но так как-то описано, что хочется плакать. В каждом предложении тоска и безысходность. И обреченность.

Наугад открыла еще в нескольких местах. Выхватывала взглядом строки: «Но сейчас, сейчас мне хочется водки… Кое-как опустошили обе бутылки, с отвращением опрокидывая горлышки в рот… Он ушел и в ту же ночь повесился… Сейчас-сейчас глаза зальет смертоносная жижа. Сейчас-сейчас наступит черная ночь… Я терял свои принципы один за другим. Говорю «терял», потому что теперь в запасе их не осталось».

Да, словно бы какая-то смертоносная жижа плескалась внутри страниц, или эти черные буквы, тысячи букв, были засохшим ядом, который в любой момент может стать каплями и плеснуться на нее… Даша закрыла книгу, осторожно закрыла, чтобы там действительно ничего не случилось, не лопнуло, не потекло, и понесла на лоджию. Поставила рядом со следующей, под названием «Минус».

«Минус», дальше «День без числа», «Вперед и вверх на севших батарейках», «Московские тени», «Лед под ногами», «На черной лестнице»… Кто читает книги с такими названиями? Ведь сразу ясно, что там никакого плюса. Одни минусы, минусы…

Быстро пошла, почти побежала к себе. По дороге подобрала с родительской кровати компьютер… Залечь у себя, найти что-нибудь… Что? Раньше очень любила «Кавказскую пленницу», но сколько ее можно пересматривать…

Настя выстраивала мелких игрушечных человечков и животных из разных шоколадных яиц в вереницу. Вереница уже получилась на полкомнаты. Тоже как шествие какое-то.

– Да-аш, а сок у нас есть? – спросила таким тоном, словно Даша обязана была знать.

– Сходи и посмотри.

– Я смотрела – нету.

– Ну и что тогда меня дергаешь?

– Ты же моя сестра.

– И что?.. Хм, интересно…

– Ты должна обо мне заботиться.

Даша плотно закрыла дверь. Пожалела, что нет замка. Сначала легла, но лежать было как-то тошно. Перебралась в кресло, накрылась одеялом, как пледом. Открыла ноутбук. На экране застыл что-то выкрикивающий человек. Ну его… Убрала. Покопалась в пришедшей почте. Быстро наткнулась на подборку свежих анекдотов и афоризмов. Начала читать с охотой, но анекдоты все были какие-то невеселые, гадковатые.

«Как-то сложно считать своей второй половиной существо, с которым у тебя более 100 физиологических различий».

«В 15 лет мне нагадали, что все деньги я буду тратить на женщин. Сейчас мне сорок, у меня жена и три дочери… Честно говоря, трату денег я представлял себе иначе».

«Приходишь домой, садишься на диван и – тишина. И сам решаешь, одиночество это или свобода».

«Глупые женятся, а умные выходят замуж».

… Зачем папа такое написал? Может быть, раньше думал так, а потом передумал?.. Но можно ли про Россию вообще так писать?..

А вот ролики лучших флэшмобов понравились. Понравились, да.

В основном это были массовые танцы на пляжах, в торговых центрах – вдруг человек двадцать-тридцать начинали слаженно и синхронно двигаться, иногда даже без музыки, посреди хаотичного мира. И это зрелище было впечатляющим, слегка пугающим; некоторые посторонние люди и пугались, даже падали со стульев, шезлонгов… Вроде бы каждый сам по себе бродит по магазину или дремлет на песочке, но вот по какому-то знаку происходит превращение в единое целое…

Был и действительно страшный флэшмоб: тротуар оживленной улицы, и неожиданно, волной, словно от какого-то ядовитого газа, несколько десятков человек падают. И лежат. И что самое удивительное, да и страшное, – обычные прохожие почти не обращают на это внимания, продолжают идти по своим делам. Перешагивают через неподвижные тела, морщатся от того, что скорость их движения замедлилась… Может быть, конечно, прохожие видят камеры, может, лежащие неубедительно играют потерявших сознание, поэтому не пытаются оказать первую помощь, узнать, что случилось… Да нет, вроде бы все реалистично. И даже инстинкт самосохранения не срабатывает, чтобы нос зажать, побежать. Нет, люди упорно идут туда, куда им нужно… Неужели так может произойти и на самом деле, когда из какой-нибудь трубы вырвется столб ядовитого газа и люди, оказавшиеся в эпицентре, попа́дают? Тоже не станут помогать?.. Даже внезапно начинающие танцевать вызывают большее недоумение, чем валящиеся на асфальт.

Даша выбрала и самый добрый флэшмоб – «Подними бутылку». То есть не то чтобы прямо добрый, а… как там?.. полезный.

В торговом центре собираются человек пятьдесят ребят и девушек. Одни садятся в кафе на этаже, другие стоят около стен, у перил. Делают вид, что общаются, по двое-трое, что все не вместе, а так, случайно здесь. На пол, в двух шагах от урны, кладут большую пластиковую бутылку. Люди проходят мимо, замечают, конечно, бутылку, но никто не убирает. В лучшем случае отпинывают ближе к урне. И вот один юноша все-таки нагибается, поднимает и кладет в урну… Все начинают аплодировать, дарят букет, благодарят… Юноша смущен, но и, кажется, рад такому вниманию. И хочется тоже оказаться на его месте, тоже поднять бутылку, и чтобы это оценили…

Звонит телефон.

– Даш, телефон! – кричит Настя.

– Я слышу!

Это опять мама.

– Ну, как у вас?

– У нас всё нормально, – говорит Даша. – А у вас?

– Тоже. Скоро приедем. Ты там на кухне приберись, достань из холодильника огурцы, еще что есть. Мы с дядей Сережей приедем.

– Ок.

– Это мама? – голос Насти. – Скажи, чтобы сок купила.

– Купите, пожалуйста, сок. Настя просила.

– Да-да, хорошо… Кухню приведи в божеский вид…

Даша моет посуду, выкладывает на стол колбасу, соленые огурцы в целлофановом мешочке, сыр, сливочное масло…

– О, отрежь мне колбаски, – тут как тут Настя.

Даша молча отрезает и идет к себе.

– А хлеб?! Я бутерброд хочу.

«А сама не можешь?» – тянет спросить. Но Насте еще рано с ножом. Мама недавно увидела, что она пытается что-то резать, ругалась…

Времени половина шестого, а почти темно, и уже ничего не хочется. Позвонить родителям, чтобы открыли дверь сами, и лечь… Но уснуть вряд ли получится – тех минут дремы днем хватило для еще долгого вялого бодрствования… Да, блин, надо на пианино позаниматься. Хоть чуть-чуть. Мама спросит, и ответ Насти выдаст, что не занимались – обманывать Настя не умеет. Правда, за одним исключением – кто начал ссору. Докапывается обычно Настя, потом начинает реветь, и шишки валятся на Дашу…

Садится за инструмент; Настя доедает бутерброд, смотрит телевизор. У Спайнч Боба отрываются ноги, руки, выскакивают глаза…

– Давай на пианино играть, – говорит Даша.

– Ну тут же мультик.

– Они постоянно идут. Садись… Сейчас родители придут, мама будет ругаться.

Настя запихивает в рот остатки батона, забирается на стул.

– Так, спину держи, как учили. Сыграй сначала «На катке» и остальное, что разучили, а потом немного сольфеджио поучим…

Занятие, конечно, закончилось Настиными слезами – Даша, типа, резко ей говорила… Но к приходу родителей и дяди Сережи, слава богу, успокоилась.

Папа был заметно выпившим, а дядя Сережа – непонятно. Лицо загадочное, правая бровь приподнята. Церемонно поздоровался с Дашей, Настей. Протянул по шоколадке «Альпен гольд».

– Раздевайся, проходи, – буркнул папа, стягивая сапоги с меховой подкладкой.

– О, пап! – воскликнула Настя, – у тебя новая обувь?!

– Ну, зима же… зимняя обувь… Проходи, Серег, не жмись.

– Да я не жмусь. На крестницу вот смотрю, на Дарью. Растут… под враждебные вихри.

Потом сидели на кухне, ели пельмени, курицу-гриль (купили возле дома в ларьке). Взрослые возбужденно обсуждали сегодняшнее шествие и вообще политику. Радость, что собралось много людей, тут же сменялась грустью, что ничего это не изменит.

– Успокаиваем так свою совесть, – говорил дядя Сережа. – А Васька слушает да ест.

– Россию ест, – подхватывал папа, – Россию.

Даша спросила:

– Пап, а вы что, с этими… ну, с анархистами шли?

– И с ними, и так… А ты откуда знаешь?

– Видела вас в трансляции.

– Да? – вздрогнула мама. – Где трансляция?

– Ну, потом покажу… А почему вы с анархистами?

– Ваш папа – давний либертарианец, – усмехнулся дядя Сережа.

– Не надо, – папа, наоборот, поморщился, – я против определенных меньшинств, которые хотят стать большинством. Даже лозунг придумал на случай гей-парада: «Педерастия – опасней героина».

– Роман, – сверкнула мама глазами, – можно это не при детях?

– Но я поддерживаю принцип «Честных выборов не бывает». И действительно разделяю идеи анархистов. Но, к сожалению, на нынешнем этапе развития цивилизации анархия невозможна.

– Мы и с националистами прошли, – добавила мама, – дядю Севу там встретили.

Дядя Сережа налил себе пива:

– Какая разница, где идти? Главное, что много тысяч пришли в одно место и прошли. Мирно прошли. А если бы вместо Болотной хлынули на Манежку…

– Это надо было десятого декабря делать, – перебил папа. – Теперь – поздно.

– Н-да… Теперь нужно изобретать, что делать в будущем. – Голос дяди Сережи потерял свою обычную бодрость, басок превратился в мягкий и жалующийся полушепот. – Иногда убеждаю себя, что мое дело – писать. Моя миссия… А всё внутри сопротивляется. Глянешь новости, и прямо подбрасывает – надо бежать, спасать, что-то делать… Это как врача «Скорой помощи» заставлять заниматься научными исследованиями…

– Меня тоже, – сказала мама, – всё чаще трясет. Ведь захватила власть настоящая банда, неприкрытая, и теперь просто грабит страну. Да нет, не просто! Еще и глумится. И мы терпеть должны?..

Папа вздохнул:

– Вот в этом глумлении всё и дело. Объяви они диктатуру, закрой Думу, «Эхо Москвы», запрети собираться больше трех, и стало бы легче. Понятнее. А так – суверенная демократия.

Даша слушала, и ей хотелось о многом спросить. Особенно папу. О его книгах, тех словах про Россию… Сейчас, понимала, при дяде Сереже, не стоит. Но через час или два, или завтра подвернется подходящий момент… А спросить необходимо, иначе как вот так жить вместе, быть родными…

Чтобы не сорваться, Даша ушла из кухни.

Вид ноутбука вызвал что-то вроде тошноты; спать по-прежнему не хотелось, а тяжесть давила и давила… Попробовать почитать? Много чего надо по школьной программе… Нет, это не сейчас. Вот на подоконнике лежат толстенные тома «Гарри Поттера» и, потоньше, «Сумерек». «Гарри Поттера» не открывала давным-давно…

С неделю назад в Москву приезжал Рэйф Файнс, который играет в фильме Воландеморта. В одном торговом центре возле Москва-Сити должна была состояться автограф-сессия, и девчонки из класса решили поехать. Даже отличница Лиза, которая года два уже смеялась над поттерианами, стала выбирать, в чем поехать, какую из книг взять для автографа; полдня, как потом рассказывала, потратила на поиски волшебной палочки среди игрушек под тахтой.

Девочки звали с собой и Дашу. Но она отказалась. Не то чтобы прямо не хотелось – какие-то дела были, мама не отпускала… И хорошо, оказалось, что не поехала.

Как потом рассказывали девочки, на втором этаже торгового центра была установлена сцена, микрофоны, играла музыка. Собралось очень много людей, и они вели себя удивительно культурно – занимали очередь и стояли. Полчаса, час, полтора… Некоторые были в костюмах персонажей «Поттера», даже взрослые. Почти у всех в руках книги, у некоторых – волшебные палочки. Атмосфера, девочки говорили, была очень хорошая, праздничная. Наступила половина восьмого, когда должна была начаться сессия. Потом еще полчаса, сорок минут. И где-то тут появился Рэйф в окружении охранников… Как отметила Аня, сначала он улыбался, но когда увидел, сколько собралось людей, растерялся. Черкнул по пути к сцене несколько автографов, сказал в микрофон несколько невнятных слов, еще поставил десятка два подписей и рванул на другой этаж. За ним побежали все эти сотни поттериан, охранники стали их удерживать. В общем, произошла целая свалка… Девочкам автографы не достались, и они очень переживали, как-то так переживали, словно признались парням в любви, а парни ответили: «Ха, ха, ха».

– Ну видишь, недаром он Воландеморта сыграл, – попыталась Даша успокоить Аню. – Таким же гадким и в жизни оказался.

Аня действительно как-то сразу успокоилась:

– Ну да. И в жизни… Нет, еще хуже. В жизни – трусливый. Знаешь, как он от нас сиганул! Вообще…

На другой день Аня сказала, что выбросила в мусоропровод и очки Гарри, и все книги, диски, волшебную палочку, шарфик, журналы…

– Представляешь, мама так обрадовалась! Сама, оказывается, собиралась от хлама избавиться, хотя бы на дачу отвезти, но боялась. Детство, типа, моё. А тут я сама!..

Даша не выбрасывала, но уже давно не открывала книг о Поттере, не смотрела фильмы. Раз как-то глянула, что там Настя смотрит, оказалось, «Тайную комнату». Задержалась, и стало так смешно и грустно, что скорее ушла… Кажется, увлечение «Гарри Поттером» было в другой какой-то жизни, а на самом деле – еще год с небольшим назад ходила наряженной, с волшебной палочкой, на премьеру первой части «Даров смерти» и очень злилась, когда ребята постарше смеялись над некоторыми сценами, а потом, еще через полгода, на второй части, сама очень часто прыскала – было смешно…

Все детство прошло с «Поттером». Лет в пять-шесть увидела в гостях первый фильм, вытребовала у родителей купить кассету, множество раз пересматривала, с нетерпением ждала новые серии, со страхом думала: «И как же я буду, когда история кончится?»

А вот, оказалось, легко живет и после того, как все кончилось. Ну, не легко живет, но вполне обходится… «Сумерки» уже увлекали слабее, и здесь Даша ощущала искусственность – надо чем-то увлекаться, и она увлекается «Сумерками». А исчезнут они, и трагедии не будет. С окончанием «Поттера» же, как была еще с год назад уверена, мир весь погибнет.

Громко и зло отбарабанила на пианино пьеску, направилась на кухню, как объяснила себе самой, чтоб выпить сока.

– …Вот недавно новость была, – услышала возбужденный голос мамы. – Девочка в Нижнем Новгороде десять лет не выходила из квартиры. Закрылась в четырнадцать, сейчас ей двадцать четыре. Говорит, по своей воле закрылась, даже в окно почти не смотрела… И я не удивляюсь – такая страшная жизнь, что хочется бежать куда-нибудь, закрываться на все замки… – Увидела Дашу: – Отлично сыграла, молодец. Дядя Сережа сначала решил, что это по телевизору концерт.

– Да, здорово! – подтвердил дядя Сережа. – В новой жизни нам будут нужны люди искусства. Особенно – молодежь.

Даша спросила, как-то резко раздражившись:

– А эта жизнь что, так плоха?

– Пресна. Нет развития. Мы дадим толчок развитию всего – экономики, искусства, промышленности. Повторение двадцатых годов прошлого века. Тем более что все указывает на то, что эти двадцатые годы станут нашими. Правящая элита поупирается лет пять-семь и слетит. И придем – мы!

– Понятно.

Но, видимо, в ее «понятно» была слышна ирония, потому что дядя Сережа загорячился:

– Сегодня прижимается всё, любая инициатива. Силы народа уходят в песок. Особенно – созидательные силы. Зато процветает либерализм. Власти он удобен и неопасен: занимайся собой, своей личной жизнью, отхватывай кусочки, откладывай про запас. Тем более что в любой момент любого можно схватить за шкирку и вытряхнуть кусочки или припугнуть, чтобы отдал большую часть… При нас будет не до кусочков. Конечно, абсолютного равенства не достичь, но обогащение будет справедливым. Изобрел действительно полезную государству вещь – получай награду, хорошо работаешь руками – тоже. Над всем будет стоять не личность, как сейчас, а – идея.

– И что это за идея? – спросила Даша.

– Возрождение России!

– Да, Серег, – вздохнул папа, – ты утопист.

– А ты не согласен с моей идеей?

– Да, в принципе, согласен. Как и еще сто сорок миллионов или сколько там нас осталось… Только вряд ли это возможно.

– А что здесь невозможного? Так существуют все уважающие себя государства. Вот мы ненавидим США, но они достойны уважения. Как сильные враги… У них меняются президенты, сенаторы, конгрессмены, и тем не менее третье столетье у них одна и та же цель, которую они стремятся реализовать.

– И какая у них цель? – Дашу это действительно заинтересовало.

Дядя Сережа пожал плечами:

– Подчинить себе мир. В том числе и нас.

– Китай не позволит, – сказал папа.

– Да что Китай… Китай с ними по-серьезному ругаться не будет.

– Я говорю насчет нас. Китай нас сожрет, а не американцы.

– А, в этом смысле… Может быть. Еще лет двадцать китайского роста, деградации Европы и нашего увядания, и Китай нас затопит… Сейчас мы еще цепляемся за Европу, но, судя по всему, скоро цепляться станет не за что.

– И есть еще мусульманский мир, – напомнила мама. – По-моему, он нас проглотит раньше Китая и Америки.

– Кстати, да…

– Вы так говорите, – возмутилась Даша, – будто Россия вообще ничто!

– Да так оно почти и есть, – грустно отозвался папа.

– Ладно-ладно, – дядя Сережа улыбнулся, – без депрессии. Шансы есть. Борцы имеются. Я в тринадцать лет пришел на баррикады у Дома Советов и с тех пор не сдаюсь…

– Да, Серег, – сказал папа, – только теперь, когда появились Пономарев, Гудковы, я понял, что ты был прав, когда пробивался на прошлых выборах в Думу от «Справедливой России»…

– Но слишком рано я это начал.

– Слишком ранний ты ребенок слишком медленной весны, – продекламировала мама, и папа с дядей Сережей невесело посмеялись.

Даше снова стало тошно и тоскливо; она быстро выпила стакан сока и пошла к себе. Не дошла. Села на Настину кровать, огляделась. Это большая комната, но она совсем небольшая, узкая… Родительская спальня вообще крошечная, кровать занимает больше половины… Не квартира, а клетки какие-то…

Интересно, что Настя сидит и слушает взрослых. Уже часа полтора где-то слушает и слушает… Чего она в итоге наслушается?..

Поднялась и прокралась к двери на кухню. Папа как-то размыто, заплетающимся языком, говорил:

– Серег, я по секрету… Меня, мою последнюю книгу, на премию правительства выдвинули… И, может, если дадут, взять и хлопнуть ему по е…

– Роман! – вскрикнула мама. – Не выражайся.

– Двинуть по хлебальнику. А?

– Кому?

– Ну кому, блин! Пу!.. И сказать: «Россия без Путина!» Спокойно так в микрофон. И ведь вся страна услышит…

– Хм! – с удовольствием усмехнулся дядя Сережа. – Это почти по сюжету моего «Чародея».

– Да?

– Не помнишь? Там главный герой нечто совершает в адрес президента… И у Прилепина в «Саньке» на него покушаются. То есть пирожным, что ли, бросают на фуршете… Моральное унижение.

– Да, точно, – сказал папа упавшим голосом. – Было, уже было… Хоть не в жизни, так в прозе.

– К тому же, если не ошибаюсь, премию правительства России уже присудили.

– В смысле?

– Фазилю Искандеру дали. В конце прошлого года. Не знаю, само вручение было или еще нет, но премия – ему.

– Точно?.. Твою мать!.. – в папином голосе послышались слезы. – Всё этим старикам! Тридцать лет ничего нормального не пишет, а сыплется и сыплется!..

Даша не выдержала и ушла. Повалилась на кровать и лежала в полутьме. За окном колыхались огни соседнего дома, фонарей, всех этих огромных микрорайонов… По потолку бежали и бежали непонятные тени.

Через несколько минут в комнате послышались шаги, щелчки. Заработал телевизор. Настя наконец-то устала.

– Тетя Оксана, – противный голос взрослого, притворяющегося ребенком или сказочной зверюшкой, – а правда, что солнышко пьет воду?

– Конечно, Степашка! Это солнышко забрало ее из блюдца на подоконнике. Воду солнечные лучики превратили в пар, и она стала облачком. Когда облачков становится много, они собираются в тучку и проливаются на землю дождиком.

– А-а, и вырастает травка!

– Пра-авильно, Степашка!

Даша накрыла голову подушкой.

Дядя Сережа уехал в начале одиннадцатого. Даша все еще не спала – нужно было поговорить с папой. Необходимо… Выждав, пока родители приберутся на кухне, мама уйдет в спальню, она поднялась.

Папа сидел за своим столом и как-то зачарованно слушал радио.

– День четвертого февраля обещает войти в историю России как символ преемственности традиции сопротивления произволу. Номинальный фаворит президентской гонки демонстрирует разнообразие предвыборных приемов. Сохранение фигуры Владимира Чурова во главе Центризбиркома девальвирует любые шаги в направлении прозрачности выборов. Имитация массовой поддержки со стороны бюджетников обернулась конфузом для властей.

– Пап, – тихо позвала Даша, на самом деле очень боясь заговорить.

Папа досадливо или просто устало ответил:

– Ну что?

– Пап, – его тон странным образом придал ей сил, – я спросить хотела… важное.

– Ну?

– Я спросить хотела… Ты вот… ну… ты за Россию?

Папа фыркнул:

– Ты прямо как Настя выражаешься!.. – Он убавил громкость радио. – В каком смысле – за Россию?

– Ну, за Россию? Или нет?

– Конечно, за Россию. Это моя родина, как же я могу быть против…

– А почему… – У Даши в горле забулькало что-то горькое. – А почему ты пишешь такое?

– Что я такое пишу?

– Ну, что Россия пьяной валяется… ничего не может… иностранцы только…

Папа поежился:

– Где это у меня?

Даша кивнула на полку. Папа проследил за ее взглядом, приподнялся, взял ту самую книгу.

– Где?

– Ну, там первый рассказ… – Она удивилась, что папа не помнит, что сам писал. – Дай… – Нашла нужный абзац.

Папа взглянул, кивнул, лицо его слегка разгладилось:

– Это было написано в девяносто шестом году. Самое беспросветное время. Больной, бессильный президент Ельцин обманом переизбрался на второй срок. Полная разруха, нищета. И у героя рассказа такое настроение… Тем более что он совершенно бездуховный тип.

– Но написано – «я». И его зовут, как тебя.

– Кхм… – Папа, кажется, напряженно искал, как ответить. – Понимаешь, – начал медленно, – понимаешь, в художественной литературе такое случается… Это такой… н-ну, прием такой… Имитация документальности.

– Зачем?

– Как сказать… Чтобы сильнее воздействовать на читателя… А я это сделал… хотел, чтобы люди как-то очнулись, почувствовали, что все мы падаем в пропасть. Иногда полезно… Понимаешь?

– Ну, не очень… Это по-любому очень неприятно читать.

– Для этого и писалось, – папа всё больше оживлялся. – Знаешь такую поговорку: «Через тернии – к звездам»?

Даша кивнула, хотела спросить: «А где там звезды?» – но папа не дал, говорил свое:

– Есть такой поэт, патриот, Николай Зиновьев, и у него есть строки: «По-настоящему любя, я надавал ему пощечин, чтоб он скорей пришел в себя». Это он про русский народ. Его многие за это ругают, но он прав, что так написал. И многие такое писали…

Папа говорил и говорил, и постепенно из школьника, которого поймали на чем-то плохом, опять превратился в настоящего папу, который имеет право поучать, объяснять. И в конце концов не то чтобы убедил Дашу, а утомил… И она уже рефлекторно кивала, про себя повторяя, как бывало, когда ее ругали за двойки и тройки: «Скорей бы кончилось, и уйти».

Вот папа замолчал, его лицо снова стало жалковато-растерянным; он просительно глянул Даше в глаза и произнес:

– Понимаешь?

– Да, пап… Спокойной ночи?

– Спокойной ночи, дочка.

…Уже в кровати услышала из спальни:

«Пятнадцать клевых людей на проекте «Дом-два»,

С нами Ксенья Собчак и Ксюша Бородина.

На-на-на-на-на-на,

На-на-на-на-на-на…»

«Неужели он до сих пор не кончился?» – успела удивиться перед тем как провалилась в сон. Теплый и мягкий, спасительный.

Глава 6

26 февраля 2012 года, воскресенье

Даша, конечно, читала учебники по истории, худо-бедно знала, как развивалось человечество, но действительно осознала это, только когда они классом побывали в Историческом музее: всё строится на военных победах, они – ключевые вехи истории страны. И если даже это не победы, то сражения, где было проявление массового героизма, обретена слава.

Так, наверное, везде и всегда. Благополучные десятилетия без войн остаются белыми пятнами. Жили и жили люди, и что?..

На памяти Даши Россия ни с кем не воевала, но что-то похожее на боевые действия происходило постоянно, чуть ли не ежедневно. Стоило включить телевизор или окунуться в Сеть – и сразу: тут убили, там взорвали, там обезвредили, захватили, обнаружили схрон с оружием, пресекли, предотвратили… Часто становилось непонятно, почему она сама, Даша, в жизни ни разу не сталкивалась с чем-то таким. Со взрывами, перестрелками, группами захвата.

Лишь однажды, когда были взрывы в метро, они с мамой оказались где-то рядом с по-настоящему опасным. Даже не географически рядом, а так… Ощущение было, что вот где-то здесь, и в любой момент, смерть может проглотить и их…

С интернетом понятно, там все можно, но и телевидение как бы смаковало трагедии, любой негатив. Даша долго не могла понять, почему так, почему не запрещают крутить сюжеты об убийцах, насильниках, террористах. Все эти «Чрезвычайные происшествия» и «Дежурные части». Недавно только вроде бы догадалась: показывают специально, чтобы дать людям понять, то есть большинству людей: «У вас всё более-менее в порядке, и будьте довольны. Вокруг вон многим хуже, чем вам». И дальше следовал вполне определенный намек: «Не стремитесь что-то менять, не высовывайтесь, иначе рискуете потерять свое какое-никакое, но благополучие».

Может, конечно, это только так ей казалось, но ведь должно же быть какое-то объяснение такому шквалу…

Наверное, из-за этого большинство людей живет тихо и незаметно, мало где бывает, соблюдает осторожность, не проявляет свое недовольство, хотя недовольны чем-либо практически все – кого ни послушаешь, все жалуются. Вот были шествия, собирали, говорят, до двухсот тысяч, но что такое двести тысяч для двенадцатимиллионного города…

А с другой стороны, появляются всё новые и новые террористы, экстремисты. Они ведь чего-то добиваются. Но, может, и не конкретные причины заставляют их взрывать и убивать. Да и тысячам недовольных писать на картонках: «Путин, уходи!» и идти по улице. Дело здесь в чем-то другом…

Вот родители… Когда у них все в порядке, живут, словно бы не замечая друг друга, и постепенно это незамечание перерастает в раздражение, обмен колкими словами и, бывает, заканчивается ссорой. Когда возникают проблемы с деньгами или еще что-то случается, какие-то сложности, когда внешний мир угрожает семье, родители становятся мрачными, нервными, но в то же время как-то объединяются, и тогда очевидно, что они муж и жена, готовы защищать детей, дом, себя. Но по-настоящему они близки вот в эти месяцы, когда у них появился, а скорее, отчетливо обозначился, общий большой враг. И они часами говорят о проблемах, но не своих, не семейных, а страны; они уже не только муж и жена, а – соратники.

Часто спорят, горячатся, но не ругаются, а приводят какие-то доводы, аргументы (когда же спорят о бытовом, то очень быстро начинают обвинять друг друга), и почти всегда кто-нибудь соглашается: «Да, ты прав… ты права… нужно сделать именно так…»

И вот сейчас в спальне они тоже хоть и неспокойно, но ровными голосами, без грубостей, обсуждали, куда именно ехать:

– На Триумфальной Настя, жена Удальцова, будет, звала туда, – говорила мама.

– Я понимаю, что там будет весело, – отвечал папа, – но надо быть, где круг может не сомкнуться. По «Эху» сказали, что проблемные места – между «Красными воротами» и «Чкаловской» и от «Смоленской» до «Парка культуры».

– И что, мы вдвоем замкнем пробел?

– Ну хоть что-то… Давай знаешь как – выйдем на «Парке культуры» и пойдем в сторону «Маяковской».

– Это же несколько километров!

– Потихоньку… На людей посмотрим.

– А-а, – мама засмеялась, – ты хочешь увидеть объемно. Писать собрался?

– Может быть.

– Ладно, согласна. Но если что – возьмем машину.

– Да, кстати, идея. Проедемся.

– Давайте обедать, – вышла мама из спальни, – нам уже ехать скоро… Даша, помоги на стол накрыть!

Расставляя суповые тарелки, Даша спросила:

– А куда вы собрались?

– Сегодня Белый круг на Садовом кольце. Мы с папой решили поучаствовать.

– А что это?

– Протестная акция. Ну, такой креативный протест – люди будут стоять на тротуаре, взявшись за руки.

И Даша неожиданно для себя сказала:

– Я тоже поеду.

Мама удивленно уставилась на нее. Ответила не сразу. Точнее – спросила:

– А Настя с кем?

– Не знаю… Я тоже хочу сама посмотреть.

Стали обсуждать с папой, как быть. Мама настаивала, что детей лучше не брать – вдруг провокации. Папа был, в принципе, не против ехать с Дашей и Настей. Тем более что Настя тоже стала проситься.

– Я флаг возьму. – Сбегала к себе и принесла трехцветный флажок, который ей подарили Девятого мая.

Наскоро поели, сгрузили посуду в раковину и отправились… Белые ленточки родители прикалывать не стали, но мама надела белое пальто, а папа взял с собой – «на всякий случай» – белую кепочку, в которой был в Евпатории.

Решили выйти на «Парке культуры» и пойти вверх по Садовому кольцу. Если где-то будет пробел в цепочке людей – встанут.

– Нас немного, но мы – сила, – бодро сказал папа и подмигнул Даше: – Да, дочь?

Но первой ответила Настя:

– Мы – Россия!

Даше осталось усмехнуться. Она вспомнила, как несколько дней назад она нашла в интернете ролик «Россия без Путина», в котором, как ей показалось, очень правдоподобно показывалось, что случится, если оппозиционер Навальный и его сторонники придут к власти. Буквально за два года Россия почти перестанет существовать.

«Март 2012 года. Выборы президента отменены, Государственная Дума распущена, на проспекте Сахарова собрался самый большой митинг – тысячи ликующих несогласных. За месяц в стране создано двести партий, власть делят между собой либералы из девяностых и воинствующие националисты. Создано Временное правительство. Международное сообщество приветствует наступление эры настоящей демократии в России.

Май 2012-го. Весь крупный бизнес перераспределен. Борис Немцов возглавляет «Газпром», жена Алексея Навального – «ВТБ», Евгения Чирикова – Минтранс и «Роснефть». В качестве жеста доброй воли ядерный арсенал России передан под контроль США. После конфликта во власти националисты уходят в подполье и начинают подрывную террористическую деятельность.

Сентябрь 2012-го. Новая волна экономического кризиса, банкротство сотен банков. Решением Временного правительства закрыт «Автоваз». В Тольятти происходит первый бунт с требованием отделения от России. Массовая остановка заводов и фабрик, торги на биржах приостановлены после падения индекса РТС ниже ста пунктов. Доллар США стоит 100 рублей. Центробанк лихорадочно печатает деньги, чтобы заплатить долги по пенсиям. Гиперинфляция. Стоимость буханки черного хлеба превышает 200–300—500—1000 рублей. В Москве каждый второй безработный.

Ноябрь 2012-го. Столкновения фашиствующих отрядов штурмовиков и этнической мафии происходят во всех крупных городах. Многочисленные жертвы среди мирного населения. На выборах в Думу Санкт-Петербурга побеждают бритоголовые. Всероссийский марш голодных пенсионеров на Москву разогнан с применением огнестрельного оружия.

Март 2013 года. После голодной зимы о выходе из состава России заявляют Приморье, Калининград, Татарстан, Башкирия и Якутия. Республики Северного Кавказа объединились в имарат, сотни тысяч правоверных, не желающих жить в исламском государстве, бегут во внутренние районы России. Этнические столкновения перерастают в гражданскую войну. Попытки националистов усмирить кавказскую угрозу провалились. Во время очередного визита в США Алексей Навальный просит о предоставлении политического убежища. Временное правительство объявляет о самороспуске.

Июнь 2013-го. Под предлогом защиты мирных граждан в Калининград вводится ограниченный контингент войск НАТО. Требуя упорядочить поставки гуманитарной помощи, Китай устанавливает свою администрацию в Иркутске, Чите, Благовещенске и Хабаровске. Во Владивостоке высаживается японский миротворческий контингент.

Август 2013-го. Грузия оккупирует Северную Осетию и Краснодарский край. В Ставрополе после жестоких уличных боев войска имарата Кавказа уничтожают остатки казачьего ополчения. Мир говорит о глобальной гуманитарной катастрофе в России.

10 декабря 2013 года. Алексей Навальный получает Нобелевскую премию мира и Нобелевскую премию по литературе за мемуары «Год у руля».

Февраль 2014-го. Грузия проводит Олимпиаду в Сочи. Спортсмены России на нее не допускаются. Трансляция игр на Болотной площади в Москве сопровождается массовыми погромами и беспорядками. В городе наступает анархия. Перебои с продовольствием и медикаментами. Отключена сотовая связь, телевидение и интернет, в жилых домах свет и горячую воду включают на два часа в день. Жителям столицы не рекомендовано покидать свои квартиры.

Россия без Путина – YOU ARE WELCOME!»

Даша показала этот ролик папе.

Он терпеливо посмотрел, пробормотал: «Видеоряд, конечно, сильный», а потом нашел ролик под названием «Путин – враг народа».

– У тебя прогноз, а здесь – реальность.

Сначала появилась надпись. Белые буквы на черном фоне: «С февраля 2000-го по декабрь 2002 года В. Путин неоднократно заявлял, что не будет отменять прямые выборы глав регионов». И дальше – отрывки из выступлений тогдашнего президента.

«2000 год.

– Отбирать у людей право избирать руководителя в своем регионе, мне кажется, что это ошибка. Это ошибка потому, что, во-первых, какой-то элемент неуважения к избирателям мы проявим, за них будем решать, кто должен ими руководить. Это понизит ответственность местных руководителей за результаты их труда.

17 мая 2000 года.

– Считал и считаю: главы субъектов Федерации должны избираться народом. Этот порядок уже утвердился, стал частью нашего демократического государственного строя.

24 июня 2002 года.

– Я считаю, что губернаторы должны быть избираемы. Нельзя лишать граждан страны возможности избирать руководителей регионов».

И снова надпись: «После всех этих заявлений выборы губернаторов под абсолютно надуманным предлогом усиления борьбы с терроризмом были в декабре 2004 года отменены».

– Высшие должностные лица субъектов Российской Федерации, – строгим голосом читал Путин документ, – должны избираться законодательным собранием территорий по представлению главы государства.

Следующая надпись: «31 декабря 1999 года, в первом же своем обращении к россиянам в качестве и. о. президента, Путин заявлял (появилась запись выступления):

– Свобода слова. Свобода совести. Свобода средств массовой информации. Права собственности. Эти основополагающие элементы цивилизованного общества будут надежно защищены государством».

«И позже он очень часто говорил о ценности свободы СМИ в России, – сообщала надпись. – Реальность: «Все сферы российских СМИ являются несвободными, а Россия остается самой опасной для журналистов страной», – утверждает международная организация Freedom House (FH)».

Папа усмехнулся:

– Некоторая свобода, в общем-то, есть, но, как писал критик Белинский: «Самодержавие дает нам полную свободу думать и мыслить, ограничивая только одно – свободу громко говорить и вмешиваться в его дела».

«Лицемерие Путина».

– А сейчас будет самое мерзкое. Смотри и слушай внимательней.

«Путин говорит об утонувшей атомной подводной лодке «Курск» российскому зрителю».

«23 августа 2000 года.

– Ну что я могу вам сказать… (Нервное откашливание.) Ну, прежде всего о встрече, которая вчера состоялась и о которой вы упомянули… (Дрожание губ.) Что здесь вообще можно сказать… Здесь никаких слов не хватит… их трудно подобрать. (Рыдания в голосе.) Выть хочется».

Надпись:

«Путин о «Курске», но уже в США:

«8 сентября 2000 года.

– Вопрос, – произносил журналист, – который не приносит вам удовольствия. Расскажите нам, что случилось с российской подлодкой?

С победительной, какой-то надменной улыбкой Путин выслушал вопрос и сказал:

– Она утонула».

– И ведь у гниды ни один мускул не дрогнул! – наверняка не в первый раз возмутился папа. – Ну что, хватит? Или дальше? Там еще много.

– Хватит.

Даша быстрее ушла к себе, легла, завернулась в одеяло. Ничем не могла заниматься, ноутбук выключила. В голове была пустота, черная, мертвая. Словно бы мозг умер или по крайней мере отключился… У них был когда-то старенький компьютер, и когда он перегревался, то выключался сам. И минут двадцать его невозможно было запустить. Стоял и не реагировал… Мама сначала ругалась, а потом стала относиться к нему как к живому, соглашалась: «Да-да, отдохни, старичок».

Раза два-три на лоджию заглядывал папа, но ничего не говорил. Казалось, беспокоился, все ли с ней нормально…

Ночью Даше приснился сон: к ним в школу пришел Путин; Даша оказалась прямо перед ним, и он так же точно улыбался, как когда отвечал: «Она утонула». Даша стала ему что-то говорить, говорить. Сердито, быстро, много говорила. Путин слушал и улыбался. Даша не выдержала и ударила его кулаком в лицо. Сильно – так, что лицо сразу исчезло. И сон исчез. Даша лежала с распахнутыми глазами, смотрела в потолок, по которому бегали и бегали тени, потирала зудящиеся костяшки правой руки и пыталась вспомнить, что именно она говорила Путину. Ударила, понятно, за эту ужасную улыбку, а вот что говорила…

Так и не вспомнила, и стало обидно до слез. И Даша всхлипнула:

– Блин…

Тут же попыталась посмеяться над собой – «нашла причину», – но обида росла. На всех обида, на всё.

Зачем ей Путин, Навальный, подводная лодка, разговоры родителей? Зачем пророчества астролога Глобы, которыми усеяно все пространство: «В октябре в нашей стране не исключен государственный переворот и полная смена власти. Дело в том, что в ночь на 6 октября 2012 года Сатурн вернется в зодиакальный знак Скорпиона и останется там в течение ближайших четырех лет. Последние сто лет этот цикл был критическим для правящей элиты России. Приход к власти Горбачева, смерть Сталина и Ленина – все эти и последовавшие вслед за ними события пришлись именно на время, когда Сатурн находился в Скорпионе». Зачем? Зачем вся эта атмосфера какой-то беды, войны…

И, скорее всего, чтобы поставить точку в своих сомнениях, остановить внутреннее дрожание, хаос, изгнать постоянную тревогу, она и отправилась сегодня с родителями. Лучше увидеть самой, и не по интернету, а реально. Увидеть и понять, кто есть кто, что вообще происходит.

Приехали минут за десять до начала. Под ногами чавкал полурастаявший снег, надувал ветер, но не зимний, а почти теплый. «Хорошо», – сказала себе Даша, пытаясь настроиться на то, что они просто гуляют по Москве. Воскресенье, погода позволяет…

Участники Белого круга стояли кучками, разговаривали, лица были торжественные и какие-то светящиеся. Словно бы собрались на праздник, но не на простой, а такой… Такой, который всем им желанен, но неизвестно, чем закончится.

Была и милиция – несколько человек в бушлатах прохаживались по кромке проезжей части у бордюра.

– Что, подождем здесь? – спросил папа. – Глянем, как будет.

– Давай, – без особой готовности отозвалась мама. – Но лучше, конечно, надо было на Триумфалку. Там многие наши…

– В этом и смысл борьбы: нужно идти не туда, где хорошо и приятно, а где трудности.

– Всё здесь нормально. Вон сколько людей… Пойдем потихоньку, – махнула мама рукой в противоположную от метро сторону, – здесь и так цепь будет плотная.

Пошли. Настя поглядывала туда-сюда, а потом дернула папу за рукав:

– Дай мой флаг!

И почти сразу после этих слов – папа еще копался в сумке – кучки стали дружно, как по какой-то команде, разворачиваться. Выстраивались на краю тротуара, лицом к Садовому кольцу. Почти у всех на груди были бантики из белых ленточек.

Хоть люди и выглядели миролюбиво, но в их слаженности чувствовалось нечто устрашающее. Пуга́ло. Даже фильм вспомнился про старинную войну: там шла колонна солдат, а потом стала почти так же разворачиваться в цепь. Один налево, другой направо, следующий налево, еще следующий – направо… И через несколько секунд эта цепь ринулась на врага.

Но эти никуда не ринулись, стояли и смотрели на проезжающие машины, на дома на той стороне улицы… Одна из машин просигналила, и люди ответили радостными вскриками, помахали руками; некоторые брались за руки и вскидывали их. Машины стали сигналить чаще, появились украшенные белыми шариками, белыми флажками, с наклеенными на стеклах бумажками… Даша успела прочитать несколько надписей.

«Пора менять лысую резину», «Путин, хватит чуровать», «Белоснежки против гномов»…

– А что сегодня за праздник? – спросила Настя, помахивая флажком.

Папа необычно для себя энергично ответил:

– Праздник свободы.

– Ура-а!

Только Даше стало тоже не то чтобы прямо радостно, но как-то светло на душе, тревога сменилась интересом и сочувствием к этим людям, вышедшим в воскресенье из теплых квартир, приехавшим сюда, стоящим в снежной кашице, чтобы показать… Нечто важное показать… Да, только-только настроение стало меняться, как по цепочке, как порыв ветра, пробежало какое-то беспокойство. Люди стали озираться, тихо переговариваться, некоторые достали мобильники…

– Что там? – спросила мама, которой тоже передалось беспокойство.

– Не знаю… – Папа нахмурился.

И тут появилась приплясывающая, улюлюкающая вереница ребят – парней и девушек на вид немного взрослее Даши. В руках ярко-красные сердечки со словами «Путин любит всех». Улюлюканье превратилось в выкрики:

– Россия за Путина! Россия за Путина!

Цепь встретила их своими:

– Россия без Путина!

Ребята с сердечками повернулись лицом к цепи белоленточников, остановились и тоже стали цепью. И обе цепи, разделенные метром, били друг друга словами:

– Россия без!..

– Россия за!..

– Без!

– За!

– Без!

– За-а!

Некоторая шутливость этого противостояния быстро сменилась злобой. Настоящей, искренней. Особенно когда на подмогу ребятам с сердечками прибыли взрослые, крепкие парни с картонками в виде киношных хлопушек. На хлопушках было написано: «Неделя до победы Путина».

Они тяжело подпрыгивали и скандировали сипловатыми голосами, почти пели:

– Только Путин, только победа!

– Позо-орники! – прокричал пожилой мужчина в светло-коричневом плаще.

Самый мощный парень, в островерхом черном капюшоне, подскочил к нему:

– Убирайся из России, если не нравится!

– Сам пошел вон!.. К Лукашенке! К Чавесу! В Северную Корею!

На эти несколько минут, а может, всего на полминуты, но долгой, столько вместившей и показавшей, Даша забыла, что и она участвует в событиях, что рядом родители, маленькая Настя; что сзади, за спиной, проносятся автомобили, под которые этим крепким парням ничего не стоит их спихнуть.

Но очнулась, глянула на папу. Он держал левой рукой Настю, а правая была сжата в кулак. Настя выставила перед собой флаг России, будто защищаясь им. Лицо мамы сморщилось от ненависти и изо рта вылетало:

– Россия без Путина! Россия без Путина! – И эти слова были в этот момент действительно страшные: казалось, что если бы ей сейчас встретился здесь Путин, она бы бросилась на него…

Попрыгав, ребята с сердечками направились дальше, а за ними – хлопушечники. Участники Белого круга стали делиться друг с другом возмущением:

– Провокаторы!

– Недоумки тупые!

– Да заплатили по двести рублей, и они на все готовы!..

Настя подрагивающим голоском спросила:

– Папа, а кто это был? Которые кричали…

– Пропутинские.

– Они против России?

– Кхм… Они за Путина.

Одна из женщин обратилась к ближайшему милиционеру:

– А вы почему не вмешались? Вы зачем здесь?

Тот неожиданно оказался разговорчивым:

– Если бы драка началась, всех бы задержали и в одну будку, а так… У вас акция вообще несанкционированная, скажите спасибо, что не трогаем… На мой бы вкус – всем по месяцу общественных работ.

– Ух ты, какой мудрец!

– Работать надо, а не мутить…

К милиционеру шагнул тот пожилой мужчина в плаще, затряс перед ним пальцем:

– Да вы завтра, завтра с нами будете! Вышвырнут из ваших органов, и побежите. Или вас за решетку!..

– С чего это? – полицейский скривил губы.

– А режиму не нужна причина. Посадить могут любого. Мы живем в бандитском государстве.

Милиционер повернулся к тротуару спиной.

После столкновения с пропутинскими настроения стоять здесь не было, и родители повели Дашу с Настей в сторону метро. Но в метро не спустились – папа остановил машину, сказал водителю в приоткрытое окно:

– До Триумфальной.

Водитель что-то пробурчал.

– Ну, триста хватит? – ответил на это папа.

Мама удивилась:

– Какие триста? Пять минут ехать…

– Всё-всё, садимся!

Даша оказалась сзади с левого края, поэтому цепь на тротуаре не видела. Не слушала и разговор мамы и папы… Почему-то она не верила, что подскочившие к ним парни и девушки сделали это за деньги. За деньги бегали по Садовому… Какая-то искренность чувствовалась в их агрессивности, в желании показать – что… Что показать? Что люди с белыми ленточками неправы? Что именно они – за Россию.

И ведь вполне могла начаться драка. Вот так, стенка на стенку. Незнакомые люди, но живущие в одном городе, говорящие на одном языке. Правда, говорящие разное. Одни – «за», другие – «без».

Вот так, наверное, и начинаются гражданские войны.

Почти сто лет назад в России была Гражданская война. Не день, не месяц, а много лет люди убивали друг друга. Ловили, расстреливали, топили в море, сжигали в паровозах. Люди из одного города, из одной даже деревни, даже родственники, убивали… Почему так же не может произойти и сейчас? Возникнет драка, и она за минуту, как какое-нибудь короткое замыкание, распространится по всему Садовому кольцу, потом по всей Москве и по стране… И неужели есть такие причины, чтобы бить и убивать?.. Что там было сто лет назад? Неужели до такой степени плохо, что несколько лет воевали насмерть?.. Да и какая это война, если подумать, – действительно, чаще всего, убийство друг друга.

– Вот здесь остановите, – голос мамы. – Да, возле Театра Сатиры… Выходим!

Триумфальную площадь и ее окрестности Даша знала хорошо. Недалеко здесь школа, Настин садик; в зале Чайковского она пела с хором, на первом этаже «Шоколадница» с очень вкусными пирожными; в нескольких домах отсюда музей Булгакова, где на каком-то дивертисменте она играла на фаготе… Напротив памятника Маяковскому «Ростикс», в котором иногда перекусывают с мамой, дальше там музыкальная школа имени Шопена, куда ходила полтора года, рядом с ней магазин «Белый ветер», где ей купили ноутбук…

Да, знакомое место, с детства знакомое, но не родное. А где оно, родное, в родной Москве? Квартира? Ну да, квартира. Но уже за ней, в подъезде, вокруг дома – опасное и враждебное пространство… И своего района она почти не знает… За что ей биться здесь, чего жалеть?..

– Ну вот, здесь нам никакие путиноиды не страшны, – облегченно выдохнула мама.

Возле зала Чайковского, на ступенях Театра Сатиры много-много людей. Не цепь, а почти толпа. У большинства вместо белых ленточек – красные. Бегали туда-сюда журналисты с микрофонами, камерами. Милиции тоже было заметно больше – через каждые метра два на краю проезжей части стоял милиционер. Почти все машины поддерживающе сигналили, люди хлопали, свистели, махали руками… В общем, было живее, но и тревожнее – если бы та группа с сердечками и хлопушками добралась сюда, драка случилась бы наверняка.

– О, вон Настя Удальцова! – Мама кивнула черноволосой девушке в синей куртке, та заулыбалась в ответ. – Пойдемте.

– Мы здесь постоим, – почему-то недовольно сказал папа. – На ступеньках. – Достал сигареты.

– Пап, – спросила Даша, – а это похоже, ну, на начало войны? Гражданской? Что вот сто лет назад была…

Папа кашлянул, и это означало, что ответ у него не готов; огляделся, подумал, и тогда уж ответил:

– Может быть, на самое начало… Но революции и гражданские войны очень долго вызревают. То, что случилось в семнадцатом году, те две революции и потом война… Знаешь ведь?

– Ну да, конечно! – досадливо тряхнула Даша головой. – Я читала историю, и с тобой сколько раз говорили…

– М-м… Та трагедия вызревала почти столетие. С восстания декабристов, грубо говоря… Можно и с Разина отсчитывать, но там другое… А декабристы, образованные люди, дворяне, вышли и заявили, что так больше нельзя. Их похватали, пятерых повесили, а остальных, человек семьдесят, отправили на каторгу. На самом деле их несколько сотен было, кто сочувствовал, знал… Потом было еще несколько таких волн, когда образованные люди заявляли о необходимости изменений…

Даше хотелось узнать конкретный ответ на свой вопрос, но приходилось слушать это множество слов. Перебивать не решалась – догадывалась, что конкретного ответа, скорее всего, не существует.

– Их сажали, казнили, образованные тоже стали убивать чиновников, до царя однажды добрались… И в итоге взбунтовалась большая часть народа и случилась революция, а потом – огромная кровь… Вот… Спустя семьдесят лет, в девяносто первом году, случилась новая революция. И война была, не такая кровавая, конечно, хотя… Скрытая война, неявная… Но главное – страну потеряли. И последствия до сих пор не пережили. Ничего еще не закончено, и в любой момент может случиться новый смерч. И никто не знает, очистительный он будет или окончательно всё… всё порушающий…

– Но вот такие акции, они же приближают, да?

– В общем-то, да.

– А зачем вы с мамой тогда в этом всем?

– Мы с мамой… Мы считаем, что если будет продолжаться как есть, Россия неизбежно погибнет. Просто сотрется. Та банда, что правит страной, высосет ее до последней жиринки и укатит в хорошие края… В девяносто первом, да даже раньше, пришла одна банда, в двухтысячном – другая. Эта новая одних посадила, других выдавила, третьих подмяла и всеми рулит… И вот уже двенадцать лет грабит страну. Может, не так явно, как при Ельцине, но зато более основательно… И есть люди, которые это понимают и пытаются бороться. Здесь интеллигенция – она всегда бывает виновата во всем и в то же время исторически права.

Даша посмотрела на тех, кто находился вдоль Садового крыльца. Они были чуть ниже, на метр какой-нибудь ниже, но это позволяло видеть их шире… Молодые, пожилые, веселые, сердитые, активные, застывшие на бордюре… Перевела взгляд на Настю.

Сестра держала папу за руку, смотрела под ноги, как провинившаяся; флажка в руке не было – то ли в машине оставила, то ли папе в сумку отдала…

– А если, – Даша не могла не сказать, – будет еще хуже? Ну, когда вы победите.

Сначала показалось, что папа не услышал. Он медленно достал новую сигарету, медленно закурил и тогда уж сказал:

– Может быть… – Выпустил какой-то очень плотный столб дыма. – Может, к власти придут негодяи вроде Немцова. Березовский прибежит… А может, удастся построить нормальный социализм, по которому почти вся Европа живет… В котором… Хм, – лицо папы вдруг стало мягким, – мама с тётями фотосессию устроили.

Действительно, мама, та женщина в синей куртке и еще одна, в красном пуховике, стояли рядом, взмахивали руками, а их фотографировали.

– Флаг России изображают, – объяснил папа. – Белый, синий, красный.

Даша улыбнулась; тревога снова стала растворяться. Но ожидание тех, с хлопушками, сердечками, не давало расслабиться. В ушах билось это остервенелое: «За! Без! За! Без!»

– Ну, – подошла мама, – какие планы? Здесь акция уже завершается, а в начале четвертого планируются проводы политической зимы на площади Революции. Поедем?

«Опять революция», – поежилась Даша, но когда папа спросил, согласны ли дочки поехать, сказала:

– Я не против.

Настя необычно для себя робко промямлила:

– Я кушать хочу.

– Пошли в «Ростикс».

В «Ростиксе» были приличные очереди – в основном попадались люди с белыми ленточками. Совсем буднично заказывали еду, ходили с подносами в поиске свободных мест.

«Вот так же, наверно, и тогда было, – подумалось, – в ту революцию. Не все же магазины и кафе закрылись. Человек повоюет на этих… на баррикадах, а потом идет есть в кафе».

– Что покупаем? – спросил папа.

Даша механически стала перечислять привычное:

– Мне «Пепси», картошку фри, чикены… – Но в то же время не верила, что это действительно дадут; сейчас продавщица ответит: «Ничего не осталось и не будет. Мы закрываемся – война».

«Блин! – рассердилась на себя. – Крыша, что ли, поехала? Фигню всякую собираю».

Всё, конечно же, было. И, усевшись за удачно освободившийся стол, стали с аппетитом есть куски жареной вкусной курицы, шуршать конвертами с картофельными брусками… По соседству полная женщина громким шепотом сообщала двум девушкам в спортивных курточках, оранжевой и розовой:

– …Да, решено арестовать, наказать показательно жестко. Уже дано распоряжение посадить…

– Но ведь, – горячо перебила девушка в розовой курточке, – они ничего такого не совершили. Состава преступления нет же?

– Дорогая моя, – полная грустно улыбнулась, – у нас десятки тысяч сидят, не совершив ничего абсолютно. А здесь – «Богородица, Путина прогони». Оскорбление чувств… Лобное место припомнят.

Мама потянулась к папе:

– Это они о «Пусси»?

– Наверно…

На днях «Пусси райот» выложили в Сети новый клип – плясали в храме Христа Спасителя и пели: «Богородица, дева, Путина прогони» и что-то там нехорошее про патриарха… Сначала родители посмеялись над роликом, а потом пришли к выводу, что уж теперь-то «девок закроют». Без удивления восприняли, что завели уголовное дело, объявили розыск. И вот, кажется, закрытие сбывалось.

– А ты как, – спросила девушка в розовой курточке, – будешь их защищать, если что?

– Конечно! Уже работаю. Главное сейчас – не допустить, чтобы против них нечто серьезное сляпали, разжигание ненависти, призывы к убийству… у них же есть в одном тексте – «убей секстиста»…

Где точно находится площадь Революции, Даша не знала. Почти ежедневно ехала в поезде, который останавливался, выпуская и впуская пассажиров, на станции «Площадь Революции», но что именно там, наверху, не представляла.

Но когда оказались на ней, поняла – это самый центр. Видны башни Кремля, слева – Исторический музей и Манежная площадь, напротив – какой-то сейчас нереальный, ненастоящий, будто фальш-фасад, Большой театр, к которому они приезжают каждый год Девятого мая… Да, самый центр Москвы.

Народу много, но нельзя сказать, что это именно те, кто стоял на Садовом. Такие, гуляющие в выходной день, и рядом палатки с сувенирами, киоск с едой, аттракционы… Вот прошли три казака, усатые, с золотыми погонами. Папа поморщился, глядя на них.

Постояли, пооглядывались, привыкая к месту, обстановке.

– Что, пройдемся? – предложила мама. – Холодновато так стоять.

– Куда? – Папа закурил свою сигарету.

– Пойдем к Марксу. Там вроде договаривались водить хоровод…

Медленно направились в сторону Большого театра; через брешь беспрепятственно преодолели железные барьеры, которые охраняли несколько милиционеров.

– Не видно чего-то проводов политической зимы, – усмехнулся папа. – Обычное брожение людей, не знающих, чем заняться.

– А вон у памятника милиции сколько, – отозвалась мама.

Вокруг серой каменной глыбы, отсюда совершенно бесформенной, стояли люди в темно-синих бушлатах, за ними – автобусы и тяжелые военные грузовики, наверняка тоже наполненные милицией. Два таких же грузовика было и здесь, на улице, которая отделяла площадь Революции от площади перед Большим театром.

– Наверно, поэтому и решили отменить, – проворчал папа. – Ясно, что ничего не дадут… Да и выдохлись на Белом кругу.

Но опять, как и на Садовом кольце, вроде без каких-либо видимых причин, без сигнала, как-то одновременно и спонтанно и дружно эти, по словам папы, не знающие, чем заняться люди стали группироваться сбоку площади, недалеко от красивого здания с мозаикой на стенах, сбиваясь в плотную массу. И еще через минуту-другую из-за красивого здания появились белые шарики. Много-много белых шариков. Даже удивительно было, как держащие их девушки не взлетают.

– Вау! – обрадовалась Настя. – Вот и праздник идет! – Взяла и запела: – Россия вселенная наша держава!..

Даша хотела поправить: «Не вселенная, а священная», – но поняла, что сейчас не время и не нужно…

Девушки с шариками повернули в сторону метро и попали в ту плотную массу. И что-то стало происходить. Какая-то непонятная, почти беззвучная толкотня. А потом шарики начали лопаться, и тогда уж зазвучали крики, визги; толкотня усилилась.

– Граждане! – инопланетянский какой-то, мегафонный голос. – Прекратите противоправные действия!

В толпу ринулись милиционеры, выхватывали парней в капюшонах и волокли к тяжелым грузовикам. Один из схваченных рыдающе доказывал:

– Я не провокатор! Не провокатор!

Его закинули в будку с зарешеченными окошками и захлопнули дверь.

Даша, дрожа не от страха, а чего-то другого, что сильнее и противнее страха, приглядывалась к надписям на шариках. «Лига избирателей». На эти шарики и набрасывались парни в капюшонах. Лопали их чем-то острым и отскакивали… С неба медленно падали редкие, но большие снежные хлопья. Будто ошметки шариков. «Бесноватый снег шел», – вспомнила Даша…

Хлопки, крики, хлопки, а потом новый звук – как бы мокрый звук удара по чему-то такому… По чему-то и мягкому и твердому… Буч!.. И из толпы вывалился парень в разорванной куртке, красном свитере… Дашу удивили его очень яркие губы, ярко-красные, каких у парней не бывает.

– Петушня-а! – захрипел парень, и краснота стала сползать с губ на подбородок, закапала с него кровью.

А в колышущуюся массу вклинилась новая группа парней в капюшонах. И там, внутри массы, эти жуткие звуки стали слышаться часто. Буч! Буч!

– Ух, гаденыши! – папа шагнул к толпе.

– Роман, стой! – взвизгнула мама, схватила его за руку. – Стой, у тебя дети!

– А что, мне так стоять?!

Настя захныкала:

– Папа, не надо!

Папа выдернул из кармана пачку сигарет.

– Провокатор, уходи! Провокатор, уходи! – стали скандировать в толпе.

– Давай, нечисть, улетай! – ответили им; и новые хлопки шариков.

– А-а, помогите!

– Граждане, прекратите противоправные действия!

– Кольцо делайте, ребята! Кольцо! И идем к метро, там Удальцов!

– Граждане, прекратите противоправные действия!

– Давай, нечисть, улетай! Давай, нечисть, улетай!

– Сука наш-шистская!..

– Ой-й!

– Россия без Путина! Россия без!..

– Петушня!

– Держите провокатора!

– Граждане, прекратите противоправные действия!

– К метро! К Удальцову!

– Давай, нечисть, улетай!

– Россия без Путина!

– А-а-а!..

Дрожание Даши прекратилось. Какое-то короткое время она чувствовала в себе полнейшую пустоту. Пустоту и тишину внутри. И вот в эту пустоту и тишину хлынуло что-то, готовое ее разорвать. Сначала в грудь хлынуло, метнулось в голову. Огромными лапами сжало, сдавило мозг, но распирало череп. Сейчас лопнет…

– Идиоты, блин! – закричала она, уже никого не видя, оглядываясь слепо. – Чего вам надо всем? Чего вы хотите?!

И пошла, на кого-то сразу наткнулась, ее пихнули.

– Идиоты! Дебилы, блин!

– Даша, ты куда? – голос мамы. – Даш! Роман, догони ее!.. Даша!

Даша почувствовала, как ее локоть обхватила рука, потянула назад. Она вырвалась:

– Уроды!

И по голове, прямо по мозгу, колотило, колотило:

– Давай, нечисть, улетай!

– Россия без Путина! Россия без Путина!

– Петушня!

Дашу повели; что-то, плача, говорила мама, успокаивал папа. А она отбивалась от всего и всех одним и тем же:

– Чего вам надо всем? Чего вы хотите? Чего-о?

Кажется, что-то отвечали, объясняли, но объяснения ей были уже не нужны.

Полоса

1

Шулина в поселке не любили. Во-первых, какой-никакой, а начальник, а во-вторых, торчал у него в голове один пунктик (некоторые и прямо говорили – дурь), который усложнял людям жизнь. Ну, пусть прямо так уж не усложнял, но и не облегчал, хотя условия для этого облегчения вроде бы были, – вот, в каких-то трех километрах от поселка. Но Шулин мешал, и его не любили…

Поселок назывался не слишком благозвучно – Временный.

Основали его в начале тридцатых годов действительно как временный пункт на пути этапов, которые тогда гнали и гнали на Север. Сначала на берегу реки Изьвы построили барак и пристань, казарму для конвоя, потом контору, столовую, лавку… К пристани причаливал пароходик, в него загружали сначала раскулаченных, потом врагов народа и уголовников, спецпереселенцев, власовцев и пособников и везли за Полярный круг на угольные шахты, флюоритовые, титановые рудники…

Поначалу постоянного населения во Временном не было, но постепенно понадобились кочегары, сторожа, повара, врачи, могильщики… То одного, то другого зэка-доходягу оставляли здесь умирать, а если кто выживал, оформляли на местные работы; появились и женщины, а там и ребятишки стали рождаться.

В конце сороковых организовали во Временном леспромхоз, оленеводческое хозяйство, возвели цеха рыбообрабатывающего заводика; пристань превратилась в порт, вдоль берега протянулись ряды складов из шпал. Стала ощущаться нужда в рабочих руках, и потянулись сюда вольнонаемные. После амнистии в пятьдесят третьем из катящегося с Севера потока осело человек с полста освобожденных. Население вскоре перевалило за тысячу. Во время хрущевских перекроек появился Временский район.

Рос поселок, росли мелкие предприятия, появлялись новые должности, и людей требовалось всё больше и больше.

Рубили тайгу, искали нефть, газ, руды, ловили красную рыбу, выделывали оленьи шкуры…

Правда, большим неудобством было то, что не удавалось проложить во Временный и через него дальше круглогодичную автомобильную трассу. Соединить поселок и стоящие севернее деревни с железной дорогой. Трасса была, но зимняя – через болота. Летом же единственным средством связаться с внешним миром оставалась река. Пароходики и катера ходили вверх-вниз по Изьве, доставляли почту, провизию, галантерею, привозили и забирали пассажиров.

Хуже всего было в середине весны и в конце осени, когда по реке шел лед, а болота еще не замерзали. И месяца три в год Временный оставался островком, оторванным от остального мира.

Правда, в семидесятые и эту проблему решили – неподалеку от поселка построили аэропорт. Небольшой – одноэтажное кирпичное здание с кассой и стойкой регистрации, залом ожидания на пятьдесят человек, буфетом, кабинетами сотрудников. Залили полосу для самолетов местных линий, поставили ремонтную мастерскую, завезли оборудование.

И после открытия рейсов Временный совсем уж приобрел цивилизованный вид. Казалось, будет он теперь жить и жить, расширяться и развиваться. Да так оно и было – расширялся и развивался. Открыты были ветеринарное училище, курсы медсестер, оленеводческий и речной техникумы, оснащена судоремонтная база.

В конце восьмидесятых население к четырем тысячам подступало. Говорят, рассматривался вопрос о присвоении Временному статуса города. Правда, главным препятствием стало название, и пока где-то наверху ломали голову, как его позвучнее переименовать, начались девяностые.

Алексей Сергеевич Шулин приехал во Временный в восемьдесят первом, когда аэропорт стал для местных уже привычным, необходимым – одним из составляющих их жизни. Рейсы совершались ежедневно (никто уже и не помнил о том, что первоначально аэропорт создавался как вынужденное замещение автомобильному и водному транспорту), за сорок минут – полтора часа можно было оказаться в Печоре, Ухте, Воркуте, Сыктывкаре… Приехал Шулин сюда по распределению, окончив Егорьевское училище, где получил профессию техника по хранению и транспортировке горюче-смазочных материалов. До Временного год с небольшим отработал в Печоре – набирался опыта.

Конечно, в детстве и юности мечтал стать летчиком. Вырос в деревне Малый Ключ на востоке Башкирии. Вроде бы до Уфы сотня километров, но настоящая глушь – леса, бездорожье. И пролетающие над деревней самолеты казались воплощенным чудом. Все жители задирали головы и смотрели.

Лет с десяти Алексей знал, что станет летчиком и так же будет летать над лесами, деревушками, мечтал, что на его самолет так же будут завороженно смотреть пацаны.

Поступал в Оренбургское высшее летное, но не прошел медкомиссию и больше по совету училищных стариков (механиков, техников, сторожей), чем по желанию, поступил на техника. «Всё равно при самолетах», – успокаивал себя словами таких же, только на сорок лет старше, не получившихся пилотов.

Учился без особого рвения, равнодушно выслушал после получения диплома, что направляют его в неведомый Печорский авиационный отряд. Посмотрел на карте – кружок почти по центру Коми АССР, вокруг синие штришки, обозначающие болота. Рядом синяя извилистая полоска – река…

Год в Печоре оказался лишь стажировкой, акклиматизацией, своего рода курсом молодого бойца. Потом их, недавних выпускников, выстроили на площади возле бюста Ленина и в торжественной обстановке командир отряда зачитал: «Иванов – аэропорт «Кипиево», Кузнецов – аэропорт «Усть-Цильма», Шулин – аэропорт «Временный»…»

Во «Временном» работало тогда больше ста человек. Алексей оказался почти без дела. Точнее, на подхвате, на побегушках. Что-нибудь принести, помочь, убрать, переставить. Да, людей много, работы – не очень. Как-то всё было отлажено, отстроено, и казалось, что так и будет течь жизнь. Постепенно старшие уйдут на пенсию, их заменят молодые, которым к тому времени стукнет лет по сорок. А следующие, прибывшие по распределению, будут ждать, набираясь опыта, своего часа заняться серьезным делом.

Вся страна так жила – и шоферы, и комбайнеры со сталеварами, и начальство вплоть до членов Политбюро. Неспешная, постепенная смена поколений…

В восемьдесят втором Шулину выделили квартиру в двухквартирном доме. В восемьдесят третьем он женился на местной девушке Марии, еще через год родилась дочь, через два – сын.

Зарплата была неплохая, да и тратить ее было особенно не на что. Продукты в основном свои, хрустали вроде как не нужны, двух ковров хватило, чтоб украсить стены, очередь на машину длиннющая… Копили, и летом (не каждое лето, понятно, но часто) летали на родину Алексея, на море – в Анапу. В Ленинграде побывали однажды и за три дня обошли основные музеи, после – в Таллине у училищного друга Шулина.

Да, обыкновенная жизнь обыкновенных, как тогда говорили, советских людей. Без роскоши, но и без ощущения припертости к стене. Нормально жили, неплохо…

В восемьдесят шестом Шулин стал начальником склада ГСМ, в восемьдесят восьмом – старшим техником.

Жена Маша после декретов тоже устроилась в аэропорт – кассиршей. Одной из семи. Работали тогда в две смены. Рейсов было много, на все направления летали «Ан-24», «Як-40», «Л-410», «Ан-28». «Ан-2» забирался в любой глухой угол…

Сейчас, спустя двадцать с лишним лет, то время вспоминалось Алексею Сергеевичу светлым, счастливым. Но было там много того, что мешало, раздражало, давило. И потому перестройку встретили не то чтобы с восторгом, но уж точно с надеждой, что благодаря ей станет лучше. Закончатся перебои с топливом, заменят старое оборудование, здание аэропорта расширят, а то и новое отгрохают; перестанут с далекого верху слать дурацкие приказы и распоряжения, невыполнимые из-за местных природных условий… Да, много при так называемом застое было глупости, вечно всего не хватало, требовали выполнять план перевозок, не слушая, что, к примеру, летом люди летают активно, а зимой мало, и поэтому летом можно пускать дополнительные рейсы, зимой же слегка сократить… Предшественникам Шулина – начальнику склада горюче-смазочных материалов, старшему технику, директору аэропорта – приходилось чуть ли не каждый месяц мотаться в Печору, просить, требовать, изыскивать то одно, то другое… Даже специальные люди тогда были, умеющие доставать, – снабженцы…

А потом – бахнуло. Лопнуло и разлетелось то, что казалось надежным, на века, несмотря на все проблемы и перебои… Да нет, не прямо так взяло и бахнуло, если хорошенько всё прокрутить в памяти. Постепенно лопалось, почти незаметно, и в этом-то вся беда. Никто и представить не мог, что мелкие лопанья в итоге развалят казавшееся нерушимым.

В девяностом году рейс Временный – Печора сделали не ежедневным, а пятидневным. Рейс Временный – Сыктывкар из пятидневного превратился в трехдневный. Стали сокращаться и остальные. Дескать, нерентабельно гонять полупустые самолеты… В девяносто втором работу аэропорта перевели на одну смену и сократили персонал до семидесяти человек. Зал ожидания теперь на ночь запирали.

Особо всем этим никто не возмущался, тем более что всю страну лихорадило. Думали: полихорадит и отпустит. И вернется как было. Да и логика в сокращениях рейсов, работников все же имелась. Хоть сердце сопротивлялось, но голова упорно находила логику. Защищала этим сердце, что ли…

Потом как-то незаметно перестала работать система оповещения пассажиров и не раздавалось больше из динамиков бодрое и внушительное: «Уважаемые пассажиры! Объявляется посадка…» Потом закрыли туалет – система канализации оказалась слишком накладной, – люди стали ходить в сортир на улице. Потом отключили световое табло. Потом прекратились полеты в Сыктывкар, Ухту, а в Печору самолеты стали отправляться два раза в неделю; связь с мелкими населенными пунктами района осуществлялась от случая к случаю – кто-то тяжело заболевал, спецгруз нужно было доставить, строительную или дорожную бригаду…

Штат всё сокращался и сокращался. Большинство специалистов уезжало на юг, в города, другие находили работу в поселке, третьи на пенсию выходили.

Когда в девяносто шестом Шулину предложили должность начальника аэропорта, там работали двадцать семь человек. Мысленно оглядевшись и перебрав их, оценив, он понял, что остался один действительно способный занять эту должность, и согласился.

И даже тогда катастрофой не пахло. Просто было отсечено всё вроде бы необязательное, но необходимое для функционирования сохранилось. Парк из трех «Ан-2» оставался, связисты, метеорологи выполняли свои обязанности, касса продавала билеты, техники осматривали прибывающие самолеты, заправляли горючим, а при необходимости могли дать срочный ремонт… И потому известие, поступившее в конце девяносто восьмого, когда установилась зимняя дорога в большой мир (специально дождались, что ли?), что аэропорт «Временный» расформировывается, а на его основе оборудуется вертодром, стало ударом. Вот тогда действительно бахнуло, лопнуло.

Хорошо запомнилось, как улетала из «Временного» тройка «Ан-2». Летчики погрузили свои вещи, кое-что нужное для самолетов. Попрощались с Шулиным, с теми несколькими мужиками, женщинами, с ребятишками, кто пришел на аэродром… Жили здесь летчики как чужие, в гостинице, тяготились долгими сменами в этом поселке, а теперь выглядели словно на похоронах. Да и провожающие… И вот забрались в самолетики, завели моторы, погрели минут пять… Первая «Аннушка» побежала по полосе, подрагивая крыльями. Взлетела. Побежала вторая, за ней – третья. Женщины зарыдали, кто-то из мужиков снял шапку…

Некоторое время – дни, недели, наверное, – Шулин не мог поверить. Как это? Значит, больше не сядут на полосу самолеты, не взлетят. Не спустятся по трапу пассажиры, а вслед за ними пилоты и, кроме «Ан-2», конечно, – стройненькая, одним своим видом дарящая радость стюардесса.

Да, не мог поверить. Принимал и отправлял вертолеты и говорил себе, что это так, из-за дефолта. Где-то обваливаются банки, падает курс рубля, разоряются бизнесмены, растет государственный долг, и вот у них тоже ухудшение. Пройдет, все вернется, восстановится.

Земляки тоже не верили, при встрече спрашивали, когда вернут самолеты. И тогда Шулину становилось стыдно – стыдно было отвечать, что не знает, стыдно, что именно при нем погиб аэропорт, что среди восьми оставшихся в штате сотрудников его жена. Вроде как по блату она уцелела… Но, впрочем, от этой последней причины стыдиться Шулина вскоре избавили – штат сократили до трех человек: начальника и двух сторожей. А в две тысячи третьем, когда аэропорт «Временный» вычеркнули из реестра гражданских аэропортов Российской Федерации, остался один Шулин. И начальник вертодрома, и кассир, и диспетчер, и сторож… А что? – вертолет приземляется, забирает пассажиров, поднимается. Зачем лишние люди, лишняя трата финансов на зарплаты?

В конце две тысячи восьмого, когда бушевал очередной финансовый кризис, уволили и Шулина. Точнее, перевели на договор.

2

В последнее время Алексея Сергеевича всё чаще, да почти постоянно, донимали воспоминания. Конечно, не сидел он на лавочке, погруженный в них, но, занимаясь делами в ограде, шагая по улице, пытаясь уснуть вечером, накатывало прошлое. И далекое, и совсем недавнее.

Да, прощелкали годы, как распаренные орехи на здоровых зубах, и вот уже пятьдесят два. Дети выросли и разъехались – сын в Сыктывкаре, дочь в Ленинграде. С той поездки всё мечтала, еще девчонкой, там жить, и вот сбылось. Муж у нее, дочке три года, денежная работа…

И сын, и дочь ненавязчиво, но часто и, кажется, искренне предлагали родителям переехать. Что уже здесь? Да, привыкли, жизнь прожили, но ведь тяжело. Купить квартиру хоть в Печоре, а лучше в Сыктывкаре; можно и южнее что посмотреть. Наверняка в Костроме, Вологде, Кирове найдется подходящий вариант. Деньги соберут, деньги вообще-то есть. Или на родину Алексея Сергеевича вернуться. Климат там мягкий. Родня…

Выслушав детей, Мария смотрела на Шулина – она всегда на него смотрела в сложные моменты, с первых же дней замужества зная, что он – главный. (Конечно, бывали размолвки и даже ссоры, возникала усталость друг от друга, но ссоры быстро гасились, усталость исчезала. Да и как долго дуться, когда друг без друга невозможно.) Шулин под ее взглядом ежился и отвечал сыну или дочери:

– Куда теперь мотаться… Судьба нас здесь соединила… Да и неплохо нам с мамой здесь. Да, Маш?

Жена кивала, правда, без большой готовности. Ясно, хотелось под старость лет поселиться в квартире с водопроводом и ванной, теплым туалетом. И, честно признаться, сам Алексей Сергеевич тоже в принципе был не против. Главное, что останавливало: стыд. Ведь он оказался последним начальником аэропорта, и сейчас, когда аэропорт закрылся, решив уехать, вроде бы предавал местных. Прибыл, дескать, когда всё было хорошо и прочно, доработал до развала, а теперь, с приличным северным стажем для большой пенсии, отбыл в теплые края, в цивилизацию…

Рассуждать и размышлять Шулин не умел. Не понимал, как кто-то может напряженно о чем-то думать, выбирать; к нему решения приходили быстро, даже не приходили, а словно бы находились в нем и в нужный момент высвечивались. Когда ему объявили, что аэропорт закрывается, не выбирал, что теперь делать, а продолжил считать себя начальником всего хозяйства, а не просто вертолетной площадки – участочка бетона пятьдесят метров на пятьдесят.

Шулин так и следил за складом, где хранилось необходимое для приема и отправки самолетов, для их экстренного ремонта, сохранял обстановку аэропорта вплоть до пустого газетного автомата, стендов, давно погасшего табло. В меру сил заботился о полосе. И это удивляло и злило многих его земляков.

Кажется, один только Саня Рочев разделял шулинское упорство. Часто, встречая, останавливал и полушепотом говорил:

– Правильно. Держи, Лёха, а то захватят. Эти американцы с китайцами только и ждут ведь, когда ослабнем совсем. Потом налетят и сожрут. Как Панаму, помнишь? Гренаду… Сейчас Ирак вон… Сожру-ут. Как котиков морских дубинками перебьют.

Но Саня – он и есть Саня, местная голытьба. По юности отморозил пальцы на ногах, теперь шаркает по поселку туда-сюда, пенсию получает, от безделья философствует.

Временный расположен в низине на берегу Изьвы. Много раз в советское время пробовали оборудовать тротуары, благоустроить улицы. Но болотина съедала гравий, а деревянные настилы через две-три зимы превращались в труху. Многие дома кривились, одним краем оседая в жижу, некоторые так и целиком медленно погружались. Пройдешь мимо низенькой избы – окна почти у земли, – и вспомнится, что лет двадцать назад это был высокий дом с завалинками… Вырыть сухой подвал во Временном являлось целой наукой…

Фундаменты под школу со спортзалом, двухэтажную гостиницу, склады строили такие, что случайный человек мог подумать: на этом месте будет возведен небоскреб… Любой клочок твердой почвы был для временцев бесценным.

И вот неподалеку лежит почти полтора километра отличной бетонки, стоит крепкое, просторное здание, еще несколько сооружений, а использовать их не разрешает уже непонятно кто. Бывший начальник бывшего аэропорта, а теперь просто шишка на ровном месте.

Когда-то взлетно-посадочная полоса была огорожена колючей проволокой. Но деревянные столбы давно сгнили и повалились, колючка изржавела. Металлический забор перед центральным зданием еще держался, но ничего не защищал. Обойди его справа и слева и попадешь на территорию. И потому людей очень забавило, что Шулин запирал ворота на большой навесной замок. Даже шутка появилась: когда кто-нибудь говорил, что у него все надежно, ему тут же отвечали: «Аха-аха, как ворота у Шулина!»

Но как бы ни были нелепы эти бесполезно запертые ворота и кусок забора, они, наверное, останавливали людей от того, чтобы залезть в здание, стащить полезное, просто напакостить, стекла побить.

А вот на полосу постоянно зарились…

Нет, в первые два-три года после закрытия аэропорта то ли по привычке, то ли из-за уверенности, что вот-вот всё станет по-прежнему, на территорию не заходили запросто. Потом же стали гулять по бетонке, а то и заезжать, грибники оставляли на ней машины, мужики приспосабливали сухой бетон для сушки дров.

У начальства тоже появились на полосу виды. Хотели построить на ней то новое здание лесопилки, то склады, то даже биатлонное стрельбище (очень популярный вид спорта стал в последние годы в республике), планировали разобрать, выложить из плит центральную улицу поселка, покончив таким способом с почти круглогодичной распутицей. (Правда, разбирать оказалось невозможно – полосу заливали на месте, прямоугольниками, и при попытке оторвать их от земли бетон крошился.)

Шулин отбивался и от начальства, и от простых временцев. Простых сгонял с полосы; люди отвечали с озлобленным недоумением:

– Да почему бревна нельзя здесь сложить?! Что, на твоей спине лежать будут, что так вьешься? Просохнут – увезу… Ты дурак, что ли, Леха?.. Я, по-твоему, машину в грязи оставлять должен, когда рядом бетонка?..

– Нельзя взлетно-посадочную полосу загромождать, – отвечал Шулин туповато, не находя других аргументов.

– Где она, блядь, взлетно-посадочная?! Что здесь взлетает и садится? Вороны?

Но Шулин не отставал, готов был драться, обещал побить у машин стекла, пожечь бревна, и люди отступали. Хотя на другой день, на третий, четвертый они же или кто другой снова пытались занять на полосе местечко.

С начальством было легче. Помогала здесь, как ни странно, путаница с тем, кому принадлежит бывший аэропорт.

В девяносто восьмом году на базе государственного предприятия «Комиавиа» было создано государственное унитарное предприятие «Комиавиатранс». «Комиавиатранс» вроде бы передало имущество аэропорта во Временном местному начальству. Муниципалитету. И договоры составили, и министр госимущества республики их подписал. Но на деле договоры эти оказались бесполезными бумажками. Сколько начальник правового отдела, энергичная женщина, ни добивалась реальной передачи аэропорта району, все чиновники и юристы только руками разводили: «Это не документы, а филькины грамоты».

Шулин тоже пытался в них разобраться, но уже само определение «унитарное предприятие» показывало, что сделано всё для того, чтоб потерялись концы. Ничто никому конкретно не принадлежит, никто ни за что не отвечает. Никто не имеет ни на что законных прав. Хочешь – бери, но если кто-то захочет отобрать, отберет в два счета, но и у него могут отобрать так же легко…

И когда глава администрации Павел Иванович Дедин начинал планировать, под что можно приспособить почти полтора километра твердого покрытия, Шулин спрашивал с улыбкой, вроде как шутя:

– Неужели оформили право собственности, Пал Иваныч?

– Но если даже нет новых документов, что с того? – начинал медленно, по-начальницки кипятиться глава. – Который год брошенная полоса лежит…

– Почему брошенная, – перебивал Шулин. – Присматриваем. И пригодится еще по прямому назначению. Давайте подождем. Разрушить, застроить легко…

Хоть и осторожно, Шулина поддерживал замглавы Виктор Николаевич. Он сам, из глухой деревушки, увидел свет благодаря самолету. Мать не могла разродиться, и ее экстренно отправили в Печору на «Ан-2», где сделали операцию. «Не было б самолета – умерла бы и мать, и я в ней, а так – полчаса, и в больнице», – говорил иногда с каким-то, что ли, удивлением Виктор Николаевич.

Да, неразбериха в документах по владению сыграла на руку Шулину. Хуже было там, где владельцы таких же сокращенных аэропортов нашлись. В одном месте на полосе склад построили, в другом – лесопилку разместили, в третьем и вовсе демонтировали…

После снега Шулин чистил, в меру возможности, дренажную систему, несколько раз вырубал пробивающийся из щелей ивняк, а вокруг полосы крепнущие сосенки и березки. Тут возникали конфликты с лесником.

– А разрешение получили? – спрашивал тот, оглядывая лежащие деревца.

– Какое еще разрешение? – теперь Шулин чувствовал себя каким-то незаконным, лезущим на чужую территорию.

– На порубку.

– Слушай, по инструкции четыреста метров концовки и сто метров боковых должны чистыми быть. Я и так не всё…

– Этой инструкцией теперь подтереться можно. Природа свое берет, восстанавливается, а ты… Нету здесь больше аэродрома. Не-ту!.. Командуй вон площадкой своей, а природу не трогай. Я могу и протокол составить. Сейчас с экологией строго.

До протоколов, правда, не доходило. Власть покачать это одно, а подавать в суд – все-таки как через что-то переступить. И лесник ограничивался угрозами. Профилактикой, так сказать.

Полоса, как видел Алексей Сергеевич, построена была на совесть. Бетон почти не вымывался дождями, не крошился, если, конечно, специально не долбить, дренаж действовал, стоило время от времени освобождать трубы от травы и мусора. Но прав был лесник – природа свое брала. Кусты пробивали изъеденный битум в швах, лезли к солнцу, расширяли жизненное пространство вокруг… Году в две тысячи втором, еще до того как аэропорт окончательно вычеркнули из числа существующих на свете, Шулин попросил прислать ему из отряда хоть сколько-нибудь битумной мастики: «Залью швы, а то расползется полоса». Но его подняли чуть ли не на смех: мертвому припарки, дескать, делать решил. И добавили, что работающее еле держат, не до закрытого.

Такие вот воспоминания колюче ворочались в голове Алексея Сергеевича. Нехорошие. Но вспоминать о том времени, когда аэропорт жил полной жизнью, было еще тяжелей. Жутко становилось, когда представлял людный зал ожидания, – здесь и местные с коробками и мешками, решившие слетать в Печору, а то и в Сыктывкар на рынок: грибами, мясом, рыбой, ягодами поторговать. Улетали утром, а вечером возвращались с пятеркой, червонцем навара… Здесь и отпускники в костюмах с чемоданами. Здесь – геологи, геодезисты, изыскатели, рыбаки и охотники дожидаются рейса дальше на север. Туристы с гитарами и котелками на рюкзаках, непонятные личности, кружащие по Союзу в поисках лучшего. Лучшей доли, как тогда говорили… Больно было вспоминать всех этих механиков, техников, радистов, метеорологов, диспетчеров. Где они все, куда исчезли… Где самолеты, которые приземлялись и взлетали, приземлялись и взлетали… Пилоты, стюардессы…

Все исчезли, превратились в призраки, бродили беловатыми сгустками по пустому зданию, колыхались под стендами с расписаниями рейсов и правилами, пестрым плакатом «Москва – столица СССР», пытались достать «Правду» из газетного автомата. В давным-давно запертых, ненужных теперь складах и ангарах что-то позвякивало, подлесок возле полосы вдруг начинал трепетать, будто по бетонке пробегал самолет… Не обладающий особым воображением Шулин чувствовал в эти моменты почти ужас и потому, если уж начинало прошлое мучить, старался направлять воспоминания на недавнее. Хотя какое оно недавнее – двенадцать лет как прекратились самолетные рейсы и аэропорт умер, семь лет как похоронен – выбыл из реестра и навигационных карт. Нет его теперь по документам, не знают о нем пилоты, кроме нескольких старожилов, которые все еще, каждый раз как в последний, поднимают свои морально устаревшие (хм, модное выражение) «Аннушки» в оставшихся семи аэропортах республики. В семи из почти двадцати.

А что Шулин? Он делал всё возможное, чтобы могила его аэропорта не исчезла. Пусть уж могила, но не пустое место.

Несколько раз в неделю Шулин приезжал, приходил туда и что-нибудь делал. Сгребал снег с вертолетного квадрата, а если оставались силы – с полосы: то лопатой, то скребком, то при помощи «уазика» (приспособил укреплять на бампере лист жести), иногда, во время больших снегопадов, трактор давала администрация поселка. Был трактор и в распоряжении Шулина, но только по документам – на самом деле рассыпался еще в начале двухтысячных… Занимался зданием, неумолимо ветшающим, убирал с территории появляющийся и появляющийся мусор; когда стало ясно, что скоро не используемое металлическое оборудование превратится в груду ржави, сдал его. Не из-за денег даже, а чтоб не видеть, как разрушается некогда ценное.

И во время работы становилось светлее, легче, а стоило отвлечься, и воспоминания заливали душу горькой мутью.

3

В девяносто девятом, осенью, Алексей Сергеевич получил приглашение на нерадостное торжество – начальник авиаотряда уходил на пенсию и звал на прощальный банкет.

Сезон вертолетных рейсов еще не начался, срочных дел не было, и Шулин отправился в Печору. Плыл на теплоходике «Посейдон», свежеокрашенном, но все равно откровенно старом, кривоватом, ползающем вверх-вниз по рекам еще с шестидесятых годов.

Сперва быстро спустились по Изьве в Печору, а потом медленно двинулись вверх по течению. Весь световой день ушел на преодоление двухсот с небольшим километров. А на «Ан-24» можно было за сорок минут добраться, на «Як-40» так и вообще за двадцать с небольшим. На разогрев, взлет и посадку времени больше уходило, чем на сам полет…

Все пятьдесят шесть пассажирских сидений на теплоходе были заняты; люди дремали, маялись от безделья (читать или еще чем-то заниматься было холодно), курящие то и дело выходили на палубу покурить и возвращались продрогшие, долго дергали плечами, терли синеватые скулы. Какая-то старушка, севшая в Кипиеве, временами начинала плакать – сильно болел живот, ехала в город на обследование.

– Обследуют и назад отправят, – стонала. – И опять здесь столько времени мучиться…

Ей сочувствовали, заверяли, что положат в больницу, подлечат. Правда, искренней уверенности в этих заверениях не слышалось.

Шулин устроился у окна, закутавшись в бушлат, подняв воротник. Смотрел на тянущийся берег. Густой, но чахлый лес, иногда разбавленный домишками и пустошью. Большинство домишек нежилые, да и не домишки уже, а трухлявые срубы. Селились когда-то люди, давали название месту, плодили детей, проживали свои жизни; поколения сменялись поколениями. Где-то десятки поколений, где-то два-три. И теперь почти везде снова безлюдье. Лет через двадцать срубы окончательно превратятся в прах, пустоши – бывшие огороды и пашенки – зарастут деревьями, и – никаких следов человеческой деятельности, положенных сил, пролитого пота.

Судя по всему, рано или поздно и его Временный тоже обезлюдеет. И то, что сейчас население растет, не радует: люди бросают поселения севернее, бегут сюда, а потом побегут и отсюда. И останется когда-нибудь в республике Сыктывкар, Ухта, может быть, Печора, Усинск (пока нефть не выкачают) и десяток станций между ними. В Воркуту будут вахтовым методом наезжать, да и то вряд ли – всё чаще говорят, что уголь там добывать нерентабельно…

Чтоб отвлечься, Шулин стал представлять, как встретится с Михаилом Егоровичем, уходящим на пенсию командиром отряда, как выпьют с ним, поговорят. Да-а, заслуженный отдых…

Сколько ему? Он и тогда, в восемьдесят первом, когда Шулин приехал в Печору после техникума, был уже в возрасте, а теперь-то… Хотя вряд ли так уж много по нынешним меркам, мог бы наверняка еще поработать. Мог бы, если бы не последние события – за предыдущие два года авиаотряд почти рассыпался. Конечно, люди понимают, что кризис, денег нет, новой техники нет, ничего вдруг не стало, что вся Россия превращается в руины, но все-таки, скорее всего, Михаила Егоровича винят. Он – начальник. А хороший начальник должен быть всемогущ.

Шулин поморщился от этой очередной мрачной мысли, снова заставил себя думать о другом. Хотел вызвать радость тому, что скоро, уже скоро встретится с теми, с кем столько лет делал одно дело, был связан нитями рейсов, кому передавал через летчиков документы, связывался по рации, но лично встречался редко. И вот в кои веки соберутся за одним столом, поднимут рюмки… Усмехнулся, вспомнив, за что будут пить. Почти поминки.

Успел к окончанию торжественной части.

Со сцены актового зала авиаотряда говорили хорошие, теплые слова о Михаиле Егоровиче, благодарили за годы, отданные гражданской авиации, за воспитание целой плеяды пилотов, технических специалистов… Да, говорили много душевных слов, но они не могли разбить грусти и обреченности. И говорившие, и сидевший за заваленным цветами и ценными подарками столиком виновник торжества знали, держали в голове, что все достижения прошлых десятилетий проваливаются в яму разрухи – разрухи, которая в сотни раз печальней первобытной дикости.

В зале были начальники аэропортов из многих городов, сел и поселков республики – Брыкаланск, Синегорье, Кипиев, Нерица, Усть-Щугор, Усть-Лыжа, Усть-Воя, Усть-Цильма, Мутный Материк, Усинск, Вуктыл, Комсомольск-на-Печоре, – но почти все эти аэропорты уже были закрыты. И хоть теплилась надежда, что их откроют, но недаром же говорится: надежда умирает последней.

На сцене Михаил Егорович отмалчивался – так, сдержанно благодарил, кивал, обнимал коллег. Но когда перебрались в ресторан, расселись за выставленными буквой «П» столами и выпили под грустно-торжественные тосты несколько рюмок, бывший командир поднялся и заговорил своим хрипловатым, грубоватым голосом:

– Спасибо, товарищи, что собрались. Я вас позвал не для того, чтоб слушать от вас речи о себе… Какой, мол, чудесный я был человек, строгий, но справедливый начальник… Нет, не для этого… хочу прощения у вас попросить. Многих из вас, а может, и всех, встречал я в отряде, кого двадцать лет назад, кого десять… Встречал и отправлял в медвежьи углы, чтоб вы делали их не медвежьими. Многие отработали положенный срок и уехали, а вы вот остались… Есть и местные уроженцы, и у вас прошу прощения… В Усть-Цильме вот староверы прятались, прятались, а мы на них весь наш мир своими самолетами… Кажется иногда, что лучше бы уж было как раньше, как при царе Горохе – олени, тележницы, упряжки собачьи. А тут… Разбередили, раздразнили, и… Трудно обратно сползать, тяжело… И вот увидел я, участвовал, когда строилась наша авиация, открывали и открывали аэропорты посреди болот, а теперь, получается, поучаствовал в их закрытии. Сам приказы подписывал… В неполные тридцать лет всё и уложилось. И расцвет, и закат. – Михаил Егорович помолчал, глядя перед собой, но явно видя не обстановку ресторана, а другое. – Нет, не закат, не прав я. Не может так всё глупо погибнуть. Придут к руководству новые люди, придут, наладят. Восстановят. Председатель правительства появился, дельный человек… Его этим, президентом бы… Да… Не может кануть такая наша мощь в ничто. Главное, товарищи, очень прошу, приказываю даже, берегите что есть. Не позволяйте порушить… Разные времена родина наша переживала, и оказывалось, что прав тот был, кто сберегал. Давайте за это выпьем. Берегите. Возродится наше дело, товарищи!

Мужики сорока пяти, пятидесяти лет, кто в пиджаках, кто в свитерах, а некоторые в темно-синих форменных костюмах поднялись, стали чокаться в первый раз за этот вечер приподнято, бодро. Услышали нужное.

С тех пор Шулин несколько раз звонил Михаилу Егоровичу. Знал, что живет он один в большой квартире в центре Печоры. Жена умерла, дети давно разъехались, навещали отца редко. Предлагали и ему уехать, но Михаил Егорович отказывался. (Может, по его примеру отказывался и Шулин.) В редкие приезды Шулина в город встретиться с бывшим командиром не удавалось, да и неловко было навязываться в гости, а Михаил Егорович почти не выходил на улицу.

Но в ноябре две тысячи восьмого, когда ему объявили, что выводят за штат, и предложили заключить трудовой договор, Шулин решил встретиться. Нужно было поделиться новым неприятным известием, почувствовать поддержку, убедиться, что есть кто-то, кроме него, Шулина, не согласный с нынешним положением дел.

Отправился к гостинице – там была одна из точек в поселке, где стабильно ловил сотовый телефон, набрал номер. Пока сигнал плутал в небесных волнах, пришло на память, что в середине девяностых у них тут взяли и расставили на улицах телефоны-автоматы. Аппарат под синим пластиковым навесом. Позвонить можно было, как значилось в наклеенной рядом с аппаратом инструкции, в любое место на земле. Правда, этими телефонами почти не пользовались – то карт на почте не было, то аппараты не работали, то местные пацаны отрывали трубки. Вскоре приехала бригада и демонтировала эти телефоны. Пара синих навесов сохранилась до сих пор, их в шутку называют наносвязью… Сотовая связь работает плохо, зависит то от погоды, то от ретрансляторов, да и телефоны далеко не у всех, не всем по карману; поговорить с родными большинство ходит по старинке на почту, заказывает минуты…

– Да, – хрипнуло в мобильнике, – слушаю.

– Михаил Егорович?

– Он самый.

– Здравствуйте, это Шулин, Алексей. Из Временного.

– А, здорово! Как жизнь?

– Да, в общем… – Он растерялся, говорить о своих проблемах по телефону не хотелось. – Так, в общем… Я вот что, Михаил Егорович… Я в город собираюсь, хотелось бы увидеться. Посидели бы, есть что рассказать. Да и соскучился.

Бывший командир довольно крякнул – приятно стало, наверно, что по нему кто-то скучает.

– Приезжай, конечно, Лёш. Приезжай. Адрес-то знаешь? Нет?.. Записывай.

Шулин хлопнул левой рукой по карману, хотя знал, что ручки там нет. Ругнул себя, ответил:

– Да, записываю. – И потом несколько раз мысленно повторил услышанную улицу, дом, номер квартиры.

Через день, прихватив кусок соленого свиного мяса, напеченных женой шанег с творогом, банку брусники, сел в вертолет, который столько лет отправлял и принимал, как пассажир. В этот день следила за взлетом Мария.

На вертолетах Шулин летал редко и всегда с опаской. У самолета крылья есть, и откажи хоть все турбины, он будет какое-то время планировать, и в распоряжении у пилотов окажется минута, чтоб попытаться спасти пассажиров, свои собственные жизни. А тут… Перестанет винт крутиться – камень камнем. И сколько их попа́дало в последнее время. И в основном, в отличие от самолетов, по техническим причинам… Самолеты надежнее, да и удобнее просто. Даже в «Ан-2» поговорить можно, кресла рядками, в вертолете же сидишь вдоль стенок на неудобных откидных сиденьях, смотришь на того, кто напротив, и слушаешь, слушаешь этот треск над головой. И молишься, чтобы треск не оборвался, не захлебнулся. Захлебнулся – значит каюк…

С раскалывающейся после такого полета головой Шулин добрался до офиса «Комиавиатранса», мельком прочитав, подписал трудовой договор (сопротивляться, знал, бесполезно), услышал сочувственные слова начальства: не от нас зависит, везде сокращения, перевод на договоры… Попрощался, поехал к Михаилу Егоровичу. Уже было вошел в подъезд, но вспомнил, что не взял бутылочку, а без нее как-то не по-людски. Побродил по кварталу, наткнулся на целый оазис магазинов вокруг перекрестка. Купил ноль семь «Полярного Урала».

За десять лет Михаил Егорович изменился неузнаваемо, и Шулин даже сперва подумал, что ошибся адресом. Вместо подтянутого седого мужчины ему открыл бесформенный, какой-то разваливающийся старик, с клочками облысевшей, будто зараженной стригущим лишаём, головой.

– А-а, Лёш, про… проходи, – сквозь одышку прохрипел он и, постукивая палкой, пошел в глубь квартиры. – Дверь… захлопни. И… и не разувайся. Так…

Пока Шулин вытирал ноги, снимал полушубок и шапку, Михаил Егорович успел облачиться в синий форменный пиджак, оба борта которого были увешаны медалями, знаками, значками, какие вручали ему за годы работы… Шулин удивился – до этого не замечал за бывшим командиром тяги демонстрировать награды. А теперь и на стене над письменным столом висело десятка два грамот, вымпелы. Висели, кажется, недавно и были повешены немощным человеком – кое-как, криво, приколоты какая грамота одной кнопкой, какая несколькими…

Квартира была запущена, пахло прелью, лекарствами, чем-то прокисшим, и как-то нелепо здесь выглядел светящийся экран компьютера.

– Садись куда-нибудь. – Михаил Егорович посмотрел по сторонам, увидел стул, на котором лежала одежда. – Вон… на кровать перебрось…

Шулин сел и не знал, что сказать. Мял в руках лямку сумки.

Когда собирался, летел, уже вел мысленно с Михаилом Егоровичем беседу. Пусть грустную, но откровенную и потому лечащую. И бывший командир представлялся ему по-прежнему крепким, старшим, а потому и более сильным, и Шулин ждал от него слов поддержки, советов, заранее их словно бы слышал. А оказалось… Потянуло подняться и начать уборку, хоть он и не очень-то умел это делать. Мусор вынести, посуду помыть, подмести пол…

– Ты… слышал… безработный теперь, – медленно произнес Михаил Егорович и пристально посмотрел на Шулина, и по этому взгляду Шулин наконец почувствовал, что перед ним действительно его бывший командир.

– Не совсем… На трудовой договор перевели.

– И что теперь делать думаешь?

– Да что… Работать. Пенсию ждать. Четыре года осталось до северной…

Михаил Егорович покивал.

– Аэропорт-то как? Под коровник уже приспособили?

– Нет пока. Держимся.

От этих коротких, умышленно сдержанных вопросов и таких же ответов, за которыми так много несказанного, у Шулина сдавило грудь и захотелось громко прокашляться.

– А вэпэпэ?

– Лежит. Берегу как могу. Конечно, битум нужен, стоки прочистить как следует – тросиком и лопатой не очень наковыряешь… Но в целом – терпимо.

– М-м… Полоса у тебя хорошая. Николай Владимирович Накоряков лил. Бетон марки «четыреста»… Сначала проектировщики пробивали аэропорт четвёртого класса! – Михаил Егорович булькнул хохотом. – Это полмиллиона пассажиров в год. Две тысячи в день! Еле уговорили поскромнее проект принимать – на семьдесят тысяч. А оказалось, и такой не нужен… Что в сумке-то? Бутылка?

– Да взял на всякий случай… Шанег жена отправила, свинины соленой.

– Что ж, можно и выпить, и… – Михаил Егорович стал подниматься, – и закусить.

Перебрались на кухню, неспешно разговаривали. Редко посмеивались, вспоминая забавные случаи, которые, правда, и случались нечасто, а в основном горевали, возвращаясь и возвращаясь к делам последних пятнадцати лет.

– И ведь по всей… по всей стране так, – говорил Михаил Егорович, пересиливая одышку, но сейчас, кажется, не от движения, а от негодования. – Вот слушаешь новости, ухо… цепляет, что там-то закрыли, там-то списали, сократили. А если всё вместе собрать… Если всё вместе – катастрофа. Катастрофа, Алексей. Да!.. Пойдем-ка…

Он первым, довольно резво, поднялся, зло постукивая палкой, двинулся в большую комнату; Шулин шел сразу за ним, выставив руки, готовый в любой момент поддержать, если бывший командир повалится.

Михаил Егорович сел за стол, велел:

– Стул бери… Рядом сюда… – Стал щелкать мышкой, экран снова осветился. – Внук вот научил, теперь целыми днями… сижу… любуюсь. Вот и ты полюбуйся.

И стали на экране сменяться фотографии. Лайнеры, бомбардировщики, истребители с отрезанными крыльями, а то и распиленные на куски, как огромные рыбы на разделке; вертолеты с облупившейся краской, побитыми стеклами, снятыми винтами; заросшие взлетные полосы, руины аэровокзалов, гора мусора под надписью «Регистрация», рухнувший потолок в зале ожидания…

Хриплый, прерывающийся голос бывшего командира комментировал эту галерею:

– Распиленный «Антей»… Кладбище «Ми-2»… Аэропорт в Усть-Илимске. В восьмидесятом запущен, в прошлом году – исключен из реестра… Кладбище «Ан-2» под Тюменью… Аэропорт в Амдерме, на ладан дышит… А это у нас, под Сыктывкаром, – строили, строили аэропорт и бросили… А вот, гляди, новость… – Михаил Егорович закрыл фотографии и быстро нашел какую-то статью. – Почитай.

Щурясь и часто моргая с непривычки читать с экрана, Шулин пополз взглядом по строчкам:

«В Республике Коми приостановлена продажа билетов на так называемые социальные авиарейсы, которые совершает внутри региона единственный авиаперевозчик – компания «ЮТэйр-Экспресс». Как сообщили ИА КОМИИНФОРМ в справочной сыктывкарского аэропорта, сыктывкарские кассы не продают билеты на рейсы в северном направлении – в Усинск, Ухту, Воркуту и Печору. На данный момент из всех внутренних рейсов в продаже есть билеты только до Усть-Цильмы.

«К нам поступило расписание буквально полчаса назад. Самолеты до Усть-Цильмы будут летать по прежнему расписанию – по вторникам и четвергам. Ситуация по другим направлениям пока не известна. Информацию о том, появились ли рейсы в нужном направлении, пассажирам лучше уточнять каждый день», – поделились в аэропорту Сыктывкара.

Как рассказали ИА КОМИИНФОРМ в Департаменте транспорта, связи и машиностроения Министерства промышленности и энергетики Коми, Усть-Цильма – труднодоступный район, поэтому авиаперевозчику предоставляются дотации на рейсы в этот муниципалитет. От дальнейших комментариев в ведомстве отказались. «Мы разбираемся. Пока вопрос по секвестрованию республиканского бюджета не будет рассмотрен на заседании сессии госсовета Коми, мы не можем сказать ничего определенно», – заявили в ведомстве».

– Да и «Усть-Цильму» закрыть хотят, – продолжил Михаил Егорович, как только Шулин отвалился на спинку стула. – Про это у меня тоже есть… Сейчас… Во, нашел.

«Жители Усть-Цилемкого района Коми могут остаться без единственного аэропорта. Как рассказали корреспонденту ИА REGNUM в администрации района, оборудование аэропорта устарело и не соответствует современным требованиям безопасности, а значит, оно может и не получить лицензию на пассажирские перевозки.

«Мы, конечно, надеемся, что до закрытия не дойдет. В этом году в бюджете района нет денег на реконструкцию оборудования, однако готовится проектная документация, чтобы заложить средства на нужды единственного в районе аэропорта в бюджет следующего года», – сообщил и. о. заместителя главы Усть-Цилемского района Петр Петров.

Пока же необходимые на ремонт аэропорта два с половиной миллиона рублей району пришлось взять «в долг» из республиканского бюджета.

Напомним, дважды в год – весной и осенью, когда ледоход и ледостав, перекрывают единственную наземную дорогу Ираель – Ижма – Усть-Цильма, связывающую район с республикой, закрывают для пассажирских и транспортных перевозок. Единственной возможностью попасть из Усть-Цильмы в другие населенные пункты республики для 15 тысяч жителей района остается авиаперелет. Самолеты прилетают в район из Сыктывкара 2 раза в неделю – по понедельникам и четвергам. Если закроют аэропорт, до столицы Коми жителям района придется перебираться через реку по переправе. Причем в распутицу – когда официально дорога закрыта – добираться с одного берега на другой останется своими силами, подчас рискуя собственной жизнью».

– Вот видишь как, Лёш. И это… это не только у нас. Везде такое, повсюду… Почитай теперь про аэродром под Югорском. Богатый город в Хантах, газовики живут, и под боком списанный военный аэродром был… Это сейчас как завязка, две тысячи второй год, а развязку потом покажу.

Статья называлась «Югорский Кенигсберг». Потирая глаза, Шулин читал. Не читать было неловко, оскорбительно по отношению к Михаилу Егоровичу. Да и что-то заставляло принимать в себя эти горькие истории.

«…Департамент государственной собственности Ханты-Мансийского автономного округа сообщает, что Департаментом было направлено ходатайство в Министерство имущественных отношений РФ по вопросу передачи аэродрома «Комсомольский» в собственность Ханты-Мансийского автономного округа с последующей передачей его в муниципальную собственность г. Югорска или прямой передачи в муниципальную собственность г. Югорска…

Судьбой аэродрома и бывшего закрытого на сто замков гарнизона, надежно укрытых лесами Советского района, обеспокоен не только областной депутат Г. Корепанов. Реальную помощь обитателям бывших ДОСов (домов офицерского состава) оказывают правительство Ханты-Мансийского автономного округа и глава города Югорска Р. Салахов, о них заботится член Совета Федерации Федерального Собрания П. Волостригов (в прошлом начальник штаба батальона дислоцировавшейся здесь воинской части).

Сейчас все эти наделенные властью люди пытаются договориться с Министерством обороны России о передаче бывшего военного аэродрома городу Югорску. Минобороны навстречу не идет, оно намерено разобрать взлетно-посадочную полосу по плитам и распродать хоть оптом, хоть в розницу. И при этом напоминает, что (цитируем) «жилой фонд, объекты социального назначения и жизнеобеспечения, а также автомобильная техника в количестве 11 единиц распоряжением Минимущества России 1999 г. № 977-р переданы в муниципальную собственность г. Югорска». То есть подчеркивают, что северяне и так получили сполна».

– Прочитал? А теперь – дальше. – Михаил Егорович еще раз, другой щелкнул мышкой, и появился новый текст – цепочки совсем уж меленьких букв. – На одном авиационном форуме нашел – пилоты, техники переписываются… Две тысячи шестой…

«Приветствую всех на ветке! Пару раз прозвучал вопрос про полосу в Комсомольском, немного раскажу. Гарнизон «Комсомольский» распологался в Ханты-Мансийском АО Тюменской области. Если смотреть по жд. ветке от г. Серов на Приобье, в шести км от раз. Мансийский или девять от ст. Геологическая (г. Югорск). БВПП 2800х42 на которой базировался 763 ИАП Авиации ПВО. Полоса строилась в конце 60-х в тяжелых условиях, как в климатических, так и бытовых про которые и говорить не приходится».

Ошибки мешали вникать в смысл, но Шулин пробивался взглядом дальше, понимая, что это важно – узнать.

«Первый прибывший десант ижбата, строителей, ОБАТО строили в тайге землянки и жили в них. Рельеф местности пересеченный: болота, овраги, реки. Ходили такие слухи что, самый главный экспедиции которая нашла подходящее место для аэродрома получил высокую правительственную награду. Т. е. площадь должна быть намного больше размеров ВПП, роза ветров, и т. д. и т. п. специалисты лучше знают. Благодаря самоотверженному, героическому труду ВПП была построена и приняла сначала Як-28п, а начаная с 1983 г. МиГ-31 тем самым обеспечивала прекрытие наших северных рубежей, предприятий топливно-энергетического комплекса. Дальше по моему мнению интересные вещи происходили! В 20 км. п. Советский строят сначала ГВПП, затем в 80-х БВПП гражданского аэропорта. Мотивация – гарнизон закрытый и на одной полосе с гражданскими базировка не возможна. В это время полк Б-Савино в г. Перми спокойно летают с гражданами с одной полосы на не менее секретной матчасти. Во времена смуты 90-х авиация стала ненужной и в 1998 мы попали под «раздачу». Полк сократили, ласточек отдали в Пермь, Ростов на Дону, Правдинск. Аэродром законсервировали передали оставшейся камендатуре. Затем кам-ру сократили, стали сторожить гражданские ну и началось…

Бл@, оказывается Россия как и СССР ох…но богатая страна. Сначало ввалили бабок немеренно на постройку, а в наше время она на х… не нужна стала никому. Во как!

По слухам МО РФ продало ее Челябинскому предпренимателю, а тот уже продолжил это дело и пошла разборка всего и вся. Разобрали и продали все наземные сооружения до последнего кирпичика. Остались только два автопарка ОБАТО и полковой. ВПП была в три плиты – разобрали.

Этой осенью 2006 г сняли и вывезли последние…. АЭРОДРОМ «КОМСОМОЛЬСКИЙ» ПЕРЕСТАЛ СУЩЕСТВОВАТЬ……. Как после войны или бомбежки. Через несколько лет все заростет и ничто не напомнит о том что сдесь было. Всего за 50 лет такая богатая и в тоже время грустная история – банк Империал!»

– Да-а, – выдохнул Шулин, отворачиваясь от компьютера, – дикость.

– На… на этом форуме десятки таких рассказов. Всё рушат… Ведь вот действительно – был под Югорском аэродром, и почему его гражданским не оставить? Не продать по этим… по разумным ценам? Ездят в Советский, это километров сорок. Советский у них… я бывал… центр района, но маленький городок, а Югорск – растет, «Тюменьтрансгаз» у них там… И вот взяли и разобрали аэродром под боком… Зачем?..

Михаил Егорович поднялся, опираясь на палку, прошел по комнате, хрипло и сердито пыхтя. Шулин смотрел на него со стула и казался себе маленьким и бессильным.

– И ведь слово, – бывший командир задыхался, – слово придумали – «оптимизация»! Скоро до… дооптимизируемся – пешком будем… пешком по России бродить… Нет, куда там бродить!.. Отвыкли… Поляжем в своих норах и сдохнем.

4

Осень две тысячи десятого года.

Осень почувствовалась числа пятнадцатого августа – потянуло с севера холодком, чаще и грустнее шли, точнее, моросили дожди. До заморозков еще далеко, но вёдра ждать больше не стоит. Хорошо, если выдастся три-четыре ясных дня, чтоб выкопать и просушить картошку, морковку, прибраться на огороде. А там останется одно большое дело – дрова напилить и наколоть. На растопку есть просохшие за лето полешки, а чтоб стойкий огонь держать, нужны с соком, лучше березовые. Поэтому готовили топливо после жары, почти перед снегом. А уж по морозцу начнут скотину резать, петухам головы рубить; забивать мясом ледники. И дальше – полгода зимы.

Жизнь, что называется, шла своим чередом. И ясные дни в конце августа выдались, и даже больше, чем обычно, – разобравшись с уборкой в оградах, люди пропадали в тайге. Брали грибы, бруснику, клюкву. В начале сентября завизжали в некоторых дворах бензопилы: самые нетерпеливые резали лесины на чурки.

Странное время – ранняя осень. И грустно, что теплые дни кончаются, уныние должно накатывать перед долгими месяцами морозов и сумрака, но люди, наоборот, веселеют, становятся деловитыми, торопливыми. И не то чтобы именно торопятся до зимы дела переделать, а просто появляется желание поработать, поспешить. Некий инстинкт, что ли, диктующий, что если сейчас продремлешь, то зиму можно и не пережить. Торопятся даже те, кому вполне по карману заказать пару кузовов колотых дров, кто может продукты в магазине покупать, а не делать запасы, как это заведено еще с тех времен, когда никаких магазинов не было и не знали о них, когда каждый полагался лишь на себя.

Да и погода способствовала активности – в конце августа, в сентябре, как и в апреле – начале мая, почти нет комарья и гнуса, духоты, вытягивающей силы похлеще самой тяжелой работы. Когда дождь не идет и ярко светит уже остывающее, но живое солнце – вообще хорошо. Дома не усидишь. А во двор вышел, и сразу какие-нибудь дела нашлись…

Эта не календарная еще, а природная осень началась для Шулина, как и многие предыдущие. Те же домашние заботы и почти ежедневные поездки на аэродром. В эти именно дни обострялась у него борьба с местными за полосу. Грибники-ягодники упорно ставили на нее, сухую, удобную, машины, мотоциклы, телеги и шли в подступающую с северо-запада тайгу; мужики вытягивали на бетон стволы, чтоб подсохли. Случалось, некоторые и подобие пилорамы здесь пытались устроить: одни ошкуривали лесины, другие членили на чурки, чтоб потом было удобней скидывать в кузов или телегу.

Шулин, как мог, боролся. Аргументов, чем дольше полоса была недействующей, находилось всё меньше, и он чаще и чаще давил тупым, самому себе смешным: «Нельзя… не положено». Да и какие, действительно, аргументы? Двенадцатый год не приземлялся здесь ни один самолет.

Но то ли нежелание драться и очень уж ожесточенно скандалить (а Шулин не отставал, пока машину не убирали, бревна не увозили прочь), то ли нечто другое заставляло временцев пусть нехотя, матерясь, освобождать злосчастный бетон. Ненужный для авиации, но такой удобный для хозяйственных дел.

Ведь как – приехал человек за грибами. Вот, метрах в двухстах начинается тайга, древняя, щедрая. Можно на машине и дальше лезть, но зачем? Грязь, болотины, разбитые колеи – есть риск выхлопушку сорвать, поддон пробить. Лучше здесь оставить, припарковать, цивилизованным языком выражаясь, а самим с ведрами, корзинами, торбами – вперед. Пройти немного и – чуть влево, чуть вправо от тропинок – грибы, ягоды, островки кедрача попадаются, можно шишек наколотить (хотя если лесник с колотушкой поймает, обязательно потреплет нервы)… Да, оставил машину и пошел. Но тут прибегает бывший начальник аэропорта и начинает: «Уберите. Нельзя. Не положено». А если уйдешь, по колесам пинает, чтоб сигнализация верещала, если же нет сигнализации, бродит, ищет владельца машины, телеги, кучи бревешек…

В общем, пунктик у человека в голове. И пунктик этот засел накрепко.

Десятого сентября Алексей Сергеевич Шулин поднялся с готовым уже распорядком на день. Умывание, завтрак, чистка стаек, а перед обедом поездка на полосу. Будут нарушения – ругань, не будет, и слава богу. Вечером должны машину дров привезти (заказал), отберет, что на столбики пойдет – забор надо подновить, – остальное в ближайшую неделю нашинкует на чурки, поколет, а жена сложит в поленницу за баней. Если же не привезут дрова – вскопает пару-тройку грядок в огороде. Всё поменьше личинок и окрепших корней на весну останется.

Проснулся около семи. Не вскочил – некуда торопиться, а в избе тепло, масляный радиатор включен на слабый обогрев, но для такой погоды хватает; печку подтапливают раза два в неделю, чтобы сырость из дома выгнать… Да, полежал, подержал себя между дремой и явью… Сентябрь входит в права. Сейчас золотая осень, а дней через десять может ухнуть снег. По реке пойдут льдины, сперва мелкие, тонкие, как стеклышки, но с каждым часом, с каждым порывом холодного ветра они будут расти, расти. И буквально через два-три дня река окажется заваленной ледяными глыбами. Они станут тереться друг о друга, трещать, ломаться. И эта борьба не скоро закончится победой мороза – течение, живые струи воды несколько недель не дадут сковать реку, надежно спаять льдины между собой. И эти-то несколько недель будет работать аэропорт. Пусть даже в виде вертолетной площадки.

Шулин будет встречать и провожать сине-белые «Ми-8», его жена Маша бесплатно, на общественных началах, что называется, займет место за кассой – станет продавать билеты, взвешивать багаж, выпускать пассажиров на вертолетный квадрат… И главное, на этот период Алексей Сергеевич с женой станут не просто супругами, прожившими друг с другом почти тридцать лет, а – соратниками. Они займутся одним, и не маленьким, своей семьи, делом, снова почувствуют ответственность за других людей, свою значимость; вечером им будет о чем важном поговорить, что обсудить, ощутить приятную усталость.

В предвкушении этого Шулин и жил все последние дни, торопил время, призывал холод, снег, шугу на реке, хотя и понимал умом, что чем дольше продержится мягкая погода, тем лучше всем. Больше времени на подготовку к зиме, да и сама зима отодвинется, сократится ее мертвое царствование. Весна придет в свой срок – во всяком случае, с середины февраля дни станут заметно расти, свет солнца – теплей и теплей, и пусть ночами будет за тридцать, но зато днем – радостно. Это не гнетущий сумрак ноября… А за февралем будет март, там – апрель, и Шулин с женой снова окажутся нужны: по Изьве пойдет лед, сперва широкими полями, а потом глыбами, осколками, крошкой, и во Временный будут летать вертолеты. Четыре-пять недель.

Пройдет лед, и снова пустоватая, мелкая жизнь; из начальника вертолетной площадки Алексей Сергеевич превратится в обычного, одного из многих, живущих вроде бы лишь для себя и своей жены, внутри своей ограды, но с пунктиком, что на бетонной полосе, в пустующих зданиях аэропорта нельзя находиться посторонним.

Правда, иногда ему приходилось уступать. Зимой в зале ожидания часто ночевали дальнобойщики, ставили фуры вообще-то на площадку перед главным зданием, но могли загнать и на полосу; в прошлом году, под нажимом администрации, Алексей Сергеевич пустил в аэропорт дорожную бригаду. Она ремонтировала трассу. И хоть летом трасса все равно становилась непроезжей, но и для зимника необходимо сохранять основу – строить лывины через парящие и в самый лютый мороз ручьи и ключи, кое-где класть гать, лежневку, делать отсыпку, вырубать кусты и деревца, которые постепенно, год за годом, сужают просеку. Без основы по болотам и зимой ездить рискованно: под слоем снега и льда – жижа, заглатывающая все, что в нее попадает. Легкий джип может проскочить без проблем, а большегруз – провалится.

Дорожники прожили в здании аэропорта три месяца – с конца июля до начала октября. Не раз Шулин ругался с ними из-за машин на бетонке, мусора и грязи в здании; вообще все эти месяцы он не находил себе места. Словно в его доме чужие хозяйничают. Приходил в аэропорт каждый день, наблюдал за дорожниками, делал им замечания, злил. Когда они уезжали на трассу – прибирался на полосе и возле здания, и это тоже раздражало дорожников: оставит сварщик электроды на крыльце, или механик пробитую покрышку на бетонке, а вернутся – их нет. То ли воровством это считать, то ли граничащей с дурью тягой к порядку.

Съехали дорожники, когда зимник стал схватываться, и через несколько дней отключили свет в аэропорту. Тут как раз подошел сезон воздушных перевозок, – зал ожидания и кассу как-то нужно обогревать, а главное – освещать вертолетный квадрат. «Ми-8» прилетал утром затемно… Стали выяснять, кто должен платить долг по электричеству – администрация района, «Комиавиатранс» или дорожники. Бодались из-за нескольких тысяч рублей ожесточенно больше месяца. А Шулин сажал вертолеты по кастрюлькам – разжигал костерки в кастрюлях по четырем углам. Люди стыли в промерзшем темном помещении, Мария пальцев поморозила… А купленные Шулиным большей частью на свои деньги электрические калориферы (дизель не работал давным-давно) стояли мертвыми железяками. И погода давила за тридцать.

В конце концов вопрос с долгом по электричеству решился – деньги, скрипя зубами, перечислили дорожники, и последние полторы недели отправка и прием пассажиров происходили с относительным комфортом. Габаритные огни горели, в здании аэропорта было выше десяти градусов тепла.

А как этой осенью? За год опять накопился солидный долг, хоть Шулин изо всех сил старался экономить. Летом даже подстанцию отключал на всякий случай… Да, как сложится осенняя навигация… В любом случае непростые недели ему предстоят, но все же он ждал их с нетерпением, приятным волнением. Следил, не вытащила ли Мария из залавка зимнюю одежду – хотелось отметить этот момент, увидеть, как она проверяет бушлаты и ватные штаны, чинит шестяные носки, рукавицы-шубинки…

С этим ожиданием, тайным, но острым нетерпением проснулся и десятого сентября.

Жена поднялась раньше и уже ушла во двор. На выключенной, но еще горячей плите томилась каша. По запаху Алексей Сергеевич определил, что гречка. Съесть тарелку с молоком, и полдня голода не чувствуешь…

Проходя через кухню, покосился на лавку возле двери, куда обычно выкладывала жена зимнюю одежду перед тем как вынести на двор, выхлопать… Нет, пусто на лавке… Ладно, действительно торопиться некуда. Надо успокоиться и просто ждать.

Но на улице, хоть и сразу почувствовал, что почти по-летнему тепло, первым делом глянул в сторону реки. Она была чистая, весело серебрилась течением.

Мария во времянке крошила кочан.

– Доброе утро, – сказал Шулин. – Что так рано поднялась?

– Да не спится… Состояние какое-то… – Но не стала заражать его тревогой. – Да и пора уж капусту солить.

– М-да…

– Позавтракаем, кадку обработай, и в подвал спустить надо.

Шулин покивал, пошел к сортиру. По пути потрепал подбежавшего Пирата. Колючая шерсть напомнила, что надо побриться. Бритье потянуло мысль о поездке на аэродром. Посмотреть, как что. Два дня не был, а пора такая – что угодно там натворить могут. Вроде и народ неплохой, но что без присмотра оставишь, по кусочкам растащут. Был тут двухэтажный барак – когда-то заежка. После строительства гостиницы барак этот остался пустовать. Конечно, здание старое, аварийное – нижние венцы бруса погнили, шифер в трещинах, – но думали под что-нибудь приспособить или как-то отремонтировать капитально. Пока думали, решали, прикидывали – его растащили. Кто стекла и рамы, кто целые еще листы шифера, кто балки, брус. И года через три даже следа не осталось. Заросли крапивы…

– Сейчас завтракать будем? – спросила жена, когда Шулин возвращался.

– Давай сейчас и приступим. Умоюсь только… побреюсь… Днем хочу до аэропорта доскочить…

Жена неопределенно кивнула. Как бы и согласно, но и, кажется, с подсознательным, от себя самой скрываемым раздражением. Что, дескать, мотаться, время тратить, бензин жечь?.. И столько лет вот так – почти бесцельно туда-сюда, туда-сюда…

Водил электробритвой по щекам, подбородку, смотрел на свое лицо в зеркале. Пожилой мужик, глубокие морщины, из которых непросто выбривать волоски, и приходится распрямлять морщины пальцами… Усы над верхней губой, когда-то черные, теперь седые. Усталые глаза, белки с красноватыми прожилками… Вот проспал почти семь часов, но сил сон не добавил, не освежил. Как нырнул вечером в черную ямку, так утром из нее вынырнул. Вынырнул, поднялся и пошел.

И вот очередной день со своими делишками, заботами, мелкими радостями, мелкими неприятностями. А потом закатится солнце, и снова нужно будет нырнуть, закрыть глаза и забыться. Будут какие-то блики, какие-то сны, которые тут же забудутся, оставив лишь ощущение или чего-то неприятного, или, наоборот, хорошего. А потом веки расползутся, глаза увидят знакомую комнату, Шулин сядет на кровати, потянется, покряхтит, поднимется и пойдет… Жизнь.

За жужжанием бритвы не придал значения новому звуку. Мельком подумалось, что это Мария сепаратор завела или, может, тяжелый трактор по улице ползет. И только когда выключил бритву, уши прокололо таким родным, но забытым. И на несколько секунд Шулин остолбенел, пытаясь вспомнить, что это.

Помогла жена – сунулась в комнату, громко выдохнула:

– Леша, там самолет!

Выбежали во двор. Над поселком делал круг «Ту-154». Летел низко, медленно, и поэтому казался нереально громадным, непонятно как держащимся в небе… Оказавшись над рекой, стал двигаться вдоль ее русла. Постепенно почти скрылся из виду, и звук ушел. Лишь отдаленный гул.

– Каким ветром его сюда?.. – усмехнулся Шулин и пошел в дом, взял рацию, надеясь выяснить в отделе МЧС (до авиаотряда связь не дотягивала), что случилось. Странное дело – самолет, тем более такой большой, здесь: авиатрассы одни намного севернее, другие – южнее.

Вернулся во двор, встал под телевизионной тарелкой, где связь была обычно лучше. Но вызвать отряд не успел – самолет появился снова, пролетел над аэродромом и резко повернул вправо.

– Что это он? – дрожащим голосом произнесла Мария, испуганно глянула на мужа.

Да, это уже действительно тревожно…

И тут ожила рация:

– Временный, Временный. Прием! Временный, слышишь меня? – сквозь шипение женский голос.

Шулин нажал кнопку ответа.

– Да, слушаю!

– Это метеостанция… Тут, кажется, на твою полосу большой самолет метит. Как понял?

– Да вижу. Вроде… – Следил, как «Ту», сделав полукруг, снова приближается к аэродрому. – Но как он на мои тыщу триста? Ему два километра надо.

И Шулин стал объяснять женщине на метеостанции, что такой самолет здесь не сядет. Не хватит ему полосы… Объяснял, чтоб что-то делать – просто стоять и наблюдать за явно попавшим в беду и пытающимся опуститься на землю лайнером было невыносимо.

Вдалеке ударила сирена пожарной машины. Кто-то пробежал за забором… И Шулин дернулся к гаражу.

– Маш, открывай ворота!

Выгонял «уазик» на улицу, ждал, пока заберется жена, а сам, выворачивая глаза, следил через лобовое стекло за самолетом.

После второго круга над аэродромом он ушел довольно далеко, и Шулин решил – заставил себя решить, – что вся эта паника напрасна и смешна. Может быть, какой-нибудь облет совершается, испытания или еще что, а они тут переполошились, как дикари на острове в Тихом океане… Даже из машины вылез, прищурившись, пытался разобрать, что там делает «Ту» – улетает окончательно или… Нет, возвращался, и шел уже так низко, что казалось, от верхушек деревьев его отделяют метры… Ближе и ближе, и всё снижается, снижается. И вот нырнул за деревья, исчез.

– Ой, господи! Леша! – закричала жена, закрыла лицо руками, и Шулин почти уже видел взрыв, столб огня. – Господи…

Не было взрыва. Деревья стояли желто-зеленой стеной, небо синее, облачка…

– Это американцы, что ль, прилетели? Бомбардировщик! – появился возле «уазика» сосед Саня Рочев. – А, Алексей Сергеич, как думашь?

Не отзываясь на эту глупость, а может, и не глупость вовсе, Шулин метнулся за руль; на соседнее сиденье девчонкой запрыгнула Мария. Помчались к аэропорту и всё ожидали, что сейчас-сейчас все-таки рванет, вспыхнет впереди…

На полосе стояли два пожарных «ЗИЛа», милиция, МЧС… Самолет увидели не сразу – он был метрах в ста за концом вэпэпэ, уперся носом и крыльями в те деревья и кусты, которые Шулин не рубил лет десять… Несколько березок срезаны крыльями; были бы стволы немного толще, оторвали бы крылья, пробили баки… Да и тулово разодрали…

Возле двух аварийных выходов серели надувные трапы, но людей уже спустили. Они толпились рядом, снимали на мобильные телефоны самолет, лес вокруг, полосу с пожарками, перепуганно-удивленных милиционеров… Слышались смешки и шутки. Нервные, но без истеричности. И эти смешки дали понять Шулину, что всё благополучно. Все живы.

5

– Алёш, иди скорей, наших показывают!

Шулин отложил газету, соскочил с кровати.

– …В Кремле чествуют членов экипажа неисправного самолета, севшего в тайге в начале сентября, – рассказывал в телевизоре ведущий новостей, и сразу после этих слов появился светлый зал, президент страны. – Пилотам, спасшим тогда жизни десятков людей, Дмитрий Медведев вручил высокие государственные награды. Оба командира воздушного судна получили из рук президента Золотые звезды Героя России. Остальные члены экипажа удостоились орденов Мужества. Представить к наградам своих спасителей попросили президента пассажиры того рейса. Обращаясь сегодня к летчикам, Дмитрий Медведев назвал настоящим подвигом то, что им удалось сделать.

После речи главы государства, в которой Шулин отметил фразу: «Можно только догадываться, какие эмоции вы испытывали в этот момент», выступил пилот, что сажал тогда самолет:

– Хотел бы поблагодарить свой экипаж, моих коллег. Мы выполнили всё, что могли. Хотелось бы поблагодарить и пассажиров нашего корабля, которые стойко и мужественно перенесли такую нестандартную ситуацию.

Потом Шулины увидели на экране телевизора «Ту-154», стоящий среди кустов, помятые крылья, переднее шасси, увязшее в грязи… А голос диктора комментировал:

– Напомню, эта история произошла в начале сентября. У лайнера, летевшего из Якутии в Москву на высоте двухсот километров, – Шулин усмехнулся этой оговорке, и внутреннее напряжение, с каким смотрел сюжет, слегка спало, – отказала электроника, отключились навигация, связь. Как потом рассказывали сами члены экипажа, сквозь облака штурман выверял горизонт по стакану с водой. А перед заходом на посадку возникли неполадки еще и с топливной системой. В итоге «Ту-154» приземлился на заброшенном аэродроме. Никто из семидесяти двух пассажиров не пострадал…

– Как это на заброшенном! – взвилась вдруг жена. – Был бы он заброшенным!..

– Ладно, Маш, – Шулин устало потянулся. – Чего ты?..

– И о тебе ни слова. Хоть летчик бы мог…

– Да сказал он там наверняка. Просто не всё же показывают. Эфирное время…

Вспомнилось: после того как слегка пришли в себя и те, кто приземлился, и приехавшие спасать, летчики поинтересовались, что это за аэропорт. Им сказали.

– Не знаю такого, – один пилот, черноглазый, лысоватый, глянул на второго. – Андрей, а ты?

– Нет, не слышал.

Не знал и штурман.

– Он уже почти десять лет не существует, – стал объяснять глава администрации. – А самолеты не прилетают с девяносто восьмого.

– Да? – летчики не поверили. – С девяносто восьмого? Бетон за это время раскрошиться должен. Зарасти. А тут и концовка почти вся чистая…

Глава района взял за локоть и подвинул ближе к летчикам Шулина:

– Это вот наш Алексей Сергеевич, начальник аэропорта… теперь – вертолетной площадки… Всех гонял!.. А ведь, – глава, кажется, изумился своей мысли, – а ведь как знал! Как знал, слушайте, что пригодится!

Летчики протянули Шулину руки:

– Спасибо вам! Большое вам спасибо!

…Алексей Сергеевич мотнул головой, стряхивая эти приятные, но мешающие жить воспоминания. Сказал жене:

– Ладно, Маш, не бери в голову… И спать надо ложиться – завтра вертолет встречать.

И про себя добавил: «Еще дня три-четыре. А там – зима».

После того приземления в поселок съехались журналисты, начальство. Специалисты осматривали «Ту», решали, что с ним делать, журналисты расспрашивали местных, как они вели себя, когда над их Временным появилась такая махина. Брали и брали интервью у Шулина. Сначала он бегал от микрофонов и камер, но потом, поддавшись шепоткам со всех сторон, что эти интервью помогут его аэропорту, таким же аэропортам республики, поселку и другим поселкам, стал рассказывать.

– …Работал сначала начальником аэропорта, а теперь – вертолетной площадки. В одном лице работаю… Проблемы есть: охрана, ремонты, содержание… Вообще, одному работать, конечно, сложно. Когда работали все службы, штат был сто тридцать человек. А теперь… Вертолет летает три раза в неделю – понедельник, среда, пятница. На период распутицы пускают. Пассажиров много, работы хватает… Работаю один, хотя и я уже так… Два года как на договоре. Это значит, что я не имею ни северных льгот, ни северной дороги, ни оплачиваемого отпуска. Получаю определенную сумму… Помогает супруга – обилечивает, биркует, взвешивает… Обращался ли за помощью? Да все прекрасно знают эту ситуацию. У меня еще более-менее, а у других… В Кипиеве, это село тут недалеко, начальник был на ноль пять ставки, а теперь сократили и определили на сезонные работы по договору. Работает в весенне-летнюю и осенне-зимнюю навигации, а в остальное время считается безработным. И это многие нынешние начальники вертолетных площадок теперь так… Я хоть получаю не в навигацию деньги за дежурство. Как охранник… Больше десяти лет в аэропорт не вкладывалось ни копейки. Всё как было тогда, так и осталось. Не то чтобы удобства какие-то, а кабель не меняли – постоянно перегорает… Конечно, сообщение, что садится к нам самолет, вызвало подозрение, но я сам уже это видел. Сел в машину, приехал. Были уже пожарные, эмчеэс, все сработали на совесть. Экипаж вел себя спокойно, достойно… А потом что?.. В пределах двадцати минут со мной связался Нерадько Александр Васильевич, руководитель Федерального агентства воздушного транспорта, поинтересовался посадкой. Я доложил… Полосу старался содержать в порядке. Сперва была надежда, что снова начнутся авиарейсы, а потом уже так… Самому неприятно, когда мусор, посторонние предметы… Летчики были благодарны, и я им благодарен, что не подвели и сели на мою полосу. Оказалась она в нужном месте в нужное время.

Сюжеты о севшем «Ту» крутили в федеральных новостях дня три, а в местных – с месяц. Потом сняли документальный фильм, куда попали рассказы нескольких временцев о лайнере над поселком, и даже Саня Рочев со своим «думал, американцы, бомбардировщик!» блеснул…

Местные поначалу стали относиться к Шулину с явным уважением. Он не был для них больше чудиком-самодуром. Впечатление произвело вручение ему почетной грамоты Министерства транспорта Российской Федерации. Грамоту привезли командир Печорского авиаотряда и представители печорского отделения «Комиавиатранса». Вручали в клубе, торжественно. Командир, высокий мужчина лет сорока пяти, симпатичный, современный, но с какой-то застоявшейся грустью в глазах, зачитал со сцены текст:

– «За добросовестное исполнение своих обязанностей и поддержание в рабочем состоянии взлетно-посадочной полосы аэропорта «Временный».

Потом Шулину жали руку, обнимали, а Саня Рочев, хлопнув командира по плечу, заявил:

– Неправильно в грамоте сказано. Не так.

– Что – не так? – напрягся командир.

– Не за «добросовестное исполнение» надо, а – за «добровольное»!

– В смысле?

– Он же добровольно полосу сберегал. Так ведь?

Командир потянул губы в стороны, изображая улыбку:

– Может, и так.

Когда прощались с ним, Шулин попросил передать привет Михаилу Егоровичу.

– Да, да, постараюсь, – кивнул командир. – Слышал, что болеет он сильно… Надо навестить.

На другой день после посадки «Ту» Шулин сам позвонил бывшему командиру, чтоб рассказать, что произошло. Но Михаил Егорович в ответ лишь бессвязно хрипел… В общем, не получилось толком рассказать, а тем более ответные слова услышать…

Видимо, не желая сильно отставать от Москвы, вскоре Шулина наградили еще одной грамотой, республиканской, «За многолетний добросовестный труд». Глава республики подписал. Грамота пришла вместе с премией – «Комиавиатранс» выписал двадцать шесть тысяч рублей… Пошли слухи, что Шулина выдвинули в народные герои, в неведомом многим интернете собирают какие-то подписи за него, деньги на снегоход…

И чем больше было внимания к Алексею Сергеевичу за пределами поселка, тем сильнее стало нарастать раздражение местных. Не всех, конечно, зато довольно активных, острых на язык. В основном мужиков. Обсуждали, что не такой уж Шулин герой, вспоминали: в начале двухтысячных вывозил он металл с аэродрома, сдавал, на полосу пускал большегрузы, которые кочуют зимой по северным районам, возят в дальние села товары и горючее… Да и, как утверждали некоторые, саму полосу Шулин когда-то был не прочь разобрать и продать, но это оказалось невозможным. «Были бы плиты не на месте залиты – продал бы!» Вспоминали, что и не особенно за полосой он следил, чистил от снега. Администрация присылала свои трактора, чтоб пробивали дорогу к аэропорту, разгребали вертолетную площадку. «А теперь, вишь, один он герой!»

Возникали и споры:

– Ну а что было делать с ненужным железом? Дожидаться, пока ржа сожрет? И не на себя он деньги с этого тратил…

– А на кого?! На какие шиши зубы себе отремонтировал? Вон заблестели как.

– Дальнобойщиков как не пускать? Где ночевать-то им?

– Ну так понятно… Но если бы самолет в тот момент прилетел, а тут – десять фур. И что бы было?

– Ну да…

– Поэтому, говорю, не надо из него героя лепить. Повезло мужику, и всё.

– Но ведь не дал же разрушить совсем, полосу застроить.

– Была б возможность – и разрушил бы, и застроил…

До Шулина доходили отголоски этих разговоров. Саня в основном докладывал, хотя и сам с мужиками не прочь был повспоминать, перемыть кости. Разговоры задевали, впрочем, Шулин и сам не считал себя героем. Да, пытался сохранить аэропорт, но в меру сил и возможностей, без героизма. И нельзя сказать, что берег все до последнего гвоздика, ничем не попользовался. Сначала, первые годы, – да, держал в неприкосновенности, над каждой мелочью дрожал, а потом, видя, что как прежде не будет, а металл гибнет, многое действительно сдал на лом. И машины пускал, кое-что получал за это… Одно дело – три года ожидать и надеяться, пять лет, а другое – десять, двенадцать.

Действительно, обстоятельства сложились счастливо, что за год до посадки порубил новый ивняк в швах (за несколько лет он стал превращаться в крепкие деревца), слегка почистил концовку; что сама полоса была свободна от машин, бревешек, крупного мусора, который постоянно на ней появлялся… И даже свободная полоса могла не спасти – наткнись «Ту» передним шасси на пенек на концовке – клюнул бы носом землю, покатись чуть левее или правее – врезался бы одним из крыльев в толстое дерево и взорвался: баки-то, говорят, были заполнены процентов на сорок. И так Шулин не мог понять, как удалось посадить такую махину. Тем более что закрылки не работали, не помогли тормозить. Чудо. Чудо без всяких кавычек.

В конце ноября с Алексеем Сергеевичем связались из государственной телерадиокомпании. Совсем молоденькая, судя по голосу, девушка сообщила, что его приглашают принять участие во встрече с премьер-министром.

– Это ежегодный разговор Владимира Владимировича, – добавила. – Вы, наверное, в курсе…

– Да, как-то видел, – осторожно отреагировал Шулин.

– Так вот, нам нужно знать, каким видом транспорта вы предпочли бы прибыть в Москву. Проезд, естественно, будет оплачен. И сформулируйте вопрос… Итак, я записываю.

Шулин не находил что ответить. Прямо сказать, что нет, не поеду, как-то язык не поворачивался… Да и растерялся.

– Извините, я так быстро не могу решить. Давайте до завтра…

– Да вы что?! – Девушка изумилась. – Нужно срочно. До вечера списки утвердить… Я вам перезвоню через два часа. Пожалуйста, определитесь.

За эти два часа Шулин успел десять раз мысленно сказать, что никуда не поедет, и десять раз согласиться ехать в Москву. Обсудил звонок с женой, с командиром Печорского авиаотряда. И жена и командир сказали, что ехать надо. А потом позвонил сам директор «Комиавиатранса» и осторожно стал убеждать:

– Алексей Сергеич, это такая возможность обратить внимание на наши проблемы. Понимаете?.. Владимир Владимирович когда лично узнаёт, никогда не оставляет… Вспомните Пикалёво – за полчаса решил… Понимаете?

– Понимаю.

– Так что ждем в Сыктывкаре. – Голос директора повеселел. – Встретим. Проводим.

Девушка перезвонила через два часа и десять минут.

– Как, определились?

– Определился, еду.

– Каким видом транспорта? Наземным, авиа?

– Да на самолете хотелось бы, – усмехнулся Шулин; странно было ехать на поезде по делу, связанному с авиацией.

Обсудили маршрут, оплату проезда, размещение в Москве. Решили, что вопрос будет о будущем малой авиации.

– Очень хорошо, – подытожила девушка. – Тринадцатого-четырнадцатого декабря я или другой референт с вами свяжемся.

Недели перед поездкой превратились в сплошную нервотрепку. Шутка ли, встреча с премьер-министром предстоит. Все время об этом думал, да и люди вокруг не давали забыть… Жена переживала главным образом о том, в чем Шулин отправится.

– Давай костюм купим, – каждый день предлагала. – Рубашку новую. Галстуки-то висят… Выберешь.

Шулин сопротивлялся:

– Не надо костюмов. Свитера́ есть хорошие. Как я в этом костюме… Отвык. И не советское время – сейчас свобода в одежде.

Шли местные со своими просьбами Владимиру Владимировичу, то и дело звонили из Печоры, Ухты, Сыктывкара, из сёл: «Ты ему скажи…» Некоторые просьбы Шулин записывал – действительно, при случае можно упомянуть или передать там как-нибудь помощникам. Проблем и трудностей у людей множество, неподъемные горы…

Устал от звонков и мыслей о предстоящем. Даже сниться стало, как эта встреча происходит, и во сне было легко: Алексей Сергеевич обстоятельно рассказывал Владимиру Владимировичу, как дичает Север без малой авиации, как сложно людям добираться до городов, и Владимир Владимирович помогает, да так, как это бывает, видимо, лишь во снах: Шулин возвращался домой, а на его аэродроме уже кипела работа – швы на бетонке замазывали битумной мастикой, здание ремонтировали, территорию огораживали легким ажурным забором…

В последний день съездил в аэропорт, посмотрел на стоящий на краю полосы «Ту». Осенью его вытянули тягачами с концовки, и теперь где-то наверху решалось, что с ним делать. То, доходили слухи, порежут и вывезут, то – оставят здесь и разрешат использовать администрации по своему усмотрению, потом проносилось: нет, не оставят, а отремонтируют и поднимут в воздух. Авиакомпания и страховщики явно выбирали сейчас, что оптимальней…

Но «Ту» это не главное. Хотелось просто побыть в своем холодном сейчас кабинетике, пройти по помещениям, пустым и мертвым до середины апреля. Недавно одна навигация окончилась, до следующей – четыре месяца. Благодаря истории с самолетом она наверняка будет не хуже предыдущей. Электричество, по крайней мере, не отключат. Правда, не факт – долг снова копится, оборудование не становится новее…

И, как во снах, Шулину стало представляться, что если он четко и ясно расскажет премьер-министру о проблемах, перечислит, что нужно, то дела начнут налаживаться. Хотя бы в райцентрах. Хотя бы вертолетные площадки как следует оборудовать. Хотя бы вертолетов станут больше пускать, а то иногда до драк доходит – человеку срочно надо лететь, а места заняты, и следующий вертолет через два дня. И лезет внутрь…

Да, пусть только вертолеты летают, но цивилизованно, раз пять в неделю. В воскресенье обязательно. Детей в город свозить – в музей, в театр… Здание починить – почти всю зиму стоит холодным, напитывается влагой. Штукатурка отслаивается, краска сползает, кирпич крошится. Сиденья рассыпаются. А главное – проводка, кабели гниют, изоляция трескается. За последние годы было несколько замыканий, постоянно где-нибудь то одно, то другое отсоединяется. Лазаешь тогда с тестером, ищешь место разрыва цепи… Вот-вот и окончательно рухнет, распадется, превратится в труху и пыль. Во многих других местах уже превратилось.

6

Сначала хотел ехать на автобусе до станции Ираёль, а там поездом до Сыктывкара и – в Москву на самолете. Но не было никакого желания двенадцать часов париться в вагоне, и выбрал другой маршрут: от Временного до Печоры по зимнику (три с лишним часа), от Печоры до Сыктывкара на «Ан-24» (час с небольшим), а от Сыктывкара до Москвы на «Боинге-737» (два часа).

Конечно, и раньше без пересадки было не обойтись. Но она была одна – или в Печоре, или в Ухте, или в Сыктывкаре (и туда, и туда, и туда из Временного летали самолеты). До столицы страны можно было добраться за четыре часа, а теперь – в лучшем случае больше восьми.

И в Печоре, и в Сыктывкаре Шулина встречали люди из администрации главы республики, журналисты. Сопровождали от зеленого коридора до стойки регистрации; люди из администрации вроде как охраняли, журналисты задавали вопросы, чего он ждет от общения с Владимиром Владимировичем.

– Жду лучшего, – отвечал Шулин, пряча глаза от камер, – какой-то шоу-звездой себя чувствовал.

Слава богу, журналисты донимали не очень, да и времени у них для этого особенно не было – Алексей Сергеевич старался скорее пройти досмотр и спрятаться в зале ожидания. Хотелось не то чтобы задремать, а отключиться от тех мыслей, что донимали всё последнее время… Да какое последнее? – много лет уже. Просто это приглашение обострило их, сделало главными, почти единственными. Ни о чем другом уже не думалось.

Но отключиться не получалось. Ни в залах ожидания, ни тем более в самолетах. Наоборот, мысли вертелись всё быстрее и хаотичнее. И Шулина уже подмывало не обстоятельно рассказать премьеру о проблемах, а бросить ему: «За годы после Ельцина стало еще хуже!» И сам же себя осаживал: ну, не во всем ведь хуже – еда и деньги у людей худо-бедно есть, кое-какая уверенность, что завтра не случится крах, как было в девяностые… Да, не во всем. Но вот главное… Цели у людей никакой. Одна цель – охранять свою ограду, пополнять припасы в погребе и холодильнике, а то, что вокруг, – никого не волнует. Или волнует, но не до такой степени, чтобы подниматься и воевать с подступающей все ближе глухой, черной стеной… Шулин любил тайгу, но не хотел, чтобы она главенствовала над всем остальным, всё остальное задавила. А она возвращалась – больная, уродливая на изжеванной гусеницами тракторов, ковшами экскаваторов, залитой бетоном, засыпанной гравием земле; тайга расползалась, съедала поля, дороги, брошенные деревушки. Когда тайга подступит совсем близко к их Временному, большинство людей побежит на еще сохранившиеся пятачки цивилизации, а некоторые останутся, приспособятся к тому существованию, какое вели первобытные люди.

Власти выгоднее избавиться от множества мелких поселений, в которых живут на три четверти пенсионеры, инвалиды, плодовитые матери-одиночки, безработные, алкоголики, требующие заботы и денег. Да, деревни, села, поселки, даже городки, в которых нечего делать, – обуза. Только что будет с территорией, на которой никого не останется? Конечно, не факт, что туда придут другие народы: китайцы, японцы, американцы. Это чушь. Но во что превратится народ, собранный в нескольких десятках мегаполисов… А ведь это собирание происходит на глазах. Что было в конце восьмидесятых и что стало сейчас, под конец двухтысячных…

Процесс начался давно. В школе что-то рассказывали про брошенные деревни в девятнадцатом веке, когда крестьяне шли на заводы. Потом, это уже на памяти Шулина, боролись с неперспективными деревнями. Но массовое переселение из деревень и северных городов началось в начале девяностых. И не стихает, только набирает обороты.

Названия «Воркута», «Магадан» вызывают у многих мрачные ассоциации: лагеря, ГУЛАГ. Но если не станет Воркуты и Магадана, окажется ли это благом… А их исчезновение вполне реально. Останутся какие-нибудь метеостанции, а все эти кварталы пятиэтажек с выбитыми стеклами и полопавшимися трубами канализации будут медленно разрушаться…

Шулину судьба дала возможность заботиться о чем-то кроме территории внутри своей ограды. Пусть не самоотверженно, часто сознавая напрасность своей заботы, он сохранял аэропорт, полосу. И вот на нее сел аварийный самолет. Люди остались живы. И о Шулине затрубили: герой, герой. Да не герой… Другое слово нужно… Кто-то так же пытается сохранить корпуса закрытого завода, комбайн в развалившемся совхозе, сокращенную деревенскую школу, забытый военный склад, опустевшую ферму… Может быть, десятки таких по России, может быть, сотни, тысячи. Но время идет, просвета не видно, руки опускаются. Тайга наваливается, болото втягивает, пески засыпают, хоронят. Но ведь так нельзя!

Вот об этом тянуло, да уже требовало сказать премьеру, а разум отвечал, что – глупо, и так всем известно, да и что может изменить Владимир Владимирович… И попросту времени никакого не хватит для подобной речи, никто ему, Шулину, столько не даст говорить в микрофон. Там минута будет какая-нибудь, полторы. Не больше.

Терминал D аэрокомплекса «Шереметьево» – новенький, чистый, почти пустой. Никаких толп, никаких сидящих на полу в окружении багажа горюнов. Словно музей какой-то. (Правда, и в Сыктывкаре в последние годы обилия пассажиров не отмечается, за исключением последней недели августа.)

Шулина встретили черноволосая девушка в олимпийской бело-красной куртке с надписью на спине «Russia», назвавшаяся Алиной, и двое высоких тонких юношей, оставшихся для него безымянными. Проводили в микроавтобус «Мерседес».

– Алексей Сергеевич, – глянув в папочку, произнесла девушка, – сейчас дождемся еще одного человечка – через десять минут самолет приземлится – и поедем. Хорошо?

– Хорошо, – пожал плечами Шулин и мысленно добавил: «Хорошо, человечек».

Подождали, дождались паренька в очках, судя по всему, молодого ученого. Поехали.

Довольно долго микроавтобус кружил по эстакадам, развязкам, кольцам рядом с терминалом. Наконец выбрались на дорогу. Водитель поддал газу, но вскоре скорость упала – «Мерседес» превратился в одну из песчинок длиннющего и медленного автомобильного потока, ползущего в сторону Москвы.

– Смотри-ка, первый час, а Ленинградка до сих пор не рассосалась, – вздохнул один из юношей.

Другой ответил со спокойной обреченностью:

– Давно пора привыкнуть, что Москва – одна большая пробка. Да и, – поправился, – ближнее Подмосковье. К тому же ночью опять снег выпал.

– При Лужкове все-таки лучше чистили…

– Так, Алексей Сергеевич, – пошептавшись с очкастым юношей, подсела к Шулину девушка Алина. – Сейчас мы едем размещаться в гостинице. В три часа вас ждут в постпредстве Коми. Посмотреть на вас хотят ваши земляки. – Улыбнулась и сама взглянула на него то ли с искренним, то ли с притворным интересом. – Потом – отдых. Завтра к одиннадцати часам нужно быть в студии. Сами понимаете, что точное время начала и окончания встречи с премьером неизвестно. Начнется ориентировочно в двенадцать, идти будет, может быть, три часа, может быть, пять. Поэтому нужно плотно позавтракать, запастись терпением… Да, – Алина листанула бумаги в папке, – и завтра вечером вас пригласили на запись программы «Пусть говорят». Вы согласны в ней участвовать, Алексей Сергеевич?

– Ну, если прилетел, то можно и поучаствовать.

– Ясно, – девушка сделала пометку. – Буду вас курировать в эти дни. Обо всех изменениях постараюсь сообщать заранее. График постоянно меняется, уточняется.

– Понял.

Всё было сказано, а микроавтобус полз еле-еле. За окном медленно проплывали огромные свежие здания «Икея», «Метро», «Вольво», «Леруа Мерлен», «Тойота», «Атак»… «Н-да, теперь основные силы, бетон и стекло в магазины вкладывают», – подумалось Шулину, и он усмехнулся этой мысли. Действительно, глупой. Что ж, есть покупатели, спрос, значит, будут возникать новые и новые магазины, торговые центры. Вон сколько людей на одном этом шоссе. Несколько тысяч. Им всем нужно есть, у них есть квартиры, которые неплохо бы обставлять удобной мебелью, оснащать современной техникой. У большинства загородные дома, которые тоже неплохо бы оснащать…

Да, несколько тысяч человек в тысячах автомобилей, большинство из которых недешевые. Наших «Жигулей», «Волг», а тем более «Москвичей», «уазиков» практически не попадается, зато японских, корейских, немецких, шведских – вся дорога от горизонта до горизонта. Что впереди, что сзади… Автомобили необходимо обслуживать, а желательно, как советуют специалисты, – менять каждые три года. После трех лет эксплуатации начинаются проблемы. Да и действительно, «Тойота» – это не «уазик», который на всю жизнь… Хотя появись у Шулина возможность купить «Тойоту», он наверняка бросил бы свой «уазик» и потом менял бы «Тойоту» в положенный срок на новую. Расставался бы без сожаления, зная, что новая – еще лучше.

Может, на самом деле не нужны эти северные города и поселки, где самой природой они не предусмотрены. Лишь высасывают деньги из страны… Будут прилетать на вертолетах вахтовые бригады на месяц, а потом, отработав, возвращаться в теплые, без гнуса и копоти края, где абрикосы висят над окнами, месяц-другой греться на солнышке, напитываться витаминами, готовиться к очередной смене…

Телестудия поражала своими размерами, высоченным потолком, обилием сложной аппаратуры. Какой-то космический корабль далекого будущего, а не телестудия, декорации в которой завтра будут разобраны и наверняка списаны – для следующего разговора премьер-министра с народом сделают новые, еще более яркие и внушительные.

Поначалу Шулину было приятно сидеть в удобном кресле, интересно изучать обстановку, но вскоре стало жарко, – вроде и свежий ветерок надувал из бесшумных кондиционеров, а дышать нечем, пот под свитером щекочет спину, бока. Жарко было и от обилия людей, и, главным образом, от освещения. Мало что в глаза светили мощные фонари, так еще и стены утыканы лампами, висят переливающиеся белым, синим, красным панели, огромные экраны. Может, и не все эти приборы накаляли воздух, но создавали ощущение, что ты внутри духовки. Ощущение это усиливала стеклянная стена справа – за ней столы с компьютерами, бегают люди…

А в студии девушки, под руководством молодого человека – режиссера, видимо, – пересаживали некоторых зрителей и участников будущей встречи. Шулина не трогали – как сразу определили в первый ряд, так и оставили в покое… Нет, однажды обратили внимание. Подошла дамочка с оранжевыми волосами, в руках коробочка и кисточка. Без прелюдий стала прикасаться кисточкой к его лбу. От неожиданности Алексей Сергеевич отшатнулся; оранжевая оправдывающимся тоном объяснила:

– Бликовать будет. Нужно пригасить.

– М-м, понятно. Пудрите…

Глядя на сидящих в креслах, на работников студии, Шулин удивлялся – почти всё это была молодежь, люди лет двадцати-тридцати. Он оказался чуть ли не самым старым.

– Так! – похлопал в ладоши режиссер. – Внимание, господа! Владимир Владимирович уже прибыл. Прошу всех соблюдать порядок, не шуметь, не выкрикивать. Заостряю внимание: мы находимся в сфере ФСО!.. Тем, кто задает вопросы, микрофон у журналисток не выхватывать, говорить коротко и внятно. Эфир у нас прямой, поэтому всё должно быть слаженно, четко. Все меня поняли?

Ему ответили аплодисментами.

Премьер-министр появился ровно в двенадцать часов. Бодро сбежал по ступенькам, кивнул пригласившему его за стол крупному светловолосому ведущему с детским лицом. Уселся, поздоровался. И посыпались вопросы. То ведущий задавал, то находившаяся за стеклянной стеной известная журналистка Мария Ситтель, то сидевшие в студии, то люди в других городах, появлявшиеся на большом экране. Владимир Владимирович обстоятельно, но и без особого увязания в теме, отвечал.

Вопросы по большей части были серьезные, даже смелые, некоторые наверняка неприятные премьеру. Про массовое убийство в станице Кущёвская, про совсем недавнее побоище на Манежной площади, про пожары под Москвой, с которыми справиться сумели только дожди, про взрывы в метро, взрывы на шахте Распадская, про Ходорковского, мозги в гараже, бандитизм в Гусь-Хрустальном… Шулин слушал, и пыл, который нагнетался в нем в последние недели, угасал, угасал в чужих бедах, горе, неблагополучии. Неблагополучии, получалось, всей страны.

Прошлые встречи Владимира Владимировича с народом он смотрел урывками, вполглаза, быстро уставал, да и тратить три-четыре часа на сидение перед телевизором было жалко. А теперь поневоле не пропускал ни слова, не позволял себе задуматься о постороннем – ведь в любую минуту одна из девушек с микрофоном могла подойти к нему.

И еще не позволял отвлечься, дергал вопрос: если нынешний премьер-министр, а в прошлом, на протяжении восьми лет, президент и до того какое-то время премьер-министр в курсе всех проблем, если, судя по его ответам, он хочет, чтобы было лучше, то почему этого движения к лучшему не происходит? Такого явного, для большинства бесспорного движения. Ощущение, что огромная страна сползает в пропасть, а ее украшают пестрыми блестяшками – как их? стазы? зразы? – чтобы сползание не было так заметно.

Но людей не обманешь, они видят, чувствуют, что сползают. Трубы, которым сорок лет, лопаются, асфальт проваливается, бандиты управляют целыми городами, в шахтах никакой защиты от метана, наши новые «Лады» ломаются сразу после схода с конвейера, бензин, сделанный из нашей нефти, мы покупаем за границей, в Белоруссии даже.

– На одной из своих пресс-конференций, – в очередной раз обратился ведущий к премьеру, – вы как-то сказали, что для того, чтобы в стране всё было нормально, каждый должен тяпать свою делянку. Каждое утро вставать, – ведущий улыбнулся, и премьер улыбнулся тоже, качнул головой, – и тяпать. Знаете, мы нашли человека, который так и поступал. Причем практически в буквальном смысле этого слова. Он, когда уволили всех его товарищей, – тут Шулин всерьез напрягся, догадавшись, что говорят, скорее всего, о нем, – один поддерживал в работоспособном состоянии целый аэродром. В результате спас восемьдесят человек. – Ведущий нашел глазами Шулина. – Сейчас он находится в нашей студии. Я попрошу Марию Моргун подойти к этому человеку.

– У нас в студии, – торжественно заговорила девушка в синем платье, – начальник вертолетной площадки Алексей Сергеевич Шулин из поселка Временный Республики Коми. Именно на ту взлетно-посадочную полосу, которую Алексей Сергеевич поддерживал в течение двенадцати лет, в сентябре приземлился самолет «Ту-154М», который летел из Якутии в Москву. У самолета отказали все бортовые приборы. И вот… – речь девушки прервали аплодисменты, захлопал и премьер. – И вот, как мы помним, экипаж самолета наградили, Алексея Сергеевича награды пока обошли, но народ оценил его работу по достоинству, и интернет-сообщество признало его народным героем. Сегодня, я знаю, – обратилась девушка к Шулину, – у вас наболевший вопрос, с которым вы приехали… Пожалуйста.

Микрофон оказался возле его рта, и Шулин начал:

– Спасибо вам за добрые слова в мой адрес. Также хочу сказать, что рад, что с моей помощью сохранились люди… живы остались. У меня вопрос: в Республике Коми раньше было очень много аэропортов эмвээловских… это малая авиация… «Ан-2» летал практически в каждую деревню, он был доступен всем. «Ан-24», «Як-40» летали в большие аэропорты, подпитывали транзитом эти большие аэропорты, что немаловажно. Сейчас аэропорты местные… кто-то сократился, – «сократился» – кольнул себя этим словцом Шулин, но язык продолжил произносить нейтральное, ни для кого не обидное, – кто-то ликвидировался, перешел в статус вертолетной площадки, как у нас. Есть ли какая-то перспектива возрождения малой авиации на Севере? Можно возродить это или нет?

– Алексей Сергеевич, да? – мягко уточнил премьер.

Ведущий кивнул.

– Алексей Сергеевич, во-первых, я хочу выразить просто восхищение тем, как вы относились к своему долгу… Можно вас спросить? Вы же понимали, что вроде этот аэропорт не планируется к использованию. – Светлые брови Владимира Владимировича вдруг сдвинулись. – Вы зачем поддерживали его в работоспособном состоянии? – И в глазах на секунду, нет, на короткое мгновение сверкнул гнев.

Но тут же лицо разгладилось, стало добрым; Шулин понял, что это премьер так пошутил. И решил отвечать тоже с шутливой интонацией:

– Я надеялся, что возродится… возродится малая авиация. – Даже хохотнул этому высокопарному слову «возродится»; премьер поддержал смешком. – Все-таки надежда умирает последней.

– То есть именно исходя из соображения, что нельзя допустить разрушения полосы, поскольку вы считали, что она будет востребована и потом будет использована?

– Да.

Владимир Владимирович одобрительно кивнул:

– Хочу вам сказать, что вы были правы. Наверняка так и будет. – Он устроился в кресле удобней, готовясь обстоятельно ответить. – Совершенно очевидно, что сегодня проблемы огромные с малой авиацией. Связано это с авиационным парком и с инфраструктурой, прежде всего с аэропортной инфраструктурой. Мы создали целую программу только что по развитию малой авиации. Основные элементы программы заключаются в следующем. Во-первых, мы снизили практически до нуля ввозные таможенные пошлины на такую авиационную технику – не в ущерб нашим производителям, поскольку самолеты малой авиации, к сожалению, наши авиапредприятия пока не выпускают. Вот эти «Аннушки», они уже ушли в прошлое. А новых самолетов пока нет. Надеюсь, что они будут. Но чтобы сегодня обеспечить перевозки, мы, повторяю, сократили до минимума ввозные таможенные пошлины на самолеты, по-моему, до пятидесяти посадочных мест. Приняли решение, что мы возьмем на федеральный уровень и отфинансируем небольшие аэропорты, которые будут использованы в регионах Российской Федерации, главным образом на Севере и на Дальнем Востоке, для развития местных линий. А субъекты Российской Федерации возьмут на себя субсидирование местных авиакомпаний. Если потребуется, мы договорились о том, что окажем поддержку местным бюджетам для реализации этой программы. Речь идет на первом этапе о пятидесяти взлетно-посадочных полосах.

Замолчав, Владимир Владимирович ободряюще кивнул Шулину. Шулин кивнул в ответ.

7

Весь февраль и март «Ту» чинили, готовя к взлету. Сменили два двигателя из трех, электронику, аккумуляторы, залатали крылья и нос. Гостиница была забита инженерами, техниками, строителями. Взлетку удлинили на двести метров.

Руководство авиакомпании решило перегнать самолет в Самару на завод и там уже провести комплексный ремонт. Говорили, что ресурс «Ту» далеко еще не выработан, он сможет в скором будущем совершать пассажирские перевозки. Правда, некоторые утверждали, что все-таки самолет выгоднее было порезать и вывезти на металл, но это стало бы некрасивым знаком, циничным даже – вот, дескать, случилось чудо, лайнер сел фактически в тайге, почти не пострадал, все люди целехоньки, а его уничтожают. Были мысли оставить «Ту» во Временном, сделать памятником, но это тоже не очень хорошо, да и не «жигуль-копейка» он – даже в таком состоянии стоит многие миллионы рублей… Так или иначе, самолет решили поднять в воздух и доставить на завод.

Шулин был рад такому варианту. Почти полгода «Ту» был для него головной болью. Конечно, вряд ли местные начали бы его растаскивать, хотя как знать, как ручаться… Вероятней было, что заезжие охотники за цветметом попытаются что-нибудь отодрать, открутить, снять. Да и просто вид стоящего под дождем, потом присыпанного снегом огромного самолета беспокоил. Но вот решение приняли, съехались специалисты, приземлились вертолеты с запчастями, и на морозе закипела тяжелая, но радующая, бодрящая людей работа.

Несколько дней в середине марта очищали тракторами полосу от снега. Потом прошлись скребками и лопатами. Двадцать первого бензовозы доставили горючее. Двадцать второго прибыл известный летчик-испытатель, Герой России. Осмотрел самолет, полосу, переговорил с инженерами. На другой день прорулил «Ту», остался доволен двигателями. Сказал:

– Что ж, завтра попробуем.

Снова, как и в сентябре, Временный наполнился журналистами; возле здания аэропорта, на освобожденной от сугробов площадке, стояли рядами внедорожники, микроавтобусы.

Около часа дня последние приготовления к взлету были закончены. В баки залили минимальное – до Ухты – количество горючего. Там предстояла дозаправка, еще один технический осмотр и потом уже – на Самарский авиазавод.

Главное, что тревожило и пилотов и инженеров – шасси. Точнее, удастся ли их закрыть, а потом выпустить. Поэтому решили лететь с выпущенными.

Все три пожарных «ЗИЛа» стояли наготове, вдоль полосы дежурили сотрудники МЧС.

За пятнадцать минут до взлета Герой России дал короткое интервью журналистам. Ответил на несколько вопросов, вообще-то дежурных – уверен ли в самолете, как планирует лететь, – но в этих условиях важных, а потом поднялся по лестнице в кабину.

Довольно долго, обугливая выхлопом снежные горы, прогревались двигатели, операторы несколько раз выключали, снимали с плеч свои камеры, – и вот наконец «Ту» тронулся. Медленно, будто выздоравливающий больной, доплелся до конца полосы, осторожно развернулся. Замер, но звук турбин изменился, стал резче, гуще.

– Сейчас «Тушка» начнет разгон, – взволнованно заговорил в камеру ближайший к Шулину журналист.

Да, сейчас, через несколько секунд… Шулин глянул по сторонам, назад. Кто ближе к полосе, кто поодаль, стояли люди. Человек пятьсот. Местные, приезжие. Все смотрели в одну точку.

– …и тогда станет ясно, хватит ли ей взлетно-посадочной полосы, – продолжал журналист, усиливая общее напряжение.

«Ту» побежал. Тяжело, но как-то упорно, уверенно, как разбегаются огромные птицы. И почти сразу, задолго до концовки, поднял нос, оторвался от земли сначала передним колесом, а потом, через томительное мгновение, задними. Пошел вверх круто и по-прежнему медленно. По бетону, словно беспомощные сухопутные хищники, двигались две пожарки…

Был момент, когда показалось, что самолет не сумел удержаться в воздухе, стал падать, и люди, перекрывая рев двигателей, охнули. Но нет, действительно показалось: он поднимался, постепенно становился меньше, и чем меньше он становился, тем быстрее таяла тревога.

– Опытному экипажу хватило для взлета всего восьмисот метров! – ликующе объявил журналист.

Люди расслабились, заговорили. Кто-то захлопал, засмеялся облегченно. И тут заметили, что «Ту», повернув влево, снова идет к аэродрому. Замолчали, задрали головы… Он проплыл над полосой, покачал, явно специально – на прощание – крыльями. И люди замахали руками, снятыми шапками; послышалось женское завывание. Словно прощались с чем-то дорогим и навсегда. Как и осенью девяносто восьмого.

После встречи с Владимиром Владимировичем Шулин старался следить за тем, меняется ли что-то в авиации. Хоть не именно в малой, а вообще.

Впрочем, еще тогда, в студии, когда слушал слова про снижение ввозных таможенных пошлин, местные бюджеты, понял, что резкие перемены вряд ли случатся. Вряд ли местные власти будут проявлять инициативу в восстановлении (да что там – строительстве заново) аэродромов и закупке самолетов, даже полагаясь на помощь федерального центра. Тем более не появятся бизнесмены, которые станут вкладывать деньги в эту непопулярную отрасль. Выгоды никакой, зато расходы громадные. Можно и обанкротиться… Нет, тут только государство способно взяться. Но государство последние двадцать лет всячески от таких дел отстраняется. Всё (почти всё) отдает всяческим обществам – акционерным, с ограниченной ответственностью, открытым, закрытым, унитарным, управляющим компаниям.

И постоянно раздаются голоса: убыточно, нерентабельно, неконкурентоспособно, не окупает затрат. Пассажирские перевозки убыточны для РЖД и речного флота, коммунальные платежи хоть и постоянно повышаются, но не окупают затрат, шахты нерентабельны, не закрытые еще заводы производят неконкурентоспособную продукцию. И если заводы, шахты не закрывают, не вводят стопроцентную оплату, то делают это из-за жалости к людям. У абсолютного большинства людей воспитывают чувство, что они живут и пользуются благами цивилизации из милости.

Так же, если вдруг случится невозможное и начнут поднимать малую авиацию, произойдет и с ней. Дадут какому-нибудь миллиардеру задание вложить в нее часть денег – сейчас такие задания частенько дают, – он вложит, откроет пяток маршрутов. Будут гонять самолеты, но постоянно напоминать: такая роскошь убыточна. Да и на самом деле ведь, если посчитать, убыточна – у людей доходы не те, чтобы из их Временного, например, часто летать в Печору, в Ухту… Дешевые в эксплуатации «Ан-2», «Ан-24», или что там Владимир Владимирович назвал «Аннушками», устарели, снимаются с эксплуатации, значит, будут покупать за границей. Пошлины снижены, но все равно. Кто купит двадцать, сорок, пятьдесят? Своих малых самолетов у нас нет… А почему не модернизировать «Ан-24»? Отличный ведь самолет для коротких полетов. «Ан-28» одно время популярным был… Хотя, хм, «Антонов» – это ведь на Украине; получается, тоже заграничные теперь самолеты.

Про «Ил-114» Шулин читал несколько лет назад. Правда, выпускают их (да и не выпускают почти) в Узбекистане. Еще во время Великой Отечественной построили там завод, который теперь на грани закрытия. Заказов мало, воровство, большие затраты на строительство… В Америке, Франции, Германии региональные самолеты строятся сотнями, а у нас каждый – событие.

В личном плане жизнь Шулина и его семьи в последнее время, конечно, изменилась к лучшему. Да не только в личном – появилась возможность помогать совсем уж глухим селам района, где начальники вертолетных площадок числились сезонными рабочими, а сами площадки давно уже не имели освещения, здания аэродромов развалились. Иногда удавалось убедить начальство подбросить им необходимые мелочи (про крупное Шулин и не заикался), а в крайних случаях тратил деньги, которые энтузиасты присылали на его банковский счет, открытый в ноябре две тысячи десятого. Заказал, к примеру, из Питера три комплекта сигнальных стартов для площадок в Кипиеве, Брыкаланске, Няшабоше.

У себя он тоже многое обновил и восстановил, подкрасил; купил еще пару обогревателей, заменил, где смог, проводку; заменил бы и кабели, но для этого нужно быть спецом: там столько всего, что не разберешься, даже схему имея. А где эта схема теперь? Может, и погибла, когда аэропорт списали – решили, зачем хранить теперь… Но все равно аэропорт подновился, посветлел, стал выглядеть не таким заброшенным.

И главное, после той удивительной посадки и потом почти такого же удивительного взлета с его полосы не так давило, лишало сил чувство безысходности. Бог знает, на сколько хватит воспоминаний, заряда, который подарил «Ту-154» и, затем, людское внимание… Снова появился смысл надеяться. На какое-то время почва для надежды есть.

Правда, когда смотрел телевизор, или радио слушал, или газету открывал, часто накатывало отчаяние. Рушится и рушится, горит, проваливается, взрывается, падает… Девятого мая в параде авиация участия не принимала: нет уже надежной техники, которая бы пролетела над Кремлем, призналось сквозь зубы командование. В прошлом году наскребли последнее…

Злила история с двигателем НК-93. Пишут, что новейший, уникальный, экономичный, обогнал время. В две тысячи седьмом демонстрировался действующий образец, но какие-то силы (силы эти нигде не назывались) тормозят его ввод в производство. Мало того, в конце концов действующий образец повредили, а затем он потерялся. Остались лишь макеты.

…Как-то в июле, вечером, смотрели с женой новости. Череда событий, по большей части из-за своей привычности не особенно трогающих: президент России Дмитрий Медведев в Нальчике провел второе в этом году заседание Совета при президенте по развитию гражданского общества и правам человека; премьер-министр Владимир Путин осмотрел строящийся в подмосковной Дубне коллайдер – ускоритель частиц; губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко заявила, что в среду начнет готовиться к выборам в муниципальный совет, чтобы затем стать сенатором и в дальнейшем возглавить Совет Федерации; прорыв трубы с горячей водой в Выборгском районе Петербурга удалось устранить; в здании Генпрокуратуры выстрелом из пистолета в голову пытался покончить с собой Вячеслав Сизов, начальник Главного управления по надзору за исполнением законов о федеральной безопасности, межнациональных отношениях и противодействии экстремизму; в Воркуте разыскивают мужчину, нападающего на грудных детей; в Свердловской области продолжается расследование дела о массовой драке в поселке Сагра; лидер Ливии Муаммар Каддафи готов уйти с поста в обмен на свою неприкосновенность; новые обвинения выдвинуты против бывшего главы МВФ Доминика Стросс-Кана… А потом:

– О безопасности воздушных перевозок говорили сегодня известные в России летчики-испытатели. Речь шла об устаревшем парке самолетов, плохой подготовке пилотов гражданской авиации и слабом оснащении аэропортов. Жесткая критика прозвучала и в адрес Росавиации, которая должна контролировать все эти вопросы.

На экране появилось возмущенное лицо пожилого мужчины, он почти кричал:

– Я знаю, откуда самолет – в Камбодже отлетал девять лет! Кто его пустил на рынок? Почему государство дало сертификат? Ну почему нет порядка в Росавиации?!

– Как было сказано, – снова возникла дикторша, – большинство аварий происходит из-за ошибок пилотов. По мнению участников круглого стола, надо предпринимать срочные меры по переподготовке летного состава… И конкретный пример в продолжение темы. О безопасности полетов на «Ту-154М» заговорили после серии катастроф с участием этой модели. В марте Росавиация предложила снять ее с эксплуатации. И поставила срок – первое июля. Месяц уже начался, а модифицированные «Тушки» всё летают. Причем, как выяснил наш корреспондент Роман Ишмухаметов, в авиационном ведомстве даже не могут их пересчитать.

Пошел сюжет под мужской уже голос:

– Из восьмидесяти пяти самолётов «ТУ-154М», которые эксплуатируют российские авиакомпании, с учетом рекомендаций Росавиации на сегодня доработаны только пятьдесят шесть. Ещё от двадцати бортов по разным причинам отказались сами авиакомпании и больше их не используют.

Появилась фотография мужчины, надпись внизу экрана: «Сергей Извольский. Советник руководителя федерального агентства воздушного транспорта (Росавиация)» – и раздался торопливый тенор, явно записанный из телефона:

– Девять самолетов на сегодняшний день недоработаны. После доработки, которая будет произведена в этом году либо в начале следующего года, эти самолеты также будут возвращены в эксплуатацию и будут задействованы в выполнении полетов.

– В Росавиации, – продолжил голос корреспондента, – затруднились назвать компании, которым принадлежат девять недоработанных судов. Интересно, что эти лайнеры, оказывается, всё-таки могут перевозить пассажиров, ведь воздушное ведомство только рекомендовало – не запрещало. Самые крупные компании, эксплуатирующие «ТУ-154», – «ЮТэйр», «Кавминводыавиа», Уральские и Дагестанские авиалинии – заверили, что пожелания Росавиации выполнили… Ещё в марте глава ведомства Александр Нерадько заявил, что «Тушки» давно не модернизировались. И последние катастрофы (появились кадры катастроф) с самолётами «ТУ-154М» – именно эту модификацию и рекомендовала доработать Росавиация – случались, в частности, из-за отказа систем электроснабжения, который спровоцировал тепловой разгон аккумуляторов, а также из-за нарушений работы топливной системы. Из-за сбоев этих систем летом две тысячи девятого «Ту-154» разбился в Иране, а экипажу «Алросы» годом позже только чудом удалось посадить лайнер в тайге на не приспособленной для этого полосе. – На руку Шулина легла рука жены, пожала. – Последний инцидент: экстренная посадка самолёта Дагестанских авиалиний в московском Домодедове через двадцать минут после взлёта из Внуково… Заслуженный пилот СССР Олег Смирнов, – в экране пожилой мужчина, почти уже старик, – говорит: «Ту-154» – машина надёжная. Настоящая рабочая лошадка. Хоть и нуждается в доработке, но зато идеально подходит к неидеальным условиям аэропортов российской глубинки. К тому же, продолжает лётчик, статистика показывает: техника всё же подводит редко, в большинстве катастроф всему виной – человеческий фактор.

Дали прямую речь и самого заслуженного пилота:

– В мире и у нас… у нас особенно, – не по-телевизионному медленно тянул он, – катастрофы происходят, как устанавливают официальные комиссии по расследованию, по причине человеческого фактора.

Снова появился корреспондент – говорил быстро и гладко, а шел медленно по какому-то коридору, держа в руке макетик самолета:

– Эксперты говорят, что эксплуатировать «ТУ-154» экономически невыгодно, самолёт потребляет топлива почти в два раза больше, чем его аналоги. А из-за уровня шума воздушное окно в Европу самолёту и вовсе закрыто. Так что авиакомпаниям всё равно придётся спустить «Тушку» с небес на землю, это вопрос нескольких лет, уверены эксперты. – Поставил макетик на стол. – Ну а пока флагман ещё советского авиастроения продолжает перевозить десятки тысяч пассажиров ежегодно.

– Ну да, да, единственный выход – списывать, выводить из эксплуатации, – бросил в телевизор, где уже показывали другое, Шулин. – А взамен что? «Боинги»? Они тоже падают… И всё об одном и том же – у нас всё плохо, всё старое, экономически невыгодное. – Поднялся. – И что? И будем на пузе ползать… Ну вас к черту!

Вышел из дома, потоптался на крыльце, не зная, куда пойти. Сел на ступеньку. Перхнул, выплюнул горькую, из глубины горла, слюну… Пожалел, что не курит. Закурил бы сейчас, может, стало бы легче. Недаром курят. А он с юности берег здоровье. Сначала летать мечтал, а потом уже – так… Да, легче тем, кто курит, пьет, жизнь прожигает. Вон Саня Рочев… Не сеет, не жнет, ничего ни у кого не требует, ни на что не надеется, будто знает, что не стоит… Но пофилософствовать может, любит. Он же, Шулин… Что-то всё зреет внутри, бухнет, а в мысль конкретную никак не собирается. Блики одни в голове, а вместо слов – или бурчания вот такие, или… Или, хм, не те слова, какие бы стоило говорить. Другие слова нужны, другие… Другое.

Солнце опускалось за стену деревьев, небо наливалось густой синевой. Потом синева сменится серостью, серость – чернотой. И наступит ночь.

Медленно, лениво из-за жары, пробрел по двору Пират, глянул на хозяина, вильнул хвостом и повалился боком в лопушку у забора. Громко зевнул, вытянул лапы…

Где-то, за несколько дворов отсюда, играл магнитофон – или что там сейчас вместо них? – до Шулина долетали обрывки песни: «Пошел вон! Я не сошла с ума… Пошел вон! Я всё решу сама…»

Раньше, когда он из-за чего-нибудь психовал и вот так же выскакивал на воздух, Маша быстро приходила к нему, успокаивала. Сегодня не вышла… Тишина в доме…

Шулин забеспокоился и сам пошел к ней – вдруг что… А здоровье все-таки надо беречь. Скоро осень, новая навигация. Встречать вертолеты, провожать. И, конечно, ждать изменений. А они будут, конечно, – жизнь-то движется… Изменения будут. В одну из двух сторон.

Content

Роман Сенчин
Чего вы хотите? (сборник)

Зима

Чего вы хотите?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Полоса

1

2

3

4

5

6

7